Сохранить .
Ольга Кай
        Рассказы
        С возвращением!
        Снегопад начался еще в обед, когда серое небо, низко нависшее над городом, вдруг осыпалось белыми хлопьями, влажными и тяжелыми. Мороз крепчал. К вечеру тротуары и опустевшие газоны покрылись мягким покрывалом, а снежинки все кружились, вспыхивая в фонарном свете, словно падающие звезды.
        До Нового Года осталось чуть больше недели. Давно украшены витрины магазинов, а в окнах квартир мигают цветные лампочки елочных гирлянд. Ступени в подъездах усыпаны свежей хвоей. У меня ель искусственная, и я не спешу ее ставить - жду. Буду потом в последний день расправлять ее, залежавшуюся в тесной коробке, украшать старыми игрушками. На самые видные места повешу четыре больших новых шара, а верхушку оставлю неприкрытой: я так и не купила красивую звезду для своей ели. Потом зажгу маленькую свечку, налью воды в аромалампу, капну немного масла альпийской сосны... Пусть говорят, что искусственная ель - не конкурент настоящей. Я не буду спорить. Мне просто жаль те, настоящие, что привезли на базар лесные браконьеры, да и стоят они с каждым годом все дороже... И денег тоже жаль.
        До нового Года еще есть время, поэтому сегодня я возьму лист бумаги и ручку и составлю список тех, кого собираюсь поздравить. Потом придумаю и запишу, кому какой подарок купить. Раньше я любила делать подарки своими руками, но теперь я знаю, что сделанный мною подарок не будет блестеть так, как купленный в магазине, не будет отвечать современному стилю, не будет радовать тех, кому мне хочется доставить радость. Одна моя подруга скривится и укажет на легкую неровность линии, другая мило улыбнется и спрячет непрезентабельную вещицу без фирменной этикетки в какой-нибудь ящичек, подальше от посторонних глаз, моя мама... пожалуй, через месяц я найду свой подарок где-нибудь на лоджии, среди того хлама, что давно пора выкинуть, да рука все не поднимается. Поэтому я не буду делать подарки своими руками. Я куплю несколько милых безделушек, ярко раскрашенных, блестящих...
        Одной своей подруге я подарю ангелочка с пронзительно-синими глазами и умилительно-наивным выражением пухленького личика. Она поставит его на полочку рядом с другими такими же фигурками: кошечками, зайчиками и... ангелочками. Другой своей подруге я подарю жабу. Маленькую - на большую может не хватить денег - жабу: раскрашенный под бронзу символ достатка, символ богатства, сидящую на драгоценных камнях из цветного стекла. Подруга поселит жабу на комоде, возле зеркала - именно там, согласно фен-шуй, находится "зона богатства", - и положит ей в раскрытую пасть китайскую монетку с квадратной дырочкой посредине. Фальшивая бронза, фальшивые камни, фальшивая монета...
        А маме я подарю статуэтку - красивую девушку в пышном платье придворной дамы с очень грустными глазами. Мама спрячет статуэтку за стеклянной дверцей серванта, среди хрусталя и перламутровых сервизов, и хрупкая девушка с грустными глазами будет смотреть из-за стекла, словно пытаясь и не умея рассказать о чьей-то так и не прожитой жизни, чьем-то, так и не сбывшемся, счастье.
        Завершив список подарков, я спрячу его в свою сумочку, набитую всяческими полезными мелочами, а после заберусь с ногами на диван и, откинувшись на мягкие подушки, возьму в руки спицы. Большой клубок с меланжевыми нитками будет лениво кататься у меня под боком под монотонное ворчание телевизора, другой клубочек, пушистый, рыже-коричневый, будет греть мне ноги и довольно урчать, щуря золотистые глаза. Широкая полоса, черно-серо-белая, будет медленно удлиняться, превращаясь в теплый шерстяной шарф, постепенно, вечер за вечером, вечер за вечером...
        И однажды раздастся стук, негромкий, едва слышный, заглушаемый голосом диктора в вечерних новостях. Я не услышу, но пушистый рыже-коричневый клубочек вдруг скатится на пол и превратится в кошку. В одно мгновение кошка окажется у двери и с любопытством уставится на нее. Стук повторится.
        Я отложу вязание, прикрыв подушкой шерстяную полоску шарфа. У меня не работает дверной звонок, но мало кто об этом знает, а потому вряд ли кто-то чужой стучит сейчас в мою дверь. Может, это именно тот, для кого я до сих пор готовлю подарки своими руками? Я надеюсь, очень надеюсь, и потому боюсь, что надежда моя не сбудется. Медленно подхожу к двери. Кошка недовольно поведет усами в мою сторону, недоумевая, почему я не тороплюсь. И я посмотрю в глазок. А потом быстро открою дверь под звук серебряного колокольчика и, ощущая ласковое прикосновение кошачьей шерсти у ног, улыбнусь и скажу:
        - Здравствуй. С возвращением!
        Милосердие
        Пройти квартала три-четыре пешком куда интереснее, и даже полезнее, чем жаться в душном, переполненном людьми транспорте. Да и зачем место занимать? Люди домой спешат, едут с одного конца города в другой, а ей недалеко совсем, она и так, пешком дойдет.
        Мороз пощипывает нос и щеки, и это даже приятно. Жаль только - совсем мало снега. Ну, хоть грязь примерзла, - и то ладно.
        Веселые огоньки уличных фонарей поднимали настроение, и она улыбнулась вдруг, сама не зная чему. Хорошо ходить по городу вечером, когда темно... Днем вид портят и облупившаяся штукатурка на старинных фасадах, и разбросанные повсюду пивные бутылки, цветные блестящие обертки... А вечером хорошо! И если не смотреть под ноги, а только вверх, на теплые прямоугольники окон, на резной узор ветвей, на туманно-синее небо...
        Она споткнулась, едва не упала и, нехотя отбросив размышления, свернула направо. Больницы она не любила. Как и церкви. Что-то объединяло эти места, делало их несимпатичными, а порой и невыносимыми. Может потому, что и в больницу, и в церковь человек приходит со своей бедой за помощью, поддержкой, а вместо этого получает зачастую лишь фальшивку.
        Однако сегодня она была абсолютно спокойна. Еще утром узнала, что Антона прооперировали удачно. Да и родители, по-видимому, целый день по очереди сидели возле кровати своего чада. А вот сейчас Антон был один, и наверняка скучал.
        Выйдя из лифта, она сняла куртку и перекинула ее через руку. В холле хирургического отделения было пусто и тихо. Благо, она знала, как пройти к палате, и потому пошла без спросу.
        Антон лежал дальше всех, у самого окна. И именно поэтому меньше остальных ощущал гуляющий по палате сквозняк - подоконник был высоко, а батарея - пусть и едва теплая - рядом.
        - Ой, Ксюха! - Антон удивленно встрепенулся и чуть приподнялся на локтях.
        - Хорошо, что ты пришла! - добавил он, понизив голос. - А-то предки ушли, скучно...
        Оксана прошла через палату и осторожно села на кровать.
        - Ну что, как ты тут?
        - Да как, - вздохнул парень, - говорю же, скучно, делать нечего. А так нормально. До завтра как-нибудь дотерплю.
        - До завтра?
        - Да. Завтра меня выписать обещали.
        - Так скоро?
        На ее изумленный возглас Антон шикнул:
        - Тише! Еще разбудишь этого.
        Она проследила за взглядом парня. На койке по соседству лежал человек: лицо едва ли не белее наволочки, тонкое шерстяное одеяло не прикрывало обнаженные плечи и руки, вытянутые вдоль тела.
        Оксана невольно вздрогнула: ей не было жарко, да и Антон кутался в одеяло, хотя и одет стараниями родителей в теплую одежду - свитер вязаный и спортивки с начесом. "Странно, как же этому человеку не холодно?" - подумала она.
        - Его тоже утром привезли. Без денег, без документов, одет был как бомж какой-то.
        Она повернулась, и Антон, увидев, что снова завладел вниманием своей посетительницы, продолжил:
        - Мне сказали, что выпишут, если все будет хорошо. Ужас как домой хочется!
        Ее снова отвлекли. Раздался стон, и Оксана обернулась.
        Тот самый больной, которого так опасался разбудить Антон, приоткрыл глаза, бессмысленно повел ими, потом, не прекращая хрипло стонать, спрятал руки под одеяло. Пытался скрючиться, свернуться калачиком, но, видимо, вовремя вспомнил о недавней операции и снова распластался. Оксана лишь увидела, как из-под одеяла вынырнула рука, и пальцы ухватились за край кровати, да так крепко, что побелели еще больше. Хотя это казалось уже невозможным.
        - Кажется, ему плохо. Надо бы медсестру позвать...
        Оксана приподнялась было, да Антон удержал за руку:
        - Без толку. Она ничего не сделает.
        - Почему?
        - Понимаешь, - Антон замялся, словно смущаясь, - операцию-то ему сделали, но уколы... Лекарства дорогие, а у этого денег нет.
        Она нахмурилась. Услышанное как-то не укладывалось в голове. Не будут колоть? А ведь человеку больно...
        Оксана встала:
        - Я сейчас... - и вышла.
        А вернулась злая-презлая. Казалось, даже волосы по-особенному торчали вокруг ее лица, словно наэлектризованные гневом. В руках она сжимала какую-то бумажку.
        - Ксюх, чего?..
        Антон не договорил. Оксана подхватила сумочку и вышла, снова бросив через плечо:
        - Я сейчас!
        По скудно освещенной лестнице она сбежала вниз, на первый этаж, и решительно устремилась прямо к аптечному киоску, примостившемуся тут же, в холле. Протянула бумажку женщине в белом халате:
        - Четыре ампулы, пожалуйста.
        Аптекарша назвала цену, и Оксана поняла, что денег в кошельке не хватит.
        - Тогда давайте три, - вздохнула она.
        Вверх по ступенькам она бежала так быстро, как могла. Но отдышка взяла свое, и уже пробежав три этажа (лифт для посетителей работал только до семи), Оксана перешла на шаг.
        - Разве можно так с человеком?
        Доктор невесело улыбнулся и развел руками:
        - У больницы недостаточно средств, чтобы бесплатно лекарства раздавать. Вы же понимаете, сейчас лекарства дорогие, а мы не можем работать себе в ущерб. Знаете, доктора ведь тоже люди.
        - Но ведь остальные платят достаточно! За все! И за лекарства, и за медсестру, и за операции. Должен же существовать какой-то фонд как раз на такой случай, когда человеку нечем платить!
        Доктор смотрел на нее вроде как даже с жалостью.
        На лестничной площадке пятого этажа Оксана остановилась, пару раз вздохнула, пытаясь выровнять дыхание, потом нажала на ручку и вошла в холл. В коридоре уборщица мыла пол. Когда Оксана проходила мимо, женщина разогнулась и недовольно пробурчала что-то себе под нос. Уборщица явно рассчитывала, что ее слова будут все же услышаны, но Оксана не обратила внимания на доносящиеся вслед ворчливые упреки.
        Антон удивленно приподнялся на кровати, и глаза его округлились, когда Оксана положила на тумбочку три ампулы и сказала тихонько:
        - Это вам. Сейчас придет медсестра и сделает укол.
        Человек, к которому она обращалась, ее не слышал. На перекошенное болью лицо было страшно смотреть, и Антону стало вдруг стыдно, что он сам не подумал попросить родителей купить лекарство для человека с соседней койки. А ведь мог бы. И чувствовал бы себя в таком случае куда лучше, чем теперь, глядя, как все это сделал кто-то другой.
        Медсестру ждали всей палатой. К сочувствию, которое испытывали остальные пациенты к несчастному, теперь присоединилось чувство неловкости: как это так, они здесь целый день лежат, все у них на глазах происходит - и не вмешиваются? А тут пришла девочка, увидела - и сразу действовать.
        Теперь в палате негромко, вполголоса, ругали медсестру, которая почему-то все не шла. Просидев как на иголках почти четверть часа, Оксана подскочила и бросилась к двери, едва не столкнувшись с молодой девушкой в белом халате.
        - Ну, наконец-то! - выдохнула она.
        Медсестра лишь скользнула по ней отнюдь не доброжелательным взглядом, молча сделала свое дело и стремительно вышла.
        Человек скоро перестал стонать. Перед тем, как провалиться в сон, он приоткрыл рот, и соседи по палате услышали очень тихое "спасибо". Устало присев на кровать Антона, Оксана вздохнула глубоко, словно переводила дыхание после быстрого бега. И поняла, что домой ей пока рано. Шепотом наказав Антону приглядеть по возможности за сохранностью ампул с лекарством, Оксана тихо вышла за дверь.
        Прежде чем дежурная медсестра, повстречавшаяся в коридоре, успела отчитать ее за поздний визит и нахождение в отделении позже установленного времени, Оксана спросила:
        - Скажите, а где можно взять еще одно одеяло?
        И в ответ на странный вопрос: "А зачем?", добавила:
        - В палате холодно, там человек мерзнет...
        Во время разговора с дежурной медсестрой Оксана начала уже думать, что, должно быть, сходит с ума, потому что ей мерещился заговор, невероятный, чудовищный заговор против неизвестного человека, беспомощно лежащего в койке. Ведь не потому же его обрекают на все мыслимые мучения, что ему нечем отплатить за добро и за исполнение врачебного долга? Или как раз поэтому?
        Возвращаясь в палату со старым одеялом на руках, она с ужасом заметила, даже в полутьме больничного коридора, как окружающий мир теряет краски, мягкие полутона и переливы. Показалось ли? Или просто здесь, в этом храме милосердия, открылась ей другая сторона действительности?
        Наутро Оксана спешила поспеть как раз к девяти: а что, если тому человеку срочно понадобится лекарство? Четвертая ампулка обезболивающего уже лежала у нее в кармане. Поднимаясь в лифте на пятый этаж, Оксана успела испугаться: вдруг не пустят? Можно, конечно же, отдать лекарство медсестре, объяснив, для кого оно, но, хотя Оксана и стыдилась признаться в этом даже самой себе, не доверяла она медсестрам. После всего, увиденного вчера - никак не могла доверять.
        Ее пропустили. "Только недолго", - сказала дежурная.
        В палате Оксану встретили дружным "здравствуйте". И наперебой, вместе с Антоном, рассказали, что медсестра приходила еще раз, и что этой ночью больной уже не стонал, да и вроде как выглядит куда лучше, чем вчера. Это Оксана заметила и сама. Положив новую ампулку рядом с еще одной, оставшейся, она присела на кровать Антона, отдышалась, спросила про самочувствие, а вскоре засобиралась.
        - Я попросилась ненадолго. Ты же знаешь, еще рано для посещений. Зайду после обеда, или к вечеру ближе, - пообещала она.
        - Хорошо, - ответил Антон. - Только сначала набери меня, а-то вдруг выпишут.
        И в этот момент дверь палаты отворилась, и в палату заглянула полненькая женщина, чьи седые волосы выбивались из-под белой косынки:
        - Завтрак!
        Лишний раз этим больным режим предписывал не вставать. Каждый потянулся за припрятанной посудой. Усаживаясь на кровати, они протягивали тарелки, в которые женщина накладывала горячую кашу. Оксанкин пациент, как про себя прозвал Антон своего несчастного соседа по палате, проснулся от шума и теперь оглядывался с рассеянным видом.
        - Ксюх!.. - тихо позвал Антон подругу.
        То ли в его голосе было что-то, заставившее девушку насторожиться, то ли непростительная неприязнь к белым халатам дала о себе знать, но Оксана быстро поняла, что произойдет, если она не вмешается, поэтому встала и как можно спокойнее спросила:
        - А ему?
        Женщина в халате - Оксана все гадала: медсестра или повариха - обернулась и, скользнув взглядом сначала по девушке, потом по безучастному лицу и пустой, не считая двух стеклянных ампул, тумбочке обойденного ею больного, буркнула:
        - Посуды нет.
        Решив, что дала исчерпывающий ответ, женщина собралась уйти, но девушка так просто не отступила:
        - Так принесите из столовой!
        Мужчины отставили тарелки и с любопытством наблюдали: что же будет дальше.
        - Вот еще! - снова буркнула женщина. - Так у нас всю посуду разворуют!
        Оксана возмущенно открыла рот, еще не зная, чем ответить на подобное заявление, когда Антон тихо позвал ее:
        - На, - он протянул свою пустую тарелку.
        - Я эту кашу все равно не ем, - объяснял потом Антон, отчего-то смущаясь. - Да и мне мама скоро еду принесет.
        Тем временем "Оксанкин пациент" уже держал ложку в слабых руках, упрямо отказываясь от помощи, и благодарно, и вместе с тем недоверчиво, поглядывал на девушку и на ее друга. Остальные ели молча. Либо Оксане показалось, либо им снова было стыдно.
        Вечером Антон позвонил сам. Сперва сообщил, что его уже выписали, а потом вдруг возмущенно затараторил в трубку:
        - Слушай, Ксюх, ты представляешь, его тоже выписывают! Не знаю, мне кажется, он еще не совсем здоров, но доктор сказал, что завтра после обеда... Мы всей палатой уговаривали - не помогло. У него сегодня осложнение было. Не знаю, серьезно там или нет, но выписывать его, мне кажется, рановато...
        Пасмурным, холодным утром Оксана подошла к зданию больницы. Ее нога уже встала на ступеньку, когда хриплый, незнакомый голос окликнул ее со спины:
        - Девушка...
        Она обернулась.
        На нее смотрел человек, в котором она не сразу узнала того больного. Просто не ожидала увидеть его на улице. С заросшего густой, давно не бритой щетиной лица на нее недоверчиво и, пожалуй, даже робко смотрели светлые глаза, слезящиеся, с покрасневшими белками.
        - Простите, вас, кажется, Оксаной зовут?
        Девушка кивнула. Она заметила и сузившиеся от сильной боли зрачки, и прижатую к животу руку, и напряженную позу. Свободной рукой человек держался за стенку.
        - Простите, пожалуйста, но вы... - последовала короткая пауза, во время которой человек перевел дыхание, так, словно собирал не только оставшиеся силы, но и решимость. - Не могли бы вы купить мне анальгин... - и поспешно добавил: - Только одну пластинку! Пожалуйста...
        Оксана кивнула. Через минуты две девушка вышла из здания с пластинкой анальгина и бутылкой минералки. Человек взял таблетки и воду. Руки его дрожали, пока он выколупывал таблетку, а потом открывал крышку пластиковой бутылки. Проглотив одну таблетку, человек подождал немного, меньше минуты, и принялся судорожно доставать еще. Стряхнув с себя оцепенение, Оксана произнесла:
        - Не надо.
        Человек оглянулся. На лице его была написана мука, боль, которую хотелось поскорее заглушить.
        - Не надо, - повторила Оксана, и пояснила: - Таблетка скоро подействует, а пить сразу много - вредно.
        Она не знала точно, сколько это - много. Быть может, ему как раз мало будет одной таблетки? Человек колебался недолго. Два белых кругляшка лежали на его ладони, один из них человек все-таки забросил себе в рот, второй опустил в карман старых спортивных штанов и присел на ступеньку лестницы. Ждать...
        И только теперь Оксана обратила внимание на его одежду. Казалось, будто его одели в вещи разных и по размерам, и по вкусам людей. Старенькие, кое-где поштопанные теплые штаны, из-под которых выглядывали большие, явно не по размеру, ботинки, свитер, тоже не новый, но чистый, аккуратный, а под ним, кажется, еще один. Поверх всего спортивная курточка с пропалинкой от сигареты на левом рукаве... "Не иначе как всей палатой одевали" - подумала Оксана, и на душе стало немного теплее - не остались все-таки безразличными, вступились. А как заступничество не помогло - так хоть одели.
        Наверное, таблетка подействовала. Человек прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Потом снова посмотрел на Оксану с робкой благодарностью, и опустил лицо, глядя на носки подаренных ботинок. В воздухе незаметно возникли белые пушинки снега. Уютно кружась, они падали и падали на землю, а Оксана стояла почти неподвижно у деревянных перил и следила за тем, как постепенно седеет мерзлый асфальт.
        
        Получая высокое звание врача и приступая к профессиональной деятельности, я торжественно клянусь:
        - честно исполнять свой врачебный долг, посвятить свои знания и умения предупреждению и лечению заболеваний, сохранению и укреплению здоровья человека;
        - быть всегда готовым оказать медицинскую помощь, хранить врачебную тайну, внимательно и заботливо относиться к больному, действовать исключительно в его интересах независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств;
        - проявлять высочайшее уважение к жизни человека, никогда не прибегать к осуществлению эвтаназии;
        - хранить благодарность и уважение к своим учителям, быть требовательным и справедливым к своим ученикам, способствовать их профессиональному росту;
        - доброжелательно относиться к коллегам, обращаться к ним за помощью и советом, если этого требуют интересы больного, и самому никогда не отказывать коллегам в помощи и совете;
        - постоянно совершенствовать свое профессиональное мастерство, беречь и развивать благородные традиции медицины - КЛЯНУСЬ.
        Следующий шаг
        Нас много. Нас очень много. Хотя, если подумать, пара миллионов - это все же чудовищно мало. Но мы справляемся. Мы помогаем тем, кто держит наш мир у края пропасти, не давая ему сорваться вниз. С каждым десятилетием нам все сложнее становится исполнять свое предназначение, но пока мы не отчаялись - надежда есть.
        Мы живем, рождаемся и умираем бесконечно много раз. Мы приходим в мир незаметно, а уходим с яркой вспышкой, зажигая пламя, которое иногда согревает тысячи душ, а иногда - только одну. Мы проживаем человеческую жизнь, не помня ничего о своей природе, но каждый раз, за несколько минут перед смертью, мы вспоминаем...
        Я иду по тротуару. Громко стучат каблуки новых лаковых туфель, в лужах отражаются золотистые огни вечерних окон. Эти блики многое мне напоминают... Слишком часто я видела огонь изнутри. Трижды. И это очень много. Я хорошо помню обжигающую ласку языков костра.
        В последний раз я уходила ярко, на виду нескольких тысяч людей, и их полные кровожадного возбуждения взгляды обжигали душу так же сильно, как огонь - тело. Но я знаю, что не зря горела тогда на центральной площади провинциального городка во Франции - больше здесь не было костров. Значит, нашлись среди тех тысяч люди, чьи души проснулись, воспротивились жестокости, обратились к свету.
        Я сворачиваю направо, в арку. Здесь, как обычно, темно, лишь сероватый свет где-то в конце этой черноты освещает облачко напитанного влагой воздуха. Чей-то неосторожный шаг нарушил тишину. Я не пугаюсь, нет. Я знаю, что не одна здесь, под темным сводом арки. И я знаю наперед все, что будет происходить дальше. Осталось немного, лишь несколько минут, несколько страшных минут...
        Я знаю, ради кого умру на этот раз. Парнишка из соседнего подъезда, светловолосый. сероглазый... Мы оба, вчерашние выпускники, учились в одной школе, в одном классе. Правда, за все эти годы сказали друг другу едва ли пару слов. Сегодня ты снова с ними, снова, отринув увещевания матери и мрачные слухи о ночных забавах твоих приятелей, сидишь в темной арке и, вместе со всеми, умолкаешь, прислушиваясь к звуку моих шагов.
        А ведь тебе предстоит стать известным человеком, ты должен вырастить достойного сына, стать последней надеждой многих отчаявшихся людей. ты нужен будущему, и поэтому сегодня ты станешь свидетелем не "невинной" шалости, а нечеловеческой жестокости. Ты даже попытаешься вступиться за меня, а после пролежишь до утра на грязном асфальте, не в силах подняться, избитый, со сломанными ребрами и вывихнутой рукой. Ты будешь плакать как ребенок, глядя на бездыханное тело в двух шагах от тебя. Ты долго не сможешь спать по ночам, кошмары будут преследовать тебя, и ты будешь просить прощения - у меня, у людей, у неба...
        И душа твоя проснется. Ты будешь жить, искупая вину молодости, и никогда больше не свернешь с пути, не отвернешься от света. И всегда будешь помнить обо мне. А я... я тоже буду тебя вспоминать.
        Стук каблуков отражается эхом от каменных стен арки. Делаю следующий шаг.
        Лебединая песня
        Крылья снова беспомощно дернулись и опустились, издав мерзкое чавканье, но ребята не услышали этого, потому как сами производили куда больше шума, хотя, осознавая недозволенность своих действий, переговаривались громким шепотом и не кричали, несмотря на плескавшееся в широко открытых глазах волнение.
        - Вон она! Там, там!
        Девочка лет восьми, рыжеволосая Ада, подскочила и едва удержалась, чтобы не упасть. На светлой коротенькой юбочке уже чернели маслянистые пятна, за которые мама обязательно будет ругать. Но всегда можно что-нибудь соврать, сказать, что они с ребятами играли в мастерской дяди Толи, который любил возиться со старыми механизмами, разбирая их буквально до винтика, снова собирая и щедро поливая детали технической смазкой. Главное, чтобы мама не догадалась, где они были на самом деле.
        Смуглый Рустам продвигался быстрее всех, и думать забыв об одежде. По пояс в черной вонючей жиже, он первым оказался на месте и застыл в трех шагах.
        Длинная шея вытянулась, голова повернулась к мальчишке.
        - Она плачет, - прошептал Рустам подошедшему Пашке, уверенный, что ему не померещилось. В подтверждение его мыслей раздался негромкий, полный отчаянья и боли крик. Забыв поправить съехавший с кончика носа ворот рубашки, почти не спасавшей обоняние от жуткой вони и испарений, Рустам шагнул к птице.
        Под каплями мазута оперение ее оказалось желтовато-белым. Птица снова попыталась взмахнуть крыльями, но перья слиплись и отяжелели. Снова раздался тоскливый крик.
        - Подожди, подожди еще немного, - успокаивающе шептал мальчик.
        Птица словно послушалась его и покорно склонила длинную шею. Лишь слабо дернулась, когда испуганно вскрикнул Пашка, тоже вовсю перепачканный, но не забывший, в отличие от товарища, снять рубашку на берегу. Его нос и рот закрывала пеленка одной из больших кукол Ады. Перецепившись через лежащую на дне железку, Пашка едва не погряз по горло, но удержал равновесие, и теперь помогал Рустаму нести большую, тяжелую птицу.
        Ада, поджидавшая мальчиков ближе к берегу, уже сгорала от нетерпения и любопытства, но увидев почти неподвижную птицу на руках Рустама, тут же принялась всхлипывать от жалости. Так, вытирая рукой слезинки, сбегающие по щекам, Ада брела вслед за мальчиками к берегу, где недалеко от торчащей из бетона трубы была небольшая площадка, на которой ребята разместились, не опасаясь теперь, что их заметят сверху.
        Паша открыл банку, и запах растворителя, ударивший в ноздри, показался даже приятным после этой мазутной вони. Девочка намочила платок и принялась вытирать коленку, но отвлеклась от своего занятия и пододвинулась ближе к ребятам, наблюдая, как они растворителем и припасенной в их маленьком тайничке водой чистят перья птицы.
        Большие крылья, длинная шея и желтовато-розовые лапки. Вычищенную птицу поставили на бетон и затаили дыхание, ожидая, как себя поведет спасенное существо.
        - Лететь сможешь? - спросил Рустам.
        Птица не ответила. Птицы ведь не умеют разговаривать. Она только неловко переступила перепончатыми лапками, развернула показавшиеся ребятам огромными крылья, покачнулась. С шелестом крылья вновь сложились, и птица опустила клюв в подставленную мальчиком банку с водой.
        - Крылья, кажется, целые, - неуверенно пробормотал Пашка. - Может, устала?..
        Птица пила немного, чуть переваливаясь, делала шаги на месте, раскрывая и вновь складывая крылья. Ребята поспешно счищали со своих перепачканных рук и ног черные пятна, разодрав на тряпки вконец испорченную рубашку Рустама. Солнце медленно садилось, склоняясь к горизонту, но свежести в воздухе по-прежнему не ощущалось - все душил стоящий над черным от мазута морем смрад.
        - Ребята, а вдруг это лебедь? - нарушил тишину возбужденный шепот Ады, и мальчики повернулись к ней. - Настоящий лебедь, вы представляете? Лебедь!
        Некоторое время все молча разглядывали птицу, а та, в свою очередь, смотрела на них, изящно изогнув длинную шею.
        - Нет, Ада, ты же знаешь, лебедей не существует, - сказал Пашка с легким сожалением в голосе. - Наверное, это чайка.
        Ему никто не возразил. Птиц ребята видели очень редко, а таких - вообще никогда. Но все же Рустам подумал, что эта птица мало похожа на тех, с треугольными крыльями, которых дед показывал ему на старой фотографии, называя чайками. Но и эта грязная зловонная лужа только размерами напоминала лазурно-голубое до самого горизонта море. Закашлявшись, Рустам подумал, что они уже слишком долго сидят на берегу и дышат испарениями мазута, и пора бы уходить, потому как скоро начнет смеркаться, и рабочие заступят на смену, а значит, ребят обязательно обнаружат, и тогда неприятностей не оберешься.
        Словно прочтя его мысли, птица взмахнула крыльями и тяжело поднялась в воздух. Ребята долго следили за медленно исчезающей вдали белой точкой.
        - И все-таки это был лебедь! - прошептала Ада, глядя своими голубыми глазками из-под ладошки в небо.
        - Да брось! Вчера вон Рустам про медведей рассказывал, хотя ведь все знают, что таких животных не бывает! А ты, глупая, поверила!
        Ада обиженно закусила губу. Когда после рассказов Рустама она нарисовала медведя, мальчик улыбнулся и сказал, что она перепутала медведя с тигром, потому что это тигры полосатые, а медведи нет.
        Но зато завтра она нарисует настоящего лебедя, белоснежного, с длинной изящной шеей, огромными крыльями и желто-розовыми перепончатыми лапками. Нарисует его летящим над таким, как на фотографии, ярко-лазурным морем. А на берегу, вместо стен бетона и высоких, с маленькими, тщательно зашторенными окнами домов, будут песок и камни. И деревья. Только перед тем, как рисовать деревья, надо будет поговорить с Рустамом или его дедушкой, потому что как выглядят настоящие деревья, Ада не знала.
        Памяти
        Осень оголила ветви деревьев. Тихий уютный парк выглядит особенно печально сырыми, пасмурными днями, когда все кажется серым, унылым, и лишь изредка под солнечными лучами, невесть как пробившимися из-за туч, загораются в опавшей листве золотые огоньки.
        Множество безмолвных фигур... В ярком свете они смотрятся привычно. Но теперь изваяния из камня и бронзы словно оживают, и в сумерках не один человек испугается померещившегося вдруг движения.
        Сегодня привезли новую фигуру. Не просто статую - памятник. Старый сторож, принимая "новичка", сокрушенно качал головой, пока директор выбирал место - где поставить. Наконец фигуру установили на небольшом пустующем пока пятачке земли у высокого, тянущего к небу ветви, тополя. Рабочие уехали сразу же, директор несколько раз прошелся вокруг нового экспоната, а потом тоже покинул парк. И лишь сторож не уходил - его смена еще не кончилась. Старик радовался только, что сегодня ночью дежурить не ему.
        Многие скульптуры в парке чувствовали себя на своем месте. Иногда творцы сами приносили их сюда - персонажей легенд и детских сказок, леших, русалок, чертей. Забавные композиции устанавливали возле лавочек, у ажурных мостиков через неширокий ручей, среди карликовых рябин, причудливые стволы которых сами похожи на созданных чьей-то буйной фантазией сказочных существ.
        Встречались нимфы и амуры - реконструируя собственные парки, люди передавали надоевших "жильцов" сюда, где мраморные скитальцы находили новый дом.
        Еще больше было фигур с одинаковыми, всеми узнаваемыми лицами: и в полный рост, и бюсты... Покинувшим гранитные постаменты вождям здесь было так же спокойно, хотя жутковатыми казались порой ряды скульптур, выполненных из разного материала, в разных позах, но изображающих одних и тех же людей.
        Новая фигура отличалась ото всех. Зеленовато-ржавые потеки на давно не чищенной бронзовой шинели, военная каска на склоненной голове. В сгущающихся сумерках лицо видно плохо, и от этого оно кажется почти живым...
        До смены еще несколько часов. Прогнав наваждение, старый сторож поспешил к своей будке.
        Моросящий дождь размыл свет фонарных огней, подаривших разноцветные отблески темным лужам и промокшему асфальту. Сумерки накрыли шумный город, и даже богатая иллюминация широких проспектов не могла рассеять мглы осенней ночи. Яркие лампы на столбах подсвечивали влажный туман.
        В парке темно - лишь несколько фонарей у входа и лампа в будке сторожа. Легкий ветер пробежал по ветвям, деревья зашептались, и если бы кто-то прислушался к их разговору, уловил бы в нем тревогу и печаль.
        Тополь волновался больше всех. Его верхушка закачалась под порывом ветра, но снова стало тихо, и туман медленно вполз в примолкший парк, просачиваясь меж деревьев в самые отдаленные его закоулки.
        Стоящая под тополем фигура медленно подняла голову.
        В парке тишина. Ни птиц не слышно, ни ветра. Полы теплой шинели качнулись, и фигура шагнула вперед. Тяжелые шаги кирзовых сапог приглушила ночь.
        Он покинул парк незамеченным - либо сторож оказался не слишком бдительным, либо туман помог.
        Холодной сырой ночью на улице сложно встретить людей. Одинокая фигура шагала по знакомой и в то же время неузнаваемо изменившейся набережной, удивляясь обилию ярких огней, складывающихся в неизвестные, иностранные слова, плакатов и лозунгов, смысл которых оставался непонятен. Странно, но памятники тоже могут удивляться.
        Машины проезжали мимо, в их гладких боках отражались фонари. Ни водители, ни пассажиры не обращали внимания на идущую по тротуару фигуру в солдатской шинели и с автоматом на плече. Только спецназовский джип остановился на обочине. Трое выскочили из него, выхватив оружие, но не последовало ни окрика, ни приказа. Молодые ребята в форме вытянулись по стойке "смирно" и молча провожали взглядом фигуру солдата, который, проходя мимо, окинул их строгим взглядом из-под надвинутой на лоб каски.
        Вот и площадь. Опустевший постамент - темная гранитная глыба со следами от снятой таблички. Перед нею - каменная звезда, в середине которой уже давно не зажигался огонь, названный "вечным".
        У постамента фигура помедлила, но скоро неторопливым шагом отправилась дальше, сопровождаемая плывущим сквозь улицы города туманом.
        В пелене влажной дымки светлым пятном проявился новый силуэт - полупрозрачный, словно призрак, и вот рядом с фигурой в солдатской шинели идет, невесомо касаясь земли, молодая девушка в коротеньком белом платьице, по-летнему открытом, без рукавов. Когда-то, очень давно эта девушка жила здесь, но уехала, и теперь, наверное, уже нянчила внуков, а то и правнуков. И все-таки сейчас она была здесь, и шла легко, словно балерина, рядом с тем, кого проводила когда-то навсегда. Завитки темных волос подпрыгивали в такт шагам... Странно, но памятники тоже могут мечтать.
        - Там пусто без тебя, - голос прозвенел отголосками весны, но осенняя грусть смыла напоминания о солнечном тепле. Девушка зябко поежилась, словно ей и вправду стало холодно.
        - Каждый новый рассвет я встречаю с тревогой, - она качнула головой, тень от изогнутых ресниц скользнула по щекам. - Что еще придумают, что сотворят мои бедные, неразумные дети?
        Солдат молчал. Не потому, что нечего было сказать - та, которая говорила с ним теперь, знала больше. Она видела не только эту площадь с опустевшим постаментом, но сотни и тысячи площадей, не только тех, кто подходил к вечному огню или просто хоть раз прошел мимо - знала и стариков, давно не покидающих дворик с единственной целой пока лавочкой, и новорожденных, едва огласивших первым криком родильный зал. У каждого города есть своя душа. Только каждый житель, будь он человек или памятник, видит ее по-своему, и не всегда - настоящую.
        - Они слишком беззащитны, хоть и не понимают этого. И сегодня едва не лишились одного из последних своих защитников.
        До рассвета было еще далеко, а осенние ночи длинны, и пасмурное утро словно предлагает подольше не вставать с постели, не выглядывать на улицу. Тем, кто случайно подходил к окну в эту ночь, могло почудиться, что идет по улице солдат в шинели старинного покроя и с автоматом на плече. А рядом - молодая девушка, словно перенесшаяся сюда прямо с первомайской демонстрации. Но стоило моргнуть - и видение пропадало, лишь эхо шагов - тяжелых, солдатских, и легких, с перестуком тонких каблучков - разносилось по сонному городу.
        Они шли молча. Иногда девушка говорила, без труда понимая безмолвные ответы своего спутника. Мало кто из людей смог бы подслушать этот разговор, но многим он этой ночью приснился.
        * * *
        Старый сторож приходил сюда часто - к бронзовой фигуре под тополем. Осенние дожди поливали город, и памятник, казалось, позеленел от сырости больше, чем за многие годы, что простоял на площади, под открытым небом, возле угасшего "вечного" огня. Через два дня у его ног появились цветы - красные и белые гвоздики. Прошла неделя - цветы лишь едва заметно привяли. А вскоре вместо них появились новые. Их принесла пожилая пара - они медленно шли по дорожке с ярким букетом, опираясь на палочки и друг на друга.
        А на осиротевшей площади еще долго собирались люди с самодельными плакатами, но шло время, незаметно подкатила зима. Декабрь пролетел в суматохе предпраздничной кутерьмы. Над городом расцветали салюты, гремели веселые пожелания, музыка лилась из окон. В воздухе пахло петардами, и дым поднимался, накрывая город мглистым куполом.
        Верхушка тополя тревожно раскачивалась. Молодая девушка в летнем платье будто растворилась в воздухе, заслышав человеческие шаги, но старый сторож уже привык к тому, что ее силуэт часто появляется на парковых дорожках, и был уверен - не померещилось.
        Грохот фейерверка раздался совсем близко. Небо засветилось алыми звездами салюта, и бронзовый автомат на плече солдата блестел в ярких отсветах начищенным стальным корпусом.
        Натюрморт
        Четыре стены и маленькое окошко. За ним снова стены, и снова такие же маленькие окошки. А между стенами молодая березка пытается вжиться в картину, превратить в пейзаж то, что при всем ее старании остается боле похожим на натюрморт - изображение неживых, неодушевленных предметов. Иногда на этой картине с бетонными стенами, стеклом и пластиком, щедрыми мазками нарисованным вокруг переполненных железных баков, появляются люди. Но картина остается всего лишь натюрмортом, несмотря на присутствие людей - они ведь тоже неживые, неодушевленные.
        Березка робко шевелит листочками, пытаясь исправить оплошность автора: "Я живая! Я живая!" Но пейзаж не получается, потому что хрупкий росток через минуту ломается, вминается в землю. Треск негромкий, но жалобный, словно мольба о помощи, остается неуслышанным из-за шума мотора нашедшего подходящее для стоянки место автомобиля.
        В небе неторопливо плывут облака. Иногда они более светлого серого оттенка, чем само небо, иногда темнее, а иногда черные, коричневые и даже грязно-желтые. Наверное, плохой художник рисовал эту картину, потому что и облака у него получились ненастоящие, неправильные.
        А может, наоборот, талантлив оказался художник, нарисовал великолепный натюрморт, удивительную композицию неживых вещей, и назвал ее "Город".
        Просто я не люблю натюрморты.
        Оглавление
        - Кай Ольга . Рассказы
        - С возвращением!
        - Милосердие
        - Следующий шаг
        - Лебединая песня
        - Памяти
        - Натюрморт
 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader, BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к