Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ДЕЖЗИК / Ильин Владимир Алексеевич: " Самые Странные Существа " - читать онлайн

Сохранить .
Самые странные существа Владимир Алексеевич Ильин
        Авторский сборник малой прозы.
        Содержание:
        01. Наблюдатель
        02. Тысяча и одна смерть
        03. Круглая дата
        04. Параллельный перпендикуляр
        05. Настоящая жизнь
        06. Самые странные существа
        07. Глупые газели
        08. Будущее с грифом «секретно»
        09. Черновик
        10. Допрос
        11. Один плюс один не равняется двум
        12. Бог из машины
        13. Условия задачи (нет)
        Владимир Ильин
        Самые странные существа
        Наблюдатель
        "Я знаю две вещи. Они пришли без спроса, это раз. Они пришли тайно, это два. А раз так, то значит подразумевается, что они лучше нас знают, что нам надо, - это раз, и они заведомо уверены, что мы либо не поймем, либо не примем их, - это два. И я не знаю, как ты, а я не хочу этого. Не хо-чу! И все!" Аркадий и Борис Стругацкие. Волны гасят ветер.
        "Золотое" правило наблюдателей: будь неприметен. Не высовывайся. Старайся не привлекать к себе внимания. Иначе не выполнишь задания. Поэтому, проходя мимо универсального магазина, бросаю взгляд на свое отражение в зеркальной витрине и, в общем-то, остаюсь своим видом доволен.
        Отражается в витрине человек лет тридцати пяти, с небольшой синей сумкой "Спорт" через плечо. Внешность у человека совсем непримечательная, рост средний, лицо незапоминающееся. Одежда тоже заурядная: серые брюки, неопределенного цвета рубашка с короткими рукавами. Встретишь такого даже не в городской толпе, как сейчас, а где-нибудь в безлюдном месте, встретишь раз, другой - и все равно не запомнишь. Даже если и поговоришь с ним о чем-нибудь, потом этого человека тебе все равно трудно будет опознать. К этому-то я и стремлюсь. Был бы невидимкой, вообще было бы чудесно. Но невидимки, к сожалению, бывают только в сказках да в фантастике (и то, говорят, ненаучной) , поэтому приходится быть просто незаметным.
        Так. Взгляд на часы. Тринадцать тридцать пять. Что там у нас дальше по плану? Приходится спешить, постоянно перемещаться из одного конца города в другой, чтобы всюду успеть. Хотя до Трансгрессии остается еще неделя, программа очень плотная. Слишком много событий в этом временном интервале, причем самое главное - в конце, но об этом я стараюсь сейчас не думать, иначе… Иначе можно сойти с ума от безысходности и отчаяния… Слишком много заказов, которые надо выполнить. А чтобы не забыть чего-то, под рукой всегда есть Оракул. Собственно, не под рукой, да и официально, в документах, он, конечно, называется по-другому, но для удобства Наблюдатели с самого начала стали называть его именно так…
        Прислоняюсь к бетонному парапету подземного перехода, делаю вид, что жду кого-то. Между тем мысленно произношу трижды: "Логос-32… Логос-32… Функция - программа".
        Где-то там, в глубинах серого вещества моего мозга, с почти неслышимым мне шорохом и потрескиванием приходят в движение и начинают сцепляться друг с другом в причудливые комбинации нейроны. В голове наступает странная тишина, исчезают на время мысли и образы, и я слышу тихий, но отчетливый и приятный голос:
        "7 АВГУСТА 199.. ГОДА. ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЧАСОВ РОВНО. УЛИЦА КАМЕННАЯ. КАФЕ-МОРОЖЕНОЕ "ЛЕТО". УСТАНОВИТЬ, КТО СИДЕЛ ЗА СТОЛИКОМ У ОКНА, СЛЕВА ОТ ВХОДА. МАРШРУТ…"
        "Маршрут пропустить", - мысленно говорю я.
        "ПЯТНАДЦАТЬ ЧАСОВ ДЕВЯТНАДЦАТЬ МИНУТ. АВТОКАТАСТРОФА В ГАЗЕТНОМ ПЕРЕУЛКЕ С МНОГОЧИСЛЕННЫМИ ЖЕРТВАМИ, У ОСТАНОВКИ ТРОЛЛЕЙБУСА НОМЕР ТРИ "ПОЛИКЛИНИКА"… СНЯТЬ ДЕТАЛЬНО, КРУПНЫМ ПЛАНОМ - ЛИЦО ВОДИТЕЛЯ БЕЛОЙ "ВОЛГИ"… МАРШРУТ… СЕМНАДЦАТЬ ЧАСОВ НОЛЬ ШЕСТЬ МИНУТ: ЧАСТНЫЙ ЗАКАЗ НОМЕР ТРИСТА ДВЕНАДЦАТЬ…"
        "Отбой", - приказываю я Оракулу, и он умолкает. Пока хватит. Потом разберемся. Так. Тринадцать сорок. Иду впритык, но еще успеваю. Прикидываю, как добраться до кафе побыстрее, поскольку город я знаю уже так, будто в нем родился и прожил всю свою сознательную жизнь.
        Вокруг плывет нескончаемо пестрым и говорливым потоком толпа прохожих. Жарко. Прохожим жарко. Голубям на тротуаре тоже, по-моему, жарко. И мне жарко, а во рту - горько, но торопливо иду по направлению к Каменной. Вот что значит - нерегулируемый климат. Помнится, в свой первый Выход я больше всего не мог привыкнуть именно к климату. Даже летом: в тени - холодно, а на солнце - опаляет жаром; ни с того, ни с сего может вдруг начаться нудный дождь, а в воздухе постоянно висит дымка выхлопных газов, не уступающих, между прочим, по едкости слезоточивым… У нас-то в отношении чистоты атмосферы давным-давно наведен порядок.
        Подземный переход. Мне - на ту сторону. Взгляд на часы: успеваю или нет? Успеваю. Хорошо.
        В голове крутятся разные мысли, но это не мешает мне даже на ходу наблюдать за окружающим миром. Взгляд выхватывает то, что может пригодиться будущим историкам и прочим специалистам. В этом отношении толпа - богатый материал… Вот так, например, они одевались. Вот так они ходили. Вот на таких машинах ездили. Вот этим они питались. А вот эти белые палочки, из которых они пускают дым, называются «сигареты», они изготовлялись из табака. Так они курили.
        Интересная сценка у входа в метро. Парень в сильно потертом джинсовом костюме, с лохматой головой, обнимает и целует на ходу другого парня, тоже в потертых джинсах и тоже с лохматой головой. Вдвойне, даже втройне интересно зафиксировать данный эпизод: во-первых, такая ткань называется, если не ошибаюсь, "варенка", и лет этак через пятьдесят ее окончательно перестанут носить и изготавливать; во-вторых, такой любовный ритуал, как поцелуй, тоже вышел из употребления чуть позже, чем та же "варенка", и многие уже забыли, что это такое, как здесь забыли, что мужчины когда-то в знак уважения целовали дамам руку; в-третьих же, когда мужчина любит мужчину, это называется гомосексуализм - ну, этого нам вообще не дано понять за отсутствием явления…
        А вот пьяный - никак не может обойти, бедолага, фонарный столб…
        Смотрю я на все это, и в ушах моих звучит голос шефа: "Опять ты одни недостатки да грязь приволок? Ну сколько можно?!.. И что тебя так тянет видеть у них только плохое? Согласен, согласен, было все это, было, но ведь и положительного было немало! Нам вот в школу нужно материал отправлять, а что послать прикажешь? Пьяниц да извращенцев? «Что же это за предки у нас были?», скажут детишки.."
        «Всякие были, - мысленно отвечаю я. - И добрые, и злодеи… Плохо жили, трудно, но все-таки - жили. И радоваться умели жизни, не в пример нашим современникам… А вот почему - непонятно. Казалось бы, мы-то счастливее их должны быть, ан, смотришь, не всегда, ой не всегда…»
        До кафе остается совсем немного, и тут вдруг на меня накатывает странное чувство. Причем не первый раз в этом Выходе. Будто кто-то пристально следит за каждым моим шагом. Кто, откуда - непонятно. Задерживаюсь у табачного киоска на несколько секунд, чтобы, разглядывая яркие безделушки и дорогие иностранные (отечественных, как всегда, нет) сигареты, убедиться, что никакой слежки за мной нет. Может, это профессиональное у Наблюдателей? Ведь когда сам занимаешься Наблюдением - причем тайным, скрытым - то поневоле станешь мнительным.
        Но думать об этом некогда, да и ощущение чужого взгляда на спине постепенно исчезает. Я открываю тяжелую дверь, обитую медными, с чеканными узорами, листами, и вхожу в полумрак кафе. Несмотря на жару, людей в зале немного: самый разгар рабочего дня, и все трудоспособное население занято тем, что реализует эту способность.
        За нужным мне столиком пока никого нет. Усаживаюсь напротив и заказываю две порции мороженого и чашку крепкого кофе. Что-что, а мороженое у них отличное, у нас такого лакомства уже давно нет.
        Время: четырнадцать ноль две. За столик у окна садится импозантный субъект в годах, костюм в клеточку, белоснежная сорочка, галстук, есть даже золотые запонки. Глаза чуть навыкате, крупный, с горбинкой, нос. Постой-постой… Да ведь это же известный кинорежиссер, лауреат множества премий, завсегдатай международных фестивалей! И кому у нас он понадобился? Видно, была связана с его появлением в кафе какая-то историческая загадка. А, в общем, это не мое дело. Мое дело - провести Наблюдение квалифицированно, чтобы тот, за кем я наблюдаю, ничего не заметил и не заподозрил. Инструмент Наблюдения - мои глаза. Все, что я вижу, даже подсознательно, уголком глаза, - все это будет извлечено специалистами из моей подкорки с помощью хитроумной аппаратуры и не менее хитроумных методов. Потом образы будут переведены в голографическую запись, чтобы любой желающий мог воочию созерцать Прошлое - так, как видел его я. Нас, Наблюдателей, много, у каждого свой Сектор и свой временной интервал. Мы рассыпаны по всем векам предыдущей истории человечества, и, благодаря нашему кропотливому, порой опасному труду, для наших
современников нет исторических тайн и загадок. Ведь благодаря нам люди могут незримо «присутствовать» при любом историческом событии, видеть, как оно свершалось в действительности. Для нас стало нормой, что используется каждая крупинка исторического опыта предыдущих поколений… У них здесь есть такой афоризм применительно к Великой Отечественной войне: "Никто не забыт, ничто не забыто!" Но только нам, после открытия Трансгрессоров, удалось претворить эту максиму в жизнь…
        Пока я накачиваюсь кофе и гордостью за свою профессию, кинорежиссер лениво доедает мороженое и, взглянув на часы, покидает кафе походкой человека, которого ждут великие дела. Еще одним заказом меньше.
        Произвожу в уме расчет времени, и оказывается у меня до ближайшего пункта программы - автокатастрофы - лишних полчаса. Неплохо. Ноги гудят от усталости: с утра мотаюсь по жаре, по пыльным улицам, от одного события к другому. И глаза устали от постоянного напряжения. А в кафе уютно, прохладно, от стойки бара слышится приглушенная визгливая музыка - кажется, они называют ее джазом. Или роком? Не помню уже… Не хочется опять окунаться в липкую жару, пыль и смог города. Но придется. Боковым зрением вижу, что на меня неодобрительно косится бармен: сидят, мол, тут всякие, ничего не едят, не пьют, место только просиживают зря. Пора перестать мозолить ему глаза - на всякий случай…
        Опять иду по размякшему от жары до тестообразного состояния асфальту.
        На перекрестке - панорамный взгляд вокруг.
        Эпоха перестройки, как у нас ее называют. Здесь, впрочем, тоже. Вон - огромные буквы по всему козырьку крыши здания, почти в квартал длиной: "Перестройка. Демократия. Ускорение". Да-а-а. Буквы с подсветкой, огромные, в человеческий рост, но уже грязные, и одно "Е" куда-то делось… Лучше бы этот материал на что-нибудь полезное пустили.
        В который раз обращаю внимание на то, как плохо тут живут люди. На многих - старая, обветшалая одежда, грязная, заношенная до плачевного состояния обувь. На старушек вообще больно смотреть, как они ковыляют, влача потертые матерчатые «авоськи» с одиноким пакетом скверного кефира и половинкой черствого батона. И мусор, мусор кругом - боже мой, в какой грязи и в каком убожестве они прозябают!..
        Я сворачиваю с улицы под длинную арку, но, дойдя до ее середины, раскаиваюсь, что решил сократить путь. Экстремальная ситуация пятой категории.
        В полусумраке арки, за мусорными баками у самой стены, происходит какая-то аномальная возня. Стараюсь туда не смотреть, но все равно вижу, как двое здоровенных и расхлюстанных детин, прижав к стене женщину средних лет, пытаются вырвать из ее рук сумочку и одновременно зажать ей ладонью рот. "Добром прошу, отдай, сука, а то зашибем!" - рычит один из грабителей, но женщина вырывается и начинает отчаянно кричать сквозь слезы: "Помогите! Помогите! Господи!.. Отпустите меня, сволочи!"
        Один из детин, услышав мои шаги, поворачивает ко мне свою потную, мерзкую физиономию и сипит: "Давай, падла, вали отседа по-быстрому!" И женщина, с надеждой и со слезами, из-за спины: "Помогите, мужчина! Ведь грабят средь бела дня!"
        Я здоровый и сильный. Я прошел курс спецподготовки и мог бы шутя справиться с этими двумя орангутангами. Но я - Наблюдатель, и не имею права вносить правку в историю. Даже если бы эту женщину четвертовали сейчас у меня на глазах. Иначе… Через много-много лет это может так аукнуться человечеству!.. Вот почему Наблюдатель должен ни во что не вмешиваться. И я лишь ускоряю шаг и удаляюсь от арки, не оборачиваясь.
        Сзади слышатся громкие рыдания, топот бегущих ног, женщина опять истошно кричит, но уже по-другому: "Ограбили! Ограбили! На помощь! Держите их!" Я перехожу быстрым шагом двор, и вскоре нахожусь уже далеко от этого злополучного места.
        У меня глухо колотится кровь в висках, внутри что-то натягивается и мелко дрожит, а руки невольно сжимаются в кулаки. Прикрыв глаза, проборматываю пару формул аутотренинга, усвоенных еще на курсах морально-психологической закалки, и спокойствие постепенно возвращается ко мне.
        И тут мне вновь чудится, что кто-то любуется моей, ничем не примечательной, спиной. И опять - никого подозрительного сзади. Позади меня молодая мамаша везет в открытой коляске спящего пухлого малыша, по младости лет неопределенного пола. У мебельного грузчики, матерясь, разгружают стулья с фургона. Сидя на скамеечке в сквере, греется на солнце старик с клюкой и в зимних валенках. И все.
        Нервы, говорю я себе наконец и отправляюсь своей дорогой. Однако, чем больше я размышляю на эту тему, тем все больше мне это не нравится. Ладно, допустим, интуиция может меня подводить, но как быть с фактами? Суди сам: что-то слишком много у тебя в этот раз непредвиденных экстремальных ситуаций. Такое, правда, и раньше случалось, но сейчас будто кто-то специально подстраивает щекочущие нервы эпизоды. Прокрути-ка еще раз в памяти весь Выход, Оракул, с самого начала…
        Три дня - ничего. Потом у тебя на глазах в мужском туалете кинотеатра два великовозрастных верзилы выворачивают карманы у десятилетнего мальчишки, вытрясая на грязный, заплеванный кафель сэкономленную за неделю на школьных завтраках мелочь. Это раз.
        Через день - попытка изнасилования в городском сквере, когда ты поздно вечером возвращался в гостиницу. На помощь девушке подоспела компания каких-то пенсионеров, и подонки разбежались… Это два.
        Что еще? Опять же, на твоих глазах, в метро шедший, как говорится, "на бровях" - видимо, в день получки - мужчина направился к краю перрона и совершил неуклюжий мини-полет на рельсы, а ты мог остановить его, но не сделал этого. Он сильно разбил себе голову, и его, окровавленного, унесли на носилках в станционный медпункт. Три.
        Дальше - больше.
        Ты проходил мимо десятиэтажного дома, а на подоконнике раскрытого окна на седьмом этаже, покачиваясь, стоял во весь рост, голышом, малыш лет двух от роду, и собравшиеся под окном женщины ахали и вскрикивали в испуге, потому что ребенок в любую минуту мог сорваться вниз, на голый асфальт двора. К счастью, малолетний любитель острых ощущений все же не свалился - мамаша, отлучавшаяся в магазин, вовремя вернулась домой, но это была четвертая ситуация. И только что - пятая, с женщиной под аркой. Многовато. Целый набор эпизодов насилия и несчастных случаев, которые ты мог предотвратить. Что это? Случайность? А может быть, это очередная проверка из Центра? Говорят, на таких эпизодах проверяют Наблюдателей-новичков, но ведь я-то не новичок… С другой стороны, трудно представить, чтобы здесь кого-то могла заинтересовать моя скромная персона. Скорее всего, речь идет о совпадениях, решаю я.
        Но на всякий случай нелишним будет подстраховаться. В моем "арсенале" много разнообразных средств, но на этот раз решаю остановиться на психотронной трансформации внешности. Прием довольно простой, но позволяет уйти от любого "хвоста". Нужно только уединенное место.
        Захожу в ближайший подъезд жилого дома. До тошноты пахнет жареной рыбой. Вызываю лифт и еду на последний этаж. На одной стене лифта красуется: "Миша М. - козел!", на другой: "А Света Н. - дура!" Включаю Оракула и даю ему необходимые указания. Через несколько минут спускаюсь обратно, смотрясь в зеркальце. В нем отражается женщина неопределенного возраста, скорее всего, под сорок, с невыразительным и поэтому непривлекательным лицом, волосы на затылке собраны в пучок. Одета в дешевое ситцевое платье в синий горошек. По виду - типичная домохозяйка, измученная ежедневными заботами о готовке борщей из скудных суповых наборов, стирке бесконечной лавины белья и воспитании неслухов-детей. Сумка моя тоже трансформирована, теперь это - видавшая виды хозяйственная кошелка с латаными синей изолентой ручками.
        Конечно, на самом деле я остался прежним, просто индуцируемое моим Оракулом гипноизлучение заставляет окружающих, да и меня самого, кстати, видеть несуществующий образ домохозяйки. Так что перевоплощение мое --лишь иллюзия, обман зрения…
        Иду по Кривоколенному переулку, куда через сотню метров выходит другой переулок, Газетный (ну и названия!). Людей здесь немного. На тротуар свешиваются буйно разросшиеся кусты акации и листва тополей. В тени прохладно, и дышится как-то легче.
        Дохожу до узкого перекрестка, машинально бросаю взгляд вправо…
        И застываю на месте как вкопанный.
        Опять!..
        Переулок круто поднимается в гору. В нем я вижу ярко-красную детскую коляску с поднятым верхом. С приличной скоростью коляска катится по дороге прямиком ко мне, и из нее звучит захлебывающийся плач младенца. Метрах в двадцати от коляски, задыхаясь, бежит молодая женщина, совсем еще девчонка. На ее белом-белом перекошенном лице ярко выделяются лишь подведенные тушью большие глаза, полные немого ужаса. Больше никого вокруг нет…
        Не нужно быть провидцем, чтобы понять, что сейчас произойдет: за моей спиной нарастает грохот какой-то машины. Самосвал, за рулем которого бесшабашный малый с "беломориной" в зубах, прет на полной скорости по тихой улочке, и через пару секунд вектор его движения пересечется с траекторией коляски. А из-за кустов водителю явно не видно, что происходит в переулке…
        В горле у меня пересыхает, ноги вдруг отказываются слушаться, хотя, по всем канонам, мне надо как можно быстрее уходить с этого места. Я скриплю зубами. Проклятые законы истории! Ничего нельзя изменить, ничего!.. Отчаяние захлестывает меня. И еще злоба, бессильная злоба неизвестно на кого. Возникает мысль: а что, если?.. Но я тут же подавляю в себе этот импульс. "Нельзя! Нельзя! Нельзя!" - стучит в голове.
        Я машинально пячусь и вижу дальнейшее, словно при замедленной киносъемке…
        Душераздирающе визжат тормоза самосвала, но уже поздно. Углом бампера грузовик бьет шаткий детский экипажик, переворачивает его и тут же с коротким хрустом давит, как яичную скорлупу. Но мгновением раньше из накренившейся коляски вылетает от удара белоснежный сверток с голубым бантом и катится по пыльному асфальту к моим ногам. Сверток уже не плачет, и я понимаю, в чем дело. В свертке - кукла. Большая пластиковая кукла с глупо вытаращенными глазами и наверняка напичканная разной электроникой. Ловушка. Розыгрыш, предназначенный для меня…
        Я не успеваю еще осознать, что это - провал, как сзади опять раздается дикий визг тормозов, и тут же меня хватают несколько сильных рук и прижимают к моему лицу, к носу, ко рту нечто мокрое, липкое и скверно пахнущее… Я еще дергаюсь, но мир уже уходит в сумерки, словно кто-то, плавно действуя реостатом, постепенно гасит свет в моих глазах…
        Ровно через вечность сознание возвращается ко мне, но глаза открывать я не тороплюсь. Первая мысль: где я? Что со мной?
        Самые первые ощущения: лежу на спине, на чем-то жестком, имеющем изголовье. Судя по отсутствию звуков, температуре и прочим факторам, нахожусь в каком-то помещении.
        Одежда на мне - мужская. Значит, пока я был в беспамятстве, в системе Оракула произошел сбой, и я вернулся в свое истинное обличие. Это плохо, потому что у моих противников, кто бы они ни были, появляются неопровержимые улики моей «аномальности».
        Теперь состояние. Состояние мое, надо прямо сказать, - не ахти какое. Вроде бы все цело, но не могу пошевелить ни руками, ни ногами, будто я крепко связан, хотя никаких уз на своем теле не ощущаю. Почему-то болит голова и слегка подташнивает, как бывает при сотрясении мозга. Что за гадость они употребили, чтобы усыпить меня? Эфир? Наркотики? Хотя теперь это, в сущности, не важно.
        Мысленно вызываю Оракула. Он исправно откликается.
        "Где я?" - спрашиваю у него со слабой надеждой на то, что система ориентации и пространстве функционировала, несмотря на мое бессознательное состояние.
        "Не знаю", - отвечает он.
        "Сколько времени прошло?.."
        "Пятьдесят две минуты".
        М-да. Скверно. За это время меня могли увезти куда угодно. На другой край города, например. Или за город…
        Слышу, как неподалеку от моего ложа скрипит стул. Кто-то щупает мое запястье. Рука явно мужская. Притворяться дальше не имеет смысла, и я разлепляю веки.
        Первое, что мне бросается в глаза, - ничего не выражающее лицо человека, стоящего надо мной. Судя по тому, как он прощупывает мой пульс, это профессиональный медик. Затем я вижу все остальное.
        Я лежу в одежде на кушетке в просторном помещении. Голые бетонные с гоны, покрашенные белой краской, белый потолок, на полу - желтоватый линолеум. Нигде ни окон, ни, по-моему, даже дверей. Бетонная коробка. Напоминает бункер бомбоубежища. Под землей? Или под водой? Да какая теперь разница?
        В помещении, кроме меня и медика, находится еще один человек. Он сидит чуть поодаль, за обычным письменным столом с двумя тумбами, увлеченно читая газету. На столе перед ним ничего нет, если не считать стопки бумаги, дешевого письменного приборчика (деревянный Буратино с деревянным золотым ключиком) и телефона без номерного диска - видимо, для внутренней связи.
        Врач отпускает мое запястье и коротко сообщает газете:
        - Он в норме и пришел в себя.
        - Хорошо, Николай Романович, - слышится хриплый голос из-за газетных страниц. - Можете идти.
        Дверь все-таки есть, но она тщательно замаскирована в стене. Врач очень быстро открывает ее и тут же захлопывает за собой, так что мне не удается рассмотреть, что там, снаружи.
        Человек, наконец, пресыщается газетной информацией, аккуратно складывает газету и убирает ее куда-то в недра письменного стола. Теперь я могу разглядеть его лицо.
        На вид ему около пятидесяти. Лицо у него оказывается весьма интеллигентным, слегка ироничным. Шапка седых волос, морщины. На человеке строгий черный костюм.
        Склонив голову к плечу, человек разглядывает меня так, как художник любуется своим только что завершенным гениальным творением. В то же время в глубине его прищуренных глаз я замечаю бездну такого презрения и отвращения, что мне становится несколько не по себе. Так нормальные люди обычно смотрят на насекомых или пресмыкающихся.
        Он встает из-за стола, пересекает "бункер" и садится на стул рядом с моей кушеткой. Я пока помалкиваю, хотя, признаться, меня разбирает любопытство.
        - Столько лет, - говорит мой визави, будто размышляя вслух. - Я охотился за вами столько лет, понимаете? Сколько сил и средств было затрачено, сколько нервов!.. Бывало так, что мне уже никто не верил, и у меня самого опускались руки, и хотелось бросить это дело к чертовой матери и заняться чем-нибудь более реальным… Вы - моя Синяя Птица, понимаете? Я это говорю к тому, чтобы вы знали, что теперь вам не удастся больше уйти от меня!
        - Что ж, такое начало внушает оптимизм, - с улыбкой замечаю я. - Но, может быть, лучше перейдем от охотничьих баек к более конкретным темам? Знаете, до меня как-то не доходит, кто вы такой, где мы находимся, а главное - по какому праву и зачем вы похищаете честного гражданина средь бела дня? Что за гангстерские замашки у вас, товарищи?!
        Человек укоризненно глядит на меня, потом достает из кармана пиджака папироску, спички и неторопливо закуривает. После третьего клуба дыма он удосуживается, наконец, сказать:
        - Меня зовут Арвин Павлович.
        Может быть, я имею дело с каким-нибудь одиночкой-маньяком, по которому давно плачет психлечебница, мелькает у меня в голове, но вслух я говорю ему в тон:
        - А меня - Алексей. Алексей Иванов. Очень приятно, будем знакомы… Только вот повод для знакомства мне не ясен.
        И тут он взрывается:
        - Мальчишка! Сопляк! Да перестань же, наконец, паясничать! "Честный гражданин"!.. Как ты смеешь?!.. Да ты…
        Он задыхается и багровеет от возмущения, судорожно затягивается сизым табачным дымом, но поперхивается и заходится кашлем.
        - Начнем с того, что уточним расстановку сил, - отдышавшись, уже почти спокойно говорит он. - Вы у меня в руках, поэтому спрашивать буду я вас, а не наоборот. И вот еще что… Я понимаю, что в силу специфики, так сказать, вашей профессии вы будете стремиться изворачиваться, изображать недоумение и, мягко выражаясь, говорить неправду. Так вот, в целях экономии времени, предупреждаю, что это будет бессмысленно и неразумно с вашей стороны. Мы следили за вами давно, и нам известно, кто вы и откуда…
        - Может быть, вы все-таки принимаете меня за кого-то другого?
        - Вот видите, - сокрушенно говорит Арвин Павлович. - Вы все же стремитесь поиграть с нами в кошки-мышки… Ладно.
        Он поднимается, идет к столу, достает из ящика тяжелую хрустальную пепельницу и тщательно тушит в ней окурок. Пока он проделывает все эти манипуляции, я пытаюсь сесть на кушетке, но мне это не удается. Такое впечатление, будто меня хватил апоплексический удар.
        - Зря стараетесь, - иронически комментирует Арвин Павлович, не поворачиваясь ко мне. - Как мы уже убедились, вы обладаете рядом экстраординарных способностей, поэтому, во избежание нежелательных эксцессов с вашей стороны, вынуждены были обездвижить вас. Разумеется, это временная мера, которая никоим образом не повредит вашему здоровью.
        Ничего не остается делать, кроме как лежать, смотреть и слушать. И соображать, конечно. Тем более, что есть над чем раскинуть мозгами. В качестве рабочей гипотезы я склонен выбрать версию, что имею дело либо с милицией, либо с органами государственной безопасности. Такое уже бывало с Наблюдателями. В этой стране и в этот исторический период наших людей не раз пытались арестовать по обвинению в шпионаже в пользу иностранных держав, в неоказании помощи пострадавшим, в укрывательстве опасных преступников и в прочих деяниях, подпадающих под Уголовный кодекс. Только, насколько мне известно, до сего дня ни один Наблюдатель не попадал в руки правоохранительных органов. Во всяком случае - живым…
        Но гипотеза моя тут же летит коту под хвост.
        Потому что Арвин Павлович вдруг резко поворачивается ко мне и спрашивает:
        - Из какого года вы прибыли к нам, молодой человек?
        Вопрос задан тихим голосом, но он звучит в моих ушах громом среди ясного неба.
        - Если вы имеете в виду, в каком году я родился, то могли бы ознакомиться с моим паспортом, - после паузы отвечаю я, но он щелкает пальцами, и откуда-то сверху, из невидимых динамиков, раздается бесстрастный женский голос:
        - Идеомоторные реакции - замедленные. Движения бровей, губ, пальцев рук запаздывают по сравнению с естественными на десять миллисекунд. Зрачки расширены… Вывод: человек прекрасно понимает, о чем идет речь, но пытается скрыть это.
        - Вам все ясно? - спрашивает меня Арвин Павлович.
        Ясно, думаю я. Что ж, техническое оснащение у них - вполне… Во всяком случае, для их времени.
        - А почему вы решили, что я - путешественник во времени? - осведомляюсь я вслух. - Начитались научной фантастики? Ну, хорошо, вы видели мои трансформации из мужчины в женщину и обратно. Но с тем же успехом вы могли бы предположить, что я обладаю даром внушения, гипноза… Или что я - инопланетянин, если уж вы так любите фантастические допущения…
        - Во-первых, пока вы тут валялись без сознания, - резко говорит Арвин Павлович, - мы всесторонне вас обследовали с помощью специальной аппаратуры. Никакой вы не инопланетянин, вы самый обычный, здоровый человек. Но если бы вы были обычным человеком по имени Алексей Иванов, пусть даже обладающим гипнотическими, экстрасенсорными способностями, вы бы не проходили мимо тех безобразий, которые неоднократно творились на ваших глазах…
        Он умолкает, садится за стол, закуривает и трет ладонью лицо. Только сейчас я понимаю, что передо мной - смертельно уставший человек, в течение многих лет недосыпавший ночей, затративший уйму времени и энергии на достижение своих целей.
        - В конечном счете меня не интересует ваше настоящее имя, и я согласен для удобства называть вас Алексеем, - говорит мой собеседник. - В принципе, меня не интересует даже, из какого года вы к нам заявились, - какая, в сущности, разница?.. Мне, в общем-то, наплевать - хотя у нас есть определенная заинтересованность в подобной информации, - каким образом вы перемещаетесь: посредством пресловутой уэллсовской Машины Времени или через дыры-туннели, с использованием четвертого измерения или каких-нибудь альфа-бета-гамма-хронотронов… Интересует меня совсем другое, и чтобы понять это, вам придется набраться терпения и выслушать меня…
        … Он женился, когда еще учился в аспирантуре на физмате. Это была взаимная любовь с первого взгляда. Девушку звали Аней. Они как-то быстро поженились, словно знали, что для совместной жизни им остается совсем мало времени.
        Через год у них родилась дочка, и назвали они ее Асей. Роды были тяжелыми - мать с девочкой чудом остались в живых. Последующие полтора года они прожили так счастливо, что соседи и знакомые даже слегка завидовали им. Никто и не подозревал, что этому семейному счастью скоро придет конец…
        Катастрофа, о которой потом писали во всех газетах, произошла, когда они все вместе плыли на теплоходе по великой русской реке, собираясь погостить несколько дней у Аниной матери. Ничто не предвещало беды. Судно было исправно, видимость на реке была отличной, погода - хорошей, стоял тихий летний вечер. Тогда следствие так и не нашло ответа на вопрос, почему вдруг, приближаясь к железнодорожному мосту, теплоход устремился не в тот створ, который был предназначен для прохода судов, и на всей скорости врезался верхней частью в настил моста…
        Надстройку, прогулочную палубу и два этажа пассажирских кают мгновенно срезало, как ножом, вместе с теми, кто там в этот момент находился - а там было много людей.
        В момент столкновения Аня гуляла с дочкой по палубе, а Арвин отлучился в буфет за мороженым. Это и спасло ему жизнь - хотя потом он проклинал свое спасение… А после страшного удара он бросился наверх, и когда поднимался по трапу, в темноте ему навстречу побежали темные ручейки, так что вокруг сразу все стало мокрым и скользким. Сначала он подумал, что теплоход зачерпнул бортом воду, но, выбравшись наружу, понял, что это была не вода…
        На прогулочной палубе, а вернее - на том, что от нее осталось, среди искореженного железа и обломков надстройки, лежали изувеченные, расплющенные, разрезанные людские тела. Большей частью это были уже трупы, но некоторые еще стонали и дергались в мучительных предсмертных судорогах… И всюду потоками лилась кровь…
        Арвин и другие поднявшиеся снизу люди, скользя в крови, бросились искать своих родных и близких. Арвин долго не мог найти Аню и дочку, а когда нашел, то мгновенно поседел…
        Коляска с ребенком была расплющена тяжелой двутавровой балкой, там колыхалось влажное, липкое месиво, а Аня… Аня еще была жива. Она лежала в луже крови: у нее были обрублены обе ноги. Когда Арвин осторожно поднял ее голову, она тихо прошептала: "Не горюй, милый, ведь я еще жива". И тут же умерла от болевого шока…
        - И вот в этот момент я случайно поднял голову и увидел его, - говорит Арвин Павлович, не глядя на меня. Голос его становится еще более хриплым - видно, он вновь мысленно переживает те страшные минуты. - На одной из ферм моста находился человек, который пристально и, я бы сказал, бесстрастно разглядывал палубу теплохода. Когда наши взгляды встретились, он сделал неуловимое движение и скрылся в тени. А потом исчез совсем. Наверное, только под влиянием шока, в котором я тогда находился, лицо незнакомца навсегда запечатлелось в моей памяти.
        Я никому о нем не сказал. Мне бы все равно не поверили. Любой бы счел, что человек на мосту был лишь галлюцинацией, вызванной потрясением от смерти близких людей. Да и, честно говоря, не до того мне тогда было… Не помню, как я похоронил Аню и Асю. И еще долго потом жил как будто в тумане…
        Вспомнил я о том типе совершенно случайно. В то время крупные катастрофы сыпались одна за другой, и спустя полгода мир вновь содрогнулся, узнав о леденящем кровь крушении пассажирских поездов под Армавиром. По телевизору показывали случайно сделанную каким-то любителем видеозапись, как один из роковых поездов отходил от перрона армавирского вокзала, отправляясь в свой последний путь. И в окне одного из вагонов я увидел лицо того самого человека!..
        Не буду сейчас тратить время на описание того колоссального труда, который мне пришлось проделать, чтобы убедиться: среди убитых, раненых и уцелевших в результате катастрофы людей этого загадочного незнакомца не оказалось. Он просто исчез! Как и тогда, на Волге…
        А незадолго до армавирской трагедии один солидный физик - членкор, кстати говоря, - опубликовал сенсационную статью - да вы ее, наверное, знаете не хуже меня, - в которой доказывал теоретическую возможность перемещения во времени.
        И у меня появилась идея: а что, если все мы, люди нашего времени, являемся объектами для наблюдения со стороны наших далеких потомков, создавших Машину Времени? Естественно, такие наблюдатели будут присутствовать при всех мало-мальски значительных исторических событиях, тем более - крупных катастрофах, потому что любая катастрофа представляет собой массу загадок для историков: как, почему она произошла и кто же в действительности виноват?..
        Скажете, наивно? Да. Безумно? Безусловно! Но этой идее я посвятил всю свою жизнь. И знаете, почему? Потому что меня с самого начала мучил один вопрос: если они знают, что произошло в прошлом, то почему они не могут, не хотят предупредить нас о предстоящих бедствиях? Почему они никогда не вмешиваются? Почему?! Какой же нечеловеческой должна быть у них - у вас! - мораль, чтобы подглядывать, подслушивать, шпионить, в конце концов, и молчать, молчать, молчать!.. Да вы просто нелюди, преступники, вас судить бы надо! Вот почему я объявил вас врагами и повел на вас, непрошеных гостей в нашем мире, самую настоящую охоту!..
        Он страшен. Глаза сверкают, галстук съехал набок, волосы растрепаны, а на щеках выступают нездоровые красные пятна. И в голосе его звучит такое искреннее- видимо, годами выношенное и выстраданное - негодование, что я тоже не выдерживаю.
        - Все правильно, Арвин Павлович, - громко говорю я, стараясь выдержать его гневный взгляд. - Все верно. Вы гениально вычислили нас, Наблюдателей. Мы действительно наблюдаем, как творилась история человечества. И мы действительно не можем предупредить вас - наших предков - о грозящих вам опасностях, эпидемиях, катастрофах и стихийных бедствиях, не говоря уж о войнах, мятежах, преступлениях и прочих социальных пертурбациях. Мы не можем предупредить вас даже тогда, когда вы совершаете грандиозные исторические глупости и ошибки, за которые приходится потом расплачиваться многим последующим поколениям! Мы не можем, не имеем права вмешиваться во что бы то ни было: даже когда на наших глазах мучат, насилуют, пытают и убивают!.. Вы говорите - мораль… Да как вы не понимаете, что в нашем случае обычные, традиционные представления о том, что есть Добро, а что есть Зло, не годятся?! Извините, но, пытаясь подходить к нам с той же меркой, что и к самим себе, вы похожи на догматика, вбившего себе в голову, что резать людей -это преступление, и считающего в равной степени преступниками как пресловутого
Джека-Потрошителя, так и врача-хирурга!.. И потом: мораль ведь всегда была и будет обусловлена законами материалистической диалектики, она всегда зависела и зависит от этих самых законов. А при Трансгрессии вступает в силу неумолимый Закон Времени, он же - Закон Исторического Развития: прошлое уже было, и не следует пытаться его изменить!
        - Значит, по-вашему, - перебивает меня он, - пусть все идет так, как было? Значит, пусть творится зло, пусть одни люди убивают других, пусть от голода плачут и умирают дети и пусть снова и снова человечество страдает от чингисханов, гитлеров и им подобных? Что же, по-вашему, выходит, будто Зло - это историческая необходимость?
        - В конечном итоге - да! - запальчиво отвечаю ему я. - Пусть это вам покажется нелепым, абсурдным и ошибочным, но это так… Человечество веками страдало, мучилось, гибли его лучшие представители, ошибки громоздились одна на другую, но все это было необходимо, чтобы достичь высот прогресса. Человечество закаляется в борьбе, и нельзя создавать для него тепличных условий! Простите, если я выражаюсь чересчур высокопарно, но как мне объяснить вам, чтобы вы поняли?!
        - Не понять мне вас, Алексей, - непримиримо говорит Арвин Павлович, - не понять!.. Вот вы, наверно, бываете во всех эпохах и странах, вы вездесущи и всемогущи - как же, вы-то добрались уже до сияющих высот лучезарного прогресса! - но как при этом вы можете безучастно созерцать трагедии и драмы? Это же не какой-нибудь художественный фильм! Ведь в прошлом все происходит на самом деле: и ребенок, попавший под колеса поезда, гибнет взаправду, и взаправду травят псами женщин в фашистских концлагерях, и взаправду льется ручьем кровь по палубе теплохода!.. А вы… Как вы можете выносить все это и по-прежнему считать себя после этого людьми?!
        - А вы думаете, мы не мучаемся? - срываюсь на крик я. - Думаете, к ЭТОМУ можно привыкнуть? А вы знаете, что лишь немногие Наблюдатели доживают до пятидесяти, хотя средняя продолжительность жизни в наше время давно достигла ста пятидесяти лет?! Бессонница, неврозы, психические травмы и расстройства, сумасшествие, наконец, - вот главные профессиональные недуги Наблюдателей. И вы не правы, мы, Наблюдатели, не все одинаковы. Не всем удается вытерпеть эту моральную Голгофу, и тогда они срываются и начинают совершать глупости. Они пытаются спасать людей, предупреждать их о бедах, но хорошего из этого все равно ничего не выходит, поймите!.. Есть множество примеров, когда наши люди творили в прошлом Добро - очевидное, настоящее Добро… Но проходило время, и это Добро порой оборачивалось таким злом, от которого страдали потом тысячи, миллионы людей!.. Поэтому мы и терпим. Сжимая зубы и наживая себе ночные кошмары и сердечную аритмию, мы сохраняем прошлое для будущих поколений, потому что каждый должен знать историю человечества, какой бы кровавой, жестокой и бесчеловечной она ни была!
        - Не понимаю, - упрямо говорит мой оппонент. - Все равно не понимаю. Мы говорим с вами на разных языках. Видимо, нам с вами суждено быть по разные стороны баррикад. Просто лично вас еще не касалось горе. Но если бы погиб самый близкий вам человек, а кто-то мог спасти его, но не спас, - то вы бы поняли его доводы и оправдания, какими бы они ни были?
        Он отворачивается и долго молчит. И я тоже молчу, и отчаяние охватывает меня. Мне нечего ему сказать. По-своему он прав, и не мне его судить. Но ведь и я тоже прав, так зачем же он пытается судить меня?
        - Позвольте полюбопытствовать, Арвин Павлович, - наконец нарушаю тишину я, - зачем все-таки вы сцапали меня, будто какого-нибудь уголовника? Неужели только для того, чтобы выразить свое презрение и порицание Наблюдателям в моем лице?
        Арвин Павлович закуривает и задумчиво потирает подбородок.
        - Конечно, не для этого, - охотно соглашается он. Он уже, видимо, отошел и говорит теперь вполне деловым тоном. - Было бы глупо создавать огромную организацию на общественных началах, действующую в условиях полнейшей секретности и превосходящую по технической оснащенности КГБ и ЦРУ вместе взятые, только для того, чтобы побеседовать с пришельцем из будущего на темы морали и нравственности… Нет, у нас есть и другая, более практическая цель. Как человек, пришедший из будущего, вы должны обладать огромным запасом сведений и знаний о нашей эпохе. Понимаете, я и мои единомышленники не хотим, чтобы в истории человечества повторялись бхопалы, чернобыли и хиросимы. Мы не хотим, чтобы люди гибли из-за чьей-то преступной халатности, злого умысла или просто в результате слепого разгула стихийных сил.
        - Вы думаете, вам удастся это сделать?
        - Ну конечно, мы не сможем гарантировать безопасность каждому человеку. Прежде всего, нас интересуют крупномасштабные бедствия и катастрофы. Их-то мы сумеем предотвратить. Поверьте, у нас имеется достаточно сил и средств, чтобы влиять на ход событий…
        - Но ведь будущее тогда кардинально изменится! - восклицаю я. - Оно будет совсем другим, и вы даже не сможете предугадать, каким именно!
        Арвин Павлович внимательно смотрит на меня и усмехается.
        - Вы просто боитесь, Алексей, - прищурившись, произносит он. - Вы боитесь, что тот привычный и наверняка весьма комфортабельный мир, из которого вы явились к нам, перестанет существовать… Могу вас успокоить: это не так. Я уже обращался к специалистам, и они просчитывали возможные варианты. Меняться будет только НАШЕ будущее, а ваш мир будет продолжать существовать без изменений. Просто в какой-то точке линии мирового развития произойдет раздвоение… Представьте себе дерево, у которого на определенной высоте от земли ствол расходится надвое, образуя две, отдельные друг от друга ветви…
        - Но ведь с одной ветви на другую невозможно будет перебраться, - возражаю я.
        - Правильно мыслите, молодой человек,- иронически улыбается мой собеседник. - В НАШЕМ будущем вам не будет места - не вам лично, а Наблюдателям вообще. Продолжайте изучать свою ветку, а до нашей пусть вам не дотянуться… А насчет того, какой будет новый мир… Мне почему-то верится в то, что он будет не хуже вашего. Что же касается лично вас, то можете не опасаться. Мы не будем поднимать шума в печати и демонстрировать. вас разным ученым комиссиям и падким до сенсаций журналистам. Мы дадим вам возможность тихо и незаметно покинуть наш мир и вернуться в свой благополучный век до того, как произойдут какие-либо изменения в мировых линиях. Но при одном условии: вы добровольно согласитесь передать нам информацию, которой располагаете. И даже не всю, а лишь ту ее часть, которая нас сейчас интересует…
        "И тогда мне больше не быть Наблюдателем, - мысленно подытоживаю я. - Провал мне в Центре простить еще смогут, они поймут, а вот нарушение Закона Наблюдателей - никогда".
        - Ну, а если - нет? - осведомляюсь я. - Будете пытать? Загонять иголки под ногти и подсоединять к моим гениталиям провода от телефонного аппарата?
        Арвин Павлович опять усмехается.
        - В гестапо мы играть не будем, юноша, - медленно говорит он. - Хотя к определенному насилию над вашей личностью нам прибегнуть в этом случае придется. Кое-каких успехов в этом деле мы уже достигли. Есть, например, метод принудительного гипносканирования мозга. На худой конец, существуют различные препараты, заставляющие человека выкладывать всю правду-матку. В любом случае мы не отпустим вас, пока не получим интересующую нас информацию… Но выбор остается за вами. Вы можете еще подумать. До завтрашнего утра. Утро, как говорится, мудренее вечера. Не буду вам мешать.
        Он резко поворачивается и выходит из "бункера". Через несколько минут в поле моего зрения возникает все тот же врач, который достает из чемоданчика какие-то принадлежности… Собирается продлевать мою иммобилизацию, догадываюсь я, и бессильная ярость охватывает меня. Но все, на что я способен, это поскрипеть зубами да погримасничать. Правда, есть еще одно средство… Вызываю Оракула, и мгновением позже перед врачом на кушетке лежит его абсолютный двойник. Но на медика этот эффект не производит никакого впечатления. С бесстрастным лицом он делает мне инъекции во все конечности, собирает инструменты и исчезает за дверью.
        Я остаюсь один в бетонном карцере, освещаемом люминесцентными лампами. Словно догадываясь, что мне не нравится яркий свет, невидимый контролер за стеной или за потолком уменьшает яркость ламп до уровня "ночника". Я один в этой слабо освещенной бетонной тишине…
        Хотя - почему один? Прикрываю глаза, и из мрака начинают выплывать лица. Лица моих друзей и коллег-Наблюдателей.
        Вот Денис Лумбер. Мы учились с ним вместе, но он пошел на Выход раньше меня. Помню, вернулся он тогда весь не в себе, мрачный, с остановившимся взглядом и трясущимися руками. Раскрылся он мне лишь спустя месяц… Горел дом, пятиэтажный жилой дом. В него угодила зажигательная бомба, сброшенная с немецкого самолета. В дом входить было опасно, но еще можно было рискнуть… Перед домом толпились люди, но в основном это были женщины, старики и инвалиды - война была в самом разгаре. В одном из окон пятого этажа белели лица пятилетнего мальчика и семилетней девочки. Прильнув к оконному стеклу, дети смотрели вниз, на толпу. Они были так перепуганы, что даже не пытались звать на помощь. Женщины выли от ужаса, а мать детей рвала на себе волосы. Время от времени в черный от сажи снег с крыши, шипя, срывались горящие головешки - кровля могла вот-вот обвалиться. По неопытности своей Денис, потрясенный зрелищем пожара, не сумел вовремя уйти, и когда из окна, где только что были дети, вырвался наружу мощный язык пламени, мать несчастных кинулась на Дениса и стала бить его по щекам, царапать лицо ногтями и стучать по
его груди крепко сжатыми кулачками, пока не потеряла сознание…
        Тристан Эверстов - семидесятые годы двадцатого века. Он был одним из лучших Наблюдателей, на разборах и инструктажах его неизменно ставили в пример молодым. Когда Тристан понял, что никто из руководства службы полетов ему не поверит и вылет обреченного на гибель лайнера-гиганта с тремястами пассажирами на борту все-таки состоится, он обезоружил в аэропорту полицейского, прорвался на летное поле, захватил и удерживал самолет, отстреливаясь от группы по борьбе с террористами до тех пор, пока пуля снайпера не пробила ему череп… Самолет в тот день не разбился: вылет отложили, чтобы залатать пулевые отверстия в корпусе. Он разбился на следующий день, только на этот раз врезался не в горную скалу, а в густонаселенный жилой массив, и количество жертв достигло тысячи вместо трехсот…
        И еще многие лица проходят передо мной, но как бы на фоне портретов Дениса и Тристана, Тристана и Дениса… Кто из них был прав? Чьему примеру мне последовать?
        Если я снабжу Арвина Павловича и его команду информацией, которую они жаждут получить, я едва ли смогу вернуться в свой мир. Потому что они наверняка захотят предотвратить то, что составляло главную задачу моего нынешнего Выхода. Через три дня весь этот жаркий, пропахший пылью, потом и выхлопными газами город превратится в груду железобетонных развалин, из-под которых спасатели со всех концов страны будут тщетно пытаться откопать и извлечь живым хоть кого-нибудь… Чудовищной силы землетрясение - результат очередной серии подземных ядерных взрывов за много тысяч километров отсюда - сметет с лица земли жилые дома, фабрики, заводы, детские сады и больницы и оборвет жизни многих тысяч людей… Я должен был видеть, как ЭТО произойдет, чтобы моими глазами это видели и мои современники, и будущие поколения землян. Ведь без знания прошлого невозможно дальнейшее развитие человечества, невозможен Прогресс…
        Кстати, благодаря именно этому катаклизму - как ни чудовищно это звучит - уже в следующем году по всей Земле прекратятся испытания ядерного оружия, а еще через несколько лет начнется полный демонтаж и ликвидация стратегических ракет.
        Если же о предстоящем бедствии станет известно сейчас, люди сделают все, чтобы предотвратить его. И, скорее всего, предотвратят, но сразу же закроется, перестанет существовать туннель Трансгрессора, соединяющий две эпохи, и я навсегда останусь здесь, в этом времени.
        Неожиданная мысль прокалывает меня иглой, и я слышу хриплый голос своего недавнего оппонента: "А с чего ты взял, что это плохо, Алексей? Живи у нас, в нашем мире найдется и тебе работа, ведь, кроме Наблюдения, существует еще масса важных и полезных дел! Зато сколько людей будет спасено - подумай об этом!"
        Но, перебивая его, в моих ушах звучит множество голосов моих товарищей-Наблюдателей. Голоса сливаются в унисон, потому что твердят одно и то же:
        "Ты не должен вмешиваться, ведь ты давал клятву Наблюдателя! Что было - то было, и пусть все останется так, как есть. Если мы начнем переделывать мир заново, кроить и штопать Историю на свой лад, из этого, может быть, что-то и получится, но человечество уже не будет тем человечеством, которым оно стало в наши дни… Ты никогда не задумывался, почему мы отказались от Трансгрессии в будущее? Да по той простой причине, что мы хотим сами строить свое будущее, а не пользоваться чужими подсказками да готовыми рецептами!.. А что касается Арвина Павловича и его подручных, ты же знаешь, что можешь приказать своему Оракулу стереть тебе память, самоуничтожиться, и они тогда ничего не смогут выпытать из тебя. Да, в этом случае ты утратишь свою личность, превратившись в дебила, недоумка. А всего через три дня ты погибнешь вместе с ними при землетрясении. Но ты - Наблюдатель, и всегда должен быть готов умереть во имя нашего общего дела, во имя человечества! Подумай же и сделай свой выбор, Наблюдатель!"
        И я думаю.
        Тысяча и одна смерть
        Проклятье! Автобус ушел из-под самого носа. Словно водителя заранее предупредили, что будет тут один тип отчаянно бежать к остановке без пяти шесть, так вот этому бегуну никоим образом нельзя позволить попасть в автобус.
        Что ж, этого и следовало ожидать: следующий автобус соизволил прибыть лишь через четверть часа... Дурацкое положение чиновника, уже не первый раз опаздывающего на работу.
        А это что за знакомая физиономия? Буйкин... Такое впечатление, будто начинает неотвратимо вступать в действие закон подлости! Наверняка за те десять с гаком лет, что мы с ним не виделись, бывший однокашник не утратил неутолимого любопытства к личной жизни своих знакомых...
        - Ты где сейчас пашешь? - (С места в карьер, как и следовало ожидать... Как же его зовут? Саша? Или Андрей?).
        - Понятно. - (И чему он так обрадовался?). - В "ящике", значит... Ну, и много там платят?
        - Откуда? Так, на кусок хлеба только...
        - А чего ж ты тогда там сидишь? Хочешь, наведу тебя, старик, на приличный "джоб"?
        - Не могу...
        - Что так?
        - Начальство не отпустит. Помирать буду - с того света вытащат...
        - Сочувствую. - (Опять радуется, подлец!) - "Ящик" - это, конечно, не пень собачий... Ну, а на личном фронте как? Женился?.. Ну и дурак!..
        - Извини, я на работу опаздываю...
        - Ладно-ладно... Звони, если что...
        Проходная. Фу, кажется, сегодня я не опоздал... Хоть свечку Господу Богу ставь... Доска объявлений. Тэ-эк... посмотрим, что там новенького... "Приказ... объявить благодарность с поощрением денежной премией в размере..." Ну, как всегда, это не про нас. Это про молодых, длинноногих, борзых, на ходу режущих подметки и в мгновение ока вяжущих руки матерым рецидивистам... А это что? "Продаются фирменные кроссовки... размер... цена..." Ого! Не по зубам, не но зубам... Да и зачем тебе кроссовки, Тиныч! От инфаркта бегать пока рано, вот прихватит если, не дай, конечно, Бог, или когда сорок стукнет... Ирина, правда, опять упрекать будет... "Что ж ты за отец, если единственному сыну не можешь приличную обувь купить?!"... Ладно. С получки видно будет... Не забыть бы выполнить все ее заказы... Колбасы вареной купить, например...
        Или это вчера нужно было? Что-то она вчера говорила насчет колбасы, а что именно - забыл... Ладно, потом звякну ей, уточню...
        Кабинет. Громко сказано. Клетушка. Каморка. Зато свой угол. Опять тетя Клава не убирала - ну, сколько можно напоминать ей? Ворчит: ключ, видите ли, у нее в замке заедает. У меня почему-то не заедает... а, черт! И вправду заедает...
        А это что такое? Уже успели подбросить работу. "Срочно, Тиныч!"... Могли бы и не писать. У нас все срочно. Так... Большая работа начинается с большого перекура... Вот черт, сигареты забыл купить из-за этого Буйкина! Хотя... Бросать пора. А то все: "С Нового года... с первого числа... с понедельника" а сам не бросаешь, хоть знаешь, что курить и вредно, и дороговато по нынешним временам...
        Скрип двери (давно пора бы петли смазать, да все руки не доходят) :
        - Тиныч, сигаретки не найдется?
        Так, начинается...
        - Завязал я с этим грязным делом...
        - Ну-ну! Как Марк Твен говаривал - "Бросить курить легко", да?..
        Закроюсь-ка я на ключ. Чтобы меньше было отвлекающих факторов... В Школе нас вообще в комнаты со звуконепроницаемыми стенами во время практических занятий сажали... Но Управлению, конечно, не до звукоизоляции.
        Итак, имеем мы в пакете грязный мужской пиджак... Или нет. Китель это. Форменный китель железнодорожника... Действительно: "Ренжин Александр Васильевич... Год рождения... Помощник машиниста..." На кителе следы крови. Значит, опять катастрофа. Что-то многовато их в последнее время стало...
        Выключим свет, чтобы глаза не закрывать... Сосредоточиться, одну руку - на китель... Вот что не забыть сегодня: молока! А то жена опять пилить будет... Все! Не отвлекаться! Не думать! Смотреть!..
        Тесная кабина тепловоза. Набегают ярко освещенные прожекторами рельсы. В углу, в кресле, спит человек. Эго машинист. Рядом - молодой парень в том самом форменном кителе, который сейчас под моей рукой. Он что-то читает, время от времени поглядывая то на приборные щитки, то на дорогу.
        Глупый вопрос из подсознания: что же он там читает? Агату Кристи? Ильфа и Петрова? Достоевского? Управление составом, конечно же, передано автопилоту. Банальная фраза: ничто не предвещало беды. Действительно, ничто не предвещает катастрофу. И вдруг... В лучах прожекторов, далеко впереди на рельсах, возникает и стремительно надвигается темная громада... Там же красный горит, красный!.. Надо тормозить! Тормозить надо! Это же цистерна грузового состава! Но Ренжин отрывается от книги слишком поздно.
        Дикий визг экстренного торможения разрывает темноту и почти в ту же секунду - сильный удар, от которого рвутся барабанные перепонки, а тепловоз и передние вагоны сплющиваются в огромную рваную гармошку... Огонь. Все горит: вагоны, трава, люди, земля, небо, ночь...
        Свет.
        Где же сигареты? Тьфу, я ведь забыл их дома... Придется у кого-нибудь клянчить.
        - Олег! Закурить дай, а?
        - Последняя, Тиныч, а последнюю, говорят, даже вор не бе... Ладно, бери. Что, круто?.. Ну, я имею в виду, ТАМ...
        - Работай, работай, Олежка... Какая тебе разница? У тебя свои заботы, у меня - свои...
        Каждая затяжка - слаще горного воздуха... Интересно, кто сегодня выиграет: "Спартак" или "Динамо"?
        Что там дальше?
        Детский носовой платочек с цветочками по краям.
        Поехали!
        Играю в песочнице. Светит солнце. Губы сами напевают: "Вместе весело шагать но просторам, по просторам..." Кормлю пластмассового мишку песочной кашей. Глупый, почему он не хочет есть?
        Сверху голос:
        - Девочка, ты не знаешь, в какой квартире живут Слободкины?
        Мужчина с солидным лицом и дрожащими руками. В руке чемоданчик-"дипломат".
        - Знаю... В сорок первой квартире, на первом этаже, - отвечаю я и машинально натягиваю короткое платьице на свои голые и поцарапанные коленки.
        - А ты... не могла бы мне показать, где это? Боюсь, я не смогу найти.
        Он почему-то облизывается, глядя на меня в упор. Странный дядька... Смешной какой-то. Вроде бы не жарко, а на лице у него - крупные капли пота...
        Темный подъезд.
        - Вот здесь... Только их, наверное, дома нет.
        - Спасибо, девочка. Чем бы тебя угостить?
        Он достает что-то из своего чемоданчика. Я не успеваю разглядеть, что именно, а его рука уже зажимает мне какой-то вонючей тряпкой рот и нос, и сразу становится нечем дышать, и я проваливаюсь куда-то во тьму...
        Мы в каком-то подвале. Вокруг - голые бетонные стены, вдоль которых тянутся ржавые трубы. Где-то еле слышно хлюпает вода.
        - Ну что, очнулась? - слышу я сзади его голос. - Только будь умницей, ладно? Мы... быстренько... с тобой...
        Он зачем-то начинает расстегивать брюки. Это же неприлично, успеваю еще подумать я. А еще, называется, взрослый! И тут он наваливается на меня, я пытаюсь отбиваться и кричать, но он гораздо сильнее меня, а в его открытом чемоданчике я вижу большой блестящий нож и от ужаса не могу пошевелиться...
        Где же этот чертов выключатель?..
        М-да. Тяжелый случай. Теперь бы не сигарету даже, а что-нибудь посущественнее... Вроде бы оставалось еще это самое "существенное" в моем загашнике?
        На самом донышке, но мне много не надо. Ну, поехали - за упокой души невинной, как говорится...
        Вся наша проклятая работа основана на том, что в момент смерти человек испускает так называемый пси-импульс. Его-то раньше, наверное, и называли душой... На самом же деле это спонтанный и мощный выброс биоэнергии мозга в окружающую среду. Как известно, любая энергия не пропадает бесследно, ее как бы "впитывает" в себя биосфера. Но пси-экспертиза стала практиковаться лишь тогда, когда была официально признана возможность улавливания этого самого пси-импульса некоторыми людьми - особо чувствительными рецепторами. А вскоре была разработана методика развития подобных экстраспособностей, открылась специальная Школа биоэнергетики. Многие тогда уповали на то, что применение пси-экспертизы позволит свести на нет преступность, исключить насилие из человеческих взаимоотношений. Они считали: кому захочется убить другого человека, если эксперт будет видеть преступление как на экране телевизора? Они - то бишь, мы все - ошиблись в прогнозах...
        - Тиныч, обедать пойдешь?
        Неужели уже обед? Боже, как время-то пролетело! А в магазин опять не успел выбраться... Ладно, после обеда схожу. Не забыть бы: триста грамм "докторской", два пакета молока и... что еще? А, еще батон, если свежий хлеб завезли...
        - Нет, Петро, нынче я - на подножном корме... С собой взял перекусить...
        Сколько там еще Дел? Целых четыре! Они что - с ума посходили? Все подкладывают и подкладывают... "Тиныч, давай! Тиныч, выручай!" Я ведь не железный - один на городское Управление внутренних дел... Так и рехнуться, между прочим, недолго. Как Аркаша Масляков... Стоп! Об этом - лучше не надо...
        Стук в дверь. Начальник отдела - собственной персоной. А это кто такой с ним, весь лохматый и джинсовый?
        - Вот, Валентин Валентинович, принимайте, так сказать, будущую смену...
        - Сергей... Здравствуйте.
        - На стажировку?
        -Угу...
        - Ну, ладно, Валентин Валентинович, я думаю, вы здесь сами с молодым человеком разберетесь...
        - Разберемся, Семен Григорьевич... Заходи, Сережа, не стесняйся, не гостем будешь... Как там, в Школе-то?
        - Да все нормально... А вы тоже Школу заканчивали?
        - Было дело...
        - А это что - настоящие Дела?
        - Они самые, будь они неладны!.. Да не торопись ты за работу хвататься. Осмотрись сначала.
        - А какой у вас пси-индекс?
        - Это еще что такое? С чем едят?
        - Вы что - не знаете, как определяется пси-индекс?!
        - Знаешь, Серега, времени не хватает ерундой всякой заниматься. Скучать тут не дают, Дела так и сыплются, одно за другим... Лето сейчас, а летом почему-то смертность в народе возрастает. Тонут люди, горят, с балконов падают...
        - Валентин Валентинович...
        - Зови Тинычем, так меня все зовут.
        - Хорошо... Можно какое-нибудь из ваших текущих Дел посмотреть?
        - Что - не терпится? Ну, Бог с тобой... Что бы тебе дать? Это я сам еще не смотрел... Это слишком... э-э... эмоционально для тебя поначалу будет... Дам-ка я тебе, пожалуй, пожар на Пятницкой... А я пока чаек соображу. Вот, садись нон в то кресло. Свет выключить?
        - Не надо, не мешает...
        Да, помнится, лет пятнадцать назад, когда я в первый раз провел пси-экспертизу по реальному Делу, со мной такое творилось!.. Интересно, как нынешняя молодежь на это реагирует? Есть там, в этом пожаре на Пятницкой, впечатляющие кадры... Как двое детей - мальчик четырех лет, а девочка - семи сгорают живьем в квартире из-за того, что их пьяный отчим, уходя, швырнул в угол прихожей горящий окурок...
        - Ну что, посмотрел?
        -Пос... пос... посмотрел...
        - Чай будешь? С лимоном, между прочим, да и бутерброды имеются. Война войной, а обед - по распорядку, как говорится... Ты с чем бутерброд хочешь: с ветчиной или с сыром?
        - Да вы что?! Какие могут быть бутерброды?! Ведь там... там... дети!..
        - Понятно. Ничего, скоро привыкнешь. Ко всему человек привыкает - свойство такое защитное у него имеется.
        - Послушайте, Валентин Валентинович... Может быть, я чего-то не понимаю, но как можно привыкнуть к ТАКОМУ?
        - Говорю тебе: привыкнешь-значит, привыкнешь... А нет - или сопьешься, или в психушку сядешь. Такой у нас расклад... Ты пойми: мы свидетельствуем факт чьей-то смерти. И только! Мы должны установить: каким образом и вследствие чего произошел сей прискорбный факт - и все! Все равно ничего уже не изменишь... Мертвым - в могилу, а живым - жить...
        - Не знаю, Тиныч. Мне кажется, все это цинично как-то...
        - Дурачок, где же ты раньше был? Ты что - в первый раз об этом задумался? Впрочем, пятнадцать лет назад твой покорный слуга тоже не любил задумываться на моральные темы... Пси-эксперт - это звучит громко! Всевидящий взгляд! Экстра-способности! Распутывание чужих судеб! Свидетель чужой смерти! В конечном итоге, быть не таким, как все, чтобы на тебя глядели с восхищением и завистью!.. Романтическая чепуха вылетела из головы после первой же недели реальной работы. Помню, есть не мог и спать не мог, с лица спал, ходил сам не свой, а перед глазами видения из Дел - "кадры", как мы их называем, - все мелькали...
        - Ну и как же вы ... привыкли?
        - Как видишь... Послушай, ты не знаешь, где можно купить хорошую колбасу?.. Жаль. Тогда продолжим наш трагический, но нужный людям труд. Вот тебе бланки, заполняй пока то, что и без экспертизы ясно... "Я, пси-эксперт такой-то, освидетельствовал смерть гражданина... гражданки... ненужное зачеркнуть, нужное подчеркнуть... по делу номер..." - и так далее, все, как полагается...
        Сейчас главное - сбить психологический шок у парня. А страстей-мордастей он еще успеет насмотреться... А вот и наш шеф. Решил, наверное, что мы тут байки травим с "будущей сменой", раз еще Дела тащит.
        - Что-нибудь срочное, Семен Григорьевич?
        - Понимаете, Валентин Валентинович...
        - Понимаю, понимаю... У "бытовиков" опять завал, помощь требуется.
        - Вот именно. Вы прямо мои мысли читаете, Валентин Валентинович!
        - Это профессиональное, Семен Григорьевич. Пси-эксперт окружающих насквозь видит!.. Шутка.
        - И попрошу, Валентин Валентинович, сделайте сегодня же... Это вчерашние случаи, и родственники второй день уже волнуются...
        Хм, можно подумать, что, узнав о смерти близкого им человека, люди сразу успокоятся...
        - Ладно, сделаем...
        - Ну, спасибо, Тиныч!
        Что это сегодня с шефом? Никогда он меня еще Тинычем не называл. Похоже, он и сам смутился, раз выскочил из кабинета, как ошпаренный.
        - Ну что, стажер, руки чешутся попробовать? Ладно, бери вот это, вот это, еще вот это и... хватит тебе, пожалуй, для начала. Только не копайся там особо. Требуется установить лишь личность и адрес покойника. Все понятно?
        - Понятно... А кто такие "бытовики"?
        - Отдел по рассмотрению фактов гибели людей в быту... Идет, скажем, человек по улице, а сверху на него - пресловутый кирпич... Или под поезд кто-нибудь попадает... в пьяном виде, разумеется. Документы мало кто с собой носит, вот и приходится прежде всего личность покойного установить...
        - А каким методом работать: идентификации или визуализации?
        - Не люблю я этих ученых словечек... Как хочешь, так и работай. И чему вас только в Школе учат, а?
        Между прочим, он в самую точку попал. Ведь можно отождествить себя и жертву, быть в ее теле, что ли, а можно наблюдать за смертью человека со стороны. И неизвестно еще, что парню будет легче как начинающему эксперту: умирать самому или видеть, как на твоих глазах погибают другие...
        Черт, опять Ирине позабыл позвонить! Ладно, перед уходом позвоню... позвоню...
        Настойчивый звонок в дверь квартиры. Включаю свет в прихожей, на ходу привычно поправляю волосы. "Кто там?" Молчание, потом торопливый детский голос из-за двери:
        "Мама, мамочка, открой, это я!" Это же Светланка! Каким образом? Ведь она должна быть у свекрови! Неужели что-нибудь случилось?! Мысли прыгают у меня в голове, пока я дрожащими от волнения руками отпираю дверь и... Ничего не понимаю! В тесноту прихожей врываются двое - потные, сопящие, торопливые, злобные. Оба с пистолетами. Имитаторы! Облапошили меня, обвели вокруг пальца, хотя в последнее время про этих бандитов, умеющих подделываться под любые голоса, и говорят, и пишут в газетах... "Говори, где деньги, золото, валюта? Ну, говори же, стерва!" - "Чего ты с ней возишься, Гнилой? Сами найдем, что нужно!"...
        Что это за вспышка полыхнула мне прямо в лицо? ОКАЗЫВАЕТСЯ, ЭТО В МЕНЯ ВЫСТРЕЛИЛИ, И Я ТЕПЕРЬ УМИРАЮ, УМИ...
        Так и запишем в графе "Результаты экспертизы": "Выстрел произведен при ограблении квартиры преступником по кличке "Гнилой"... приметы... Его сообщник... Приметы... Особые приметы...".
        Не забыть бы с получки купить матери подарок: у нее в том месяце будет день рождения. Да и заехать к ней не мешало бы... Когда последний раз я у нее был? По-моему, еще зимой... Как она там? Ладно. Сегодня же... нет, сегодня намечается поход по магазинам... завтра же навещу ее. Обязательно.
        Тону! На помощь! Тону!!! Вода холодная и какая-то вязкая, будто кисель, и никто меня не спасет, и какая-то непреодолимая сила все тянет меня вниз, и когда вода уже начинает заливаться в мой судорожно хватающий воздух рот, я только успеваю подумать... НИЧЕГО Я УЖЕ НЕ УСПЕВАЮ ПОДУМАТЬ!..
        ... Куда же он - на красный свет, а? Я ведь не успею затормозить, не успею! Если на тротуар - там люди, дети... Визг покрышек о мокрый асфальт, удар и чей-то душераздирающий крик заполняет собой всю Вселенную... Чей-то? Это же ты кричишь, потому что ПЕРЕСТАЕШЬ СУЩЕСТВОВАТЬ!
        Смерть, смерть, смерть... Тысяча и одна смерть.
        Но самое скверное-пытаться описать тот ужас, который ты наблюдал или сам испытал, казенным языком заключения экспертизы... "Смерть наступила в результате..." Как бы это получше сформулировать?..
        Интересно, а как с этой нелегкой задачей справляется наш юный друг? Ого, он уже последнее Дело заканчивает,
        - Попьем чайку, курсант? На износ ведь работаешь.
        Не слышит. Или делает вид, что не слышит. Так... Молодец, со стилем у него все в порядке. В этом смысле молодое поколение нам сто очков форы может дать. А по содержанию? Андреев Петр Романович... проезд Девичьего Поля... Красивое название... Дом пять, квартира двенадцать... "Смерть наступила в результате асфиксии, вызванной блокированием дыхательных путей рвотными массами..." Грамотно излагает. Самохина... Подожди, подожди... Самохина Анна Владимировна... Год рождения.... Адрес... Очки с треснувшим стеклом... Я сам должен посмотреть это.
        Однокомнатная, скудно обставленная квартира. В постели лежит пожилая женщина. У нее очень бледное лицо и темные круги под глазами. Она разговаривает. Сама с собой. Такое бывает от долгого одиночества. "Надо встать, Анна, надо... Ну и что, что плохо себя чувствуешь? Позвонить тебе обязательно надо - день рождения у сына сегодня... Не каждый день такой праздник бывает... Да и заодно купишь чего-нибудь, а то на хлеб да на воду тебя болезнь посадила. Вставай, Аня, вставай!"
        Она очень долго, видимо, превозмогая боль внутри себя, одевается... Потом кое-как ковыляет но улице, щурясь от яркого солнечного света... Первый раз ее прихватывает возле телефонной будки у дома, где трубка автомата не просто оторвана, а выдрана кем-то с корнем в приступе буйного вандализма... Некоторое время женщина стоит, тяжело дыша и опираясь на дверь будки, а отдышавшись, идет дальше... Ближе всего автоматы - возле универсама, но и там Анну Владимировну ждет неудача: один телефон с упорством маньяка издает короткие гудки, у второго не вращается диск, в третьем монета не желает пролезать в щель, а четвертый молчит без всяких видимых причин... Делать нечего, нужно идти на почту. Одержав верх над вторым приступом боли, женщина направляется туда, потому что поставила перед собой задачу: во что бы то ни стало поздравить сына... Она упала, не доходя полусотни метров до желанной красно-желтой будки...
        Почему так темно в кабинете? Я же не выключал свет!
        Лицо... Лицо молодого парня. Кто это? Почему оно нависает надо мной сверху? И почему он так встревожен?
        -Тиныч! Типыч, что с вами?
        - Все в порядке, Сережа, все в порядке... Сейчас все пройдет.
        - Может, вы переутомились? Неудивительно - столько работаете...
        - Знаешь что, Сережа? Уходи-ка ты из Школы. И чем раньше, тем лучше... Ты пойми: эта профессия - нечеловеческое занятие, Сережа! Я знаю: как и многие другие профессии, эта работа необходима обществу, она приносит большую пользу людям, но заниматься ею и оставаться нормальным человеком-невозможно! Нельзя человеку ежедневно убивать в себе то, что делает его человеком, Сережа!
        - Нет, нет, вы не правы, Валентин Валентинович! Я... вы... мы с вами просто не имеем права не применять наши способности! Мы не должны зарывать их в землю! Мы должны использовать их в интересах людей... А что касается человечности - мне кажется, вы преувеличиваете проблему... Каким быть - это же от человека зависит, при чем здесь его профессия?.. Наверное, вы просто устали...
        Не убедить мне его. Да и стоит ли? Ведь пятнадцать лет назад я думал так же, как этот Сережа...
        - Ладно, стажер, не буду я спорить с тобой. Поступай, как знаешь...
        - Можно вас спросить, Валентин Валентинович? Старушку-то эту... Самохину... вы зачем смотрели? Проверить меня хотели? Вроде бы ничего особенного в том случае нет...
        - Ты так считаешь, Сережа? Ничего особенного?
        - Ну а что?.. Обычная смерть от острой сердечной недостаточности... Не надо было ей выходить на улицу, если невмоготу было...
        - Она просто хотела поздравить сына с днем рождения.
        - Я знаю... Но какая ей в этом была необходимость? И вообще... я бы этого ее сыночка!..
        - Он перед тобой, Сережа.
        - Что вы сказали?
        - Эта старушка, Анна Владимировна Самохина, - моя мама, Сережа...
        - Не может быть! Вы шутите?! Но... как же так? Простите, Валентин Валентинович...
        - Вот что... Ты иди, Сережа, домой. Рабочий день все равно уже закончился.
        Ого, уже половина шестого. Засиделись мы со стажером. Пора и мне двигать: к шести в соседний универсам завозят молоко и свежий хлеб, есть шанс успеть отовариться и занять очередь за колб... О чем я?! Ведь - МАМА!..
        Страшно. Неужели из-за этой проклятой работы я уподобился служителю морга, равнодушно перекладывающему голых мертвецов, будто дрова, в промежутках между возлияниями спиртного? Неужели душа моя настолько зачерствела, что я уже не воспринимаю как трагедию смерть человека - даже очень близкого мне человека?!
        Боюсь отвечать самому себе на эти вопросы.
        Но еще больше я боюсь другого вопроса: а вдруг моя профессия действительно ни при чем?..
        К о н е ц
        Круглая дата
        Они стояли перед Полковником неровной шеренгой и с надеждой и мольбой смотрели на него снизу вверх.
        - А стрелять-то вы умеете? - спросил их Полковник. - Солдат должен уметь стрелять.
        - Ага… Умеем!.. Сержант научил нас! - вразнобой загалдели новобранцы.
        - Сержант, дай им автоматы, - не оборачиваясь, приказал Полковник. - Да не такие, а без приклада…
        Новобранцы перекинули автоматные ремни через плечо, чтобы было легче держать оружие.
        - Сержант, поставь что-нибудь вон на тот бугор, - снова приказал Полковник.
        Сержант установил на пригорке, метрах в двадцати пяти от строя, несколько пустых банок.
        - Вот, например, ты, Коротышка, - сказал Полковник, ткнув пальцем в грудь крайнему слева. - Попадешь?
        Коротышка, побледнев, с усилием вскинул автомат и тщательно прицелился. Пули ткнулись в землю под самыми банками.
        - Теперь ты, Зяблик, - Полковник показал подбородком на босоногого новобранца, постоянно шмыгавшего носом.
        Очередь царапнула пригорок, и крайняя банка исчезла с него, как по мановению волшебной палочки.
        Сбоку к строю подскочил Сержант:
        - Эх, мазилы!.. Позориться только с вами!
        - Успокойся, - процедил сквозь зубы Полковник.
        Он посмотрел, прищурившись, в сторону близкой линии фронта и вдруг взорвался:
        - Стрелять они еще научатся в бою! Мне нужны солдаты! А солдат - это… - ему не хватило слов, и тогда он вспомнил фразу из Книги: - "Солдат прежде всего должен ненавидеть врага!"… Понятно?
        Стоявший в центре шеренги Немой что-то промычал и широко раскрыл рот. Вместо языка у него был обрубок: в прошлом году он, тогда еще не немой, был захвачен диверсантами грегоров, и отбить его бойцам Полковника удалось спустя лишь три часа…
        Полковник отвел взгляд в сторону.
        - Ладно, я беру их, - медленно сказал он.

* * *
        Перед штурмом Полковник приказал произвести разведку подступов к обороне грегоров. Вообще-то в этом не было нужды, потому что война длилась не первый год, и обеим сторонам было известно, где и что расположено у неприятеля. Но, согласно Книге, любому мало-мальски приличному сражению должна была предшествовать разведка. Книгу Полковник уважал, потому что она рассказывала о великих полководцах прошлого…
        На этот раз разведчикам удалось взять "языка", причем с ним обошлись достаточно вежливо, судя по тому, что пленный предстал перед Полковником только с разбитой верхней губой. Как и все грегоры, он был огненно-рыжим и голубоглазым.
        - Ну что, будешь говорить? - деловито осведомился у пленного Полковник, заложив руки за спину. - Например, где ваш штаб?
        Вместо ответа пленный ловко плюнул, но Полковник успел увернуться. Конвоиры тут же подперли ребра рыжего автоматными стволами.
        - Отставить, - сказал Полковник. - Лучше привяжите-ка его к дереву…
        Через полчаса пленный бессильно обвис на веревках. Он не пикнул, когда ему вгоняли ржавую иголку под ногти; он только морщился и скрипел зубами, когда ему полосовали штык-ножом кожу на узкой худой спине. Но когда к его паху подсоединили полевой телефонный аппарат (Сержант специально таскал его в своем вещмешке для подобных случаев) и несколько раз крутнули ручку вызова, пленный что-то хрипло и гортанно закричал, выкатив налившиеся кровью глаза.
        - Чего это он? - осведомился Полковник у подчиненных, хотя и сам понимал грегорский язык.
        - Ругается, - объяснил Сержант. - Так и растак, говорит, надо нас и наших матерей…
        - Расстрелять, - немедленно приказал Полковник и хлопнул по плечу Коротышку. - Стрелять в него будешь ты!
        Коротышка часто-часто заморгал, но направил ствол автомата на грегора и со второй попытки передернул затвор. Прошло несколько секунд, а выстрела все не было…
        - Отставить, - сказал вдруг Сержант, явно подражая Полковнику. - Он уже сам подох…
        Коротышка сел на землю, кривя дрожащие губы. Полковник поднял его рывком за шиворот и дал ему затрещину.
        - Пожалел, да? - спросил он. - Пожалел рыжего гада?
        - Стра-а-ашно! - заикаясь, признался Коротышка.
        - А ты знаешь, что рыжие сделали с твоим братом? - вскипел Полковник. - А как они издевались над моей матерью - видел?! И вообще, вспомни, кто на кого первым полез!.. Веками мы жили с грегорами на одной земле и считали их такими же, как мы! Но двадцать лет назад они вдруг захотели жить отдельно, присвоить себе нашу землю, и с тех пор нет ни мира, ни покоя, и пока мы живы, мы должны им мстить за все!..
        Тут Полковник осекся, потому что понял, что пересказывает сейчас содержание старой листовки, найденной им на чердаке своего дома.
        - Так что не жалей рыжих, Коротышка, - закончил он. - Помни одно: ты - туанец и должен отомстить проклятым грегорам!..
        Налет на штаб грегоров не удался с самого начала.
        Когда отряд Полковника преодолевал грегорские заграждения, сработала самодельная сигнализация из пустых консервных банок, и в перестрелку с туанцами вступил вражеский дозор. Правда, с дозором расправились быстро и пошли на штурм, но было поздно, потому что в район боя уже подтягивались основные силы противника…
        Все кончилось, когда со старой, полуразрушенной водонапорной башни по туанцам ударили короткие очереди станкового пулемета. Наверное, патронов у пулеметчика было немного, но все-таки достаточно, чтобы перебить людей Полковника, как цыплят…
        Потом отряд стали окружать, и тут уж ничего не оставалось делать, кроме как идти на прорыв. Все окончательно смешалось, потому что завязался рукопашный бой. В ход пошли приклады, штыки, кинжалы и всякие подручные средства. И Полковнику сразу стало не до команд, потому что невозможно было перекричать выстрелы в упор, глухое хрясканье ударов, вопли раненых и гортанные крики дерушихся, а надо было увернуться вот от этого штыка и вон от того приклада и, в свою очередь, заколоть подставившего спину, и в то же время - отступать, уходить, вырываться живым из этого пекла…
        И они вырвались из окружения, опомнившись только в лесу. Полковник с трудом перевел дух и оглядел себя. Одна штанина была порвана, и по ноге текла красная струйка, но боли он не чувствовал - значит, его царапнуло слегка, а на руках и почему-то даже на губах ощущалась липкая кровь - то ли своя, то ли чужая…
        За Полковником брели остатки отряда - их оказалось меньше, чем он думал. Кто-то натужно кашлял, отплевывая кровь из легких, кое-кого тащили под руки. От удара прикладом у Лейтенанта текла кровь из ушей, носа и рта. Глядя себе под ноги с очумелым видом, он что-то непрерывно шептал.
        - Ты чего, Лейтенант? - спросил Полковник.
        - Убили, - наконец, выговорил Лейтенант. - Их всех убили…
        - Кого? - не понял Полковник.
        - Коротышку… И Зяблика… Всех этих… новеньких…
        Полковнику почему-то захотелось ударить Лейтенанта, но он только сглотнул комок слюны, смешанной с песком, и скомандовал:
        - А ну, построились как положено!..

* * *
        Перед входом в село Полковник назначил дозорных, распорядился доставить по домам раненых и распустил отряд. Все вроде было сделано, но ему почему-то казалось, будто он что-то забыл…
        Ночь прошла спокойно, только в развалинах лаяли бродячие псы да где-то в поле пару раз пальнули из самострела: скорее всего, это развлекались дозорные, чтобы не заснуть.
        Когда Полковник проснулся, через подслеповатое, заклеенное целлофаном и заколоченное фанерой окно в комнату лился призрачный летний рассвет. За домом - там, где находились могилы родных, - насмешливо каркали вороны, которых еще не успели пустить на суп.
        На кухне ожесточенно гремела посуда - Старуха уже была на ногах. Лежа на топчане, Полковник рассматривал два родных до боли лица на пожелтевшей фотографии, висевшей в рамочке на стене. Это у него стало своего рода утренней традицией, только почему-то память предательски подсовывала ему эти лица мертвыми, со страшными резаными и колотыми ранами и ожогами от сигарет… Такими он видел эти лица во время Большой Резни. Всего три года назад - но казалось, будто с той поры прошла целая вечность…
        Интересно, подумал вдруг Полковник, а что, если грегоры тоже вот так, как я, глядят на портреты своих родичей?… Ему почему-то стало не по себе от этой мысли и, чтобы прогнать ее, он вскочил и стал заниматься утренней разминкой, хотя все тело после вчерашней кампании ныло, а рана на бедре начинала воспаляться.
        Старуха вошла и долго наблюдала, как он рассекает кулаками воздух. Прядь седых волос свисала ей на глаза, но старуха, не поправляя ее, все стояла и молча глядела на Полковника.
        - Как успехи? - наконец спросила она. - Сколько?…
        Полковник понял, что она имеет в виду.
        - Троих, - буркнул он, стараясь не глядеть ей в глаза. -- Двоих - из пистолета, а одного -- ножом…
        Старуха прикрыла глаза, подсчитывая мысленно, скольких грегоров он еще должен убить, чтобы отомстить за всю родню. Потом вздохнула и сказала:
        - Иди завтракать, внучек, уже все готово.
        Полковник так рассердился, что сбился с ритма приседаний:
        - Ба, ну сколько раз я просил тебя, чтобы ты называла меня как положено?!..
        Старуха свысока поглядела на него.
        - Полковником, что ли?- осведомилась она. - Полковником был твой дед, пусть ему будет земля пухом… А ты для меня - еще мальчишка, сопляк!… Вот расквитаешься за всех наших - тогда я буду считать тебя мужчиной… Только… убьют ведь тебя, дурачок!
        Она вдруг всхлипнула. Полковник разозлился, хотел заорать на Старуху, но неожиданно для себя подошел и неумело погладил ее по седым волосам…
        Стол был накрыт не в кухне, как обычно, а в большой комнате. Полковник замер от удивления, увидев белоснежную скатерть и красивую фарфоровую посуду - наверно, из недр старухиного сундука. А какие вкусные вещи были на столе! Банка с молоком (и где она его только достала, подумал Полковник: последний раз он видел корову и коз, когда был еще маленьким), разные закуски из листьев щавеля, лопуха и крапивы, а самое главное - ну и чудеса! - румяные лепешки из мякинной муки! Да ведь Старуха потратила свои самые неприкосновенные запасы! Что это она так разошлась?
        И тогда он, наконец, понял, какая мысль ему вчера не давала покоя: сегодня у него был день рождения!
        Старуха обняла его сзади за острые плечи.
        - Поздравляю, внучек, - сказала она, едва приметно улыбаясь,-А ты думал, если сам забыл, то и я забуду?
        - Подожди, подожди, - пробормотал Полковник, высвобождаясь из объятий Старухи. - Надо же пригласить кого-нибудь… ну, чтобы отметить как положено… Так ведь?
        - Придут к тебе гости, никуда не денутся, - усмехнулась Старуха. - Я еще вчера всем бабкам про твой день рождения говорила, так что гости твои с раннего утра уже возле дома околачивались, пока я не прогнала их одеться как следует…
        Первым к ним заявился Лейтенант. Голова у него была перевязана, одежда была старательно вычищена. В подарок Полковнику он принес коробку автоматных патронов из своего НЗ. Пули были с хитростью: попав даже в руку или ногу, они делали человека калекой.
        Потом пришел Сержант с рукой на перевязи и подарил Полковнику острый, как бритва, кинжал, захваченный им в качестве трофея в недавнем рукопашном бою с грегорами.
        Но больше всего Полковнику понравился подарок Старухи. Это была настоящая граната-"лимонка" - увесистая, тускло-матовая, со множеством граней и с серебристым кольцом чеки. Молодец, Старуха, знала, что ему дарить: гранат давно уже нигде не было. И где она ее только прятала, в сундуке своем, что ли?..
        Когда набралось человек десять гостей, Полковник приказал садиться за стол.
        - Кто будет произносить тост? -строго осведомилась Старуха, уже успевшая облачиться в бархатное платье, пахнущее нафталином.
        Все молчали, потому что никто не знал, что такое "тост".
        - Тогда скажу я, - заявила Старуха и поднялась, держа в руке чашку с молоком. - Сегодня моему внуку исполняется десять лет… Круглая дата!
        Она вдруг замолчала и зачем-то вытерла уголком платка глаза.
        - Давайте же выпьем за именинника и за нашу победу! -после паузы провозгласила она уже окрепшим голосом.
        Все зашевелились и стали шумно чокаться чашками. В памяти еще сохранилось смутное представление, что у взрослых было так заведено.
        - А мне стукнет десять лет в следующем году! - громко объявил Лейтенант. - А тебе когда, Сержант? Тебе сейчас сколько лет?
        Сержант так смутился, что уронил с колен свой автомат.
        - Я… я не знаю, - выдавил он. - Я бы знал, честное слово, но из родни у меня никого не осталось, и я…
        - Восемь тебе, восемь, - авторитетно заявила Старуха. - Я же помню, что грегоры твоего отца в Гнилой Лощине подстрелили, когда твоя мать-покойница на седьмом месяце ходила… Из-за эгого она и разродилась тобой раньше срока, бедняжка!..
        - Бабушка, а расскажите про наших родителей, - попросил в наступившей тишине кто-то из младших чинов.- Вы, наверное, всех в селе помните…
        - Еще чего! - сказала Старуха. - Это же день рождения, а не поминки!
        Но день рождения Полковника все равно получался грустным, да он и не мог быть иным. Время настало такое - не очень веселое… По всей стране, бывшей некогда единой, а теперь расколотой на разрозненные, приходящие в упадок и запустение города и села, каждое утро - а может быть, каждый вечер, это уж кто как привык - тысячи (тысячи? да нет, теперь уже лишь сотни) таких детей, как эти, глядели на портреты своих погибших отцов и матерей и клялись, скрипя зубами и глотая недетские слезы, отомстить за их смерть врагам. Тут уж не до веселья было.
        И все-таки, когда Старуха, хлопая в ладоши, запела полузабытые веселые песни, а ребята пустились плясать, Полковник забыл обо всем на свете: и о вчерашнем неудачном бое, и о привкусе чужой крови на своих губах после рукопашной, и о том, что предстоит еще один день нескончаемой войны…
        Вдруг взгляд Полковника упал на раскрытое окно, и волосы на его нестриженой голове поднялись дыбом: из окна глядело на него мертвое лицо маленькой рыжей девочки… Полтора года назад Полковник своими руками пристрелил такую же грегорскую девчонку как вражескую шпионку. Ребята из передового дозора поймали ее у самых туанских заграждений, но девочка, плача, все твердила, что искала грибы и заблудилась в лесу… Неужели теперь это был ее призрак?!
        Быстрая реакция не раз спасала Полковника в бою. Вот и сейчас, крикнув: "Ложись!", он выдернул чеку из гранаты и швырнул подарок Старухи за окно…
        Когда дым после взрыва рассеялся и прошел звон в ушах, ребята выбежали из дома, на всякий случай пригибаясь и держа наготове оружие. Но в саду никого не оказалось. Только под окном лежала куча чего-то страшного и кровавого, покрытого обгорелыми лохмотьями ткани в горошек…
        Платье в горошек в селе носила одна только Белка. Полковник хорошо знал эту девочку. Она была на целых два года младше его и часто приходила к Старухе учиться грамоте.
        Ничего не сознавая, Полковник нагнулся и поднял с земли большую рыжую куклу, посеченную гранатными осколками. На ее голой пластмассовой спине было что-то написано чернильным карандашом.
        - "Пал-ков-ни-ку в па-да-рок атБел-ки", - прочла вслух Старуха через плечо внука и беззвучно заплакала.
        Совершенно некстати Полковник вдруг вспомнил, что точно так же она плакала из-за Очкарика… Вообще-то Очкарик никогда не носил очков. Его звали так потому, что он, единственный из всех мальчишек, ходил вместе с девчонками к Старухе на уроки грамоты. До поры до времени Полковник терпел отсутствие Очкарика в отряде, но когда их чуть не перестреляли по одному вражеские снайперы у Лысой Горы, он вышел из себя и устроил образцово-показательный "расстрел труса и дезертира" перед строем своих бойцов… Губы у Очкарика, помнится, перед смертью стали белые-белые, а Старуха, когда узнала о случившемся, попыталась было нещадно выпороть Полковника ремнем, но он пригрозил ей пистолетом, и тогда она заплакала и плакала почти без перерыва несколько дней, пока в очередном бою Полковника не ранили в плечо…
        Тогда Очкарик, теперь Белка… Полковник слепо поглядел на своих дружков-подчиненных. "Кого из них я укокошу случайно или нарочно завтра?", вдруг спросил он сам себя, и от этой мысли ему стало совсем скверно. Рука его сама собой потянулась к кобуре… "Да будь все проклято! - стучало у него в голове - а может быть, он кричал это вслух, не слыша своего голоса. - Будь проклята эта война! Будь проклята эта ваша кровная месть! Будьте вы прокляты, грегоры! И будь я тоже проклят, потому что я не могу так больше!"…
        Застрелиться, однако, он не успел. За селом, где были расположены передовые дозоры, вдруг началась беспорядочная пальба из разных видов оружия, и Полковник понял, что это атакуют грегорские мальчишки и что надо отбивать эту атаку, иначе остаткам туанского народа - старикам и детям - придет конец…
        Поэтому он вытер мокрые от слез щеки и глаза, сжал покрепче рукоятку пистолета и скомандовал своим ребятам, в ожидании глядевшим на него:
        - За мной, отряд! Вперед!..
        Параллельный перпендикуляр
        "… и не то, чтобы здесь
        Лобачевского очень блюдут,
        но раздвинутый мир должен где-то
        сходиться, и тут
        - тут конец перспективы". Иосиф Бродский
        Если очень долго сидеть в темноте, то спустя какое-то время начнешь видеть даже в кромешном мраке не хуже кошки. И инфракрасные окуляры тогда уже не нужны. Правда, смотреть сейчас было не на что. На что там смотреть?.. На облезлые, словно кожа ящерицы в период линьки, стены? На давно потерявшие свою форму от бесчисленных ударов и падений мусорные баки, переполненные отбросами?.. А про черный колодец двора, анфиладу подворотен и смутный кусочек далекой улицы, освещаемой одним-единственным фонарем, и говорить не стоит…
        И, тем не менее, вначале Генику не было скучно. Наоборот, ему было интересно, даже жутко интересно: как-никак, а впервые вот так ждать в засаде резидента "параллельных" - это не шутки, да еще когда тебе только что стукнуло девятнадцать… Это вам не в газетах читать и не по радио слушать, как перпендикуляры взяли очередного "врага нашего мира"!..
        Тут Геник, продолжая наблюдать за чернильно-черным пространством внизу, дал волю воображению, и оно самым подхалимским образом подсунуло ему некий тешащий самолюбие эпизод… Как завтра утром, обер-перпендикуляр, почесывая свою лысину цвета слоновой кости, скажет на разборе действий дежурных групп: "Признаться, коллеги, недооценивали мы суб-перпендикуляра Мезенцева… А парень-то любого из нас за пояс заткнет! Так что учитесь, господа, как надо проводить задержание - голыми руками, без шума, чтобы "враги нашего мира" и пикнуть не успевали!" И как он, Геник, потом зайдет к стенографисткам и, небрежно закурив и совсем не глядя на хорошенькую Альбину, скажет в пространство: "Есть желающие посетить кино сегодня вечером? Фильм, говорят, - просто перпендикулярный!" - а кто-нибудь из девчонок обязательно спросит: "А ты разве не дежуришь вечером?", а он тогда скажет:
        "Да мы тут накануне в засаде одного субчика взяли… Важная птица… О-Пэ за это меня лично поощрил выходным днем вне очереди"…
        Потом мысли Геника потекли совершенно в другом направлении.
        Интересно, думал он, вооружен ли будет "параллельный"? Если да (хотелось бы, чтобы было так, хотя от одной мысли о предстоящей перестрелке и погоне мурашки по спине начинают бегать), то чем?
        - Послушай, Коротков, - сказал Геник в микрофон коммуникатора, - как ты думаешь, "параллельный" будет с оружием или без?
        В динамике слышно было, как Коротков - Коротышка то есть - хмыкнул.
        - А ты хоть раз видел у "параллельных" оружие? - вопросом на вопрос ответил он. - То-то же!.. Что они - дураки, что ли, в наш мир с оружием лезть? Их же тогда и ребенок разоблачит, с оружием-то! Да и не надобно им оружие, если подумать хорошенько… Зачем им оружие, Геник? У них - другие средства, понятно? Такие, что в сто раз страшнее взрывчатки и пуль - вредительство!..
        Жаль, подумал Геник. За взятие вооруженного "параллельного" вроде бы даже какая-то медаль полагается, вот только какая - из головы вылетело…
        - Послушай, Коротков, - сказал он немного погодя. - А почему засаду устроили здесь, а не на квартире у этой вражьей морды?
        - "Почему", "почему", - словоохотливо откликнулся Коротышка. За словом он никогда не лез в карман. - Сам, что ли, не соображаешь? Параллельный ты какой-то, Геник… Чтобы шума лишнего не поднимать, понял?
        - Эй, вы, - внезапно раздался голос Окурка. - Не засоряйте эфир, а не то…
        Судя по неразборчивости голоса, на губе у него висел неизменный сигаретный "бычок", за что Окурок и получил свое прозвище, да так прочно оно к нему пристало, что теперь многие забыли его настоящее имя… Курил Окурок всегда и везде, причем не вынимая сигареты изо рта. Среди перпендикуляров ходил слух, что Окурок якобы даже жену целует, не вынимая "бычка" изо рта. Правда ли это, Геник не знал, но вообще-то сомневался, что такой хмурый человек, никогда не заканчивающий своих фраз (будто с него за каждое слово берут деньги), может целовать кого бы то ни было…
        От этих мыслей ему стало скучно. Напала неудержимая, словно приступ поноса, зевота. Один раз Геник так широко зевнул, что за ушами что-то явственно хрустнуло.
        Сигнал о приближении резидента прозвучал в коммуникаторе как раз тогда, когда Геник меньше всего его ожидал.
        Надев инфракрасные окуляры, юноша увидел в белесой пелене тьмы, что "параллельный" вышел из-под арки подворотни и направляется через двор прямиком к подъезду. Судя по внешнему виду, это был опытнейший и опасный враг. Острый, хищно изогнутый нос, очки - наверняка с дымчатыми стеклами, чтобы скрывать выражение глаз, - подозрительно мешковатая манера держаться - словом, все в этом человеке так явно выдавало врага, что Геник невольно подивился про себя, почему этого типа никто раньше не разоблачил…
        - Геник, посмотри-ка, что в руке у этого типа, - донеслось из коммуникатора невнятное мычание Окурка, который сегодня был старшим наряда.
        - Сумка, - сказал юноша, приглядевшись к фигуре резидента. - В левой руке у объекта - хозяйственная сумка, а в ней - что-то увесистое, вон как ручки оттянуты… А что если это какое-нибудь неизвестное оружие?
        - Навряд ли, - буркнул Окурок, - но все-таки при задержании постарайтесь бдительно и осторожно…
        Операция вступала в заключительную фазу. Когда человек с сумкой подошел к подъезду, дверь вдруг распахнулась настежь, и из подъезда выскочил Геник - воротник пальто поднят, движения кошачьи, в руке - пистолет сорокового калибра, нацеленный в грудь резиденту.
        - Гражданин Коблар? - осведомился юноша, как ему казалось, громовым, а на самом деле - дрожащим, как хвостик у щенка, голосом. - Ваша песенка спета! Именем Перпендикулярности: руки вверх, лицом к стене!..
        Он репетировал этот текст тысячу раз, еще будучи курсантом Перпендикулярного училища, и вот теперь настал его звездный час.
        Резидент не дослушал его. Вздрогнув, будто ужаленный змеей, он начал зачем-то пятиться. Глаза его наверняка трусливо забегали под стеклами очков. У всех "параллельных" в момент ареста начинают бегать глаза, это Геник уже успел заметить.
        - Я… не может быть!.. Вы… вы не имеете права! - тем временем бормотал Коблар, недурно играя роль этакого добропорядочного гражданина, который и ведать не ведает, за какие грехи его задержали перпендикуляры. - Что я сделал? В чем виноват? За что?..
        - Еще два шага, и можно считать, что при задержании ты совершил попытку к бегству, - жизнерадостно сказал Коротышка в затылок "параллельному", так что тот опять вздрогнул и отпрянул в сторону.
        Мгновением раньше Коротышка и Окурок вылезли из кустов, отрезав Коблару путь к бегству.
        - Сам, наверное, знаешь, что это усугубляет… - не расставаясь с изжеванным "бычком", протянул Окурок и неуловимым движением выхватил сумку из рук Коблара.
        Задержанный еще пытался что-то сказать, но его уже никто не слушал.
        Откуда ни возьмись, бесшумно возникла спецмашина Перпендикулярности, за рулем которой восседал Васька Сфинч в неизменной кепке с длинным козырьком. Коротышка попытался открыть заднюю дверцу фургона, но она почему-то не открывалась, и тогда Окурок пришел на помощь напарнику. Оставшись наедине с задержанным, Геник демонстративно отвернулся и засвистел популярный мотивчик, разглядывая скудно освещенные окна дома.
        Это была традиционная ловушка перпендикуляров.
        Ничто казалось, не помешало бы сейчас "параллельному" прыгнуть в кусты и попытаться удрать. Только в кycтax сидел Красавчик со снайперским "винтом", оборудованным инфракрасным лазерным прицелом, да и все члены группы были готовы, если потребуется, стрелять без промедления.
        Таким образом, если бы Коблар вздумал бежать, то не более, чем через несколько секунд он валялся бы, продырявленный множеством пуль, как нож мясорубки… Три дня назад, когда Окурок с Коротышкой (но без Геника) брали одного "параллельного", проводившего подрывную деятельность на посту вице-министра транспорта, так оно и вышло, и Коротышка не раз уже рассказывал об этом Генику, часто и со вкусом (видимо, сказывался опыт работы в уголовной полиции) повторяя слово "труп"…
        Но на этот раз капкан, если так выразиться, не сработал.
        Вместо того, чтобы попытаться удрать, Коблар, видимо, надеясь разжалобить Геника, начал нудить, то и дело дергая юношу за рукав:
        - Послушайте, молодой человек!.. Да выслушайте же меня! Вот здесь, в сумке, - молоко… Я с пяти часов торчал в очереди, чтобы купить его для дочки… Прихворнула она, что-то с легкими… Она у меня вообще - хворая. А врач прописал ей, кроме лекарств, молоко, понимаете? Ей очень нужно выпить на ночь горячего молока! Девочке всего три годика, войдите же в мое положение, наконец!.. Может быть, я отнесу?.. Я мигом вернусь, вот увидите!
        - Вы что - за дураков нас принимаете? - холодно осведомился Геник.
        - Тогда, может быть, вы сами сходите?- Не унимался Коблар. - Это же для больного ребенка!..
        - Не положено! - отрезал Геник, жуя, совсем как Окурок, потухшую сигарету.
        Чего только не придумают эти "параллельные", думал он. Когда их, врагов, припирают к стене, они на все готовы пойти, лишь бы избежать справедливой кары за совершенные преступления…
        Между тем, Коротышка и Окурок, наконец, справились, а на самом деле, конечно же, сделали вид, что справились, с "непослушной" дверцей и затолкали внутрь фургона брыкающегося, окончательно потерявшего контроль над собой Коблара. Сумка при этом упала, в ней что-то разбилось, и на грязно-черный асфальт потекла молочно-белая струйка.
        Операция была успешно завершена. В ушах Геника звучали триумфальные трубы и литавры…
        Несмотря на поздний час, обер-перпендикуляр - О-Пэ в просторечии - был в наглухо застегнутом мундире.
        - В чем дело? - с брезгливой миной спросил он.
        - Да вот, - сказал Окурок, не вынимая сигареты изо рта, и оглянулся в поисках поддержки на напарников. - Требует, значит, начальника… Жаловаться собрался, что ли?
        Он мотнул головой в сторону задержанного резидента, словно удивляясь, что кто-то еще смеет жаловаться на Перпендикулярность.
        - Ах, вот как, - сказал О-Пэ, не меняя, впрочем, выражения лица. - Слушаю вас, господин…э?
        Он вопросительно пощелкал пальцами в воздухе перед самым лицом арестованного.
        - Коблар, - с достоинством сказал тот. - Андрей Огюстович Коблар. Приват-преподаватель Президентского лицея… Имею честь преподавать там историю. Между прочим, неоднократно поощрялся различными сановными лицами, например…
        Он возвел очи горе.
        - Не трудитесь вспоминать, - перебил его обер-перпендикуляр. - Сие не так важно. Важнее другое…
        Не оборачиваясь, он ловко подцепил со стола пачку мятых, замусоленных (Генику даже показалось - забрызганных кровью) бумаг и выудил из нее сложенный вдвое стандартный листок.
        - Вот что важно, господин Коблар, - брезгливо сказал он. - Кстати, почему это у вас, ученых, какие-то совершенно нелюдские фамилии, а? Всякие там малевичи, гринберги, вайсманы, ивановы… теперь вот Коблар… черт-те что!
        Он почесал лысину и, не глядя на опешившего задержанного, старательно зачитал с листа:
        - "Третьего марта cero года при чтении лекции по отечественной истории преподавателем лицея Кобларом А. О. было употреблено следующее высказывание: "Если бы… кхм, - тут О-Пэ демонстративно кашлянул, - если бы пошел дождь, он нарушил бы все наши планы",.. Далее также доношу…". Гм, впрочем, это к делу уже не относится… Будете отрицать этот факт?
        - Что-то я не помню… Но какое это, собственно, имеет значение?
        - Как - какое? - переспросил О-Пэ. - А что, собственно, за планы вы имели в виду?
        - Постойте, постойте… Да-да, теперь я припоминаю… Позавчера после занятий мы со студентами собирались в музей… внеклассная работа, знаете ли… Но небо с утра хмурилось, и, возможно, я… Но, повторяю, разве это важно?
        Обер-перпендикуляр брезгливо усмехнулся.
        - Любой лазутчик из так именуемого "параллельного" мира, - с оттенком превосходства сказал он, - так называемый "параллельный", рано или поздно допускает прокол и проваливается, выдав себя с головой. Догадываетесь, как именно он выдает себя? Он употребляет в своей речи сослагательное наклонение - то самое, "если бы", которое красноречиво свидетельствует о знании им реалий нe нашего мира! Вы научились владеть своим сознанием, господа пришельцы, но подсознание еще никто не способен стопроцентно контролировать!..
        - Но это же - чушь, белиберда! - гневно вскричал Коблар. - Неужели вы всерьез полагаете, что?..
        - Ах, белиберда? - задумчиво произнес обер-перпендикуляр. - Может быть, может быть… Только эта, как вы изволили выразиться, "белиберда" позволила нашей организации своевременно выявить и обезвредить целую сеть опаснейших агентов "параллельного мира"… Для блага людей, между прочим, которым вы так пытались навредить!
        - Это произвол! Я требую присутствия адвоката! - выкрикнул Коблар звенящим, как туго натянутая гитарная струна, голосом.
        О-Пэ брезгливо усмехнулся, шагнул к арестованному и с неожиданной сноровкой ударил его изо всех сил под ложечку, а потом - в подбородок.
        - В камеру это дерьмо "параллельное", а еще лучше - в одиночный карцер! - приказал он.
        На обратном пути Геник решил заглянуть в общие камеры, где содержались арестованные накануне "параллельные". Во-первых, капрал по кличке Рохля, дежуривший сегодня в составе Стражи, еще с прошлой недели должен был Генику пятьдесят монет, а во-вторых, хотя юноша не отдавал себе u этом отчета, его влекло к камерам любопытство. Всегда было интересно посмотреть, кого на этот раз затянуло между шестерен гигантской машины Перпендикулярности.
        Глядя на бледных, растрепанных, беспокойно расхаживающих по камере или, наоборот, неподвижно сидящих и глядящих в одну точку людей, Геник обычно испытывал такое чувство удовлетворения, какое бывает у рыбака, вытянувшего из моря тяжелый от богатого улова невод…
        Кого здесь только не было!
        Мужчины и женщины, молодые и старые, красивые и безобразные, прилично одетые господа и неряшливые бродяги - все они были объединены одним общим, хотя и невидимым, признаком. Это были враги, пробравшиеся в мир Геника под видом обычных людей, чтобы всячески вредить этому миру. Судя по переполненным подвалам Перпендикулярности, количество "параллельных" в последнее время неуклонно росло, так что, значит, Великий был прав: "борьба миров" со временем все усиливалась…
        Когда юноша проходил мимо огромных, отгороженных мощными решетками загонов, его внимание привлекла старуха, стоявшая в проходе между нарами. Увидев суб-перпендикуляра, она дико захохотала и, показывая на Геника пальцем, завыла:
        - Убийца! Убийца! Уби-ийца!..
        Несомненно, она была сумасшедшей. Вовремя я ее обезвредил, с гордостью подумал юноша. С такой больной психикой она могла бы черт знает что натворить на воле!
        Накануне, работая "слухачом" в свободном поиске, Геник услышал, как эта старуха говорила кассирше в булочной: "Если бы вы, милая, поработали, как я в свое время, на разгрузке вагонов с углем, то так бы не растолстели!"… Геник гордился тем, что по внешне безобидной фразе он распознал в старухе врага. Дальнейшее было делом техники… Всего через несколько минут ребята из ближайшего патрульного наряда тащили старуху к фургону под свист и улюлюканье очереди…
        Результаты работы были налицо, а на плоды своего труда всегда приятно посмотреть.
        Вот, например, молодой человек, скрипач с тонкими, нервными пальцами… Его Геник брал вместе с Коротышкой два дня назад прямо на кладбище, где молодой человек хоронил свою мать. "Слухач", присутствовавший на погребальной церемонии в толпе родственников, засек, что юноша проронил, глядя на мертвое лицо в простеньком гробу : "Если бы я не поступил в консерваторию, ты бы не умерла, мама… Ведь, чтобы платить за мою учебу, тебе пришлось экономить на лекарствах для себя!"… При задержании скрипач не оказал ни малейшего сопротивления, продолжая играть роль убитого горем сына. Он настолько вошел в эту роль, что и теперь, когда нужды в игре уже не было, все притворялся, будто поглощен скорбными переживаниями…
        А вон того учителя словесности следователям Перпендикулярности придется, видимо, долго допрашивать, прежде чем он признается, что абсолютно сознательно наносил вред обществу, обучая школьников сослагательному наклонению на своих уроках…
        И вдруг Геник споткнулся, увидев за решеткой в одной из камер лицо человека, который там никак не мог, не должен был находиться…
        Человек, сидевший на нарах вполоборота к Генику и уныло разглядывавший свои руки, был никем иным, как родным братом суб-перпендикуляра…
        Больше никого из родных у юноши не было. Отец и мать умерли во время эпидемии "волчанки" (конечно же, занесенной в этот мир "параллельными"), когда Генику было пять, а его брату Никите - пятнадцать лет. Братья вместе учились в интернате дли сирот, а потом Геник поступил в Перпендикулярное училище и посвятил жизнь борьбе с пришельцами из другого мира. Брат же, окончив с отличием медицинский факультет, стал неплохим врачом-хирургом. Год назад Никита женился, и вот-вот на свет должно было появиться продолжение рода Мезенцевых…
        Первым побуждением Геника было окликнуть брата, расспросить его, как он сюда попал, но потом юноша почему-то передумал - может быть, потому, что представил, какими глазами Никита будет смотреть сквозь прутья решетки на него, в этой форме с эмблемой Перпендикулярности - двумя параллельными прямыми, перечеркнутыми перпендикулярной линией. Если бы не решетка, лихорадочно думал Геник, если бы не эта проклятая решетка, разделявшая нас!.. В ней все дело!
        Он подозвал к себе Рохлю и шепотом спросил, показав на Никиту:
        - А этого - за что сюда?..
        - Известное дело, за что, - хмыкнул капрал. - За нарушение правил уличного движения сюда никто не попадает!.. Его сегодня притащили ребята Кигана, уж каким образом он им попался - не знаю…
        - Ну и как он относится к аресту?
        - Да как видишь… Тихо сидит, словно мышка. Может, не осознал еще, куда попал?
        Значит, Никита никому не сказал, что его брат работает в Перпендикулярности. Почему - нетрудно догадаться. Всю жизнь он вот так - не желает быть "самым хитрым"… Даже там, где это просто необходимо. Например, когда Никите вскоре после свадьбы дали отдельную квартиру в новом доме, он примчался к Генику в общежитие и, бешено задыхаясь, спросил: "Твоя работа?"… Геник, естественно, отверг тогда столь гнусное предположение. Не мог же он признаться брату в том, что по его, Геника, просьбе Коротышка заявился в Жилищный департамент в полной форме перпендикуляра со всеми положенными регалиями, сел, положив ноги в сапогах прямо на заваленный бумагами стол заместителя директора, пыхнул ему в испуганное лицо вонючим сигаретным дымом и намекнул, что срочно требуется однокомнатная квартира для некоего нештатного сотрудника по фамилии Мезенцев…
        Пока мысли в голове Геника с неописуемой быстротой сменяли друг друга, ноги его, не обращая на мысли абсолютно никакого внимания, несли юношу по лестнице наверх, а потом - по коридору, к кабинету О-Пэ.
        Реакция начальника ошеломила Геника. Юноша предполагал, что, выслушав его бессвязный, бурный доклад, обер-перпендикуляр тут же ткнет кнопку коммуникатора и внушительно прикажет старшему Стражи:
        - Ну-ка, милейший, немедленно освободите задержанного по фамилии Мезенцев, что сидит у вас в шестой камере! Произошла прискорбная ошибка, мы еще будем разбираться, но можете не сомневаться: виновные будут наказаны самым строжайшим образом!..
        Однако О-Пэ даже не соизволил прервать свое чаепитие, с аппетитом прихлебывая ароматный горячий чай. Когда поток слов Геника иссяк, подобно ручейку в центре Сахары, обер-перпендикуляр осведомился:
        - Ну и что?
        - Как это что? - оторопел Геник.
        О-Пэ не спеша допил чай и с некоторым сожалением отставил стакан в сторону.
        - Ладно, - сказал брезгливо он. - Догадываюсь я, что ты хочешь… Попросить ты хочешь, чтобы братца твоего отпустили на все четыре стороны как ошибочно задержанного. Так?
        - Ну, так, - смешался Геник, переступив с ноги на ногу.
        - Только нет никакой ошибки, - хладнокровно произнес О-Пэ. - И братец твой - самый настоящий, я бы даже сказал, закоренелый "параллельный"…
        - Не может быть!
        - Ах, не может быть? - усмехнулся обер-перпендикуляр.
        Он, не глядя, выдвинул ящик стола, не глядя, порылся в нем и извлек тоненькую папку синего цвета. При этом лицо его изобразило такое отвращение, будто это была какая-нибудь мохнатая сколопендра.
        - Тогда слушай, - сказал обер-перпендикуляр. - "Мезенцев Никита Романович в разговорах с коллегами и пациентами неоднократно употреблял выражения, позволяющие классифицировать его как врага нашего мира… В частности… тэ-тэ-тэ… заявил младшему интерну Рюмину: "Если бы вы были на моем месте, вы бы никогда не поставили больному такой диагноз"… Хватит или продолжать?
        - Не может быть! - пересохшими губами повторил Геник.
        - Может, - авторитетно сказал О-Пэ. - Еще как может! И вообще… Ты меня удивляешь, Геннадий. Чему вас только в Перпендикулярном училище учат? Давно пора усвоить, что нельзя доверять никому. Даже своим родственникам. Даже самому себе… Где, например, гарантия, что вы, Геннадий-свет-Романович, - не "параллельный"? Геник растерялся.
        - Ну как же?.. Я ведь помню… я все помню… с самого детства, - торопливо принялся зачем-то оправдываться он.
        - Это еще ни о чем не говорит, - перебил его О-Пэ. - При современном уровне развития науки и техники… тем более, у них… человеку можно, знаешь ли, любую информацию в память ввести искусственным путем…
        Он еще что-то говорил, но Геник уже отключился. В голове у юноши по-прежнему не укладывалось, что единственный близкий и родной ему человек может оказаться законспирированным лазутчиком…
        Потом у Геника появились и стали крепнуть крамольные мысли. Например, он вдруг подумал, что если даже Никита и "параллельный", то какой вред он мог причинить людям, живущим в этом мире? Ведь он за всю жизнь, как говорится, и мухи не обидел! Он же, наоборот, лечил людей, спасая их от всяких смертельных недугов!.. В этом, что ли, состояло его "вредительство", что у него ни один пациент не умер на операционном столе? Или в том, что он на свою несчастную стипендию покупал и скармливал Генику разные лакомства?! Разве такой человек мог быть врагом?!..
        Что-то здесь было не так. Что-то никак не вписывалось в заученную с курсантской скамьи схему. Одно из двух: или Никита - действительно никакой не "параллельный" (хотя, конечно, классическая фраза в сослагательном наклонении говорила против него), или же… вся концепция "борьбы миров" была неверной…
        Допустим, размышлял Геник, "параллельные" живут среди нас и выдают себя за таких же людей, как мы, но не с целью вредительства они явились в наш мир, а чтобы помогать нам. Другой вопрос - почему они делают это тайно? Ну, этому может быть масса объяснений и прежде всего паше отношение к ним, наш страх, ненависть по отношению к пришельцам из другого мира, а также глупые выдумки насчет их "агрессивной сущности"…
        Тут Геник вздрогнул, потому что за такие мысли могли и расстрелять, если бы их услышали. Без суда и следствия, запросто… Он испуганно взглянул на своего начальника.
        Между тем обер-перпендикуляр, пытаясь переубедить упрямого подчиненного, видимо, решил перейти от шуток к реальным угрозам и развивал свои рассуждения в том направлении, что если Геник будет и впредь заступаться за брата, то он, О-Пэ, как должностное лицо не сможет поручиться за его, Геника, лояльность… В конце концов, говорил О-Пэ, это любопытная мысль… А что если вы, Геннадий Романович, действительно - агент "параллельных"? Так сказать, "параллельный перпендикуляр", пробравшийся обманным путем в соответствующие органы, чтобы всячески саботировать справедливую борьбу с врагами нашего мира, а?
        Мысль эта Генику не понравилась.
        - Разрешите идти? - спросил он.
        И убыл восвояси.
        Уже шагая по ярко освещенному коридору, Геник вдруг вспомнил те слухи, которые ходили в Перпендикулярности в отношении О-Пэ. Будто бы энное количество лет назад тот и пальцем не пошевелил, чтобы спасти сначала от ареста, потом от суда, а позднее и от расстрела своего родного сына. Геник никогда не верил в истинность этой истории, но теперь вполне допускал, что она могла иметь место на самом деле…
        Что же касается Никиты, то юноша решил, что ни за что не оставит брата в беде. В частности, утром, сразу после смены с дежурства, он пойдет на прием к Магистру Перпендикулярности, а если понадобится - то и к самому Великому!
        Уже на рассвете поступило сообщение о том, что вблизи от городской черты кто-то из местных жителей был свидетелем очередной заброски "параллельных" через свежую "дыру" в наш мир, и Геника, как и всех остальных перпендикуляров, несших службу в наряде, направили в оцепление. Никакой "дыры" там, конечно, не оказалось - возможно, анонимный "доброжелатель", сам будучи агентом врага, решил проверить оперативность Перпендикулярности.
        Грязные, мокрые (под утро заморосил мелкий дождь), голодные и злые, перпендикуляры вернулись в дежурку, и Геник сразу же спустился в подвал, чтобы еще раз посмотреть на брата.
        Однако Никиты там не оказалось. Геник не поверил своим глазам, и от страшного предчувствия у него похолодело все внутри.
        - Послушай, Рохля, - окликнул он капрала. - А где тот человек, про которого я у тебя тогда спрашивал? Ну помнишь, задумчивый такой, со светлыми волосами?..
        - Из шестой , что ли? - равнодушно переспросил капрал. - Так это… Того их… шлепнули два часа назад.
        - Как это - шлепнули? - тупо спросил Геник, не осознав еще смысл слов капрала.
        - Тебя что - пыльным мешком из-за угла накрыли? - поинтересовался Рохля. - Вывели во внутренний двор и у Финишной Стены шлепнули… Всех - одним залпом, как положено… А то тут ребята Кигана с облавы вернулись, целый грузовик "параллельных" привезли, а все места в камерах были забиты… Не выпускать же их было?.. Эй-эй, ты чего, спятил?
        Геник шагнул к капралу, и тот сразу изменился в лице. В руке у юноши каким-то образом очутился пистолет, и собственный голос показался Генику чужим, когда он сказал прямо в жирное лицо Рохли:
        - Ну вот что : бери ключи и открывай карцер!
        - Да ты с ума сошел, парень! -воскликнул капрал.
        Пришлось ткнуть стволом пистолета ему под челюсть. Стражник сразу замолчал и боком, перебирая на ходу связку ключей, свисавшую с пояса на длинной цепочке, двинулся по проходу между камерами…
        Дальше в сознании у Геника был какой-то провал, и опомнился он от утренней прохлады. Он бежал куда-то по тротуару, и фуражки на нем не было, один рукав был порван, второй - в чем-то испачкан, левую ладонь саднило - из глубокой царапины на ней (и откуда она только взялась?) капала кровь, в правой руке был зажат бесполезный пистолет, а перед глазами все расплывалось, будто кто-то повернул случайно регулятор резкости зрения не в ту сторону. А рядом с Геником, задыхаясь и прижимая локти к бокам, неумело бежал не кто иной, как агент "параллельного мира" Андрей Огюстович Коблар…
        Они молча пробежали по Первой Перпендикулярной, затем через проходные дворы выскочили на Угловой бульвар, где успели вскочить на подножку трамвая, доехали до Треугольной площади, а оттуда было уже рукой подать до Ржавого квартала…
        Погони сзади пока не наблюдалось, и Геник спрятал пистолет в кобуру под мышкой.
        Когда дыхание совсем кончилось, они, не сговариваясь, забежали в первый попавшийся подъезд и забрались под лестницу. Здесь было темно, тихо, пахло гнилью и почему-то дамскими духами. Сверху в лестничный пролет что-то равномерно капало, и Генику показалось, что это капает чья-то кровь.
        - По-моему, молодой человек… настала пора… объясниться, что все это значит, - глухо прозвучал во тьме рядом с Геником еще задыхающийся от бега голос Коблара.
        Геник судорожно вздохнул. Его тряс непрекращающийся озноб, и эта дрожь не давала произнести ни слова.
        - Начните со своего имени, - посоветовал Коблар. - Не могу же я постоянно называть вас молодым человеком…
        - Г-геник, - клацая зубами, сказал юноша.
        - Прошу прощения?
        - Геннадий… Геннадий М-мезенцев…
        - Я вижу, у вас зуб на зуб не попадает, Геннадий. Замерзли? - участливо спросил Коблар.
        Точно таким же тоном Никита раньше справлялся, не хочет ли Геник есть, когда тот, будучи в увольнении, приходил к брату в студенческое общежитие. Будущий перпендикуляр был всегда зверски голоден и в мгновение ока расправлялся с кефиром и батоном, не придавая сей трапезе абсолютно никакого значения. Лишь много позже до Геника дошло, что он тогда съедал, наверное, весь дневной рацион Никиты, обрекая его тем самым на вынужденную диету…
        От воспоминаний защипало в глазах, и неожиданно для самого себя юноша разрыдался, как несправедливо наказанный ребенок.
        - Что такое, Гена? - глупо спросил историк, растерявшись. Рука его нашла во тьме руку Геника и крепко сжала ее. - Что произошло? Да прекратите же, наконец, истерику! Ведь вы - мужчина, в конце концов!
        Этот аргумент не мог не подействовать. Геник взял себя в руки и все рассказал своему спутнику.
        Коблар долго молчал, потом сказал, поглаживая Геника по руке:
        - Ну что ж, поздравляю вас - хотя это возможно, звучит не к месту в данных обстоятельствах…
        - С чем? - не понял Геник.
        - С тем, что вы прозрели, - торжественно и непонятно произнес историк. - Наконец-то у вас открылись глаза на то, что происходит вокруг… Признаться, первоначально, когда вы ворвались в мою темницу, таща за шиворот этого толстого охранника, я подумал, что вы… гм… повредились рассудком, но сопротивляться своему освобождению не стал. Понимаете, Геннадий, терять мне все равно уже было нечего - ведь всем известно, что, попав в ваше заведение, люди обратно не возвращаются… И еще. Признаюсь, при… э-э… нашей первой встрече с вами я возненавидел вас. Простите, но вы мне тогда показались одним из винтиков огромной, безжалостной машины для пыток, каковой является ваша Перпендикулярность… Господи, слово-то какое подобрали!
        Геник вспомнил, как человек, жарко дышащий сейчас ему в лицо, несколько часов назад умолял передать молоко больному ребенку, и ему стало невыносимо стыдно и горько. Он хотел было что-нибудь сказать, все равно, что именно, лишь бы заглушить стоны совести, - но в этот момент где-то наверху с грохотом распахнулась дверь, послышалась короткая, но очень яростная перебранка, потом дверь захлопнулась, и кто-то стал спускаться по лестнице, что-то бормоча себе под нос.
        Геник и Коблар притихли, стараясь ни звуком не выдать себя.
        Это была женщина средних лет, которая вела на прогулку огромного черного пса. Геник прислушался и различил, что она бормотала: "Нет, так дальше продолжаться не может! Сколько можно напоминать ему, чтобы свет в ванной после себя гасил!.. Рассеянный он, видите ли!.. Ничего, вот напишем куда следует, что - "параллельный", тебя сразу от рассеянности вылечат! Да и комнатка твоя освободится тогда, а то эта коммуналка мне уже осточертела!"…
        Пес сунулся было под лестницу, учуяв там беглецов, но женщина, занятая своими мыслями, шлепнула его машинально по морде концом поводка и проследовала на выход.
        Коблар вздохнул.
        - Ну ладно - сказал он. - Надо что-то делать, вы не находите, Геннадий? Как-то ненадежно мы здесь сидим… Вот вы, например, куда собираетесь свои стопы направить?
        - Нас уже наверняка по всему городу ищут, - уклонился от прямого ответа Геник- Небось, подняли по тревоге все дежурные наряды…
        Он представил себе, как обер-перпендикуляр, бледный от бешенства, брызгая слюной, инструктирует Окурка и Коротышку: "Найти и доставить мне этих сукиных сынов живыми или мертвыми!.. Головой отвечаете!"
        - Так что, Андрей Огюстович, у нас с вами один выход, - вслух сказал он.
        - Это какой же? - с интересом спросил историк.
        - Ну как же?-удивился юноша. -Вы еще спрашиваете! Поймите, нам теперь абсолютно некуда деваться. Они же нас из-под земли достанут, у них же почти в каждом доме - осведомители, уж я-то знаю!.. Уходить нам надо, Андрей Огюстович, уходить! И как можно скорее!
        - Да что вы загадками излагаете? - с досадой воскликнул Коблар. - Куда мы с вами можем уйти?
        - В ваш мир, - не без торжественности сказал Геник. - Через "дыру" то есть… В тот мир, откуда вы прибыли к нам. Я знаю, у вас там все по-другому, но я согласен… Возьмите меня с собой, а? Ведь у меня здесь больше никого нет из родных… А там я пригожусь, вы не сомневайтесь! Я же всю их систему как свои пять пальцев, да и методы тоже…
        - Постойте, постойте, - перебил его Коблар. - Вы что же, по-прежнему считаете, что я какой-то шпион из параллельного мира?!
        - Вы только не обижайтесь, Андрей Огюстович… Я вовсе не считаю вас врагом. Какой же вы враг? Ведь вы к нам с добром пришли!
        И Геник выложил Коблару суть своих недавних прозрений в отношении "параллельных".
        Он ожидал, что его спутник вот-вот прервет его и скажет что-нибудь вроде: "Ну что ж, я рад, что вы, наконец, поняли, в чем суть нашей работы, и поэтому вас стоит взять с собой в другой мир". Однако Коблар молча выслушал его до конца, а потом с горечью простонал:
        - Боже мой, Боже мой!
        - Что такое? - растерялся Геник.
        - Ничего-то вы, оказывается, не поняли! Значит рано я радовался - видно, глубоко в вас засела эта бредовая идея…
        - Какая идея?
        - Да нет никакого "параллельного мира"! - сердито воскликнул историк. - Нет никаких "дыр", ведущих из одного мира в другой! Нет никаких шпионов, вредителей, саботажников… этих ваших… "параллельных"! Нет и быть не могло!
        - Как - нет? - прошептал Геник, не веря своим ушам. - А что же тогда, по-вашему, есть?
        - А есть, - наставительно, как на лекции для своих студентов, сказал историк, - совершенно безумная идея некоего полушизофреника, дорвавшегося до руля власти. Идея-фикс, которая была превращена в общегосударственную доктрину и которой были принесены в жертву тысячи, миллионы ни в чем не повинных людей!.. И, знаете, Гена, что самое страшное? То, что подобное уже не раз бывало в нашей - да и не только в нашей - истории! Взять хотя бы прошлый век… Вы что, думаете, случайно на исторические исследования по этому периоду был наложен гриф строгой секретности? Нет, дело в том, что весь двадцатый век в отечественной истории был веком претворения в жизнь якобы великих, а на самом деле - маниакальных идей! Это был век мифов, и, рано или поздно, должен был наступить крах этих мифов, а когда он все же наступил, и страна была поглощена хаосом и развалом, то, рано или поздно, должен был прийти следующий, еще более страшный маньяк с очередной, еще более бредовой идеей… И он пришел в лице так называемого Великого. А известно ли вам, что еще полвека назад этот самый "Великий" издавал некую бульварную газетенку, в
которой активно проповедовал свою идею о "происках и кознях пришельцев из параллельного мира"? Сейчас уже почти никто не помнит, а те, кто помнит, никогда не выскажут это вслух, как над этими выдумками потешалась общественность… А маньячок-то - боком-боком вылез в политику, потом, неизвестно как, очутился, так сказать, на троне… И вот тут выяснилась одна прелюбопытнейшая штукенция, милый мой Геннадий. Оказывается, будучи возведенной в ранг государственной политики, шизофреническая концепция весьма удобна и выгодна обществу… Раз есть враги - значит на них можно списывать все беды экономики, просчеты в политике и просто преступления против своего народа! Это во-первых… Во-вторых, половину этих врагов можно уничтожить, а другую половину - загнать в концлагеря и тюрьмы и вовсю эксплуатировать их бесплатный, рабский труд!..
        Коблар помолчал, а потом добавил:
        - И вообще в этом случае на первое место выдвигается вопрос не "что делать?", а "кто виноват?"… А когда ясно, кто виноват, то становится ясно и что делать - каленым железом выжигать "врагов нашего мира"…
        - Постойте, Андрей Огюстович, - перебил Геник своего собеседника.-Но ведь, скажем, "дыры" - они действительно существуют! Есть показания свидетелей, очевидцев использования "дыр" "параллельными"… В конце концов, имеются всякие предметы из не нашего мира, которые мы изымали у задержанных, я сам их видел… Это же факт!
        - Бессовестные фальшивки! - сказал историк. - Специально сфабрикованные, чтобы дурачить таких доверчивых молодых людей, как вы!
        - Но ведь "параллельные" сами признавались во вредительстве, причем публично! - не сдавался юноша.
        - И это не раз уже было… Попробуйте не признаться, если вас изо дня в день подвергают бесчеловечным издевательствам и невыносимым пыткам мастера заплечных дел Перпендикулярности!.. Вашему брату, вы извините меня, Гена, еще повезло, что его расстреляли сразу, не подвергнув круглосуточным допросам с пристрастием… Ведь через некоторое время он мог бы признаться в чем угодно!
        - Вы врете! - с отчаянием сказал Геник. - Вы все врете, я теперь понял!.. Вы просто не хотите раскрываться передо мной, да? Может быть, у вас, "параллельных", такой запрет - не посвящать в свои дела людей из нашего мира? И поэтому вы боитесь, что за нарушение этого запрета вам не поздоровится потом от своих… Признайтесь - боитесь брать меня в свой благополучный, чистенький мир?
        - Ну, я не знаю, как вам еще объяснить, - сказал ошарашенно Коблар. - И стоит ли вам еще что-нибудь объяснять?
        Они помолчали, дуясь друг на друга. И в тишине снаружи вдруг послышался приближающийся вой сирены, столь знакомый Генику. Потом - визг тормозов, топот множества ног, командные голоса и хлопанье дверей…
        - По-моему, теперь уже поздно что-либо объяснять, Гена, - с неожиданным спокойствием сказал историк. - Вот что. Если я не ошибаюсь, у вас имеется пистолет. Он хоть настоящий?
        - А вы думаете, он у меня - вместо игрушки? - обиделся Геник.
        - Да наверняка, - вызывающе заявил Коблар. - И патронов в нем, конечно, нет…
        Это уж было слишком. Такого оскорбления Геник никому не мог простить. Он рывком вытащил из кобуры теплый, будто живой, пистолет и наощупь вручил его в темноте Коблару, предварительно отсоединив на всякий случай магазин с патронами.
        "Он, наверное, и оружие-то сроду в руках не держал, а строит из себя знатока", подумал при этом Геник.
        - Вот, можете сами убедиться, если не верите, - сердито сказал он вслух.
        - Так я и думал! - немного погодя воскликнул Коблар. - А патроны где? Нет патронов-то!
        Рука историка нашарила руку юноши, а потом вдруг Геник почувствовал, что историк выхватил магазин у него из кулака.
        - Эй, вы что? - испуганно спросил юноша. "Застрелиться он, что ли, решил?", мелькнуло у него в голове.
        В темноте что-то звякнуло, а потом голос Коблара отрывисто произнес:
        - Только сидите тихо, ради Бога, и не высовывайтесь!
        Лицо юноши обдало ветерком от стремительного движения рядом, а еще через секунду хлопнула входная дверь подъезда, и возле Геника никого уже не оказалось.
        Снаружи тут же послышались крики: "Вот он, вот он!.. Осторожно, он вооружен!.. Окружай его, ребята, сзади заходи, сзади!" Топот участился, словно некое многоногое существо перешло на бег, а затем раздались выстрелы, перебивающие друг друга. Выстрелы удалялись от убежища Геника, и юноша понял, что его спутник отвлекает внимание облавы на себя… Неожиданно стало тихо, совсем тихо, только вдалеке урчали моторы и слышались возбужденные голоса преследователей.
        Кусая в кровь губы, Геник зримо представил, как человек, с которым он недавно разговаривал, лежит сейчас, уткнувшись близоруким, беззащитным лицом в грязный асфальт, как из-под него все быстрее бегут красные струйки и как Коротышка, пиная мертвое тело под ребра, чтобы перевернуть его на спину, жизнерадостно объявляет своим напарникам: "Смотрите, это я ему в грудь попал! А ты, Окурок, всего лишь - в ногу… Учись, пока я жив!"… В голове у юноши что-то тоненько зазвенело, и лишь неимоверным усилием воли он заставил себя сидеть на месте… Так было надо, он понимал теперь. Иначе получилось бы, что поступок Коблара не имел никакого смысла.
        И Геник застыл в непроглядной, вонючей тьме, скрипя зубами и слушая, как перпендикуляры грузят тело историка на машину, как они деловито переговариваются при этом: "А где же второй? Может, еще поищем, братцы?" - Да что там искать, они наверняка порознь были… Ты что - Геника не знаешь? Он с "параллельными" вместе с… не сядет, не то что по подъездам с ними прятаться!"…
        Хлопнули дверцы фургона, и вскоре тишина огромным ватным прессом вытеснила звук удаляющегося мотора.
        Небо было грязно-серым, как весенний снег, доживающий последние дни на обочинах тротуаров. Прямо по проезжей части опустевшей к вечеру улицы, глубоко засунув руки в карманы расстегнутого пальто, брел молодой человек с непокрытой головой - словно отдавая последние почести близкому человеку.
        - Вот оно как!… Вот, значит, как! - повторял он еле слышно сам себе, как заведенный. - Выходит, нет "параллельных"… Нет и не было… Вот как…
        Но на углу Шестой Перпендикулярной и Второго Параллельного переулка юноша вдруг остановился как вкопанный.
        - Подождите-ка, - продолжал он, обращаясь к своему недавнему собеседнику. - Вы не правы, Андрей Огюстович, вы были не правы… "Параллельные" все же есть, не могут не быть… Только никакие они, конечно, не "параллельные", а просто… добрые и умные люди. Такие, как вы… И я найду их, клянусь вам, обязательно найду!.. Ведь если бы их не было, то ничего бы тогда не было на свете!..
        Настоящая жизнь
        С чего бы начать?..
        Вальдемар закурил душистую безникотиновую квазисигарету и откинулся на спинку вращающегося кресла. На экране монитора перед ним с невероятной скоростью мелькали кадры, словно некто в лихорадочной спешке листал страницы толстенной книги. Только вместо слов и фраз в книге этой были изображения. Не картинки, не иллюстрации и не фотографии, а кадры топографической записи-хроники. Персонажи ее менялись, но один из них неизменно фигурировал в кадре. В данном случае это была женщина с пышными русыми волосами и пышной же, так называемой "рубенсовской", фигурой. Из-за большой скорости перемотки женщина на глазах старилась, превращаясь из юной девушки в солидную домохозяйку, а затем - в страдающую одышкой, медлительную старушку…
        Вальдемар остановил перемотку, посмотрел в лежащий сбоку от него, на столике-подставке, стандартный бланк заказа и вздохнул. Обычно он полагался в своей работе на интуицию, выработанную в течение почти десятилетней операторской деятельности, и на вдохновение. Но сейчас интуиция молчала, а что касается вдохновения, то никаких идей в голове почему-то не было. Поэтому пришлось закурить - Бог знает, в который раз - и перечитать скупые строчки заказа.
        Итак, что мы здесь имеем?
        В небольшом уральском городке с необъяснимым названием Мапряльск доживает свои последние дни обычная русская женщина Анна Степановна Кучерова. Ее изношенному за восемьдесят лет непрерывной работы сердцу все труднее гнать кровь по узловатым, во многих местах закупоренным пробками тромбов артериям и венам. Легкие захлебываются от перегрузки судорожным кашлем. Пятую неделю женщина лежит не вставая. Многие болезни научилось побеждать человечество, но одну, самую страшную и неизбежную, преодолеть пока не в силах - старость…
        Анна Кучерова прожила долгую жизнь, и перед смертью, которая уже нависла над ней незримым черным облаком, ей хочется увидеть самые яркие моменты, пережитые ею за безвозвратно ушедшие годы. Во всяком случае, в заказе говорится: "Реферативный обзор биографии". Это значит, что Вальдемар должен просмотреть всю жизнь незнакомой ему пожилой женщины и отобрать то "самое-самое", ради чего человек, наверное, вообще живет на свете…
        И вот он уже в десятый раз прогоняет по голограф-экрану монитора персональный файл Кучеровой, но не может отыскать это "самое-самое".
        Казалось бы - восемьдесят лет!.. Вроде бы есть что вспомнить. Но что может быть интересного в жизни человека - обычного, среднего человека, ни разу не летавшего в космическом корабле, не штурмовавшего в батискафе глубоководного погружения бездны океана, не взбиравшегося на пики "многотысячников", никогда не вступавшего в смертельную схватку с врагами и не боровшегося за познание истины, за высокие идеалы, за свои убеждения, в конце концов?
        Вся беда в том, что Анна Степановна прожила свою жизнь так заурядно и серо, что кажется: не было бы ее вообще на белом свете- и никто бы этого - кроме, конечно, самых близких родственников - даже не заметил…
        Так думает референт-оператор Отдела Личных Судеб системы "Зеркало" Вальдемар Арбо, и в душе его постепенно растет сожаление по чужой, столь бессмысленно, по его мнению, прожитой жизни.
        Однако работа есть работа, и делать ее за тебя никто не станет. Поэтому потушим сигарету и вернемся к тому, что нами уже было выжато, словно сок из полузасохшего лимона, из жизни заказчицы.
        Смотрим еще раз в "ускоре".
        Рождение. Это надо. Абсолютно никто не помнит своего рождения, как и первых месяцев жизни. Поэтому любому человеку интересно увидеть свое появление на свет. Хотя, как правило, именно этот момент одинаков у всех - в конечном счете, с небольшими вариациями, все сводится к тому, что крошечный, страшноватенький, багрово-синий комочек одухотворенной плоти истошно оповещает о своем приходе в мир измученную родами мать и привычно-деловитых людей в белых халатах…
        Что дальше?
        Туго перетянутый розовой лентой белоснежный сверток, маленькое, сморщенное личико с мышиными глазками, пузыри из беззубого рта… Это тоже оставим.
        "Иди ко мне, моя маленькая! Не бойся!" - и существо в ползунках и распашонке, хитро усмехнувшись, делает свой первый неуверенный шажок… Тоже надо.
        Так, а в промежутках между кадрами растущего ребенка мы вставим крупным планом родителей - пусть Анна Степановна посмотрит, какой была в юности ее мать. И отец. Особенно - отец. Отца надо побольше - он умер, когда Анечке было всего шесть лет. Может быть, у нее остались какие-то детские воспоминания, фотографии, но это все - не то по сравнению с голограф-записью, дающей эффект непосредственного присутствия…
        Вот отец подбрасывает девочку к самому потолку, и она радостно визжит от восторга и страха… Вот он учит ее азбуке по кубикам… Вот они гуляют в лесу, и пятилетняя девчушка с длинными косичками доверчиво держит за руку невысокого мужчину с ранними залысинами…
        А вот смерть и похороны отца - не надо… Это мы уберем. Поменьше отрицательных эмоций старушке.
        Что там дальше?
        Ага, все как полагается. Первый раз - в первый класс… Первая учительница, первая, самостоятельно прочитанная книжка… Первое сочинение… У этой девочки с большими бантами в косах пока еще все в жизни - первое. Стандартный набор ситуаций. Первая школьная влюбленность… Записочки, встречи на большой перемене и после уроков, слезы в подушку перед сном… Выпускной вечер…
        Что еще?
        Женский лицей, экзамены… Лекции, доценты, профессора… Подружки, наряды, театры… Традиционный набор обычных житейских эпизодов. Радости и огорчения, надежды и мечты - все это давным-давно осталось позади, за плотным занавесом прошлого.
        Итак, имеем мы более-менее качественного материала на двадцать минут непрерывного показа. Маловато будет… Надо добрать еще хотя бы на полчаса. Только откуда взять яркие события? Нет в пресной жизни Анны Степановны ни роковых страстей, ни трагичной любви "до гроба", ни супружеских измен… Все заземлено и постоянно упирается в быт. Кучерова рано вышла замуж - не то, чтобы очень любила своего будущего мужа. Видимо, ей просто как можно скорее хотелось выполнить свое жизненное предназначение. А предназначением этим девушка, наверное, считала спокойную, размеренную и уютную жизнь в семейном кругу. Так ее воспитали. Так она и прожила всю жизнь. Домохозяйкой. Вот это, кстати, совсем уж непонятно! Есть же домашние роботы, кухни, напичканные электроникой, всевозможные службы бытового обеспечения! Так нет же! Вместо того, чтобы писать книги, создавать картины, музыку - да мало ли чем можно еще заняться! - эта женщина предпочитает сидеть дома и делать всю домашнюю работу своими руками! Поистине - загадочная женская душа… Вот и получается, что нечего показать из ее жизни после замужества. Разве что бесконечные
стирки, топтание у плиты, мытье полов…
        Муж Анны Степановны умер, когда ей было сорок с небольшим… Еще не поздно было изменить свою судьбу. Не захотела… С тех пор так и жила вдовой, воспитывая в одиночку троих детей. Воспитала… Старший сын- врач, живет и работает в Канаде, приезжает навестить мать раз в десять лет. Дочь - учительница, с ней-то и доживает сейчас свои последние дни старушка. Дочь разговаривает с ней так же, как с нерадивыми учениками - строго и почему-то всегда раздраженно. Наверное, ждет не дождется, когда обуза в лице матери спадет с плеч… Младший отпрыск Кучеровой трудится на ниве - в буквальном смысле. Фермер он, и хозяйство у него крепкое, да вот только мать к себе погостить он почему-то не спешит звать - давние обиды какие-то, что ли?
        Ну, хорошо, покажем мы ей рождение каждого ее чада, их рост и, так сказать, становление на ноги… Но ведь это, в общем-то, - уже их жизнь?! А самой-то Анне Степановне, ей что остается? Стирка, уборка, магазины, приготовление пищи… Приготовление пищи, магазины, уборка, стирка… И все. Но ведь должно же было быть что-то еще?
        Нет этого "что-то", как ни крути хронику жизни Анны Кучеровой.
        Творческий кризис налицо. Значит, пора идти обедать.
        Столовая была полупуста. Взяв поднос с дежурными блюдами, Вальдемар хотел было сесть где-нибудь у окна, чтобы тщательно обдумать возможные пути выхода из образовавшегося в работе тупика. Как известно, еда в одиночку очень к этому занятию - думать - располагает.
        Но у него ничего из этой затеи не вышло, потому что он сразу же был перехвачен и затянут вместе с подносом в компанию приятелей-референтов, которую он как-то вначале и не приметил в углу. Думать над какими бы то ни было проблемами ему сразу стало невозможно.
        Например, оператор-референт Исторического отдела Ингвар Дзенга, ковыряясь в салате, увлеченно вещал о том, как он работает над составлением жизнеописания Наполеона для средней школы и какие проблемы ему, Ингвару, постоянно препятствуют. Собственно, судя по его рассказу, все проблемы сводились к одной. Оказывается, французский тиран был, мягко выражаясь, весьма озабочен в сексуальном отношении и мог в любой момент - ну, скажем, во время очень важного совещания со своими маршалами под обстрелом неприятельской артиллерии - почувствовать зуд в крови и тут же ринуться этот зуд удовлетворять. Для чего в обозе держали в постоянной "готовности" несколько маркитанток… Бедному Ингвару приходилось, памятуя о том, что биография императора предназначается школьникам, то и дело вырезать огромные куски, из-за чего во многих событиях появлялись необъяснимые провалы.
        "Ну разве это проблема? - прогудел кряжистый Руслан Киреев. - Ты нам лучше вот что скажи: кто все-таки загнулся на острове - Наполеон или его двойник?" - "А ты что, до сих пор не знаешь? - вмешался Вальтер Джалма. - Настоящего-то Наполеона еще до Аустерлица прихлопнули!". Такого поворота сюжета компания не ожидала. Завязалась общая дискуссия на исторические темы. Ингвар же таинственно молчал, а Вальдемар, сам не зная зачем, вдруг вспомнил и обнародовал цитату из Аверченко насчет острова Святой Елены, который мог бы считаться "полуостровом", потому что, как утверждал аверченковский персонаж, Наполеон занимал не весь остров, а только его половину…
        И только потом до Вальдемара, наконец, дошло.
        - Подождите, ребята, - громко сказал он. - Ведь Наполеон жил в девятнадцатом веке… Это что же получается - мы и туда добрались? Машину времени, что ли, изобрели?
        Общий хохот дал ему понять, что он попался на очередной розыгрыш "историков". Начало двадцать первого века было пока пределом действия системы. "И как я сразу не догадался?", с некоторой досадой подумал Вальдемар.
        Между тем разговор за столом перешел с исторических личностей на современников.
        - Самое скверное в нашей работе, братцы, - сказал Руслан, - это то, что приходится копаться в чужой жизни… Не знаю, как вы на этот счет, а мне в последнее время такое занятие здорово напоминает копание в чужом грязном белье. Некоторые в свое время заявляли - помните, еще до запуска Системы? - что, мол, люди отныне станут более скрытными и… ну я не знаю… более благородными и чистыми, что ли. И в помыслах своих, и в поступках. Как бы не так! Может, вначале еще так оно и было, а теперь… - Он махнул рукой. - Бывает, смотришь на человека со стороны - и ведь знает он, что на него будут смотреть потомки, а все равно гадости всякие творит. Все равно подличает, все равно предает, врет, хитрит… Аж противно становится!
        - А ты что хотел? - осведомился Вальтер. - В сущности, мы - те же хирурги. Только не с внутренностями человека, набитыми сам знаешь чем, имеем дело, а с его поступками. Копаемся в них, прикидываем, что отрезать, а что и так сгодится…
        - Вот ты, Руслан, говоришь, будто странно, что человек не реагирует на постоянное наблюдение за ним, - вступил в разговор Дзенга. - А по-моему, ничего странного в этом нет. Просто-напросто каждый, за исключением самовлюбленных идиотов, знает, что ничего особенного из себя в историческом масштабе не представляет и что поэтому вряд ли когда-нибудь, кроме него самого да нас, операторов, его жизнь кто-то увидит.
        - А потомки? - спросил Вальдемар.
        - А что - потомки? - отмахнулся Ингвар. - Когда это еще будет? По закону-то - не раньше, чем через двести лет после смерти данного индивида… А посему, считают люди, какая разница, как жить? Что же касается самого себя, так, может, и будет стыдно перед смертью на свои грехи да "художества" посмотреть, но, во-первых, все равно уже ничего не изменишь, а во-вторых, мы-то с вами постараемся отобрать только самое лучшее, только то, что со знаком "плюс", а минусы оставим для истории… Никто же не будет умирающего человека расстраивать, верно? Если он - не негодяй и не преступник…
        - Кстати, - сказал, вертя в руке вилку, Руслан. - Слышали, на вчерашнем заседании Совета опять оппозиция возникла с требованием пересмотреть порядок предъявления обзоров жизни людям? В том числе требовали, чтобы каждому человеку чаще показывали его хронику, а не только перед смертью.
        - А смысл какой? - спросил Вальтер.
        - Они утверждают, что, дескать, надо давать людям возможность делать критические выводы из прошлого. Чтобы не поздно было ошибки исправить или не допускать их в будущем.
        - И какую же периодичность предлагается установить? - осведомился Дзенга. - Раз в десять лет? Или каждый год? Или, может быть, каждый день?
        - Ну, если каждый день, тогда вообще это невозможно, - возразил Вальдемар. - Да и потом, каждый сам, что ли, не помнит, как он день прожил? Вот мысленно и производи "разбор полетов", коли есть желание!..
        - А может быть, людям хочется на себя со стороны взглянуть, - сказал Руслан. - Ведь Система не зря называется "Зеркало", и придумало его человечество специально для того, чтобы смотреться в него.
        - А штат? - спохватился Вальтер. - Это какой же штат операторов должен быть, чтобы каждому человеку ежедневно обзор готовить?!
        - То-то и оно, - сказал Киреев. - Именно по этой причине Совет большинством голосов "прокатил" предложение Макахары и его сторонников. И так нас, операторов, знаете, сколько?.. Если каждый день умирают тысячи людей, и если даже наши услуги запрашивает каждый десятый из умирающих, все равно цифра получается - будь здоров!
        - Такое впечатление, будто эта оппозиция всего на свете боится, - сказал Вальдемар. - То еще перед запуском Системы - помните, какие полемические бои велись тогда с подключением общественности по поводу целесообразности установки камер, следящих за каждым человеком от самого его рождения до смерти?.. И чем тогда людей не стращали макахаровцы - и стрессами, и неврозами крупномасштабными… Что, мол, если люди, бедные, не вынесут сознания того, что теперь каждый их шаг на виду? А то, что отныне больше не будет темных пятен в истории для будущих поколений землян - это их, видите ли, мало волновало!
        - Может быть, в рассуждениях Совета тоже есть определенная слабость, - вдруг задумчиво сказал Ингвар.
        - Что ты имеешь в виду? - спросил Руслан.
        - Да то, что Совет, наверное, опасается злоупотреблений Системой, если доступ к банку информации сделать массовым.
        - Каких еще злоупотреблений? - удивился Вальдемар.
        - Ну мало ли? - уклончиво ответил Дзен-га. - В принципе, если подумать хорошенько, вся наша операторская работа - сплошное злоупотребление, разве не так? Подумайте сами: умирает человек… Раньше, по-моему, в романах писали: "Перед глазами умирающего пронеслась вся его жизнь". А теперь, когда стало возможным воплотить эту красивую фразу в действительность, неужели вы, "судьбисты", будете включать в ролик какие-нибудь глупости, которые успел натворить за всю свою жизнь умирающий? Там что-то опустите, там - что-нибудь обрежете, монтаж, комбинированные штучки всякие… Вот и получается, что сам социальный заказ ориентирует вас на то, чтобы из говна конфетку сделать! Где, спрашивается, сермяжная правда жизни? Она что - одним нам, историкам, нужна?
        Говорил Ингвар сбивчиво и с искренним беспокойством, и Вальдемар невольно почувствовал себя задетым за живое. Он даже бифштекс жевать перестал.
        - Тебе хорошо, Ингвар, - сказал он. - Ты-то все с историей дело имеешь. Где, кого ни возьми - личность, куда ни сунься своим операторским носом - всюду войны, интриги, страсти исторические кипят… А вот как быть, например, мне, если я должен подготовить выжимку из хроники рядового гражданина, который, как говорится, "не был, не участвовал" и так далее? Который прожил свою жизнь, как тот самый чеховский обыватель с зонтиком и в калошах? Что ему показать перед смертью? Какие великие события?.. А не покажешь - рекламаций потом от родственников не оберешься!
        - Не согласен с тобой, Вальдемар, - заявил Джалма. - Был такой раньше психолог, Виктор Франкл. Так вот, он считал, что жизнь любого человека - своеобразный урок для человечества. Даже самых закоренелых негодяев и преступников, потому что результат со знаком "минус" - тоже результат, который нужно учесть и стараться не допустить в будущем. По-моему, то же самое относится и к нулевому результату…
        - А вы что скажете, ребята? - обратился Арбо к Руслану и Ингвару.
        Он ожидал услышать от "историков" какой-нибудь дельный совет, но Киреев только буркнул неизвестно кому: 'Ты это… не того… ты не прав, старичок" и принялся доедать остывшее жаркое, а Дзенга зачем-то стал пересказывать (уже не в первый раз) легендарную среди операторов-референтов историю о том, как один юноша, будучи с детства слепым инвалидом, прикованным к постели, отравился какой-то дрянью, но с таким расчетом, чтобы хотя бы перед смертью "посмотреть" на мир посредством биокристаллов… "Вот это была проблема - так проблема!", закончил свой рассказ Ингвар.
        Вальдемар вздохнул. Весь этот застольный треп, как и следовало ожидать, ничего, кроме споров и ерничества, не давал. Проблемы Анны Кучеровой за него все равно никто не решит. Оставалось попробовать использовать Комбинатор. Хотя это электронное устройство было предназначено для устранения технических дефектов записи, поговаривали, будто с его помощью можно выполнить любой монтаж - вплоть до настоящего кинофильма. Принцип его действия был таким же, как и в компьютерной мультипликации, только обрабатывались не рисунки, а голографические снимки…
        - Послушайте, парни, а кто-нибудь хоть раз уже пользовался Комбинатором для монтажа? - спросил громко Вальдемар.
        Эффект был неожиданным для него. Все "историки" вздрогнули и почему-то огляделись. Вальтер даже поперхнулся печеным кальмаром.
        - Т-с-с… - прошипел Ингвар и приложил палец к губам. - Ты что, не знаешь, что недавно одного из наших уволили за эти дела? Целую неделю потом всякие проверки да комиссии всевозможные над душой висели!… А тот парень - Денис его зовут, Денис Крачевский - лишь слегка побаловался с Комбинатором, и коррективы-то были пустяковые: подумаешь, краски поярче сделал, а то изображение блеклым было, да звуковой фон изменил, да парочку сцен облагородил, чтобы Варфоломеевскую ночь можно было смотреть без позывов к рвоте!..
        - Опять ты со своими шуточками, - с досадой сказал Вальдемар.
        - Если серьезно, то через специальный код теперь Комбинатор надо вызывать, - мрачно сказал Руслан. - Пи-эр-икс в энной степени, где эн - твой личный номер… Контроль!
        А Вальтер не к месту процитировал:
        - "Неча на зерцало пенять, коли рожа крива"!..
        И хихикнул.
        Вернувшись в свою "каморку", Вальдемар включил терминал и закурил. Некоторое время он сидел, созерцая пробегающие по экрану кадры, а потом решительно протянул руку к пульту и перемотал запись к тому моменту, когда юная Анна Кучерова - впрочем, тогда еще не Кучерова, а Синицина - гуляет поздним летним вечером в парке со своей первой "настоящей" любовью Виктором Сантосом.
        Была ли у них любовь? Если да, то почему ровно через полгода Аня принимает предложение руки и сердца человека, старше ее на целых десять лет? А если нет, то почему потом Кучерова не раз вспоминала Виктора, о чем свидетельствует хроника ее последующей жизни?
        Вот что мы сейчас сделаем. Вызовем-ка мы файл этого Сантоса и поглядим, чем он занимался в то время, когда ухаживал за Анной…
        Вальдемар проделал нужные операции и впился взглядом в экран.
        Через полчаса он врезал кулаком по краю пульта и воскликнул:
        - Вот сукин сын!..
        Виктор Сантос, этот внешне симпатичный и благородный молодой человек, действовал, что называется, "на два фронта". Ухаживая за Аней, он одновременно встречался с Викторией Ламдей - певицей из кафе "Якорь". В конце концов, тут не было ничего плохого, если бы не одно обстоятельство. Этот шустрый и хитрый субъект сознательно обманывал обеих девушек. Так, поклявшись накануне в "вечной любви" одной, он мог на следующий день, глядя в глаза другой, страстно уверять, что якобы дороже ее у него нет никого на свете… Зачем это было ему нужно - Вальдемару не хотелось разбираться, уж слишком противен был Сантос, но одно юноша уяснил: никого Виктор на самом деле не любил…
        Что же стало с донжуаном после замужества Ани?
        Вальдемар прокрутил хронику в скоростном режиме вперед. Ага, вот… Двурушник нисколько не переживал по поводу потери той, которой еще неделю назад нашептывал, обняв за талию: "Я без тебя не могу жить, единственная моя!"… Он перешел к активным наступательным действиям в отношении певицы, добился интимности, а потом, как и можно было ожидать, бросил ее, хотя уже намечался ребенок, и удрал странствовать по свету, не забывая при каждом удобном случае пополнять список амурных побед разбитыми женскими сердцами… Бывают же такие хлыщи! Виктория пыталась покончить с собой, но ее спасли, и после выкидыша она никогда больше не смогла иметь детей…
        Таким образом, еще одна возможная сюжетная линия для "ролика" Кучеровой отпадала - не показывать же несчастной старушке, что ее "первая любовь" в действительности - негодяй без совести и чести!
        В принципе, можно было бы, в духе ингваровской проповеди, оставить все, как есть. Вернее, как было… Если бы не одно "но".
        В ходе работы Вальдемару волей-неволей приходилось прослеживать судьбы людей, оценивать их поступки и характеры. Поэтому он не мог равнодушно относиться к своим клиентам. Он относился к ним, как человек обычно относится к окружающим, к своим знакомым и приятелям. Иногда он презирал их, иногда завидовал, порой ненавидел, а в некоторых случаях навсегда привязывался к ним.
        Хотя Кучерова прожила незаметную, скромную жизнь, все-таки она чем-то нравилась Вальдемару. Наверное, спокойным, мягким характером, скромностью, трудолюбием. И оператор Арбо хотел во что бы то ни стало сделать ей приятное. Хотя бы напоследок в ее жизни…
        Поэтому он, не колеблясь, сделал то, что, по его мнению, обязан был сделать.
        Вальдемар набрал код вызова Комбинатора, и работа у него закипела.
        Время будто бы остановилось, но на самом деле час летел за часом подобно секундам.
        Опомнился Вальдемар только перед концом смены. Руки и спина его болели до судорог, во рту саднило от горечи бесчисленных квазисигарет, глаза слезились так, словно он долго смотрел на яркий свет.
        Но зато он теперь был доволен. Он поработал не хуже Господа Бога в дни сотворения мира, только в отличие от плодов труда Всевышнего, то, что сотворил оператор Вальдемар Арбо, никогда не существовало и не будет существовать…
        Будто умелый ретушер, он прошелся по всей хронике Кучеровой Комбинатором, делая ярче краски, придавая выразительность житейским эпизодам. Но этим не ограничился. Он наполнил жизнь Анны Степановны страстями и бурными переживаниями. Он заставил подлеца Сантоса мучиться от бесконечной, искренней любви к Ане. Он показал, как любят Анну Степановну ее дети и внуки, как завидуют ей ровесницы-соседки, как… Словом, в часовом "ролике" Вальдемар умудрился так отрежиссировать жизнь Кучеровой, что она могла теперь умереть со спокойной душой, считая, что не зря жила на белом свете…
        Теперь осталось только ждать. К сожалению, неизбежно настанет такой день, который должен будет стать последним в жизни старушки, и тогда врачи вызовут Вальдемара, как давным-давно к умирающему вызывали священника, и тогда оператор Арбо покажет несчастной, как она жила. Вернее, как можно было бы жить…
        Прошло несколько дней, но докладывать начальству о выполнении заказа Кучеровой Вальдемар не спешил. Это всегда успеется. А пока можно поработать и для себя.
        К этой работе "на себя" Вальдемар относился с особым прилежанием. Он занимался ею уже почти полгода, но теперь надо было спешить, чтобы успеть завершить "ролик" к тому знаменательному событию, которому он и был, собственно, посвящен.
        Речь шла о хронике жизни отца Вальдемара, профессора Жана Арбо. В этом году ему исполняется шестьдесят лет, и Вальдемар собирался подготовить к юбилею отца сюрприз. Конечно, подобная идея шла вразрез с правилами Системы: ни одному из сотрудников не разрешалось давать на просмотр какие бы то ни было материалы, имеющие давность менее двухсот лет, кроме, разумеется, заказов на рефераты. Но, как говорится, на то и законы, чтобы нарушать их… Вальдемар считал, что уж он-то имеет право хотя бы раз не посчитаться с запретом - ведь сколько сил и времени отдано им "Зеркалу" за десять лет операторства! Сколько бессонных ночей проведено на этой работе, сколько сигарет выкурено, сколько зрения и нервов потеряно!
        Несколько месяцев у Вальдемара ушло на то, чтобы просмотреть те шестьдесят лет, которые прожил отец. Порой он настолько увлекался, что забывал переключиться на режим скоростного просмотра, и с замиранием сердца вглядывался в экран. Дело осложнялось тем, что приходилось скрывать эту работу от других операторов (Вальдемар не хотел никого посвящать в то, чем он занимается, чтобы не было лишних разговоров). Несколько раз его чуть не "застукал" за сим незаконным занятием сам начальник отдела, но постепенно Вальдемар выработал целую систему конспирации, и застать врасплох его теперь было непросто…
        Отца Вальдемар очень любил. Впрочем, эта тривиальная фраза плохо передает содержание его чувства. Наверное, лучше сказать так: Вальдемар обожал своего отца. За что? Это вообще нелепый вопрос, потому что любят не за что-нибудь, а просто так - ведь любовь, даже сына к отцу, не допускает расчетливости. Хотя, может быть, если бы пришлось разбираться в причинах этого странного человеческого чувства, наверняка бы нашлась масса объяснений… Например, тот факт, что Жан Арбо всегда уделял сыну много внимания, причем не баловал его, но и не был с ним излишне строг. Отношения отца с сыном складывались так, что им всегда было интересно друг с другом. Кто знает, возможно, это и обусловило взаимную привязанность? Но не будем углубляться в дебри психоанализа, удовлетворимся фактом сыновней любви к отцу и вернемся к Вальдемару и его творчеству.
        Это было именно творчество.
        Отец часто рассказывал Вальдемару о своей жизни. Поэтому Арбо-младший с особым интересом просматривал эпизоды, о которых тот ему рассказывал в детстве.
        Недостатком жизненного опыта и отсутствием ярких впечатлений Жан Арбо не страдал. Он рано потерял родителей (может быть, именно этим объясняется его привязанность к сыну?) и с пятнадцати лет беспризорничал, бродяжничая по всей Земле. В шестнадцать лет он тайком пробрался в трюм космического корабля, который должен был доставить геологическую экспедицию на Альдебаран-3, отработал в тяжелейших условиях наравне со взрослыми три года, причем дважды за этот срок был на волосок от гибели, и уже в двадцать лет был Героем Земли и студентом Всемирного Геологического Института. Потом отец занялся научно-исследовательской работой, перемежаемой командировками в различные уголки Вселенной, а теперь, в канун своего шестидесятилетия, преподавал в Академии Всех Наук. С Земли его, по возрасту и здоровью, уже не выпускали, но время от времени почтенный профессор исчезал из поля зрения научно-цивилизованного мира и обнаруживался то на склоне какого-нибудь вулкана, куда ему вздумалось сводить на экскурсию своих "разбойников-студентов", то на свежих развалинах селения, разрушенного землетрясением шесть баллов по шкале
Рихтера, то еще в каком-нибудь экзотическом месте… Вальдемар всегда поругивал отца за подобные вояжи, но в душе неизменно восхищался им.
        Изучая хронику жизни своего отца, Вальдемар вскоре обнаружил удивительную вещь. То, о чем ему рассказывал отец, в жизни порой выглядело по-другому. Не так интересно и не так захватывающе. А некоторые факты и эпизоды вообще не соответствовали этим рассказам.
        Так, оказывается, не было никакой погони летающего крабозавра за отцом на Антаресе-13, и не пробирался отец "зайцем" на готовый к отлету звездолет с геологами - просто беспризорного мальчишку давно приметил руководитель экспедиции доктор Звягин и оформил его разнорабочим, чтобы дать Жану шанс найти свое место в жизни, спасти его от голода и неприятностей с полицией…
        Да и в личной жизни профессора Арбо было все не так гладко, как представлялось. Например, брак с матерью Вальдемара был не первым в его жизни. Первая жена его развелась с ним, потому что Жан Арбо изменял ей. Доктор наук в возрасте Христа пользовался не только ученым и преподавательским авторитетом среди студенток геофака… Правда, после женитьбы на Георгине Черновой - матери Вальдемара - интерес к другим женщинам у отца не выходил за положенные рамки, и все же, и все же…
        Одним словом, не ангелом был Арбо-старший, отнюдь не ангелом. Но осуждать отца за какие бы то ни было грехи Вальдемар не собирался. Он просто не имел на это права. Практика работы в Системе научила его быть более снисходительным к людям. В конце концов, если копнуть поглубже жизнь каждого человека, то всегда можно найти в ней и проступки, и заблуждения…
        Проблема заключалась в другом: каким сделать подарочный ролик для отца? Что выбрать и как это выбранное подать?
        На решение этих вопросов у Вальдемара ушло два месяца. Не так-то много, если учесть, что его постоянно отвлекали. То вдруг появлялись какие-то архисрочные заказы, то начальник чуть ли не каждую минуту заходил к Вальдемару, то еще что-нибудь… В результате часто приходилось договариваться со сменщиком и оставаться работать во вторую смену, пропуская обеды, ужины и завтраки, урезая время на сон… Вальдемар спал с лица, глаза его ввалились, голова гудела от постоянного недосыпания. Но зато он был по-настоящему счастлив, потому что успел закончить работу над хроникой отца как раз к юбилею.
        Коттедж в пятидесяти километрах от Ивуара, где проживал профессор Арбо, был полон гостей. Кого здесь только не было!.. Почтенные мужчины во фраках, дамы в вечерних туалетах и легкомысленная, шумная молодежь, какие-то бородатые личности в свалявшихся свитерах и потрепанных джинсах и звездолетчики в своих ослепительно-золотых мундирах…
        Все было как полагается. Музыка, тосты, поздравления хором и вразнобой, и подарки, подарки - со всех сторон…
        Вальдемар не спешил преподнести отцу коробочку с биокристаллами. Только после того, как гости разошлись и в коттедже проворно засновали киберы-уборщики, он затащил отца в кабинет и торжественно протянул ему свой подарок.
        - Что это? - не понял Арбо-старший.
        - Это тебе от меня, - загадочно улыбаясь, сказал Вальдемар. - Так сказать, от младшего поколения - старшему!.. Посмотришь потом на досуге, хорошо? Инструкция внутри, надеюсь, сам разберешься, как действует эта штуковина…
        - А все-таки, что там? - настаивал отец.
        - Твоя жизнь, папа, - волнуясь, сказал Вальдемар.
        Отец торопливо распаковал биокристаллы и замер.
        - Но ведь это… это… - начал было он, но от нахлынувших чувств потерял дар речи и дрожащими руками крепко обнял сына. - Спасибо, Валя!.. Только как тебе удалось?..
        - Не беспокойся, - заверил Вальдемар. - Об этом никто не знает. Да, кстати… Сам понимаешь, что об этом лучше никому не рассказывать. Даже, наверное, маме…
        - О чем речь? - заговорщицки подмигнул Жан Арбо. - Клянусь своим зубом мудрости!
        Они рассмеялись, потому что это была их традиционная клятва держать в секрете то, что должно быть известно только им двоим.
        - Ладно, - сказал отец. - Старшее поколение приглашает младшее пропустить еще по коктейлю на брудершафт. За юбилей, стало быть…
        Мать вызвала Вальдемара вечером следующего дня. По персональному коду видеосвязи, а не по радиотелефону, как обычно.
        - Валя, срочно приезжай, - сказала она странным голосом. - Отцу совсем плохо…
        И заплакала.
        У Вальдемара что-то лопнуло внутри. Некоторое время он еще что-то кричал - наверное, спрашивал что-нибудь… Он и не заметил, что мать уже отключилась.
        Через полчаса Вальдемар был в коттедже отца. Для этого ему пришлось сорвать на флаере ограничитель скорости, неоднократно нарушить в полете правила движения, чудом не врезаться на сверхзвуковой скорости в рейсовый лайнер, а при посадке - поцарапать бок флаера о теплицу с помидорами, не вписавшись из-за скорости в посадочную площадку.
        Отец лежал на диване в своем кабинете. Возле него суетились мед-киберы во главе с человеком в белом халате "скорой помощи", пахло лекарствами и почему-то машинным маслом. Мать, стиснув до синевы руки, сидела у изголовья дивана. Видно было, что она мешает киберам, но ее, как ни странно, никто не просил отодвинуться.
        Вальдемар растолкал бесцеремонно киберов и склонился над отцом.
        Лицо у Арбо-старшего было такого же цвета, как стиснутые руки матери. Он с трудом дышал и, видимо, не мог пошевельнуться, но был в полном сознании.
        - Сынок, - сказал он слабым голосом. - Как хорошо, что ты… здесь!
        - Что с тобой, па? - спросил, не слыша своего голоса, Вальдемар.
        - Инфаркт миокарда, - сказали сзади бесстрастным голосом. - Третий по счету. Давление продолжает падать…
        - Что же вы стоите?! - бешено взревел Вальдемар, хотя суета у ложа отца продолжалась.
        - Послушайте, молодой человек, - начал было человек в белом халате, но отец не дал ему договорить.
        - Валя, скажи им… чтобы оставили нас с тобой… вдвоем, - с трудом проговорил он. - Это важно…
        - Вы нуждаетесь в немедленной госпитализации, - подскочил откуда-то сбоку кибер.
        - Папа, - с отчаянием сказал Вальдемар. - Может быть, не надо? Все будет хорошо, только послушайся их, пап! А?
        - Нет, - сказал отец. - Мне… тебе… пару слов… обязательно…
        Мать беззвучно рыдала, не в силах вымолвить ни слова.
        - Ладно,-сказал Вальдемар и слепо огляделся. - Оставьте нас… На две минуты, не больше. Я обещаю…
        - Но… - начал врач.
        - Скорее! - прорычал Вальдемар, а в голове его прыгало: "Что я делаю?.. Если что - никогда себе не прощу!..".
        Он думал, что труднее всех будет уговорить мать, но она сразу встала и, держась неестественно прямо, первой вышла из комнаты.
        Когда они остались вдвоем, отец вдруг попытался сесть. Каким-то образом ему стало лучше. Вальдемар запротестовал, и в конце концов они сошлись на том, чтобы, подняв повыше подушку, придать отцу полусидячее положение.
        - Я посмотрел свою хронику, Валя, - собрав силы, сказал отец. - Еще раз спасибо тебе за все, только… Только так нельзя было!.. Зачем ты превратил мою жизнь в какой-то художественный фильм? Я-то думал, это действительно моя жизнь, а оказалось… Это все - не мое, пойми, сынок!.. Ведь не так же все было, совсем не так!
        Вальдемар растерялся.
        - Что ты, па? - забормотал он. - Я ведь хотел как лучше… Зачем тебе- как было?.. И потом - ты же сам мне рассказывал все именно так, как я сделал… Значит, ты хотел, чтобы было так?!
        - Эх, сынок, - вздохнул отец. - Да мало ли что рассказывают и что хотят люди! Жизнь-то уже прожита, и ее не изменить, не переписать начисто… Ты пойми, ведь весь ваш труд направлен именно на то, чтобы сохранить истину. Чтобы дать людям возможность посмотреть на себя со стороны и увидеть себя такими, как есть. Ваша Система - это же огромное зеркало для всего человечества, Валя, а зеркало не должно быть кривым, даже если оно и облагораживает, делает лучше отображение!
        - Не согласен с тобой, па, - сказал Вальдемар. "Что я делаю? К чему весь этот спор- сейчас?", мелькнула у него мысль и исчезла. - А как же искусство? Для чего оно потребовалось человечеству, как не для того, чтобы попытаться изменить действительность? Как еще можно изменить окружающий мир, если он тебя не удовлетворяет, как? Скажи!.. Вот ты говоришь - истина… Да, согласен с тобой, она нужна людям. Но в официальном, что ли, историческом плане! А мы-то имеем дело с конкретными, живыми людьми, которые… которым перед концом своим, может быть, важно удостовериться, что прожили жизнь так, как надо!..
        - А как надо жить?- тут же осведомился отец. - Как? Получается, что чья-то жизнь - настоящая, а чья-то - нет? Так, по-твоему?
        Эти вопросы поставили Вальдемара в тупик, и он тут же вспомнил, в каком состоянии находится Арбо-старший.
        - Ну ладно, па, - примирительно сказал он. - Давай не будем больше спорить, хорошо?.. Извини, если у меня что-то получилось не так с этой затеей. Наверное, я все-таки был не прав, но откуда я знал?..
        - Нет, погоди, - упрямо сказал отец и закашлялся. - Я хотел, чтобы ты понял, сынок, и учел на будущее…
        Внезапная мысль оглушила Вальдемара.
        - Постой, пап… Ты что же - из-за этого ролика так разволновался?.. Это как же получается? Выходит, я виноват, что ты?..
        Отцу, видимо, опять стало плохо.
        - Нет, Валя, - просипел он, борясь с подступающей к горлу одышкой. - Ты ни в чем… слышишь? Ни в чем?.. Не в тебе дело… Мне просто… страшно стало, сынок… Страшно за… Систему! И за людей… За вас, прежде всего… В сейфе… хроника… потом возьми…
        Он еще что-то говорил, но слова его все чаще прерывались страшным хрипом. В дверь кабинета просунулась чья-то голова и что-то не то сказала, не то спросила, но Вальдемар ничего уже не видел и не слышал вокруг себя. Словно это он умирал сейчас, а не отец…
        - Папа, - сказал он с отчаянием и страхом, неотрывно глядя на белое лицо перед собой, которое на глазах становилось неузнаваемо чужим. - Папа, прости меня!.. Слышишь?!..
        А через три дня поступил экстренный вызов мапряльского заказа. За это время Вальдемар успел полностью переделать хронику Кучеровой. Он убрал все свои прежние коррективы, и теперь ролик отражал жизнь Анны Степановны прямо и правдиво. Как чисто вымытое зеркало…
        Соболезнуя личной трагедии Вальдемара, руководство Отдела Личных Судеб намеревалось отправить в Мапряльск другого оператора, но Арбо настоял, чтобы командировали именно его.
        Старушка скончалась от сердечной недостаточности, не досмотрев до конца хронику своей жизни… Перед самой смертью она открыла выцветшие от старости глаза и отчетливо прошептала:
        - Зачем вы так жестоко со мной обошлись, молодой человек?.. Ведь я прекрасно помню, что все было у меня по-другому!..
        Самые странные существа
        Человек сидел на кухонном табурете посреди комнаты и смотрел в пустоту. На вид ему можно было дать пятьдесят лет. На самом же деле человеку два месяца назад исполнилось тридцать три.
        Настенные часы-ходики заскрипели, и кукушка промяукала два раза. Было два часа ночи.
        Человек вдруг встал и пошел к письменному столу. Там он открыл ежедневник и взял ручку. "В моей смерти прошу никого не винить", четкими буквами написал он и задумался. Перевернул рассеянно листок и усмехнулся. Там наспех было написано когда-то, целую вечность тому назад: "При переходе от формального к неформальному типу общения можно выделить переходный тип отношений, который при несомненной асимметрии вокативов характеризуется меньшей напряженностью вертикальных парадигм в психологическом плане…". Дальше шло совсем неразборчиво - какие-то каракули, невнятные, как мычание пьяного мужика.
        - Что же это я пишу? - спохватился, наконец, человек. - Зачем?
        Он вырвал листок, смял его и выбросил в открытое окно. Положил аккуратно ручку на подставку письменного стола и закурил.
        - По-моему, в таких случаях вообще-то положено приодеться,- сказал потом он опять самому себе и открыл дверцу платяного шкафа.
        Через несколько минут он уже был одет так, словно собирался отправиться, по меньшей мере, на светский раут: белоснежная сорочка, модный ярко-красный галстук, серый в крапинку костюм…
        Этот костюм он берег для особо торжественных случаев. В нем он выпустился из университета, женился, потом развелся, потом снова женился… Последний раз он защищал в нем кандидатскую. Теперь таких костюмов не делают - немнущихся, практичных и в то же время довольно приличных.
        Человек пошел на кухню, включил электрочайник и стал глядеть в темноту за окном.
        Словно что-то вспомнив, он опять вернулся в комнату, содрал с себя ожесточенно костюм и с неким вызовом облачился в потертый халат.
        Когда чайник закипел, человек соорудил себе крепкий чай, сел за стол и закурил.
        У него нигде ничего не болело, но он очень устал. Он мог бы лечь спать, но знал, что все равно не заснет. Можно было бы, конечно, прибегнуть к снотворному, но человек считал это проявлением малодушия. А трусом ему не хотелось выглядеть даже перед самим собой.
        Он сделал все, что мог, чтобы избежать того, что его ожидало. Однако эти попытки оказались тщетными, как он сам считал, и поэтому оставалось только ждать. Ждать и вспоминать.
        И человек стал вспоминать все, что случилось с ним, начиная с того момента, когда…
        … Шенкурцев проснулся от непонятного ощущения. Будто кто-то хотел, чтобы он проснулся. Повинуясь непонятному импульсу, он встал и подошел к окну. Там ничего не было видно. Тогда Шенкурцев распахнул дверь и вышел на балкон. И тотчас в глаза ему ударил откуда-то сверху узкий, ослепительно яркий луч света. Шенкурцев вынужден был зажмуриться. В тот же миг раздался громкий, заполнивший собой всю округу голос. Он был очень странным. Когда-то в институте Шенкурцев присутствовал при демонстрации плода многолетних усилий технической лаборатории устной речи - синтезатора человеческой речи. Именно так звучал голос извне - Голос с большой буквы - только, в отличие от синтезатора, он, судя по всему, мог свободно изъясняться на любые темы.
        - Мы давно наблюдаем за вами, - сказал Голос со странной интонацией.
        Он звучал так громко, что мог бы разбудить даже крепко спящего человека. Однако
        никто нигде не проснулся, и позднее Шенкурцев понял, что Голос звучал только в его голове.
        - Кто это - вы? - скептически осведомился Шенкурцев. - И выключите ваш прожектор, ничего не видно!
        Как истинный ученый он старался никогда не терять самообладания и легкой иронии - даже по отношению к происходящему лично с ним, а подобный тон бывает нелегко выдерживать.
        - Мы - это мы, - спокойно промодулировал Голос. - У нас мало времени. Не задавайте нецелесообразных вопросов. Вы - разумный человек и должны понять, что это не розыгрыш и не шутка. Мы имеем сообщить вам очень важную информацию…
        Голос умолк, словно ждал от человека вопросов, но их не последовало, потому что Шенкурцев, откровенно говоря, все-таки был сбит с толку необычайностью ситуации, в которой он оказался.
        - Наша цивилизация умеет знать будущее, - продолжал Голос.- Как - это сейчас неважно… Мы хотим сообщить вам, что ровно через год, - подчеркиваем, именно в этот день, но в следующем году - вас не станет… Физический конец существования. К нашему сожалению, мы не можем дать вам все подробности… Запомните одно: это неотвратимо, поэтому не пытайтесь избежать смерти: все будет бесполезно…
        Шенкурцев крепче стиснул перила балкона.
        - Чтобы вы нам поверили, -говорил между тем Голос, - сообщаем также, что завтра, в пятнадцать часов шесть минут, на юге вашей страны произойдет крупная транспортная катастрофа… Столкнутся два аппарата, передвигающихся по стальным направляющим… Много людей погибнет в результате…
        - Я вам все равно не верю, - заявил Шенкурцев. - Зачем вы решили сообщить мне весь этот бред? Почему вы выбрали именно меня из всего населения Земли?
        - Слишком долго излагать, - ответил Голос.
        Тут же свет погас, и Шенкурцев физически ощутил это. Он с трудом разлепил горячие веки. На улице было тихо и темно, а на небе светились только звезды.
        Жену, а тем более дочь Шенкурцев будить не стал. Он снова лег спать, пытаясь убедить себя, что все это ему приснилось.
        Бывает же так, вяло думал он. Вроде бы ты встал - а на самом деле еще не проснулся… Или снится тебе, что ты уже что-то делаешь, а на самом деле - еще спишь.
        Но, как ни странно, чем старательней Шенкурцев пытался уснуть, тем все больше у него это не получалось, и заснул он лишь тогда, когда за окном забрезжил ранний летний рассвет и защебетали птицы.
        Проснулся Шенкурцев поздно. Жена уже давно была на работе, дочка-в детском саду. Первым делом он вспомнил то, что с ним приключилось ночью, и усмехнулся.
        - Крыша у тебя, приятель, уже, наверно, поехала, - сказал он своему отражению в зеркале ванной комнаты. Отражение глупо подмигнуло в ответ и скорчило зверскую рожу. - Перегрелся, на износ работаешь…
        Однако, кое-как позавтракав, Шенкурцев тут же уселся за письменный стол в своем "уголке" и с головой окунулся в теорию лингвистики. До защиты докторской диссертации оставался всего год с небольшим, а у него была готова - и то еще не начисто - лишь первая глава и половина вступления… Как всегда, Шенкурцев работал, напрочь отключившись от внешнего мира, поэтому и про ночное происшествие он забыл ровно спустя пять секунд после начала работы…
        Когда вечером пришли жена и дочка, Шенкурцев одурело сидел за столом. Перед ним в страшном беспорядке валялись раскрытые книги с закладками и без, исписанные, исчерканные ручкой и совсем чистые листы бумаги разных размеров - одним словом, царил Его Величество Творческий Беспорядок.
        - Ты обедал? - традиционно осведомилась жена, ставя хозяйственные сумки и пакеты на пол в прихожей.
        - "Одним из категориальных признаков имманентных вокативов является компликативность их конструктирующих отношений",- вместо ответа процитировал Шенкурцев, взяв наугад один из исписанных листов.
        - Чушь какая-то, - сказала жена и сразу отправилась на кухню. - Ум-то за разум еще не заходит?
        - Что есть, то есть, - согласился Шенкурцев и тут вспомнил о ночном Голосе.
        Дальше получилась какая-то ерунда. Шенкурцев просто-напросто хотел с присущим ему юмором изложить жене суть своих ночных галлюцинаций, но у него ничего не вышло. Это было и точности так, как гласит народное выражение: "Язык не поворачивается сказать".,. В буквальном смысле. Некоторое время Шенкурцев сидел, ошарашенно открыв рот, потом повторил попытку. На этот раз язык ему подчинился, но лишь для того, чтобы поведать супруге довольно-таки бородатый, с непристойным подтекстом анекдот.
        - Постыдился бы, при ребенке-то, - с укором сказала жена и сердито громыхнула кастрюлями. - Совсем уже спятил от своей науки!
        - А я уже слышала этот анекдот, - объявила дочь. - Нам его Витька Поляков из соседней группы еще прошлой осенью рассказывал!..
        Но это были еще цветочки.
        За ужином, пока Шенкурцев ковырял вилкой в скользких, а потому неуловимых макаронах, пытаясь при помощи логики и здравого смысла - хотя и то, и другое в данном случае были бесполезны - разобраться в том, что происходит, жена рассказала о том ужасном столкновении поездов, сообщение о котором, по ее словам, передавали днем по радио. Был немедленно включен репродуктор кухонной радиоточки, но оказалось, что поздно, потому что диктор уже говорил траурным голосом:
        - …выражают соболезнование родным и близким погибших. Для расследования причин железнодорожной катастрофы создана государственная комиссия, - тут диктор сделал многозначительную паузу, а затем бодрым голосом возвестил: - А теперь-международные темы…
        Шенкурцев выключил радио и обалдело воззрился на жену.
        - 3-значит, это п-правда, - заикаясь, выдавил он.
        - Мама, а почему говорят: "Белый, как стена"? - спросила дочь. - Ведь стена может быть любого цвета. Вот у нас в садике стены зеленые…
        Так Шенкурцев убедился в том, что Голос не является ни галлюцинацией, ни чьим-то изощренным розыгрышем. В самом деле, не могли же шутники, если речь шла о шутке, в качестве доказательства устроить железнодорожную катастрофу со многими человеческими жертвами!.. Оставалось допустить, что пришельцы (а такой Голос мог принадлежать только инопланетным посланникам) действительно "умеют знать будущее", выражаясь их же словами. Правда, отсюда вовсе не вытекал вывод о том, что они на самом деле знают судьбу каждого человека в отдельности. И уж тем более это не означало, что будущее фатально неизбежно. Ведь штампы типа "человек - хозяин своей судьбы", "будущее зависит только от нас" крепко-накрепко усвоены с детства каждым из нас…
        А посему наш герой бодрости духа не утратил и для начала решил пройти полный курс медицинского обследования. На это у него ушло без малого два месяца. Все это время его прослушивали стетоскопами и, так сказать, "невооруженным ухом", просвечивали рентгеновскими лучами, мяли и щупали холодными профессиональными пальцами, с помощью различных приборов искали и никак не могли найти признаки неизлечимых недугов люди в белых халатах. За огромные деньги Шенкурцев даже побывал на сеансах наиболее известных отечественных и заморских экстрасенсов… Результаты были нулевыми. Никто из эскулапов не обнаружил в Шенкурцеве симптомов СПИДа, рака, туберкулеза или прочих заболеваний серьезнее дырки в коренном зубе или хронического кашля курильщика.
        Параллельно с этим Шенкурцев не оставлял попыток прорваться через блокаду мутизма, рассказать хоть кому-то о пророчестве Голоса. Для этого он испробовал все известные ему устные и письменные способы коммуникации. Результат был неизменно удручающим. Стоило Шенкурцеву открыть рот, чтобы поведать о контакте с пришельцами, как либо наступал временный паралич его речевого аппарата, либо произносилось совсем не то, что он хотел сказать, - чаще всего какие-нибудь бессмысленные, дремучие непристойности - и Шенкурцев оказывался тогда в дурацком положении отъявленного циника и пошляка… Когда же он брался за письменные принадлежности, чтобы изобразить что-нибудь вроде ахматовского "мне Голос был…", то на бумаге или появлялись замысловатые загогулины, или же следовал совершенно бессмысленный текст, навязчивый, как бред параноика…
        В связи с этим Шенкурцев особо уповал на обследование у психиатра. Правда, возможная перспектива быть упрятанным в пресловутый "желтый дом" с диагнозом шизофрении не могла радовать, но разве была лучше фатальность предстоящей скоропостижной кончины?
        Как обычно, профессор-психиатр начал с того, что осведомился, имели ли место у пациента головные боли, черепно-мозговые травмы в детстве и алкоголики среди ближайших предков до пятого колена. Потом профессор вкрадчиво выпытывал у Шенкурцева, что общего между карандашом и калошами, есть ли жизнь на Луне и как пациент относится к желтым троллейбусам. В заключении консультации он - с некоторым разочарованием - констатировал перенапряжение сил и рекомендовал отдохнуть в течение двух-трех недель. Этим все и закончилось.
        Таким образом наш герой убедился в том, что здоров, но облегчения ему этот вывод не принес. Потому что получалось, что меньше чем через год он не умрет своей смертью - возможно даже, в привычной домашней обстановке, - а погибнет…
        Шенкурцев еще пытался доказывать себе, что все это - ерунда, что в мире нет ничего фатально-неизбежного и что должно же у каждого быть право на коррекцию своей судьбы… Но в то же время, когда он начинал думать на эту тему, сердце предательски екало, спину обдавало холодом, руки начинали дрожать, а в голову лезли всякие дурацкие поговорки типа "От судьбы не уйдешь", "Кому на роду что написано - то и сбудется"… Как всякий нормальный человек Шенкурцев боялся вида крови и мыслей о собственной смерти.
        А тут еще вокруг него стали твориться странные вещи, на которые раньше он не обратил бы внимания, но которые отныне были наполнены зловещим смыслом.
        …Как-то раз жена сообщила, что хотела купить ему зимние сапоги, но в последний момент почему-то передумала. Почему, спросил Шенкурцев, а она замялась, виновато отводя глаза в сторону, а потом туманно выразилась в том смысле, что нельзя, мол, загадывать заранее, что до зимы далеко, а там видно будет…
        …В другой раз Шенкурцев открыл "Вечерку" на последней странице, в рубрике "Некрологи" ему сразу бросилась в глаза его собственная фамилия в траурной рамке. Сердце куда-то провалилось, а потом он разглядел, что имя и отчество покойного, набранные шрифтом поменьше, - не его.
        …И уж совсем непонятная история произошла с ним однажды в месткоме института, куда Шенкурцев забежал, чтобы узнать, как продвигается его очередь на получение двухкомнатной квартиры. В очереди этой он обретался уже пятый год без особых надежд на успех. И тут в беседе с председателем месткома выяснилось, что Шенкурцева вычеркнули из списка очередников. Причем председатель сначала даже не понимал, чем, собственно, вызвано возмущение посетителя.
        - А вы, собственно, уверены, что вам положена квартира? - спрашивал председатель.
        - А разве ваша семья состоит из трех человек? - терпеливо выслушав протесты Шенкурцева, спрашивал председатель.
        В конце концов, Шенкурцев не выдержал и стал орать: "Рано.. рано!.."- язык у него не поворачивался добавить: "…меня хороните!". недоразумение было довольно быстро улажено, но неприятный осадок в душе нашего героя остался надолго.
        По сравнению с вышеупомянутым эпизодом, совсем невинными шалостями Его Величества Случая кажутся другие странности. Ну, например, звонят Шенкурцеву через день из районной похоронной конторы и настойчиво предлагают ему то гроб, то надгробие, то катафалк с выездом на дом… Или неделю подряд посещает Шенкурцева агент Госстраха и столь же настойчиво пытается убедить его в выгоде страхования жизни, а заодно - ив бренности нашего существования… Или включает Шенкурцев телевизор, и выясняется, что по всем каналам речь идет о смерти: кто-то там либо уже умер, либо только собирается в мир иной…
        Поэтому, как ни тривиально будет сказано, роковая дата нависла над нашим героем подобно дамоклову мечу. Что Шенкурцев ни делал, о чем бы ни думал - неизменно упирался в эту дату, как в некий финишный барьер, который ни преодолеть, ни обойти невозможно. Впору было уже, словно заключенному в тюремной камере, начинать отсчитывать дни, только отсчет этот, в отличие от того, который ведет узник, был бы наполнен не надеждой, а отчаянием.
        А дни вдруг стали пролетать с непостижимой быстротой, и не было способа ни остановить, ни хотя бы замедлить их полет.
        Шенкурцев стал плохо спать по ночам, еда не лезла ему в горло. Первое время он еще пытался заниматься своим научным трудом, но потом окончательно его забросил. Дело было даже не в том, что он отчаялся. На себе, на своих собственных плечах Шенкурцев испытывал тяжесть тех понятий и истин, которые еще недавно, как и многие люди, считал банальными и затертыми до дыр: "переоценка ценностей", "бренность бытия", "неумолимость времени"… И смотрел он на мир теперь совершенно другими глазами. И представлялось этому "нью-Шенкурцеву", что его будущая диссертация, в сущности, никому, кроме него самого да еще десятка людей, не нужна. Не внесет она никакого "значительного вклада" в науку и не даст людям ни добра, ни практической пользы. Да и многое другое теряло отныне свой смысл.
        В детстве мать заставляла Павлушу Шенкурцева чистить на ночь зубы и умываться, а он всегда возмущался, зачем это нужно, если утром придется делать то же самое. Мать обычно отвечала вопросом на вопрос: "А зачем ты тогда кушаешь? Ведь потом все равно опять проголодаешься… Зачем ты пьешь, если когда-нибудь вновь почувствуешь жажду?"…Теперь, образно выражаясь, чистить зубы на ночь не имело больше смысла, потому что "утро" все равно не наступит…
        Шенкурцев стал угрюмым и неразговорчивым. Целыми днями он слонялся по квартире и старался не думать об ЭТОМ, но, как известно, чем больше человек убеждает себя о чем-то не думать, тем упорнее на этом заклинивается.
        Тогда Шенкурцев кое-как одевался, не заботясь более о своей внешности, и уходил бесцельно шататься по городу. Но на шумных городских улицах ему было еще хуже. Люди куда-то спешили, и машины куда-то мчались, и все были заняты своими делами, и никому не было дела до медленно идущего по грязному тротуару человека с черными кругами под глазами от бессонницы. И тогда Шенкурцеву приходило в голову, что все уже было до него и будет после него. Разумеется, подобные мысли были не новыми, как застиранные до дыр носки, но, подлые и тривиальные, они все-таки приходили в голову, и некуда было от них деться…
        Прошло лето, наступила осень - последняя осень, думал Шенкурцев. Теперь для него все было последним. Или предпоследним. И казалось ему, что природа готовится не к зиме, а, как и он сам, - к смерти.
        Чем больше Шенкурцев задумывался над этим, тем страшнее ему становилось. В такие моменты внутри словно что-то смерзалось, к горлу подступал липкий комок страха, который никак не получалось проглотить, и хотелось то ли заорать на весь белый свет от отчаяния, то ли, наоборот, забиться куда-нибудь в угол маленьким серым мышонком, чтобы никто не видел, как ему больно и страшно…
        Положение смертника усугублялось тем, что не с кем было поделиться. Даже жена, самый близкий и родной человек, не понимала, от чего мучается Шенкурцев, а ведь она замечала, не могла не заметить, что он именно мучается: не раз ночью, просыпаясь от странного мычания рядом, она видела, что Павел не спит, а стонет, как от внутренней боли… Но что могла сделать бедная женщина? Встать, зажечь ночник, спросить тревожно "Что с тобой, милый?", на худой конец предложить снотворного или аспирин от головной боли… Разве могла она понять, что Шенкурцев молчал в ответ на ее расспросы, потому что с языка его рвался очередной пошлый анекдотец: "Приходит одна женщина к гинекологу…"?! Да если бы даже Шенкурцев мог говорить, разве легче бы стало и ему, и ей - особенно ей! - если бы он поведал жене всю правду?!..
        Наверное, от отчаяния и от безысходности Шенкурцев стал выпивать. Сначала - "выпивать"… Потом - пить по-настоящему, что называется, "по-черному", без скидок на затаившийся в желудке гастрит и на статус семейного, порядочного человека… В сознании его появились провалы и какие-то отрывочные, полуреальные видения. Словно это был дурной сон, от которого в памяти наутро остаются лишь самые яркие моменты.
        …Вот в огромном банкетном зале он сидит за большим столом, уставленным дорогими винами и закусками, в компании полузнакомых людей. Вокруг сверкают вспышки цветомузыки, гремит усиленный микрофоном голос певца, слева от Шенкурцева визгливо хохочет длинноногая девица во всем джинсовом, а справа некто лысый, но с пышной бородой бубнит в ухо: "Нет, старик, ты не прав, что бросил диссер… Ты бы утер всем нос… в ученом совете…". Шенкурцев пьет рюмку за рюмкой, а шум и гам - то ли в зале, то ли в голове - все сильнее…
        …Вот он в каком-то дешевом кафе пляшет между столиками с незнакомыми субъектами "кавказской национальности" нечто вроде лезгинки, а лицо его все больше мрачнеет, и вот он уже начинает крушить посуду и швырять ее в официантов, а кавказцы хохочут и аплодируют ему…
        …Вот он, едва держась на ногах, тянет на себе огромный мешок, набитый пустыми бутылками, в винный магазин барачного вида. Во рту - отвратительный вкус перегара, голова разламывается от сверлящей боли в висках… Вот за обшарпанным пивным ларьком он пьет "из горла" вонючий портвейн в компании двух бомжей, и вид у него самого к тому времени, как у бродяги: грязный воротник рубашки, многодневная щетина, стоптанные ботинки делают его почти неузнаваемым…
        …Вот он уже в какой-то комнате с голыми стенами серого цвета, с газетами вместо штор на окнах, за сколоченным из горбылей столом с хлюпаньем тянет пиво из мутной двухлитровой банки. Стол залит липким пойлом, завален рыбьими костями и папиросными окурками. Он уже не в состоянии разглядеть, кто сидит вместе с ним за этим гнусным столом, только временами из сумрака и пелены табачного дыма выплывают, щурясь и скалясь, чьи-то мерзкие, слюнявые, нечеловеческие физиономии и опять уплывают в туман… У него уже нет ни фамилии, ни имени - только "я", смутно мерцающее на дне залитой алкоголем души…
        Вот в очередной раз он просыпается, с трудом разлепляя тяжелые веки, на полу прихожей своей квартиры, потом, превозмогая тошноту и головную боль похмелья, тащится на кухню. За окном то ли смеркается, то ли наоборот, рассветает, а о том, какой сегодня день, он узнает лишь из записки, в которой жена, по своей педантичной привычке, поставила дату после краткого сообщения о том, что она уходит от него вместе с дочкой… Но больше всего его удивляет не это. Он пытается разглядеть себя в зеркале, но не может уразуметь, чья это такая перекошенная и синяя рожа тупо таращится на него. Это некто в зеркале- уже не человек… И тогда его охватывает такое отвращение и к себе, и к окружающему миру, что он даже рычит по-звериному и решает разом покончить с этим кошмаром. Шатаясь, он подходит к балконной двери и пытается открыть ее, но ничего не получается: дверь заело напрочь, и она не подается ни в ту, ни в другую сторону.
        - Ах, так?.. Ладно, мы еще посмотрим, - хрипит он в каком-то исступлении и бросается рыться в наполовину опустевшем шкафу.
        Вскоре он делает петлю из попавшегося под руку брючного ремня (натуральная кожа, еще совсем новый ремень!) и накидывает его конец на крюк, на котором держится люстра. Не спеша взбирается на табурет, словно на крышу небоскреба, просовывает голову в петлю и с чувством злорадного облегчения шагает в пустоту…
        Когда Шенкурцев приходит в себя, за окном ярко светит солнце. Он лежит на полу, а на шее у него болтается обрывок ремня. Голова у Шенкурцева болит на этот раз меньше, и он в состоянии более-менее разумно мыслить и делать выводы. Сейчас он делает сразу два умозаключения. Первый: скорее всего, ему не удастся покончить жизнь самоубийством до срока, если, по словам пришельцев, судьба его жестоко запрограммирована. Или это опять их фокусы?.. Ладно. Честно говоря, больше нет желания устанавливать истину, так сказать, экспериментальным путем. Прыгнет, к примеру, он с крыши небоскреба, отделается лишь переломами и ушибами, и какой-нибудь ретивый писака поместит о нем заметку в газете в рубрике "Невероятно, но факт" или что-нибудь в этом духе…
        Второй же вывод Шенкурцева гласил: наступила весна. И это для него тоже было в своем роде "невероятно, но факт"…
        Новую жизнь он начал с того, что навел порядок в квартире, привел в порядок себя и запретил себе тушить спиртным пылающее от похмелья нутро. Наконец, он осознал, что должен встретить смерть лицом к лицу. Как подобает человеку, а не трусливому, загнанному охотниками животному.
        Жену и дочь Шенкурцев разыскивать не стал, рассудив, что так будет лучше. Для них он уже один раз умер, а доставлять им мучения и переживания снова он не хотел.
        Теперь почти целыми днями он сидел дома и читал все, что попадалось под руку. Так время проходило незаметнее и не столь тягостным казалось ожидание. При этом самому себе Шенкурцев напоминал пассажира в электричке, который от нечего делать читает от корки до корки старую, забытую кем-то в вагоне газету вместо того, чтобы глядеть на проплывающий за окном мир…
        Странно все-таки устроен мозг человека. Он автоматически выбирает из потока информации ту, которая интересует его обладателя в данный момент. Так, листая телефонную книгу, влюбленный невольно задерживает взгляд на имени своей единственной и любимой… Так и Шенкурцев непроизвольно отмечал в газетах, журналах и книгах все, что было связано с отношением к смерти обреченных на верную гибель людей. Ближе всего ему казались переживания тех, что были приговорены к смертной казни, либо тех, что страдали каким-нибудь неизлечимым недугом. И все-таки его случай был уникальным. Разница между ним и книжными героями заключалась в том, что Шенкурцева никто не приговаривал к смерти и не ухаживал за ним, как за смертельно больным, но от этого становилось еще страшнее…
        Телефон Шенкурцева звонил все реже. Давали о себе иногда знать бывшие друзья-приятели и знакомые - не так-то много их, оказывается, у него было. Они спрашивали Шенкурцева, куда он запропастился, приглашали встретиться, но он неизменно отказывался от таких приглашений. Поскольку он считал, что имеет теперь мало общего с другими людьми, связь его с внешним миром становилась тоньше с каждым днем.
        За месяц до дня "икс" - так Шенкурцев мысленно обозначал роковую для себя дату - он съездил к матери. Он не мог не попрощаться с ней. Отца Шенкурцев не помнил, тот давно умер, а братьев и сестер у Павла не было.
        О том, что он приехал к матери, Шенкурцев пожалел уже на следующий после приезда день, когда, проснувшись, обнаружил, что мать сидит у его изголовья (как сидят возле покойников, почему-то пришло ему в голову), гладя его волосы. Судя по всему, она в эту ночь так и не ложилась… По щекам матери текли слезы, но она их не замечала. И вообще, за ночь она сразу осунулась и еще больше постарела. А ведь Шенкурцев ничего не говорил ей накануне, даже о том, что от него ушла жена.
        - Ты чего, мам? - стараясь говорить бодро, хотя сердце ныло в груди, спросил он.
        - Чует мое сердце, сынок, - тихо сказала мать, поправляя седую прядь, упавшую ей на глаза, - неладно что-то с тобой… Ты береги себя, Павлуша, ведь если что случится с тобой - я не переживу…
        Идиот, какой же ты идиот, ругал себя мысленно Шенкурцев, стоя в тамбуре поезда, увозившего его через несколько дней домой. Мать только расстроил, вот и все. Разве материнское сердце обманешь?..
        Глядя в мутное вагонное стекло, он вспомнил лицо матери с по красневшими от слез глазами, ее фигуру -такую слабую и печальную- и, не выдержав, заплакал.
        В тот момент к Шенкурцеву пришло чувство обжигающей ненависти к существам из иных миров, к пришельцам, чужакам, которые поступили с ним столь жестоко… Пусть да- ^ же эта жестокость была бы обусловлена незнанием человеческой природы - какая ему разница?.. "Сволочи, будьте вы прокляты!" - шептал он скрипя от бессильной ярости зубами. - Тоже мне, нашлись "благодетели"! Знатоки будущего! Уж лучше бы вы прикончили меня, прихлопнули бы, словно муравья!.. Кто дал вам право совать свой нос в чужую судьбу?!"
        … И вот теперь Павел Шенкурцев сидел в своей малогабаритной квартире -торжественно этак сидел, глядя на занимавшийся за окном рассвет последнего в его жизни дня. Ни чувств, ни мыслей уже не было. Была какая-то неестественная отупелость. Шенкурцев нечеловечески устал. Не потому, что в последние дни практически не спал. Он просто устал так жить и хотел, чтобы все поскорее закончилось. Ему уже было не интересно, как именно ЭТО произойдет - позвонит ли в дверь вооруженный грабитель и ухлопает его из обреза, обрушится ли на голову потолок от сильного сейсмического толчка, произойдет ли у него сердечный приступ или еще что-нибудь, вроде апоплексического удара… Все эти варианты и тысячи других, порой самых абсурдных, Шенкурцев давно обдумал, и теперь это не имело никакого значения. Мысленно он уже распрощался с жизнью и был готов умереть…
        Как всегда, неожиданно и тревожно зазвонил телефон. Сначала Шенкурцев решил не обращать на звонки внимания, но потом все же снял трубку. Может быть, это Наташа, подумал он. Или Аленка. Боже, сделай так, чтобы это были они!..
        Но это был Барановский. Когда-то Шенкурцев учился вместе с ним в аспирантуре, они дружили, что называется, домами.
        - Послушай, старик, ты куда пропал, а? - с ходу осведомился Барановский.
        - На тот свет, - ответил Шенкурцев.
        - Ну и шуточки у тебя с самого утра! - сказал Барановский. - А вообще как поживаешь?
        - Да живу еще, - серьезным тоном сказал Шенкурцев.
        - Слушай, брось! - взмолился Барановский. - Я же серьезно… А какие у тебя на сегодня творческие планы?
        Сейчас будет звать куда-нибудь. Например, пить пиво, подумал Шенкурцев и быстро проговорил:
        - У меня к тебе огромная просьба, Олег. Отыщи в недрах своего письменного стола ключ от моей хаты - помнишь, я тебе как-то давал его? - и завтра утром заскочи ко мне, лады? Это очень важно, не подумай… Я тебе потом все объясню.
        - А что случилось-то? - насторожился Барановский. - Что это еще за тайны мадридского двора?
        - По телефону объяснить не могу, извини, - заговорщицки понизил голос Шенкурцев и тут же положил трубку.
        Некоторое время он стоял, выписывая пальцем знак бесконечности на пыльном зеркале. Ну вот, думал он. Проблема обнаружения тела, то бишь трупа, решена. Мертвым, знаете ли, не все равно… Мертвые тоже хотят выглядеть красиво в глазах живых. Так что любого не обрадовала бы перспектива дать дуба в квартире, а потом разлагаться, отравляя воздух миазмами… А можно, если хочешь, указать в завещании, чтобы твои бренные останки были подвергнуты кремации. И никаких хлопот твоим родственникам-близким… Расходов опять же меньше будет. А потом установят урну с твоим прахом на видное место в квартире - в "стенку", например, среди хрусталя и фарфора… Мементо мори, так сказать.
        Что-то меня не туда понесло, подумал Шенкурцев и пошел на кухню пить кофе. За окном было в самом разгаре утро. Звякали опоражниваемые бригадой мусорщиков мусорные баки, остервенело лаяли псы, выведенные на утренний моцион, по улице все чаще с ревом моторов и визгом тормозов у светофора неслись автомобили.
        Едва Шенкурцев успел поднести чашку к губам, как опять зазвонил телефон. Сначала он подумал, что это не терпится Барановскому расставить все точки над "i", но потом осознал, что звонок был междугородним. "Неужели что-то с мамой?", кольнула тревожная мысль. Он схватил трубку, но оказалось, что звонит Наташа.
        - Але? - вопросительно сказала она. - Ты что молчишь?
        Шенкурцев представил, как она наматывает сейчас, по своему обыкновению, телефонный шнур на указательный палец, но ничего не сказал, а только еще крепче сжал трубку.
        - Ну-ну, - сказала она. - Не хочешь со мной разговаривать… А как я, по-твоему, должна была поступить, если из нормального человека ты превратился в забулдыгу, в хама, в скота!
        Жена явно "заводила" сама себя, но Шенкурцев по-прежнему молчал.
        - Что же ты молчишь? - сказала Наташа почему-то шепотом и вдруг всхлипнула. - Ну, что ты наделал, Паша? Подумай, в конце концов, о нашей дочери, если обо мне не думаешь!
        Объяснить ей что-либо он не мог. Оправдываться не хотел. Молчать дальше не имел права. Поэтому сдавленно сказал в трубку:
        - Наташа, я перезвоню вам позже… Все будет хорошо.
        - Когда? - с надеждой спросила жена, непонятно что имея в виду - то ли когда он позвонит, то ли когда все будет хорошо.
        Шенкурцев хотел сказать ей "прощай", но получилось легкомысленно-небрежное "пока", и он с досадой хлопнул трубкой по рычагу аппарата. Только теперь он увидел в зеркале, как из его прокушенной нижней губы на неестественно белый подбородок упала капля крови…
        Спустя полчаса Шенкурцев флегматично изучал вчерашнюю газету. Давно уже он этого не делал и сейчас с вялым интересом стал просматривать заметки. Орган печати был выполнен в исключительно пессимистическом ключе. Обозреватели хором предвещали развал в экономике, кризис в политике, новые вооруженные конфликты и столкновения, рост безработицы и гиперинфляцию. Пробегая глазами эти зловещие прогнозы, Шенкурцев испытывал некое злорадное чувство. Лично ему теперь подобные проблемы были нипочем. Голод, бедствия, разруха, войны имеют значение лишь для живых, думал он. А мы будем сочувствовать им. С того света. Не зря говаривал какой-то там Людовик: после меня - хоть потоп!..
        На последней странице, в разделе так называемых "сенсаций для домохозяек", в глаза бросался заголовок: "ЕСТЬ ЛИ ЗАГРОБНАЯ ЖИЗНЬ?", а чуть пониже было напечатано: "Новый взгляд ученых на проблему".
        - Вот это мы и проверим, - пробормотал Шенкурцев, откладывая газету в сторону. - Так сказать, экспериментальным путем…
        И тут телефон вновь дал о себе знать длинным звонком.
        - Опять "межгород"! Помереть спокойно не дадут! - проворчал Шенкурцев и осекся на полуслове.
        Звонок не прекращался, так что телефон - обычный, между прочим, телефон, без этих новомодных штучек-дрючек вроде автодозвона и определителя номера - звенел непрерывно, как будильник, чего быть никак не могло. Уже хотя бы поэтому стоило снять трубку.
        - Слушаю вас, - сказал Шенкурцев нарочито грубым голосом.
        Но в трубке молчали. Молчали - не то слово. Стояла в трубке мертвая тишина, не прерываемая даже ни писком помех, ни треском, ни далекими голосами "вклинившихся" абонентов - словом, всеми теми характерными признаками отечественной телефонной связи.
        - Я вас не слышу, - сказал Шенкурцев на этот раз нормальным голосом.
        Может, это звонок с того света, мрачно пошутил про себя он. И представилось сразу ему, как скелет в белом саване стоит, прижав трубку к голому черепу, и беззвучно шамкает челюстями, пытаясь что-то сказать. Он невольно улыбнулся, но улыбка тут же слетела с его лица, потому что в трубке отчетливо прозвучал тот самый, словно пропущенный через компьютер, Голос:
        - Это звоним мы.
        Это был удар ниже пояса. Теперь Шенкурцев молчал, потому что не мог прийти в себя- дыхание у него перехватило, в горле пересохло. Наконец, он кое-как выговорил:
        - Ну что ж… Идущий на смерть приветствует вас.
        Он снова осекся. До него дошло, что впервые за последний год удалось хотя бы иносказательно намекнуть на предстоявшую кончину свою. Значит, заклятие молчания было снято…
        - Так уж и на смерть? - почти по-человечески усомнился Голос.
        - Но ведь я сегодня должен умереть, не так ли? -осведомился язвительно Шенкурцев, наслаждаясь тем, что хоть напоследок сможет говорить без всяких там дурацких ограничений. - Разве не вы сами предвещали мне это, сволочи?
        - Не надо употреблять ругательных слов, - сказали в трубке. - Выслушайте нас внимательно. Но прежде всего успокойтесь… Вы не умрете сегодня. Мы дали вам ложную информацию. Как и сотням других землян. Это был наш эксперимент… Мы приносим вам извинения за то, что намеренно ввели вас в заблуждение, но иначе не была бы обеспечена чистота эксперимента…
        Голос стал монотонно рассказывать о том, как их цивилизация, стоявшая на более высокой ступени развития, чем Земля, долгое время наблюдала за собратьями по разуму - людьми, жившими на третьей планете от Солнца. Цивилизация эта действительно располагала возможностями перемещения во времени, а следовательно - и знанием будущего. Речь, правда, шла только о вероятном будущем, потому что, зная его, в развитие событий всегда можно было вносить определенные коррективы. Инопланетяне искренне хотели помочь землянам достичь высот прогресса, но не могли прийти к единому мнению по поводу того, в какой форме должна быть оказана эта помощь. Результаты многолетних наблюдений привели их к выводу, что люди тратят попусту то драгоценное время, которое отпущено им природой, потому что просто-напросто не знают, сколько времени для жизнедеятельности остается каждому из них. Инопланетяне довольно логично предположили, что если землянам - каждому человеку - будет с детства известна точная дата смерти, они не будут зря расходовать свое время. При этом пришельцы старались учитывать и психологию людей. Они изучили горы
литературы, где описывалось отношение землян к концу существования. Книги, другие произведения земной культуры свидетельствовали о том, что люди, в своем большинстве, стоически относятся к мысли о предстоящей смерти… Здесь Голос вдруг начал сыпать, словно пулеметными очередями, цитатами из классиков. Ссылаясь при этом и на пушкинское "Нет, весь я не умру…", и на знаменитый монолог датского принца, и даже на изрядно затасканные отечественной средней школой патетические размышления о том, как следует прожить, "чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы"…
        Одним словом, данные предварительного анализа были расценены как благоприятные для осуществления запланированной программы. Однако, чтобы иметь гарантию успеха, инопланетянами было решено провести эксперимент над представителями разных рас, народов, социальных групп, полов, возрастов и темпераментов… Всем землянам, подвергающимся эксперименту, была тем или иным способом сообщена некая дата как день их смерти, а чтобы избежать лишнего шума, на этих людей было наложено, как выразился Голос, "информационное гипнотабу"…
        - И что же дальше? - спросил Шенкурцев.
        - Наши прогнозы не оправдались, -сказал Голос. - Странные вы существа, люди. Самые странные из всех известных нам существ, а мы их знаем уже немало, можете нам поверить… Вместо того, чтобы посвятить всего себя настоящим, полезным человечеству делам, вы впадаете в рефлексию, начинаете метаться, мучиться, страдать, употреблять наркотики и алкоголь, пытаетесь покончить с собой - в общем, еще более неразумно и бессмысленно тратите свое время. Вы слишком подвержены эмоциям, тем более - отрицательным…
        Шенкурцев почувствовал, что краснеет от стыда и одновременно от гнева и возмущения.
        - Теперь послушайте вы, господа экспериментаторы, - грубо сказал он. - Кто вам дал право вмешиваться в нашу жизнь? "Чистота эксперимента", "информационное гипнотабу"… А пришло ли вам в вашу твердокаменную башку - если она у вас, конечно, вообще есть - что вы сломали жизнь объектам ваших опытов, вашим так называемым "собратьям по разуму"?'… Да, мы, люди, подвержены эмоциям, в том числе и отрицательным… Да, мы ведем себя зачастую не как те герои, о которых пишутся книги… Но мы такие, какими нас создала природа, эволюция, и не надо пытаться нас изменить воздействием извне, тем более - путем экспериментов!.. Эмоции, конечно, порой могут затмить разум, но один только разум, без эмоций, - бесчеловечен!
        Тут у Шенкурцева кончились слова и пыл, и он опустошенно умолк. Я все равно не объясню им так, чтобы они меня поняли, подумал он с горечью. Чтобы понять меня, нужно быть человеком…
        - То, что вы нам сообщили, лишь подтверждает итоги и выводы эксперимента, - после паузы произнес Голос. Может быть, Шенкурцеву лишь показалось, но в Голосе появились какие-то странные нотки, словно он сочувствует человеку. - К сожалению, мы не можем больше продолжать Контакт. Мы вас понимаем, и нам хотелось бы компенсировать вам участие в эксперименте. В конце концов, вы не виноваты, что наш выбор пал и на вас… Чего вы хотите? Мы способны исполнить практически любое ваше желание, удовлетворить любую вашу просьбу, ответить на любой ваш вопрос.
        - Совсем как в сказке, - недоверчиво усмехнулся Шенкурцев.
        - Это реально, - возразил Голос, и на этот раз Шенкурцев почему-то поверил ему. -Только поторопитесь, у нас опять мало времени…
        "Что же мне надо?", спросил мысленно себя Шенкурцев. Горы золота, славу, власть, любовь красивых женщин?.. Ничего мне, пожалуй, не надо от этих нелюдей… Самое главное, у меня теперь есть - жизнь. Годы, а если повезет, то и десятилетия жизни… Пусть не всегда правильной, пусть с ошибками и заблуждениями, но все-таки наверняка полезной и самому себе, и людям… Что еще может быть ценнее этого? Чего еще можно пожелать человеку?
        И тут, неожиданно для себя, он сказал:
        - Что ж, если на то пошлo, скажите мне одну вещь… Я все-таки хочу знать… - Он почему-то разволновался, как ребенок, у которого отнимают игрушку. - Теперь, после всего, что было, мне будет легче… В конце концов, может быть, вы и правы… Может быть, это действительно необходимо?.. Только не каждому, далеко не каждому… Во всяком случае, я теперь не смогу иначе… Понимаете? Я же не смогу отныне жить как раньше!.. И вы не имеете права не сказать мне этого! Черт побери, да вы просто должны сказать мне это!.. Ведь я хочу это знать!..
        - Что вы имеете в виду? - не понял Голос.
        - Я хочу знать истинную дату моей смерти, - спокойно сказал Шенкурцев.
        Глупые газели
        Ночью они спали неспокойно. Где-то далеко за горизонтом бухали громовые раскаты, даже сквозь сон проникавшие в подсознание. Словно над долиной бушевала сильная гроза.
        Проснулись они рано, потому что вдруг стало очень холодно, и даже теплом своих тел они уже не могли согреться. Мужчина первым откинул решительно одеяло, встал и сразу подошел к окну. Потрясенный открывшимся видом, он на мгновение застыл. Сознание его отказывалось верить тому, что он видел, хотя это был очевидный факт…
        - Что случилось, дорогой? - спросила женщина, кутаясь в одеяло, чтобы сохранить остатки быстро уходящего тепла. - Почему так холодно?
        - Потому что наступила зима, - медленно сказал мужчина и принялся торопливо одеваться.
        - Зима?! - удивилась женщина. - Не может быть! Согласись, это не лучшая из твоих шуток…
        Он промолчал. Тогда женщина накинула халат и, зябко ежась, тоже подбежала к окну. И тоже оцепенела.
        - Вот это да! - воскликнула она спустя несколько секунд. - Никогда бы не поверила, что в июле может пойти снег!
        За окном действительно была настоящая зима. Снегу выпало за ночь по колено, а может быть, и по пояс, и он все продолжал сыпаться с серого, низко нависшего над землей неба. Ледяной ветер свистел с такой силой, что обрывал не только листья, но и ветки с деревьев. Птиц не было видно, хотя еще вчера вокруг домика звенели их несмолкаемые трели и рулады. Снег и серая дымка не позволяли разглядеть что бы то ни было дальше, чем за триста метров. А было бы любопытно посмотреть, что там творится, подумал мужчина. Его мучило неясное беспокойство. Все это было так странно: снег в середине лета. Лично он не помнил, чтобы подобное явление имело когда-либо место. Или в горах такое бывает?
        - Может быть, в горах летом такое случается? - словно читая его мысли, спросила с надеждой женщина. - Как ты считаешь, милый?
        - Ах ты, моя умница,-вместо ответа сказал мужчина и обнял женщину. - Давай лучше будем завтракать.
        - Поцелуй меня сначала, - попросила она.
        Целовались они минут пятнадцать. Но это был не рекорд. Рекорд был поставлен ими в первый день, когда на поцелуи и жадное насыщение друг другом у них уходило почти все время. Сейчас шел третий день их совместной жизни, но и теперь, целуясь, они забывали обо всем на свете.
        - А все-таки хорошо, что мы не отправились в свадебное путешествие теплоходом, правда? - улучив момент между поцелуями, в который уже раз сказала женщина. - Я так хотела, чтобы мы были с тобой вдвоем, и чтобы вокруг больше никого не было!..
        - Да, хорошо иметь таких друзей, - сказал мужчина, - у которых есть чудесные домики в горах. А еще лучше, если кое-кто из этих друзей способен не пожалеть своего бунгало для несчастных, бесприютных молодоженов!..
        Домик, где они наслаждались счастьем новой, семейной жизни, был любезно им предоставлен его другом, довольно известным писателем. ("Держи ключи, старина, и не благодари заранее… Там есть все для души и для тела, так что не берите с собой много барахла. Если захочешь поохотиться… На кого? Ну, например, на фазанов… Все охотничьи принадлежности найдешь в кладовке, ружье только потом не забудь почистить как следует… Вообще, я не рекламный агент, старик, но места там отличные… пейзаж, воздух, знаешь ли… словом, вы не пожалеете. Я там "Бредущего во мраке" кропал, в два месяца уложился, неплохой вроде бы текст вышел, а?..")
        Пора было заняться завтраком. Света, конечно же, не было - видимо, на линии под тяжестью снега и под напором ветра лопнули провода. Нужно было идти в сарай и запускать дизель-генератор, чтобы можно было пользоваться электроплитой. Мужчина проклинал себя за то, что не удосужился в первый же день проверить, каковы запасы солярки (или что там используется в качестве горючего?) для движка. Ничего, успокаивал он себя, напяливая огромные "болотные" сапоги и грязный ватник, которые нашлись в кладовой. В случае чего, чтобы готовить пищу, запалим костер, а для освещения сгодится и свечка - благо, свечей здесь много… Хорошо еще, что вчера я притащил два ведра воды из колодца, ведь теперь в колодце, наверное, сплошной лед… Интересно, сколько времени продержится такая вот "летняя зима"? День? Два?..
        Он открыл наружную дверь, и холодный ветер с радостным озлоблением садиста, наконец-таки подкараулившего свою жертву в темном безлюдном месте, ударил его по лицу. Градусов десять, не меньше, прикинул мужчина и пошел к сараю. Через три шага он провалился в сугроб по бедра, зачерпнув в сапоги снега.
        Только теперь мужчина обратил внимание, что снег имел странный серый оттенок, словно его перемешали с пеплом. Мужчина втянул в себя морозный воздух, и ему показалось, что попахивает гарью. От возникшей тревоги засосало под ложечкой.
        Еще его насторожил тот факт, что со стороны шоссе не было слышно обычного гула автомобильных моторов, хотя движение через перевал в предыдущие дни было весьма интенсивным: лето, пора отпусков, и многие ехали в горы. Скорее всего, снегом так завалило дорогу, что теперь невозможно было добраться сюда снизу, из долины.
        Горючее в баке генератора, к счастью, имелось. Было его ведра два, не больше, но мужчина прикинул, что на пару дней этого должно хватить, а там, глядишь, и прекратит непогода бушевать… Некоторое время он изучал расположение кнопок и переключателей, потом разобрался, что к чему, и стал запускать двигатель. С десятой попытки агрегат завелся и исправно затарахтел. Будто в нем пробудилась-таки совесть… Мужчина отрегулировал напряжение в сети и вернулся в дом.
        Пока жена (жена! впервые осознал он вдруг, и эта мысль наполнила его торжественным смущением: не просто любимая женщина, а отныне - самый близкий и родной человек!), звякая консервными банками, готовила завтрак, он решил узнать, что там стряслось с погодой, и ткнул пальцем в клавишу телевизора. ("Смотри, здесь даже телевизор есть", сказала она, когда они только переступили порог этого дома, а он еще, помнится, подумал: зачем это порочное изобретение современной цивилизации нужно здесь, на фоне природы и диких гор?). Телевизор был стареньким, но функционировал вполне исправно. Еще вчера, лежа в постели, в промежутках между поцелуями они смотрели по первой программе эстрадный концерт, а потом по третьей - какой-то унылый вестерн, где шериф никак не мог пристрелить главного героя, а сам главный герой никак не мог перестрелять очень живучих гангстеров, ограбивших почтовый дилижанс…
        Но теперь телевизор отказался что-либо показывать. Его экран светился лишь мерцанием пустоты, а из динамиков доносился ровный шорох атмосферных разрядов. Мужчина проверил все каналы - тот же результат. Он повертел туда-сюда верньеры настройки, но телевизор оставался немым и слепым.
        Мужчина не поленился слазить на чердак, чтобы проверить антенну. Потом проверил антенный кабель - обрывов и повреждений нигде не обнаружилось.
        Под ложечкой опять нехорошо засосало. Но отчаиваться было рано. Он вспомнил, что они привезли с собой новенький транзистор, подаренный им на свадьбу кем-то из знакомых. Достал его из сумки и последовательно прогнал стрелку по всей шкале, сначала на одной волне, потом - на другой. Ничего. Ноль. Вакуум. Ни речи дикторов, ни музыки, ни даже суматошного писка морзянки. Только тот же размеренный шум, что и в телевизоре…
        Вот теперь мужчине стало действительно не по себе. Ведь маловероятно, чтобы и телевизор, и приемник сломались одновременно. И уж совсем невероятно, чтобы в это время не действовала ни одна радиостанция или телекомпания земного шара! А тут еще эта странная зима в середине июля… Но как же тогда объясняется происходящая катавасия? Ведь у всего есть своя причина!..
        Он вдруг вспомнил слова модного шлягера: "Не бывает грусти без причины, не бывает дыма без огня. Если вновь во власти я кручины, ты не успокаивай меня!"… Не бывает грусти без причины… Не бывает снега без причины - это ближе к делу…
        Трудно, что ли, придумать эту причину, пусть даже самую неприятную?
        Вспомни-ка:
        "Извините, профессор, но наши читатели хотят первыми узнать подробности о том открытии, которое было сделано под вашим руководством - буквально пару слов, можно вас попросить?.. Итак, когда и при каких обстоятельствах эффект так называемой "ядерной зимы" может иметь место?" - "Собственно, наши выводы основаны лишь на голых математических расчетах, произведенных с помощью компьютеров. В этом отношении можно утверждать, что открытие, выражаясь вашими словами, было сделано… э-э… "на кончике экрана". В целом, "ядерная зима", хотя это не очень удачный, на мой взгляд, научный термин, характеризуется резким снижением температуры воздуха, выпаданием значительного количества осадков в виде снега, смешанного с пеплом и продуктами горения… э-э… самых различных веществ. При этом атмосферные процессы становятся… как бы понятнее выразиться?.. энтропийными и носят стихийный характер, обусловленный тем, что в стратосфере…" - "Извините, уважаемый профессор, но хотелось бы уточнить: означает ли все это, что "ядерная зима" может наступить в любое время года?" - "Вы совершенно правы. Дело в том, что в стратосфере…"-
"А какой мощности должен быть ядерный удар, чтобы вызвать данный эффект?" - "Не говоря о глобальной ядерной войне, можно смело сказать, что даже залп пяти подводных лодок ядерными баллистическими ракетами по какому-либо ограниченному региону привел бы к возникновению феномена "ядерной зимы" на всем континенте…" - "И как долго длилась бы такая "зима"?" - "Около двух месяцев и больше. Вообще же, это зависело бы от изобарических полей континуума…" - "Благодарю вас, профессор, за столь содержательное интервью!"…
        Это было одно из тех интервью, которые несколько лет назад он брал во время своей университетской стажировки у видного физика и которые впоследствии вылились в сенсационную статью на три разворота…
        Ерунда. Бред. Не может быть, чтобы мир сошел с ума! Тем более - сейчас, когда ничто не предвещало войны.
        А вдруг ЭТО случилось по недоразумению? Ошибка компьютера, галлюцинация у оператора систем стратегического слежения или просто маньяк, дорвавшийся до Кнопки?..
        Нет-нет, не может, не должно быть ТАК!
        Но чем больше он убеждал себя, что причина всего происходящего вокруг не может быть такой страшной, тем все больше в нем крепло сомнение в своей правоте…
        За завтраком говорила в основном женщина, а он молчал, изучая свою тарелку.
        - А знаешь, это даже хорошо, что выпал такой снег, - говорила тем временем жена. - Мы теперь можем покататься на лыжах, правда, милый? Интересно, здесь есть лыжи?
        - Ты же знаешь, что это не дом, а рог изобилия, - стараясь говорить шутливым тоном, сказал мужчина. - Лыжи что? Лыжи - это пустяки! Пылятся себе где-нибудь на чердаке! Только лыжной прогулки у нас с тобой сегодня не получится.
        - Почему?
        Когда она удивлялась, у нее всегда по-детски приоткрывался рот, и он сразу же пользовался этим, чтобы страстно поцеловать ее.
        - Потому что мы с тобой не взяли теплые вещи, а там, снаружи, чертовски холодно!
        - Жалко, - вздохнула она.
        - И вообще, - сказал он, осторожно подбирая слова, - старайся сегодня реже выходить из дома. Лучше всего будет, если ты вообще не будешь переступать порог нашей уютной "норки"…
        - А что такое? - насторожилась женщина.
        - Ничего. Просто очень холодно. Не дай бог, - он тут же постучал костяшками пальцев по столу, - простудишься, кто меня тогда кормить будет? Умру тут голодной смертью…
        - А ты? Ты будешь выходить из дому? - осведомилась женщина.
        - Ну, я - это другое дело. Может, я хочу простудиться?- все тем же дурацким тоном шута ответствовал он. - Чтобы ты за мной ухаживала и поила с ложечки куриным бульоном… К тому же, у меня есть модная одежда под названием "ватник".
        - Вот все вы, мужчины, - эгоисты, - вздохнула она. - Чуть что, сразу: "Мы -другое дело"… С вами разве добьешься полного равноправия?
        - А зачем? Эх ты, суфражистка моя!…
        - Наелся? - спросила она после поцелуя.
        - До отвала, спасибо, котик.
        - Ну, и что будем делать?
        Мужчина задумался. Идти или не идти?.. С одной стороны, идти - рискованно, но с другой, не идти - было бы глупо, потому что следовало как можно быстрее избавиться от нелепых женских подозрений.
        - Вот что, - наконец сказал он. - Сейчас я заделаю все щели в окнах и в двери, чтобы не дуло, а потом схожу в поселок и посмотрю, как там обстоят дела.
        - Как же ты пойдешь, если там снегу по уши? - ужаснулась женщина.
        - Очень просто. Лыжи возьму.
        - А я? Я хочу с тобой!
        - Тебе придется побыть здесь, моя маленькая… Можешь еще раз проявить свои кулинарные способности и приготовить к моему возвращению вкусный обед. Я не буду выключать движок.
        - Может, все-таки пойдем вместе? - спросила она дрожащим голосом. - Мне будет страшно одной…
        - Нельзя, - мягко, но настойчиво сказал мужчина. - Да я быстро обернусь!
        - Тиран, - обиженно сказала она. - Изверг!..
        Чтобы не проговориться ненароком о своих подозрениях, он сразу занялся заделыванием щелей. Вместо оконной замазки использовал хлебный мякиш, а вместо ваты - скрученные жгутом тряпки. Пока он работал, в голове у него вертелась мысль: сколько же рентген может сейчас быть снаружи? Эх, счетчик Гейгера бы сюда!..
        Лыжи действительно нашлись на чердаке, в комплекте с палками и ботинками. Когда мужчина уже собрался выходить из домика, до того обиженно молчавшая женщина спросила:
        - Как ты думаешь, милый, что все это вообще значит?
        - Что именно? - попытался изобразить непонимание он.
        - Ну, это, - она кивнула за окно, где по-прежнему мела сильная поземка.
        - А, - сказал он небрежно. И даже рукой махнул. - Обычный циклон. Или антициклон. Скоро он пройдет, и опять будем жариться на солнце. Здесь такое бывает - помнится, мне об этом рассказывал хозяин домика…
        И вышел.
        Снаружи стало еще холоднее. А может быть, человеку это так показалось после домашнего тепла. Ветер со снегом, издеваясь, хлестал прямо в лицо. Вообще, ветер имел такое подлое обыкновение, это мужчина давно заметил: куда ни повернись зимой, ветер обязательно норовит облизать своим ледяным языком твое лицо…
        Отойдя от домика на сотню шагов, мужчина оглянулся, и ему вдруг захотелось отказаться от своей затеи, вернуться и никуда не высовывать носа, пока климатическое недоразумение не самоликвидируется где-то в небесных высотах… Он знал, что, оставшись одна, женщина даст волю слезам. Тем не менее, закусив губу, он пошел дальше, стараясь передвигаться так быстро, насколько это было возможно в ботинках на два размера больше - прежде всего, чтобы согреться.
        До перевала, откуда открывался вид на долину, было не больше пяти километров. Человек преодолел их за два часа.
        Главная трудность заключалась в том, что запросто можно было заблудиться. Сыпавшийся с неба снег скрадывал очертания местности, и определить теперь, где проходит шоссе, можно было только по памяти и с помощью логических умозаключений. Если же идти по целине, то можно было провалиться в снег по пояс, несмотря на лыжи…
        Руки у мужчины замерзли через пять минут после того, как он вышел из дому, поэтому он разорвал на две части тряпку, используемую им в качестве шарфа, и обмотал этими кусками руки. Но они все равно мерзли, и человек время от времени растирал их снегом и отогревал за пазухой - продвижение вперед при этом еще более замедлялось.
        Поглощенный борьбой с ветром, лыжами и собственными, непослушными от холода конечностями, он не заметил, как вышел на гребень перевала. Дорога, которой на самом деле уже не существовало, шла здесь под уклон.
        Здесь мужчина увидел первую жертву Катастрофы. Это был труп водителя- дальнорейсовика. Грузовик был выброшен с дороги мощным ударом неизвестной силы и, весь искореженный, валялся в снегу вверх колесами. Из кабины, наполовину уже занесенной снегом, свешивался наружу мерзлый труп мужчины в джинсовой куртке. Полчерепа у него было снесено, и кровавая масса, смешанная с серым снегом, застыла на лице и плечах…
        Но не это поразило больше всего человека на лыжах, а то, что он увидел в долине. Та слепая, вырвавшаяся из долгого заточения сила, которая исковеркала грузовик, вихрем пронеслась по всему ущелью, неся смерть и разрушения. Не было ни одного уцелевшего дерева - стволы, выдранные с корнем из земли, торчали тут и там из-под снега в страшном беспорядке. Местами это были самые настоящие завалы. Ландшафт был как-то странно сглажен, будто по нему провели огромным, тяжелым утюгом. Холмы, овраги, луга и реки исчезли, и повсюду, насколько хватало глаз, тянулась однообразная равнина, и не было на ней никаких признаков жизни. В том месте, где раньше стояли аккуратные домики, окруженные пышными садами и виноградниками, человек с трудом различил сквозь метель выступающие из-под снега груды обломков и мусора.
        Идти вниз теперь не имело смысла. Но именно поэтому мужчина пошел туда. В конце концов, теперь все не имело никакого смысла…
        Он не помнил, как ему удалось добраться до остатков поселка. В голове у него сразу как-то все перепуталось: обрывки мыслей, воспоминаний, образов и слов причудливо переплетались и пропадали в небытие. Не в памяти, а в подсознании отложились лишь разрозненные фрагменты этого пути. Был там и дикий свист ветра в ушах, и что-то постоянно цеплялось за ноги - то ли ветки, то ли чьи-то мертвые, упрямые руки… Он часто снимал лыжи, чтобы перебраться по скользким стволам деревьев через завалы, и тогда проваливался в снег… Руки давно уже ничего не ощущали, мокрые брюки колом топорщились на ногах, обдирая кожу, к горлу то и дело подкатывалась тошнота - радиация давала о себе знать… В голове звенело и плыло, во рту было сухо, будто шел человек по пустыне…
        Когда он стал подходить к развалинам поселка, то на каждом шагу стали попадаться трупы людей. Их было много, они были занесены снегом, и неприятно было обнаруживать, что наступил на руку или на ногу мертвеца.
        Видно, это были те, кто еще успел выбежать из дома, но напрасно, потому что и тех, кто остался в домах, и тех, кто бежал от поселка в горы, накрыло Волной, а еще раньше от Вспышки начался тотальный пожар, и горело все, что могло гореть, и даже то, что гореть не должно… Когда мужчина проваливался в снег, ноги у него оказывались испачканными в золе, и не раз ему попадались обгорелые кости - и большие, взрослых, и маленькие, детские…
        Мозг человека отказывался воспринимать реальность этой страшной картины, но каким-то уголком его мужчина осознавал, что то же самое происходит сейчас, наверное, везде. Везде валяются уцелевшие и не уцелевшие трупы людей, везде в хаосе обломков, груд развалин, оставшихся от цивилизации, бродят под свист ветра, под серым от пепла снегом лишь те, кому, как им с женой, повезло (а может быть, наоборот, не повезло) выжить…
        Из всего обратного пути мужчине запомнился только снег. Проклятый, ненавистный, серый, ядерный снег, который лежал повсюду. Он был теперь еще более отвратительным, чем раньше, потому что человек сломал лыжи и вынужден был брести пешком, проваливаясь в снег. Если бы человек оставался совсем один на этой пост-ядерной Земле, он бы упал, не дойдя до домика, и больше не встал. Но он знал, что есть еще одно, милое и родное ему существо, которое ждет его возвращения и умереть раньше которого он просто не имеет права. Он всегда считал, что, падая в пропасть, не следует увлекать за собой кого-то еще…
        Темнеть стало раньше, чем это обычно бывает летом (может быть, Земля вообще сдвинулась с орбиты в результате серии мощных ядерных взрывов, вдруг пришло в голову человеку), и последний, самый трудный отрезок пути мужчина брел, ориентируясь на освещенное окно домика и на тарахтение движка…
        Сразу в домик он входить не стал, а пошел в сарай и там долго отогревался возле дизеля и приводил (во всяком случае, старался привести) себя в порядок, чтобы не напугать своим видом жену. У самого крыльца его настиг приступ рвотной болезни (значит, доза все-таки была большой, подумал он).
        Он вошел, стараясь не шататься, но женщина все равно, глянув на него, испугалась. Только бы не упасть, подумал мужчина и торопливо сел на подвернувшийся кстати стул.
        - Одиссей вернулся на Итаку! - провозгласил он, пытаясь говорить внятнее, потому что замерзшие губы слушались с трудом. - Как у тебя здесь вкусно пахнет!..
        Женщина всплеснув руками, наконец кинулась к нему и стала помогать ему сдирать мокрую одежду, и успевала еще оттирать ему красно-синие, ободранные в кровь руки и причитать жалостливо, и целовать его сквозь слезы.
        - Ну-ну, малыш, - сказал ласково он и, проведя своей страшной рукой по ее волосам, огляделся.
        В домике было светло и тепло. Пахло едой поистине божественно, и мужчина только теперь ощутил, что зверски проголодался.
        Женщина засыпала его градом вопросов.
        Только бы не выдать ей правды, подумал он и пустился врать без оглядки. Каждая его ложь неизбежно порождала следующую, это здорово смахивало на цепную реакцию, и он все врал и врал - вдохновенно, запоем, собрав всю свою творческую фантазию - о том, что в долине все в порядке, что там все живы и здоровы и собираются пробиваться через перевал на мощных тягачах и бульдозерах; вот снегу, правда, выпало много - видно циклон вызвал сход снежных лавин с гор, но теперь это все позади, синоптики обещают - он сам слышал по радио в поселке - что завтра начнет постепенно теплеть, а послезавтра вернется лето, так что можно никуда не уезжать, а надо только переждать эту лихую непогоду…
        Женщина слушала его и в знак согласия кивала, а когда он совсем уже решил, что она поверила его россказням, спросила:
        - Милый, а почему снег такой серый-серый?
        Он закусил с досадой губу, потому что ее вопрос означал, что в его отсутствие она все-таки выходила из домика, но тут же спохватился и стал выдумывать на ходу про то, что снежная лавина вызвала кое-где лесные пожары, и вот с воздушными потоками пепел поднялся в небо, а потом выпал со снегом, но это вовсе не опасно, тем более, что завтра все равно все начнет таять, и так далее, и тому подобное…
        За ужином он наблюдал за женщиной, пытаясь понять, тошнит ее или нет, не кружится ли у нее голова, но жена вроде бы чувствовала себе нормально, потому что болтала без умолку и, в конце концов, он успокоился, хотя в глубине души все нарастало отчаяние, но думать о том, что делать дальше, он пока не мог и не хотел…
        Он думал об этом всю ночь. Женщина сладко спала, положив голову ему на грудь, за окном все бился ветер, и уснул мужчина лишь под утро, и то благодаря тому, что все-таки принял окончательное решение.
        Когда он проснулся, было уже светло. Женщина возилась на кухне. Он подошел ее поцеловать, и внутри у него сразу же стало пусто. На шее жены, под завитком волос, он увидел красное пятнышко величиной с мелкую монету - такое же пятнышко, как у него на руке…
        За вчерашний день мужчина уже устал бояться, но сейчас ему опять стало страшно, и так страшно ему еще не было, потому что надежда на чудо окончательно умерла в его душе.
        - Что ты там нашел у меня? - спросила женщина, изгибая шею, чтобы заглянуть себе за спину. - Что-нибудь не так, милый?
        - Да нет, ничего, - торопливо сказал он. И нелогично добавил: - Просто ты у меня такая красивая!
        - И что? - выжидающе спросила она.
        - Пойду запускать движок, - сказал он, отводя глаза.
        Движок долго не хотел запускаться, он очень замерз за ночь. Потом все-таки, видно, понял, что от него не отстанут, и нехотя затарахтел. Горючего в его баке осталось мало, но теперь это не имело уже никакого значения.
        Человек сел на какой-то ящик и закурил, но его тут же скрутил приступ тошноты. Самое страшное было не в том, что они с женой могли вскоре остаться без света, продуктов и воды. Самое страшное заключалось во всепроникающей, медленной смерти, присутствующей отныне в воздухе, от которой невозможно было скрыться. Человек мысленно проследил стадии лучевой болезни, вспоминая то, что он читал об этом раньше…
        Сначала на коже появляются радиоактивные ожоги третьей степени, потом поражаются костная и нервная системы, щитовидная железа и мозг… Через несколько дней ни он, ни жена не смогут ходить. Потом начнется газовая гангрена, и они будут долго и мучительно умирать, корчась в бреду беспамятства от невыносимой боли и отвратительно воняя своей разлагающейся плотью, и во всем мире не найдется никого, кто смог бы облегчить их страдания, кто смог бы пристрелить их из жалости…
        Когда они завтракали, еда не лезла ему в горло, но мужчина изо всех сил старался есть. Жена тоже ела без особой охоты.
        - Подташнивает что-то, - пожаловалась она в ответ на его вопросительный взгляд.
        - И давно?
        - Со вчерашнего дня… И я, кажется, знаю, почему…
        Зажав в кулаке вилку и рассеянно покусывая ее кончик, женщина лукаво улыбалась.
        - Ну? - весь внутренне похолодев, выдохнул он.
        - У нас будет малыш, - сияя от радости, призналась жена.
        Это было так неожиданно и больно, что он чуть не застонал. Сердце его провалилось куда-то даже не в пятки, а в бездонную пропасть, и стало трудно дышать от этого бесконечного падения. Неимоверным усилием воли он удержал себя в руках, отдышался и стал изображать крайнюю степень восторга. При этом мужчина, конечно же, вскочил и поднял жену на руки и, конечно, закружился с ней по комнате, сбивая стулья, и, конечно, орал нечто бессвязное и нежное, а в завершение спектакля потребовал немедленно выпить шампанского по такому великому случаю.
        Он достал из бара пыльную бутылку, которую приготовил еще ночью.
        Доза снотворного в шампанском была лошадиной, но дала о себе знать не сразу. Они еще поговорили о чем-то - о чем именно, мужчина уже не сознавал, наверное, о будущем, счастливом, розовом будущем, которого теперь не могло быть никогда.
        Потом жена вдруг резко встала, ее качнуло, и она схватилась за край стола.
        - Устала я что-то, - пожаловалась она. - Не выспалась, наверное. Ты не возражаешь, если я прилягу, милый?
        Слов не получилось, и он только отрицательно покачал головой и тоже поднялся.
        Посередине комнаты ноги ее подкосились, и она наверняка бы упала, если бы мужчина не подхватил ее. Он уложил ее на кровать, зачем-то укутал пледом, будто она могла замерзнуть.
        Все кончилось быстро и просто.
        Она часто-часто задышала во сне, будто ей не хватало воздуха, а потом по телу ее пробежала судорога, дыхание оборвалось, и женщина перестала жить.
        Мужчина поцеловал ее почему-то в лоб, а не в губы, как обычно, с минуту постоял у кровати, слепо глядя на дорогое безжизненное лицо, потом подошел к бару, налил себе на три пальца чего-то крепкого, залпом выпил, не чувствуя вкуса, и отправился в кладовую.
        Через несколько минут он сидел в кресле посреди комнаты, держа на коленях охотничье ружье, заряженное картечью, и рассеянно глядел в окно на мертвые деревья, мертвый снег и на мертвые горы. Потом ему в голову пришла новая мысль.
        Мало ли, сказал он мысленно себе. Вдруг кто-то все-таки еще уцелел и когда-нибудь (внутренне он усмехнулся, заметив, как много неопределенных словечек приходится теперь употреблять) придет сюда. Нельзя лишать его еще нескольких суток жизни. Пусть попользуется дизель-генератором. Если, конечно, сумеет завести его…
        Волоча за собой ружье, мужчина пошел в сарай и выключил генератор. Сразу стало тихо-тихо, только между ветвями завывал ветер, и от этого воя было еще тоскливее на душе…
        И тогда в тишине послышался сначала далекий, а потом все приближающийся звук. Это было знакомое тарахтение, только на этот раз не дизеля; оно все нарастало, и когда оно превратилось в рев, из низкого неба вдруг вынырнул вертолет и стал снижаться почти над самым домиком. По борту вертолета шла яркая надпись "Горноспасательная служба". Вертолет завис метрах в десяти над поверхностью снега, потоки воздуха от винтов с неистовой силой крутили снежные смерчи, и мужчине на какое-то время ничего не стало видно, а потом прямо из снежной круговерти один за другим стали выходить крепкие парни в оранжевых комбинезонах, и один из них что-то говорил на ходу в микрофон портативной рации, а другие тащили туго набитые мешки, носилки, чемоданчики с красными крестами и без, и еще что-то, чего нельзя было разглядеть…
        В этот момент мужчине стало ясно, что он ошибся.
        Сам факт появления вертолета со спасателями говорил о многом. Не было, значит, никакой глобальной ядерной катастрофы. И все живое на Земле не погибло. И, соответственно, зима была вовсе не ядерной. Скорее всего, имело место стихийное бедствие местного масштаба. Мужчина вдруг вспомнил, что в ста пятидесяти километрах отсюда находится довольно крупный вулкан. Может быть, всему причиной было его извержение? А может быть, их действительно накрыла гигантская снежная лавина?…
        Мужчина не знал этого, но он понял, что цепь нелепых совпадений и случайностей привела его к безумному выводу о Катастрофе. На основе этого вывода он и стал воспринимать окружающую действительность, а потом вступило в действие самовнушение и разыгравшееся воображение…
        Мужчина горько усмехнулся.
        Главное - не в этом, подумал он. Главное заключалось в моей готовности поверить в худшее…
        На протяжении многих веков люди пугали самих себя концом света. Долгое время за конец света принимали заурядные солнечные затмения, извержения вулканов и прочие природные катаклизмы… В двадцатом веке нас долго успокаивали тем, что ядерной войны не будет допущено, а если она все же произойдет, то все человечество не погибнет. Выживет тот, кому повезет, кто готов к такой возможности… И мы стали покупать противогазы и индивидуальные атомные убежища. Мы стали слушать лекции о радиоактивном заражении и прочих опасностях ядерного взрыва. Мы стали проводить учения по отработке действий в случае атомной тревоги. Наконец, мы стали описывать ужасы ядерного Армагедона в книгах, фильмах, картинах и других произведениях искусства. Все это, считали мы, служит благому делу - предупредить людей о потенциальной опасности самоуничтожения…
        Но одновременно с этим мы волей-неволей запугивали самих себя. А тут еще ученые математически точно доказали, что при любой ядерной войне так называемый конец света неизбежен. И в результате…
        В результате мы внушили самим себе этот страшный, безумный синдром несуществующей болезни - Синдром Боязни Конца Света… " - Неужели, в самом деле, все качели погорели? - Что за глупые газели!"… Вот кто мы такие - упрямые, глупые газели из смешной детской книжки…
        Все эти мысли вихрем пронеслись в голове человека с ружьем, а самой последней его мыслью было: "Прости меня, единственная моя!"…
        - Ничего не понимаю, - сказал спустя полчаса старший группы спасателей. - Что могло побудить эту парочку покончить с собой? Тем более странно, что парень застрелился, можно сказать, у нас под носом…
        - Молодожены, - пробурчал самый пожилой спасатель. - Отношения между ними - всегда дело тонкое…
        О взаимоотношениях между мужем и женой ему по собственному опыту было известно практически все.
        - А может быть, им просто жить надоело?- предположил самый молодой из них. - Вечно вы, старики, ищете какие-то причины!..
        - Это ты брось, - строго сказал старший спасатель. - Все имеет свою причину. Дыма без огня, знаешь ли, не бывает…
        Будущее с грифом "секретно"
        - Здравствуйте, это я вам звонил… К сожалению, у меня мало времени, поэтому заранее прошу не перебивать меня и не задавать лишних вопросов… Можете звать меня Андреем. Да, просто Андреем.
        Но позвольте задать вначале вам один вопрос… Увлекаетесь ли вы фантастикой?.. Что же, я так и думал. Видите ли, то, о чем я вам расскажу, наверняка покажется вам не более, чем фантастикой, но, тем не менее, это все было на самом деле. Если мой рассказ вас заинтересует, то в конце нашей встречи я постараюсь предоставить кое-какие доказательства…
        Я родился… Впрочем, не буду терять время на пересказ своей биографии. Скажу только, что в шестьдесят третьем году, будучи военным летчиком, я подал рапорт и, пройдя жесткий отбор, был зачислен в отряд космонавтов. Как многие мои ровесники, в то время я бредил космосом… Потом была учеба, тренировки, и, наконец, настал тот день, когда я был окончательно готов к полету…
        Однако шло время, в космос летали мои товарищи, а про меня словно забыли. Меня
        даже ни разу не включили в дубль основных экипажей!
        В семьдесят третьем мне было тридцать пять лет… Не похоже, что мне сейчас пятьдесят два?.. Пожалуйста, не перебивайте меня, ведь из моего рассказа вам все станет ясно… Итак, в семьдесят третьем я был в отличной форме, физически. Морально же я чувствовал себя неважно… В общем, я уже подумывал об уходе из Звездного городка.
        Кстати, к тому времени у меня родился сын - Мишутка. Роды у жены были тяжелыми, и ребенок родился слабеньким, часто болел…
        В тот знаменательный для всей истории день, когда я, наверное, уже в десятитысячный раз крутился на центрифуге, меня неожиданно вызвали к командиру отряда. Но его в кабинете не оказалось, зато там меня ожидала весьма пестрая и колоритная компания. Во главе стола восседал незнакомый мне генерал-лейтенант с голубыми петлицами авиатора. Остальные были в штатском. Как я понял, это была некая отборочная комиссия, только трудно было догадаться, кто же ее председатель, потому что авиационный генерал во время всей беседы молчал, как рыба…
        Как всегда бывает в подобных случаях, начали с моих анкетных данных. Потом перешли на выяснение моей преданности коммунистическим идеалам, партии и так далее… Когда мне надоели туманные вопросы и когда я уже решил поинтересоваться, в чем, собственно, дело, мне неожиданно сделали предложение, на которое я должен был незамедлительно дать принципиальный ответ. Мне предлагали перейти в некую организацию "закрытого типа" и начать работу на совершенно новой технике…
        Раздумывал я недолго. Почему-то мысленно я предположил, что речь идет о дальнейших космических исследованиях (в то время среди космонавтов ходили слухи, будто готовится совместный советско-американский полет на Марс), и поэтому дал свое согласие. Кроме того, сами понимаете, что в те времена означал отказ от "ответственного задания партии и правительства", а именно так ставился этот вопрос. Так что особого выбора у меня не было.
        Поскольку с меня тут же взяли подписку о неразглашении не только содержания беседы, но и самого факта, что она имела место, то я никому ничего не сказал. Даже жене… Ну а потом вступили в действия невидимые рычаги этого, как я потом убедился, гигантского и могущественного механизма под кодовым названием "Проект-90"…
        На следующий день меня отчислили из отряда космонавтов "по состоянию здоровья". Весь Звездный городок сочувствовал мне. Пряча глаза, жали руки и давали советы, куда можно неплохо устроиться "на гражданке". Разумеется, я не воспользовался этими советами, потому что спустя месяц мне пришел вызов. Я собрал чемоданчик, объявил жене, что отбываю в "длительную командировку", и отправился в путь.
        В назначенный день и час в определенном месте меня ждала легковая машина с затемненными стеклами. Когда я сел на переднее сиденье, молчаливые люди в плащах, что сидели сзади, надели мне на глаза светонепроницаемую повязку и предупредили, что если я буду сидеть тихо, то избавлю их от необходимости возвращать меня домой…
        Ехали мы часов пять, не меньше. И по гладким шоссейным, и по тряским грунтовым дорогам… Когда машина остановилась, меня ввели в какое-то здание, а затем долго вели нескончаемыми переходами и коридорами. Потом так же долго спускали куда-то вниз на скоростном лифте. Так я попал в Проект, но мне до сих пор так и неизвестно его местонахождение на карте. Единственным очевидным фактом является то, что он расположен глубоко под землей…
        Я вас еще не утомил? Тогда позвольте продолжить рассказ… Итак, Проект-90. Это был, как вскоре выяснилось - если в этом случае можно вообще говорить о какой-то ясности, - гигантский научно-промышленный комплекс. В его состав входили многие конструкторские бюро, производственные подразделения и сектор по подготовке людей "для работы на новой технике"… Буквально с первого же дня я убедился в том, что Проект окружен непроницаемой завесой тайны. Словно высокая стена, от внешнего мира его отделял режим строжайшей секретности. Во-первых, персоналу Проекта было запрещено общаться между собой на темы, не связанные с работой. Для контроля повсюду была установлена специальная аппаратура, поэтому каждый шаг сотрудников Проекта был известен руководству. Во-вторых, здесь трудились как бы безымянные люди. Друг друга они звали по имени-отчеству, но не было гарантии, что эти имена настоящие, потому что, например, мне в первый же день "присвоили" имя Андрей, и пришлось привыкнуть к нему, как к родному…
        В-третьих, Проект обходился, как это ни странно в наше бюрократическое время, без какой бы то ни было служебной документации-переписки, циркуляров, приказов и тому подобного. Все указания и распоряжения отдавались начальниками непосредственным исполнителям устно, а производственные чертежи, если и существовали, то, как я подозреваю, держались "за семью замками" и уничтожались сразу, как только в них отпадала надобность…
        Интересная деталь: по-моему, никто в Проекте, кроме десятка-другого руководящих лиц, так и не ведал, над чем идет работа. Было известно лишь, что создается некое Изделие, а его "ввод в эксплуатацию" обозначался многозначительным словечком "Мероприятие". Общее руководство Проектом осуществлял человек по прозвищу Сам. Это была таинственная личность - под стать пресловутому Изделию. Его почти никто не видел, потому что с внешним миром и с сотрудниками Проекта он общался по телефону или через своего помощника, который, очень может быть, был нем с самого рождения…
        Я ждал, что в самое ближайшее время со мной будет проведена разъяснительная беседа, и тогда, наконец, все станет понятно. Так было, когда меня зачисляли в отряд космонавтов. Но я заблуждался… В первый день меня разместили в небольшой, скромно обставленной комнатке в недрах подземного лабиринта. В комнате имелись стол, небольшое кресло, узкая кровать, стенной шкаф. С помощью специального пульта я мог заказывать любые блюда, заказ поступал через дверцу в стене, где было смонтировано крохотное лифтовое устройство. А с потолка за мной, как надсмотрщик в тюремной камере, неусыпно следил глазок телекамеры.
        Учеба началась на следующий день после моего прибытия. Она оказалась весьма странной. Насколько я мог тогда судить, меня готовили к действиям в непредвиденных экстремальных ситуациях, поскольку, помимо повышения физической закалки, мои инструкторы уделяли внимание и психологической подготовке, привитию мне хладнокровия и умения владеть собой в любых условиях. Таким образом, оставалось только голову ломать, к чему же меня готовят - уж не к разведывательной ли деятельности "в тылу врага"? Одно было очевидно: ни к какой "работе на новой технике" меня не готовили…
        Беседа, которую я так ждал, состоялась лишь спустя полгода. И беседовал со мной не кто иной, как Сам.
        Это был плотный лысоватый человек пятидесяти с лишним лет. У него было довольно непримечательное, невыразительное лицо, а глаза… глаза следует описать отдельно. Самое страшное в этом человеке было то, что его чуть навыкате, неопределенного цвета глаза были вечно подернуты пеленой бесконечного равнодушия, словно их владелец уже все повидал в этом презренном мире и словно он видел, так сказать, насквозь своих собеседников…
        Сам восседал в роскошно обставленном кабинете за чудовищным по размерам письменным столом, на котором одиноко стоял стакан с горячим чаем. Сбоку от стола был пульт со множеством разноцветных кнопок и клавиш.
        Беседа наша началась довольно необычно. Сам не стал уточнять факты моей биографии- скорее всего, он уже знал меня к тому времени как облупленного. Вместо этого он с места в карьер осведомился, верю ли я в светлое будущее всего человечества. Я имею в виду коммунизм, пояснил он. Вопрос был явно из разряда провокационных, я на такие отвечал чисто рефлекторно еще со времен октябрятского детства…
        А когда по-вашему, наступит это самое светлое будущее, настаивал Сам. Признаться, я несколько затруднился с ответом. Тогда он извлек откуда-то из глубин своего монстрообразного стола красную книжицу, но открывать ее почему-то не стал, а процитировал наизусть: "Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!"… "В это вы верите?", спросил Сам. Конечно, я не верил в это. Но вслух, как полагается коммунисту, заявил, что не имею морального права не доверять Программе Партии и так далее, и тому подобное…
        Несколько секунд Сам молча разглядывал меня, покусывая губу, а потом неожиданно заявил следующее. Естественно, дословно я не помню, что он тогда говорил, но звучало примерно так.
        Тебе (он как-то незаметно стал обращаться ко мне на "ты") доверяется ответственная и высокая миссия стать первым человеком, совершившим путешествие во времени, говорил Сам. В результате напряженного труда и титанических усилий всего советского народа вообще и нашего научно-производственного коллектива в частности ученым и инженерам удалось создать легендарную Машину Времени, говорил он. Правда, дальность ее действия пока невелика - всего семнадцать лет, но начало новой эре, эре хрононавтики, будет положено… Главное - сделать первый шаг. Гагарин ведь тоже сделал всего один виток вокруг Земли… В ходе испытаний, говорил Сам, состоялись пробные запуски хронокапсулы с различными животными на борту - как и перед полетом человека в космос. Запуски прошли успешно, потому что процент гибели человекообразных обезьян близок к нулю…
        Мероприятие будет осуществляться в полном автоматическом режиме, продолжал Сам. Тебе останется выполнить лишь ряд простейших операций…
        Ладно, чисто технические подробности своей истории я опущу, хотя вам это, наверное, тоже было бы интересно. К сожалению, меня поджимает время…
        Но главное, говорил мне тогда Сам, заключается в твоем задании. Ты должен будешь совершить как бы экскурсию по городу С. - нашему обычному, провинциальному городку, только образца одна тысяча девятьсот девяностого года - и постараться максимально подробно зафиксировать, как живут люди семнадцать лет спустя. Достигнуто ли всеобщее благополучие? Иными словами, построено ли, наконец, коммунистическое общество?
        И еще, сказал Сам. По ряду причин твоя миссия пока должна быть тайной - в том числе и для живущих в 1990 году. Поэтому тебе придется обойтись без какой бы то ни было аппаратуры и положиться только на свою память.
        Беседа незаметно переходила в инструктаж. Спустя полтора часа он осведомился, есть ли у меня вопросы. Вопросов у меня, конечно же, была масса, но я предпочел задать один-единственный: когда намечено осуществить Мероприятие? И тут Сам вверг меня в состояние, близкое к шоку. Завтра, сказал он…
        Мероприятие состоялось в целом успешно, и через двое суток я вновь сидел в кабинете у Самого. Путешествие во времени оказалось не таким уж безболезненным, как его расписывают некоторые фантасты. Перегрузки были чудовищными, поэтому во время "полета" и ТУДА, и обратно я несколько раз терял сознание, и теперь у меня ныли все кости. Но все это было не столь важно. Важнее было другое: что докладывать Самому?..
        Все происходило буднично, будто я съездил в С. на поезде. Сам спокойно попивал свой неизменный чай, и в глазах его плескалась такая серая скука, что я не выдержал и сделал, наконец, выбор, будучи уверенным в своей правоте.
        Я стал рассказывать Самому, насколько прекрасно будущее нашей страны, идущей по пути строительства коммунизма, и как хорошо живется в ней людям, когда нет никаких проблем, когда каждый может радостно трудиться на благо свободного общества, и в том же духе…
        Рассказывал я все вдохновеннее и когда закончил свое патетическое повествование, Сам признал, что оно звучит достаточно убедительно и зажигательно. Но на самом деле это, мягко говоря, - плод твоей фантазии, а грубо говоря - вранье, добавил он, глядя мне в глаза.
        Мне показалось, что пол подо мной качнулся и поплыл в сторону, как это бывает при искусственной невесомости. Но я тут же пришел в себя - сказались навыки, полученные при психологическом тренинге - и стал активно протестовать. Но Сам не стал меня слушать. Он нажал под столом кнопку, и откуда-то из скрытых динамиков в кабинете зазвучал незнакомый мужской голос. Он рассказывал о том, что ожидает нас спустя семнадцать лет, причем это было подлинное будущее, каким его видел и я… И ничего радужно-идиллического в этом будущем не было. Потом послышался голос Самого, который задавал своему собеседнику многочисленные уточняющие вопросы…
        Когда Сам, насладившись произведенным на меня эффектом, выключил запись, я окончательно пришел в себя. В голове моей вертелась только одна мысль: "Что теперь со мной сделают?,.".
        Оставь иллюзии, сказал Сам. Никакой ты не первый. Вот кто был действительно первым. А вот этот, еще один, если хочешь знать, был вторым. Правда, "раскололся" он лишь на пресс-конференции, а до этого долго водил нас за нос. Смотри…
        Он опять нажал кнопку - на этот раз на боковом пульте - и на стене раздвинулись шторки экрана. Тут же погас свет, и замелькали кадры. Я увидел большой зал, заполненный людьми с блокнотами, диктофонами, фотоаппаратами и кинокамерами. Аудитория суетилась, сверкали вспышки "блицев" и лучи юпитеров. На сцене, за столом президиума, рядом с Самим сидел черноволосый молодой человек в строгом костюме.
        Сам поднялся и произнес короткую, но не лишенную пафоса речь. В заключение он представил представителям прессы первого человека, "прорвавшегося сквозь завесу времени в будущее". Человека звали Сергей Антонов. Завершая выступление, Сам повысил голос: "Слава нашей новой победы - на этот раз над Временем - всецело принадлежит Коммунистической партии, богатырской мощи социалистической системы, всему советскому народу- строителю коммунизма!". В зале грянул Государственный Гимн, все встали и устроили продолжительную овацию…
        Когда Антонов вышел к микрофону, зал притих. И в этой тишине юноша вдруг заявил: "А теперь я хочу, чтобы вы знали правду о нашем будущем, как бы горька она ни была"… Видно было как Сам опустил голову и словно онемел…
        Антонова прервали как раз в тот момент, когда он сообщил, что через семнадцать лет в стране не будет ни бесплатных благ, ни подлинной свободы, ни настоящего равенства всех людей. В зале раздался оглушительный свист, топот ног, послышались громкие гневные выкрики: "Провокатор!.. Это же агент мирового империализма, товарищи!.." Из-за кулис выскочили дюжие мужчины с бесстрастными лицами и увели сопротивлявшегося Антонова под руки из зала. Перекрывая шум, юноша кричал: "Это же правда, поймите!.. Вы должны учесть и не допустить этого!"..
        Ты был не первым, Андрей, устало повторил Сам, когда вновь зажегся свет в кабинете. И даже, как видишь, не вторым. Но об этом никто не будет знать…
        Что с ним стало потом, спросил я, уже ни на что не надеясь. Какая тебе разница, отмахнулся Сам. Главное, что об этих… никто никогда ничего не узнает. А репортеры, спросил я. Это наши люди, сказал он. Вся пресс-конференция была спектаклем, чтобы проверить Антонова. Он не нравился мне с самого начала… Но довольно об этом. Ты лучше скажи: почему ты все-таки решил ввести нас в заблуждение? Зачем ты хотел разукрасить будущее в розовый цвет?
        Почему вы так уверены в том, что я вас обманываю, спросил я. (Я решил держаться до последнего.) Ведь мои предшественники могли лгать или… или у них помутился разум…
        Вместо ответа Сам криво усмехнулся и опять привел в действие киноаппарат. На этот раз на экране появились совсем другие кадры.
        Серое, пасмурное небо, с которого сыплется дрянная морось… Кривые, грязные улицы города, постепенно приходящего в упадок… Я сразу узнал этот город. Камера двигалась по моему маршруту там, в 1990 году, причем снято было именно то, что видел я… Включился звук, и стал слышен лязг и дребезжание обветшалого городского транспорта… Показалось даже, будто в ноздри вновь ударил удушливый смрад выхлопных газов… Толпы людей на автобусных остановках… Усталые, озлобленные лица… Длинные витки очередей на тротуарах и проезжей части возле замызганных, пустых магазинных витрин… На каждом шагу - нищие, бродяги, кажется, их будут называть бомжами; пьяные люмпены, разнузданные девицы, размалеванные, как папуасы… Безногий инвалид наяривает на гармошке рок-н-ролл… Давка у булочной: крупным планом - озверелые, потные физиономии с выпученными от ненависти глазами… Воздух - и тот, казалось, пропитан потом, матом и вонью… За углом- беспричинная ссора быстро перерастает в драку, а прохожие только ускоряют шаги…
        - Хватит? -спросил Сам и отключил проектор. Из-за того, что во рту пересохло, я не мог произнести ни слова и только кивнул. Объяснений не требовалось, я уже догадался, что камера была спрятана в моей одежде. Они все-таки не доверяли мне. Значит, я был прав в своих подозрениях… Я с самого начала подозревал, что во всем этом кроется какой-то подвох. В голове просто не укладывалась бредятина насчет путешествий во времени. Нет и не было никакой Машины Времени, и не было никакого "полета в будущее". Скорее всего, меня специально довели перегрузками до потери сознания, а потом усыпили и высадили в городе, тщательно подготовленном для проверки таких, как я, "первопроходцев"… Значит С. был городом-декорацией, населенным артистами, которые играли свои роли по заранее сочиненному и искусно отрежиссированному сценарию…
        Признаться, когда это до меня дошло, я разозлился и в запальчивости выложил свои мысли в лицо Самому.
        И тогда он нанес мне последний удар. Нет, сказал он, по-отечески улыбаясь. Зря ты так подумал… Никакой мистификации с нашей стороны не было. Будущее, которое ты наблюдал, - самое настоящее, и ты действительно побывал в нем.
        Словно десятикратная перегрузка вдавила меня в спинку стула. Я не мог и пальцем пошевельнуть, и постепенно отчаяние и ужас овладели мной, а в голове билась мысль: подумать только, через каких-то семнадцать лет, всего через семнадцать лет!..
        - Испугался, - добродушно полюбопытствовал Сам, по-своему истолковав мое замешательство. - Ну и напрасно! Ты - именно такой человек, который нужен Проекту…
        Понимаешь, Андрей, говорил он, люди так устроены, что вечно надеются на лучшее. У любого человека есть мечта о счастливом будущем, говорил Сам, смачно прихлебывая чай из блюдечка. И если из поколения в поколение люди ни на шаг не продвигаются к тому идеальному общественному устройству, о котором мечтают, то рано или поздно наступает крах иллюзий, и следуют трагические социальные потрясения… То, что было записано в Программе партии насчет перспектив построения коммунизма, - это, конечно же, утопия… Да-да, утопия, не смотри на меня так! Но у любой утопии есть и конструктивное начало. Это не я сказал, многие западные социологи, футурологи и прочие "-логи" уже давно сделали вывод о том, что существующий в сознании людей образ будущего способен оказать значительное воздействие на их жизнедеятельность. Вспомни хотя бы наши довоенные годы: на голом энтузиазме народ преодолевал все мыслимые и немыслимые трудности и преграды на пути к превращению страны в великую и могучую державу! А почему? В то числе и потому, что в его сознании удалось сформировать образ безбедного будущего, в котором нас ожидает
сплошное процветание да изобилие… Но эту веру в завтрашний день нужно постоянно чем-то подкреплять. К сожалению, ныне усилий одной только идеологии уже не хватает, чтобы убедить людей в правильности нашего курса… Слова наши все больше стали расходиться с реальным положением дел, и ты сам видел, к чему это приведет в девяностом году…
        Когда было сделано открытие, позволившее создать так называемую Машину Времени, наверху поняли, как его можно использовать. И вскоре весь советский народ узнает, что в течение неполных двух десятилетий планы партии сбудутся. Представляешь, как возрастет сразу производительность труда у нас, а?
        Сам довольно хохотнул и даже потер руки. Значит, вы хотите, чтобы я врал людям по поводу того, что их ожидает, потрясенный, спросил я. У меня еще не укладывалась в голове вся эта дьявольская схема.
        Сам усмехнулся. Не бойся, заверил меня он. Впредь тебе не придется напрягать свою фантазию, этим займутся специалисты, весь дальнейший сценарий будут сочинять они…
        И еще, продолжал он. Некоторое время наша работа будет носить закрытый характер. С сенсационными заявлениями мы еще успеем выступить… А пока нас интересуют всевозможные сведения о будущем, о реальном будущем… Так что готовься к очередным Мероприятиям, Андрей.
        В течение последующих шести месяцев они гоняли меня, как белку в колесе. Я потерял счет перемещениям в будущее и обратно. За это время инженеры и ученые смогли расширить возможности Изделия. В частности, стало возможным перемещаться не только во времени, но и в пространстве, и вскоре я смог попадать в Москву будущего…
        Задания мои были однотипными. В основном я занимался изучением прессы в читальных залах и библиотеках. Аппаратурой меня по-прежнему не снабжали, поэтому огромные объемы информации приходилось хранить в памяти. Потом я стал пользоваться специально изобретенной для меня системой сокращенной записи…
        Руководство Проекта-90 интересовало буквально все о будущем, но предпочтение отдавалось политике и экономике. Чтобы не разбрасываться, я, как мне было предписано изучал будущее в строгой хронологической последовательности.
        Работа моя продолжала оставаться исключительно секретной. Мне, как и прежде, были запрещены любые контакты с людьми из будущего, а также какие бы то ни было отклонения от заданного маршрута движения. Я не сомневался, что все мои действия контролировались - для этого у моих шефов было достаточно средств и возможностей.
        Таким образом, я в действительности был пленником Проекта. Не могло быть и речи о моем выходе за пределы подземелья. Даже с сотрудниками, имевшими ко мне допуск, мне было запрещено разговаривать, так что все операции, связанные с Мероприятиями, выполнялись молча.
        С большим трудом мне удалось добиться разрешения Самого на то, чтобы звонить по телефону жене, - и то в строго отведенные дни и часы и с массой всевозможных ограничений. Я не мог ничего сказать жене, я не мог ответить правду ни на один из тех бесчисленных вопросов, которыми она меня обычно засыпала… На первых порах мне было достаточно слышать ее такой родной, но такой далекий голос и неразборчивое милое лопотание сынишки, который в мое отсутствие потихоньку рос, начал ходить, а затем и говорить… Но такое общение на расстоянии все больше стало угнетать меня, и я уже проклинал тот день, когда согласился быть втянутым в эту сверхсекретную затею…
        А вскоре я окончательно сломался. И произошло это в конце восемьдесят второго, после смерти Брежнева. Находясь в этом году, я решил нарушить запрет. Я только хотел позвонить жене и узнать, что теперь стало с ней и с сыном, как они живут и… и, наконец, что стало со мной самим к тому времени. Не буду описывать технические ухищрения, на которые пришлось пуститься, чтобы обмануть своих невидимых контролеров… Скажу лишь, что мне удалось, и с неописуемым волнением я смог набрать дрожащей рукой телефонный номер, словно выгравированный в моем мозгу. В этот момент я был сам не свой…
        Простите, можно закурить? Черт, спички ломаются… Благодарю вас… Нет-нет, со мной все в порядке, сейчас это пройдет…
        Мне тогда ответил незнакомый мужской голос, и у меня в душе сразу возникло сосущее предчувствие тревоги. Человек, ответивший на мой звонок, что-то жевал и явно куда-то торопился, но мне все же удалось вытянуть из него самое главное. Мои жена и сын были давным-давно мертвы… Они погибли в автомобильной катастрофе, куда-то ехали на такси, что ли, я так и не понял толком, да это, в сущности, было не очень важно… Погибли они мгновенно, не мучаясь, и случилось это девять лет назад… Всего через четыре месяца после начала моей работы в Проекте…
        Уже потом, когда я, задыхаясь, ничего не видя, не слыша и не соображая, метался по этому, чужому мне, городу, стало, наконец, ясно и остальное.
        Руководители Проекта сделали близких мне людей заложниками. Это была, по их мнению, твердая гарантия того, что ни в будущем, ни в настоящем я не выкину какой-нибудь фортель. С помощью этого рычага они крутили и вертели мной, как им было угодно. А после катастрофы придумали выход из положения, используя монтаж из записи голоса моей жены. Ну а с голосом ребенка им было еще проще организовать фальсификацию…
        Меня дурачили все это время, потому что я был им нужен.
        Они дурачили меня и в отношении работы. Они вовсе не собирались предавать гласности существование Проекта и полученные результаты. Зачем? Им самим нужна была информация о будущем, чтобы быть застрахованным от каких-либо политических сюрпризов, угрожающих их положению "рулевых в государстве". Они хотели во что бы то ни стало сохранить ту бесчеловечную социальную систему, в которой каждой личности была уготована учесть пешки и в которой отдельные люди обманывали целые народы… Они хотели увековечить свою власть…
        О многом я передумал в тот черный день. Первой моей мыслью было - не возвращаться, остаться и затеряться в этом неуютном, полном хаоса и проблем, но все-таки более свободным, чем раньше, времени… Но потом я решил отомстить Им. Я решил отплатить своим шефам их же монетой. Долгое время они, извините за выражение, пудрили мне мозги, и я решил, что настал мой черед вводить Их в заблуждение…
        С этого момента я стал снабжать руководство Проекта самой настоящей дезинформацией о будущем. Я намеренно менял весь ход событий в стране после восемьдесят второго года. Я сам сочинил сценарий, выдавая его за реальность. Естественно, в этой моей выдумке не было ни Горбачева, ни перестройки, ни Ельцина…
        И еще одна деталь не давала мне покоя. Я тщательно просмотрел всю прессу будущего, перерыл горы документации в архивах и спецхранах, но нигде так и не нашел даже намека на Проект-90. Будто его никогда не существовало… Что с ним стало после апреля восемьдесят пятого? Были возможны два варианта: или Проект каким-то образом прекратил свою деятельность еще до указанного времени, не оставив после себя ни следа, или же… Или он действует и поныне, но ушел в такое "глухое подполье", что найти его невозможно.
        И тогда я решил, что в любом случае потомки должны знать правду, чтобы их никто не смог водить за нос красивыми сказками о "светлом будущем". Я позвонил в редакцию вашей газеты… Почему именно вам? В других местах мне могли не поверить, а вы любите печатать подобные вещи, уж извините за откровенность…
        У меня остается еще немного времени, так что я мог бы ответить на ваши вопросы… Как? У вас нет ко мне вопросов?! И вы не собираетесь писать на эту тему?! Так какого тогда черта?!.. Подождите, подождите… Что за абракадабру вы несете? Странно. Очень хочется спать, а ведь мне еще обратно… Спать… спать… Я уже сплю и ничего не…
        - Значит, вы считаете, что эксперимент прошел успешно?
        - Как по маслу, Александр Михайлович! Во-первых, "объект" усвоил заложенную в него программу так, будто это все с ним было на самом деле… Во-вторых, он совершенно не подозревал, что это - именно программа… А в-третьих, он сумел, так сказать, творчески подойти к этой программе, в результате чего был создан эффект психологической достоверности. Взять, например, историю с гибелью его жены и ребенка. В первоначальной "легенде" этот вариант отсутствовал…
        - Ну что же, отлично. От имени руководства выражаю лично вам благодарность… Теперь ничто не мешает нам приступить к главной работе. Назовем ее… ну, скажем, "Проект-2005", а? Сценарий готов?
        - На днях я вам его представлю, Александр Михайлович.
        - Кстати, постарайтесь больше внимания уделить в нем деталям. Именно детали создают достоверность… Ну вот, на сегодня - все… Вопросы?..
        - Что будем делать с "объектом"?
        Как - что? Где вы его взяли на этот раз? Опять из камеры приговоренных к высшей мере?.. Нет, Александр Михайлович. В психиатрической больнице номер два… Главврач там - полностью наш человек, к тому же на всякий случай мы взяли с него подписку о неразглашении… А у этого "объекта" диагноз был что-то вроде вялотекущей шизофрении… Ну и отправьте его обратно к психам! Так даже лучше: если у него что-нибудь и останется в памяти из нашей программы, то потом это всегда можно списать на… как ее?.. шизофрения, говорите?.. Еще что-нибудь? Да не мнитесь вы, говорите прямо, что вас смущает?
        - Видите ли, Александр Михайлович… Только сейчас мне пришла в голову одна мысль… Дело в том, что перед вводом программы "объекту" тщательно стерли всю оперативную память. Иными словами, у него не должно было остаться воспоминаний о том, как развивались события в действительности после семьдесят третьего года… Каким же образом ему стало известно о смерти Брежнева в 1982 году, о перестройке, Горбачеве и прочих фактах? Ведь мы ему это не вводили!..
        - Что вы хотите этим сказать?
        - Я вот думаю… А не задели ли мы случайно другую программу? Программу, которая была в него заложена кем-то до нас?!..
        Черновик
        Мы были узники на шаре скромном… Валерий Брюсов
        По утрам над озером висит молочно-белый туман. Тихо. Только где-то далеко крякают, переговариваясь, дикие утки - наверное, обсуждают предстоящий перелет на юг…
        Лес стоит - не шелохнется ни одна ветка, лишь, шурша, на землю и на воду падают разноцветные листья. Лес будто ждет чего-то, но это что-то все никак не может произойти…
        Я один в этом глухом уголке природы. У меня здесь - дом, выращенный мной за полдня из стандартного эмбриона. Он стоит почти на самом берегу, и из окна видна узкая тропинка, зигзагом уходящая к озеру между могучими кленами и высокими березами.
        Времени у меня вполне достаточно, торопиться абсолютно некуда, и я мог бы весь день напролет бродить по берегам озера, любоваться осенней природой или, скажем, сидеть с удочкой у тихой заводи и философски ждать, когда какая-нибудь глупая рыба героически пожертвует собой, чтобы доставить мне несколько минут азарта и удовлетворения.
        Но вместо этого каждый день, наспех позавтракав, я сажусь лицом к псевдобревенчатой стене единственной комнаты своего "бунгало", завариваю кофе побольше да покрепче, надеваю на виски присоски биокристаллов, закрываю глаза и начинаю создавать тот мир, который существовал до этого момента лишь в моей голове в виде неясных образов…
        Раньше, в древности, была литература, и были писатели - творцы книг, и читатели - их потребители. Было также кино, и одни люди делали фильмы, а другие их смотрели. В наше время эти виды искусства заменило биотворчество. С помощью биокристаллов каждый человек теперь может создать любое произведение: картину, музыку, книгу или фильм. Потом он регистрирует свой опус в БИПЗе, и, в случае телепатического запроса потребителя, достаточно настроить биоизлучение кристаллов на мысленную волну клиента чтобы кристаллозапись автоматически передавалась кристаллоридеру, сокращенно - кридеру…
        Теперь этим занимаются многие, хотя лично я никогда не понимал, как можно совмещать созидание и потребление - по моему убеждению, и то и другое требует максимальной самоотдачи. Когда-то это называлось странным словечком "хобби"… В наше время это не называется никак, потому что любая деятельность человека - а каждый волен заниматься чем хочет - рассматривается как общественно-полезный труд. Разумеется, если она приносит нужные людям результаты.
        И всякий раз, когда я надеваю биокристаллы, у меня почему-то возникает такое же ощущение, какое, наверное, присуще беременным женщинам перед родами. Словно рвется из меня наружу некая всепоглощающая сила, и не будет мне ни сна, ни покоя, пока я наконец не разрешусь от этого мучительного, но в то же время сладкого бремени…
        Сначала появляется идея, мысль, и чтобы воплотить ее в конкретные формы, приходится изрядно помучиться.
        Вот, например, сейчас у меня имеется некая, даже не идея - информация. По своей важности - это сверхинформация. От того, как и на сколько мне удастся сделать ее достоянием других людей, возможно, зависит вся дальнейшая судьба земной цивилизации.
        Именно поэтому я не имею права терять время на единение с природой. Именно поэтому я бросил все и удалился от общества в эту лесную глушь. Я уже тысячу раз обдумывал, как я воплощу свои мысли, но все равно на каждом шагу сталкиваюсь с творческими трудностями.
        Если я просто обращусь к человечеству с тем знанием, которым обладаю, мне никто не поверит. Но еще хуже будет, если мне все же поверят. Тогда мне не удастся - как, впрочем, и никому другому на планете - удержать человечество от шага в пропасть, а именно этого я и хочу, в конечном счете, хоть это и нелегко, ох, как нелегко!.. В этом-то и заключается вся трагедия.
        Вот почему я решил выдать свое повествование лишь за продукт воображения. И поэтому мой рассказ будет сопровождаться определением "фантастический". Это удобно по двум причинам. Во-первых, всегда можно сослаться на то, что это - только плод моей буйной фантазии, и что она вымышлена от начала до конца. Особенно это может пригодиться на тот случай, если мной вздумает заинтересоваться Инвестигация - в свете недавних событий…
        Во-вторых, несмотря на внешне фантастический антураж, мои соображения по данному поводу могут все-таки послужить предостережением для тех, кто уже занес одну ногу над бездной под названием "рэнер", но еще может вернуться на твердую почву… Я очень надеюсь на это.
        Ну ладно, теперь все эти мысли - в сторону. Надо начинать. Делаю пока черновую запись. Коррекцию и монтаж частей произведу позже, это уже пойдет чисто техническая работа.
        Если начинать с самого начала, нужно начать с заголовка. Перебрав в уме добрую сотню вариантов, прихожу к выводу, что название лучше все-таки придумать потом, когда будет вчерне готов сюжет. Чисто условно пока можно оставить "ВОЗВРАЩЕНИЕ РЭНЕРА". Кстати, слово "рэнер" никому пока не известно - я придумал его сам.
        Так. Отключаюсь от внешнего мира. Ничего больше не слышу и не вижу. Темный фон. Начали!..
        Эпизод первый: предыстория. Видеоряд: зарисовки из жизни современного общества - такие короткие, что временами кажутся моментальными снимками.
        …Человек в красивой, свободной одежде идет но ромашковому полю и вдруг, без видимых усилий оттолкнувшись от земли, устремляется ввысь, к солнцу…
        …Широкая улица, по обе стороны которой возвышаются сооружения самых разных геометрических форм: спиралевидные, конусообразные, пирамидальные н кубические… По улице идут, не спеша беседуя между собой, люди, и их лица - все до единого - прекрасны, потому что одухотворены неким внутренним светом…
        …На зеленом лугу проходят занятия по парапсихологии. Девочки и мальчики, застывшие в позе "лотос", с закрытыми глазами внимают разъяснения Учителя по телепатическому каналу связи. Один из мальчиков напряженно смотрит в затылок девочке, сидящей от него наискосок, а когда ее косичка дергается, будто от невидимой руки, он расплывается в озорной улыбке, но тут же симулирует усиленное внимание к уроку, потому что она оборачивается и грозит ему кулачком…
        …Группа людей, задрав головы кверху, пристально следит за тем, как к небу на глазах вырастает изящное высотное здание, гармонично вписывающееся в окружающий горный ландшафт…
        …Заседание Всеобщего Ученого Совета Земли…
        …Ежегодный Всемирный Карнавал: ликование и неподдельное наслаждение праздником…
        Голос за кадром: "Это началось, когда шло третье тысячелетие нашей эры - Эпохи Самопознания. К тому времени человечество давно уже шло по пути не технического, а биоэнергетического развития… Было достигнуто полное материальное благополучие и нравственное совершенство всех членов общества. Наступили всеобщие мир и согласие… Человек научился жить, не нарушая экологический баланс… За счет расторможения третьей, четвертой и пятой сигнальных систем человеческого организма люди овладели поистине волшебными способностями телепатической связи, телекинеза и левитационных перемещений… Было создано и стало активно использоваться Биоинформационное Поле Земли - сокращенно БИПЗ, - "подключившись" к которому, любой человек, овладевший приемами управления своей психикой, мог "считывать" любую информацию…"
        Стоп. Так не пойдет. Слишком много патетики. И слишком издалека я начал. Этак мне придется излагать почти десятивековую историю цивилизации, начиная с учения Елены Рерих, а ведь все это давно известно моим современникам.
        Давай-ка начнем сначала, говорю я мысленно себе. Видеоряд оставим прежний, стираем лишь аудиосопровождение. Текст лучше начать примерно так:
        Голос за кадром: "Как известно, пять лет назад в нашем благополучном и весьма гармоничном обществе стали твориться необъяснимые вещи… Стали бесследно исчезать люди. Сначала это были единичные случаи, но со временем исчезновения людей происходили все чаще… Люди пропадали неизвестно куда и как, и даже в БИПЗе не оставалось никакой информации об обстоятельствах и причинах их исчезновений… Это было тем более странно, если учесть, что каждый человек с момента своего рождения автоматически регистрировался в БИПЗе, и в течение всей его последующей жизни всегда можно было определить его местонахождение… Неужели в данном случае речь шла о гибели людей? Эта тайна не могла не заинтересовать Инвестигацию и, в частности, ее специальный отдел по исследованию аномальных явлений…"
        ВИДЕОРЯД: сильный порывистый ветер пригибает к земле тоненькие деревца в безбрежном поле, гонит волны по высокой траве, свистит в ветвях кустарника, создавая ощущение тревоги, будто откуда-то надвигается нечто ужасное и неотвратимое…
        Белый купол здания Инвестигации, утыканный шарами энергоприемников и дисками биоантенн… Коридор, облицованный голубым пластиком. Дверь с табличкой "Старший инвестигатор"…
        АУДИОРЯД: Голос старшего инвестигатора за кадром: "В тот день, когда количество исчезнувших неведомо куда и как людей достигло полусотни, я получил официальное задание от своего руководства сформировать инвестигационно-оперативную группу и вплотную заняться изучением и расследованием этого дела…
        Я начал с того, что мысленно подключился к БИПЗу и попробовал получить сведения о тех людях, которые пропали без вести в числе последних"…
        ВИДЕОРЯД: непроглядный мрак, из которого, одно за другим, начинают выплывать постепенно увеличиваясь в размерах, лица людей. Каждый портрет задерживается в поле зрения ровно столько времени, сколько требуется, чтобы голос старшего инвестигатора за кадром успел сообщить информацию об этом человеке.
        Лицо мужчины в годах: седеющие виски, ироничный тонкогубый рот, умные глаза…
        АУДИОРЯД: (голос старшего инвестигатора) : "Джебл Нилк, 58 лет, криптобиолог. Исчез, можно сказать, на глазах жены и детей. Каждое утро он медитировал в своем кабинете, настраиваясь на предстоящий день. В момент его исчезновения жена и дети находились в гостиной. Услышав громкий и странный звук в кабинете, они вошли туда, но Джебла там не оказалось, все предметы лежали на своих местах в целости и сохранности. Единственное, что было "не так" - температура воздуха. В кабинете царил жуткий холод хотя за окном стояла обычная для лета погода… Больше Джебл Нилк нигде не появился…"
        ВИДЕОРЯД: лицо молодого человека с острыми чертами. Смотрит несколько удивленно, будто недоумевает, почему о нем идет речь…
        Голос старшего инпестигатора: "Гослин Дэкри, психотерапевт. Был еще совсем молодым - 38 лет. И исчез он совершенно типичным образом. Последний раз с ним входил в контакт его друг Бетур Стил, биостроитель. Гослин связался с ним по прямому телеканалу, находясь на другом континенте, и сообщил, что стоит на пороге "величайшего", по его словам, открытия. Какого именно - уточнять не стал и быстро отключился. Больше его никто не видел…"
        ВИДЕОРЯД: волевое старческое лицо, из-под шапки белоснежных волос - пронзительный взгляд серых глаз, обрамленных сеточкой морщин…
        АУДИОРЯД: "Но больше других мое внимание- да и не только мое, но и внимание руководства Инвестигации - привлек наставник Школы Парапсихологии магистр Сирт Тарвуд. Он был хорошо известен всей Земле не только благодаря своим заслугам в обучении подрастающего поколения, но и потому, что неоднократно избирался членом Высшего Координационного Совета… Исчез же он так. Сославшись на какое-то безотлагательное дело и извинившись перед учениками, он покинул учебный класс посередине занятия, и с этого момента его след в БИПЗе теряется…
        Я вглядывался в лица этих людей, просматривал их биографию, пытаясь понять, что между ними было общего, ведь должны же были существовать какие-то закономерности… Но этого общего не обнаруживалось ни при беглом, ни при тщательном изучении фактов - а на это у нашей группы ушло, без малого, полгода"…
        ВИДЕОРЯД: серия эпизодов, имевших место во время бесед старшего инвестигатора с различными людьми. Беседы происходят в разных условиях: и кабинетах, спортивных залах, дома, на улице, на фоне природы и даже в бассейне… Опрашиваемые пожимают плечами, отрицательно качают головой и вообще используют красноречивые жесты, свидетельствующие о том, что они рады бы, но ничем, увы, не могут помочь Инвестигации…
        Голос старшего инвестигатора: "Я и мои помощники проследили судьбу каждого пропавшего без вести - разумеется, насколько это было возможно - опросили тысячи людей - родственников, друзей, знакомых и просто случайных свидетелей, имеющих хоть какое-то отношение к делу - но ничего определенного они сказать не могли. Безрезультатно были прочесаны громадные площади земной поверхности, обшарены глубины рек, озер, морей… Никаких следов. Порой у меня появлялось странное чувство: мне начинало казаться, что все те люди, которых мы так отчаянно ищем, просто-напросто никогда не существовали, что они были лишь призраками, фантомами…
        Некоторые общие моменты в этом запутанном деле все же имелись. Ну, например, не было зарегистрировано ни одного случая исчезновения ребенка. Пропадали только взрослые, сознательные граждане, причем почему-то преимущественно - мужского пола (восемьдесят процентов от общего числа пропавших). Во-вторых, у всех исчезнувших был, как правило, высокий индекс биоэнергетики, но имело ли это значение для нас - сказать было трудно… Далее. В некоторых случаях, когда можно было с уверенностью считать, что исчезновение произошло в закрытом помещении, в пространственном континууме некоторое время сохранялся невероятный температурный дисбаланс, а именно: температура воздуха падала ниже нуля, вода обращалась в лед, а на стенах и других предметах собирался иней. По заключению экспертов, подобные явления можно было бы объяснить только тем, что в данном помещении был искусственным путем создан… вакуум. Космическая пустота. Было ли это следствием применения некоего нового, еще не известного землянам оружия? Или речь шла о чем-то другом? Пока эти вопросы оставались без ответа".
        Стоп. Нет, это тоже не годится. Слишком подробно и академично я взялся описывать историю этого дела. Чтобы изложить в своем рассказе обстоятельства исчезновения людей, которыми занималась Инвестигация, уйдет столько времени, что кридерам придется несколько суток подряд сидеть, не снимая биокристаллов…
        Да и потом, не летопись же я пишу!.. Все, что сказано выше, в той или иной степени прекрасно известно моим согражданам, поскольку волна необъяснимых исчезновений наделала, как этого и следовало ожидать, много шуму и породила немало слухов… Не все, правда, представляли тогда, и не все представляют сейчас, какие масштабы в последние годы приобрело столь загадочное явление и к какому трагическому финалу оно может привести нас, ныне живущих на Земле, и наших потомков…
        Кридеров, особенно молодых, сразу нужно как-то заинтриговать. Может быть, показать в самом начале, как именно исчезали люди? Теперь-то я имею об этом определенное представление, благодаря тому, что… Нет-нет, не следует забегать вперед. Это сразу лишит повествование того флера таинственности, который и побуждает кридера быстрее добраться до развязки, чтобы узнать, из-за чего же, собственно, весь сыр-бор загорелся…
        А если продолжать в том же духе, живописуя скучный процесс расследования, то придется показывать, как инвестигационная группа проверяла различные версии - а было их,естественно, немало, в том числе - и довольно абсурдные. Например, версия "Маньяк"… Или, скажем, вариант с бандой гангстеров, похищающих людей с некими корыстными целями… В том же ряду значится и гипотеза об инопланетных пришельцах, выкрадывающих землян в неизвестных целях…
        Кстати говоря, отдельные эпизоды по отработке этих версий могли бы получиться весьма красочными. К примеру, если показать визит инвестигаторов в логово банды Бегемота…
        ВИДЕО- И АУДИОРЯД ОДНОВРЕМЕННО: Ночь. Бесформенные развалины: остатки городского квартала то ли после землетрясения, то ли после бомбежки. Кое-какие здания, впрочем, уцелели - некоторые наполовину, некоторые полностью…
        К одному из уцелевших зданий, стараясь не наделать шуму, подкрадываются четыре человека в черных кожаных куртках. У подъезда, из которого тянет чем-то тухлым, они на мгновение останавливаются и, задрав головы глядят вверх на окно, которое светится тусклым, чахоточным светом… Сообщение старшего инвестигатора по телепатической селекторной связи:
        - Все верно. Они здесь. Пошли, ребята! И помните- у них может иметься оружие…
        Дверь квартиры приоткрыта, и из щели на лестницу тянет табачным дымом и еще чем-то неприятным. Старший инвестигатор в сопровождении своих людей бесшумно проскальзывает внутрь квартиры.
        Они бесшумно появляются на пороге убогой комнатушки, откуда слышатся возбужденные голоса. Лицом к выходу восседает за круглым древним столом человек в рубашке неопределенного цвета, мятых пижамных брюках и туфлях-шлепанцах, на босую ногу. Его скромная лысина скрывается в клубах дыма, потому что человек посасывает большую трубку.
        Слева от него, спиной к грязному окну, развалившись на стуле, сидит субъект в потертом красном халате. В данный момент он чешет затылок, восхищенно прнговаривая : "Ах вы, суки! Ах вы, сволочи!..".
        Третий член "клуба ночных игроков" в майке и брюках на подтяжках, задумчиво глядя в свои карты, оттягивает то и дело одну из подтяжек и щелкает ею по своей хилой груди.
        В руках у троицы - старинные засаленные карты с изображением полуголых женщин на обратной стороне. Неделю назад именно такие карты были похищены из Музея истории культуры…
        На столе имеют место океанические лужи какой-то темной жидкости с запахом алкоголя, захватанные грязными пальцами стаканы с остатками той же жидкости, груды рыбьих костей и чешуи, а также окурки, которые наличествуют везде, куда ни бросишь взгляд…
        Другой, кроме стола, мебели в комнате нет, пол грязен, бетонные стены украшены похабными рисунками.
        Сквозь задымленность комнаты игроки замечают наконец, что к ним пожало-вали гости, но на их лицах, кроме презрения, ничего не отражается. Тот, что курит трубку, цедит не самым вежливым тоном:
        - Чего надо?
        Не обращая внимания на вопрос, старший инвестигатор критически оглядывает комнату и констатирует, обращаясь к своим спутникам:
        - Они играют в карты, ребята. В краденые, между прочим, карты… Они курят табак и потребляют алкоголь. Они активно загрязняют окружающую среду… Продолжать или этого перечня достаточно?
        Один из инвестигаторов, держащий руки скрещенными на груди, тяжко вздыхает, будто признавая и свою вину за допущение столь грубых нарушений Нравственного Кодекса.
        - Вам чего надо, падлы? - вдруг взвинчивается со стула тот, что в подтяжках. - По-моему, им жить надоело, Бегемот!
        Старший инвестигатор хмурится, пристально глядит на людей за столом, и у них, словно магнитом, вытягивает из карманов к ногам инвестигаторов разные смертоносные штучки: 45-миллиметровый "магнум", тяжелый свинцовый кастет с шипами, узкий стилет-бритва и прочее. После этого старший инвестигатор распахивает - опять же взглядом - окно, и в комнату веет ночная прохлада.
        - В общем, так, Бегемот, - говорит он лысому. - Мы - из Инвестигации, и с нами, сам понимаешь, шутки плохи. На первый раз мы ограничимся замечанием, если… Если вы скажете - только честно, обмануть нас вам не удастся - имеет ли ваша шайка какое-то отношение вот к этим людям…
        На стене, прямо поверх похабных рисунков, одни за другими начинают появляться светящиеся телепатические проекции портретов Пилка, Дэкри, Тарвуда и еще десятков других людей, пропавших без следа.
        Бегемот и его подручные оторопело взирают на круговерть человеческих лиц, а инвестигаторы, прикрыв глаза, бледнеют, и их лица покрываются мелкими каплями пота…
        Портреты на стене исчезают. Бегемот открывает рот, но его опережает один из инвестигаторов.
        - Пусто, шеф, - говорит он старшему инвестигатору. - К этому делу они не причастны. Впервые видят этих людей…
        Старший инвестигатор смотрит себе под ноги, потом резко разворачивается и, ни слова не говоря, идет к выходу…"
        Красивый эпизод, ничего не скажешь. Единственное, что мне мешает включить его в кристаллозапись - то, что все было совсем не так. Вернее, такого эпизода вообще не было в действительности. Он вымышлен мной, хотя, помнится, был такой субъект по кличке Бегемот, занимавшийся не совсем праведными делами… В самом деле, откуда в нашем благополучном мире вдруг возьмутся какие-то развалины, потные бандитские физиономии и всякие атрибуты преступного мира?..
        Преступность была почти полностью ликвидирована еще пять веков назад -любое преступление теряет всякий смысл, если все, что делает каждый человек в любой момент времени, автоматически фиксируется в БИПЗе.
        Но на всякий случай отрабатывалась и эта версия, хотя и в меньшей степени, чем, скажем, предположения о несчастных случаях или о массовой мании самоубийства. На нее ушло много времени и сил, но результаты оказались, как и можно было ожидать с самого начала, нулевыми. Наиболее вероятным инвестигаторам представлялось предположение о том, что все исчезнувшие люди сознательно, нарочно уходили от общества. Но куда? Зачем и по какой причине? И самое главное - каким образом? Над последним вопросом особенно пришлось поломать голову. И вырисовывались два основных варианта.
        Во-первых, всем пропавшим без вести удавалось как-то блокировать свой канал в БИПЗе настолько эффективно, что через эту блокировку нельзя было пробиться никому даже с помощью самых мощных биоусилителей - в ходе розыскных мероприятий использовались все имеющиеся в распоряжении Инвестигации технические средства. Правда, этот вариант был неудовлетворительным но одной простой причине: не было никаких оснований предполагать, что чисто физически (а вернее - биологически) это возможно… Кстати, в этом случае Инвестигации пришлось бы, образно говоря, опустить руки и смириться с тем, что каждую неделю, каждый месяц на разных континентах Земли загадочно исчезают люди…
        Во-вторых, все-таки оставался шанс на то, что речь идет не об исчезновениях людей, а о неведомо как возникших сбоях в БИПЗе. Может быть, никто вовсе не пропадал, а возник неожиданно некий мощный естественный "экран", закрывший доступ в БИПЗ какой бы то ни было информации о некоторых людях, а они, эти "пропавшие", и не подозревают, что их разыскивает Инвестигация, а наслаждаются, к примеру, рыбной ловлей где-нибудь в глуши… Но по этой версии было совершенно не ясно, почему объекты чрезвычайного розыска до сих пор никому так и не встретились, да и трудно представить, что можно заниматься рыбалкой на протяжении нескольких лет…
        Неужели они все-таки погибли?
        Вопросов было много, а ответов по-прежнему не находилось ни на один из них. Следствие зашло в тупик. Старший инвестигатор получил два предупреждения от руководства Инвестигации за "недостаточно энергичные действия" и готовился уже передать дело более энергичному коллеге, как вдруг в один прекрасный августовский день…
        А пожалуй, с этого мне и надо начинать свой рассказ. С конца, который, правда, настолько невероятен, что придется поломать голову над тем, как "подать" его кридерам… Может быть, так?
        ВИДЕО- И АУДИОРЯД: "Берег то ли озера, то ли очень большой реки. У воды сидит человек, седой как лунь, в руках у него - удочка, но поплавок его мало интересует. Человек жадно озирается, словно не может наглядеться на великолепие природы. Видно, что он не столько ловит рыбу, сколько наслаждается тремя вещами одновременно: свежим воздухом, игрой бликов света на воде и лучами восходящего солнца. А в это время за его спиной в лесу переползают от дерева к дереву инвестигаторы в маскировочных костюмах, занимая такие позиции, чтобы в случае необходимости перекрыть любителю рыбной ловли все возможные пути отхода… И когда они окружают человека на берегу со всех сторон (на озере, скрываясь в тумане, покачиваются на волнах лодки с инвестигаторами), старший инвестигатор решительно выходит из-за дерева и идет, сбивая ботинками утреннюю росу с сочной травы, прямиком к рыболову. Он ни на секунду не спускает глаз со старика, словно опасается, что тот исчезнет, растаяв в воздухе.
        Но ничего подобного, конечно, не произошло.
        Подойдя к человеку с удочкой, старший инвестигатор присел возле него на корточки и с интересом осведомился:
        - Клюет?
        Старик покосился на него. У старика было странное лицо. Впоследствии старший инвестигатор пытался вспомнить, что же в лице этого человека его так поразило, и лишь через некоторое время он осознал: глаза. Глаза у старика были… впрочем, описывать их бессмысленно. Есть вещи, которые не поддаются точным описаниям, их надо просто видеть… Пожалуй, к глазам старика подошло бы одно-единственное определение: они были нечеловеческими!
        Впрочем, в остальном облике седого не было странностей, и вел себя он вполне естественно. Он лишь скептически хмыкнул и, в свою очередь, хрипло спросил:
        - С каких это пор Инвестигация стала интересоваться рыбалкой?"
        Я откинулся на спинку кресла и стал размешивать давно остывший кофе. Начало вроде бы - ничего… Пока сойдет за основу. А дальше?
        "Старший инвестигатор понял, что дальше таиться бессмысленно. Он выпрямился, резко схватил старика за невзрачный свитер и рывком поднял его на ноги.
        - Вы - Сирт Тарвуд, - сипло дыша седому в лицо, сказал он. - Нам о вас все известно, так что советую быть с нами откровенным… Нас интересуют лишь кое-какие детали. Например, чем вы занимались в последние два года и где?
        - Отпустите меня, - спокойно сказал Тарвуд, глядя в глаза старшему инвестигатору, - Ну и методы у вас, молодой человек!..
        Старшему инвестигатору почему-то стало не по себе. Он отпустил старика, тот поднял упавшую удочку, уселся и стал опять глядеть то ли на поплавок, то ли на озеро.
        - Знаете что? - проговорил Тарвуд немного погодя. - Занимаетесь вы всякими там аномалиями, поисками пришельцев с других планет, "снежных людей" и прочими важными делами - ну и занимайтесь ими на здоровье! А меня попрошу оставить в покое… Все равно я ничего не могу вам сказать…
        Старший инвестигатор, не поворачиваясь к лесу, подал мысленный сигнал, и его люди вышли из-за деревьев и стали приближаться к берегу ровной цепью.
        - Скажете! - заявил старший инвестигатор. - Еще как скажете! Все, без малейшей утайки!.."
        Нет-нет, это шаблонно. Что за древние шпионские страсти вдруг разыгрались в моем воображении? Никогда Инвестигация не стала бы пользоваться подобными методами, нарушая неприкосновенность личности и права человека. Насколько я знаю, все инвестигаторы - милые, интеллигентные и высоконравственные люди…
        Попробуем другой вариант.
        "Старший инвестигатор сделал удивленное лицо.
        - Инвестигация? - повторил он. - Почему вы решили, что я имею отношение к этой организации? Неужели - похож?.. Разве вы не помните меня, магистр? Я - ваш бывший ученик, зовут меня Алмо Уорг, Двадцать пятый выпуск в вашей Школе…
        "Легенда" эта была подготовлена заранее, но старший инвестигатор не был уверен, что Тарвуд воспримет ее без сомнений. "Будет он подключаться к БИПЗу или нет?", волнуясь, думал он.
        Тарвуд вытащил из воды поплавок, критически оглядел искусственного, но, тем не менее, подающего признаки жизни червяка, и вновь забросил крючок в воду, на этот раз ближе к камышам.
        - Алмо Уорг, - повторил задумчиво, почти но слогам он. - Нет, не помню… Знаете, через мою школу прошло так много людей… Так что вы хотите от меня, Алмо Уорг?
        В голосе старика звучало полное равнодушно к разговору вообще и к "бывшему ученику" в частности.
        - Дело в том, что я давно хотел встретиться с вами, магистр, - сказал старший инвестигатор, облизывая пересохшие губы. - Но ваш канал в БИПЗе… Словом, он пропал почему-то… И я… я подумал, что, может быть, с вами что-то случилось… Может быть, вам нужна моя помощь?
        - Ничего со мной не случилось, уважаемый Уорг, - спокойно сказал Тарвуд с оттенком насмешки. - Кстати, как все-таки удалось найти меня?
        - Я знал, что вы частенько отдыхаете в этих краях, и стал искать вас, магистр. И я искал почти два года… Дело в том, что я решил записать на кристаллы вашу биографию, и мне хотелось бы уточнить, что с вами происходило в последнее время. К сожалению, я не располагаю никакой информацией об этом…
        Старший инвестигатор выжидающе замолчал, но старик пропустил его намеки мимо ушей.
        - Знаете что? - сказал после паузы Тарвуд. - Благодарю вас, конечно, за беспокойство и благородные помыслы, но не надо ничего обо мне узнавать и тем более писать. Моя жизнь - это моя жизнь и принадлежит она только мне… Понимаете?
        "Он не посоветовал мне обратиться в БИПЗ", отметил про себя старший инвестигатор, а вслух произнес:
        - Извините за бестактность, магистр, но еще всего один вопрос. Почему вы покинули своих учеников и Школу столь… э-э внезапно?
        Но Тарвуд был непроницаем.
        - Это мое личное дело, - почти грубо бросил он. - Занимайтесь чем-нибудь более полезным обществу, молодой человек!".
        Тупик. Тарвуд замкнулся в себе, пронять его уже ничем нельзя. Как же старший инвестигатор узнает всю правду об исчезновении магистра?.. Этого я не знаю. И не представляю, как это показать.
        Я знаю лишь одно: в результате беседы с Тарвудом старший инвестигатор все-таки узнает всю подоплеку таинственных исчезновений людей. И истина эта окажется такой невероятной, что он никогда никому о ней не обмолвится ни словом. Он доложит своему начальству, что следствие оказалось безрезультатным, потому что Сирт Тарвуд был якобы "нем, как рыба". "Какая еще рыба?- сердито спросит начальство. - Вы что - каламбурить вздумали?"… В итоге старший инвестигатор уйдет из Инвестигации, поселится в домике на берегу озера (следуя примеру Тар-вуда?) и будет ломать голову над тем, как предупредить людей о невидимой, но гигантской опасности, которая грозит им от самих себя…
        Нет, все было совсем по-другому. В частности, не было никаких засад. Старший инвестигатор, когда ему донесли, что Тарвуд неожиданно появился живой и невредимый на берегу озера, прибыл для разговора один, и беседа его со стариком пошла с самого начала по другому руслу, взламывая наспех сооруженные дамбы схем и шаблонов…
        "Когда старший инвестигатор приближался к человеку с удочкой, то очень волновался, и только с помощью формул аутотренинга ему удалось сохранять внешнее спокойствие. В уме он проигрывал различные варианты поведения, но тут же забраковывал их. Случай был исключительный, и стереотипы тут не годились. Наверное, лучше всего было импровизировать. Так он и сделал. Единственное, что у него было заготовлено - это удочка. Обыкновенная удочка из пластферона и коробочка с наживкой…
        - Вы не будете возражать, если я составлю вам компанию? - спросил он у старика после традиционного телепатического приветствия (на которое, кстати, Тарвуд но ответил). - С утра обошел почти все озеро, но нигде, к сожалению, не клюет…
        Поскольку ответа не последовало, старший инвестигатор разместился невдалеке от Тарвуда и забросил свою удочку.
        Тарвуд по-прежнему молчал. Старший инвестигатор чувствовал себя крайне неуютно, потому что человек с таким индексом биоэнергетики, как у магистра Школы Парапсихологии, мог запросто "просветить" и установить его, старшего инвестигатора, подлинную сущность… Интересно, какого оттенка у него биознергетический спектр, подумал старший инвестигатор и решил рискнуть. Осторожно коснулся своим биополем человека с удочкой. Результат ошеломил его настолько, что он чуть не выронил удочку в воду.
        Биополя у старика не было.
        Вернее, было, но такое же слабое, как у еще не тренированного ребенка, а не как у обладателя одного из самых высоких на Земле биоэнергетических индексов…
        В это время Тарвуд сказал:
        - Вы неправильно держите удочку, уважаемый.. Опустите ее чуть пониже - поверьтестарому рыболову, так будет лучше…
        Старший инвестигатор смущенно поблагодарил его и спросил:
        - А вы часто здесь ловите?
        На утвердительный ответ он заготовил продолжение: "Странно: я бываю здесь каждый день, но что-то еще ни разу не встречал вас".
        Однако старик ответил:
        - Нет. Я здесь недавно.
        Они опять замолчали. Старший инвестигатор силился придумать варианты поддержания диалога, но в голову лезли почему-то лишь прямолинейные фразы типа: "Скажите, где вы пропадали два года?!"…
        Сирт Тарвуд сам нарушил молчание:
        - Извините меня, молодой человек, но я хотел бы задать вам один вопрос, который, вероятно, покажется вам весьма нелепым. - Он выглядел очень смущенным, явно не зная, куда ему девать руки с удочкой. - Так вот, какое сегодня число?
        Старший инвестигатор оторопел. Дичь сама летела на охотника… Но тут же взял себя в руки и удовлетворил любопытство своего собеседника.
        - А год? - жадно осведомился Тарвуд.
        Старший инвестигатор назвал и год, внимательно следя за реакцией магистра.
        - Что ж, тогда мне повезло, - непонятно выразился Тарвуд со вздохом.
        Увидев недоумение на лице старшего инвестигатора, он спохватился:
        - Вы, наверное, подозреваете меня в помутнении рассудка, молодой человек? Нет я здоров, со мной все в порядке, - он помолчал и добавил: - Теперь все в порядке…
        - Вы, наверное, были больны? - участливо осведомился старший инвестигатор.
        Лицо Тарвуда омрачилось.
        - Болен? - повторил он задумчиво. - Да если хотите, это было нечто вроде болезни. Болезни роста…
        - Чем же вы болели, многоуважаемый Тарвуд? - старший инвестигатор решил идти ва-банк.
        Старик вздохнул.
        - Вы знаете меня? - полуутвердительным тоном спросил он.
        - Ну кто же в нашем мире не знает магистра Сирта Тарвуда! Вы всегда были известной личностью, благодаря вашим заслугам на поприще парапсихологии и общественной деятельности. Кроме того… - Старший инвестигатор помялся, прежде чем закончить фразу. - Кроме того, вы пропали два года назад при не совсем обычных обстоятельствах, и этот факт вызвал массу слухов и предположений… Вас ведь считали уже мертвым. Поэтому я искренне рад видеть вас в полном здравии…
        - Значит, вы здесь находитесь не случайно? - догадался магистр.
        - Вы правы. Я - старший инвестигатор по делу о нашем исчезновении. Все эти годы, на протяжении которых вы были неизвестно где, мы усиленно искали вас. Мы обшарили все уголки земного шара, мы мучились вопросами и предположениями, но все было безуспешно. А теперь… Теперь мне очень хотелось бы услышать от вас, что же произошло тогда, два года назад.
        Старший инвестигатор умолк, потому что видел, что его собеседник растерян и даже чем-то напуган. Глаза Тарвуда бегали из стороны в сторону, лицо исказилось странной гримасой, руки дрожали…
        - Нет-нет, - пробормотал старик. - Это не имеет никакого значения, поверьте!.. В конце концов, это мое личное дело, и оно никого больше не касается… Я понимаю: вам хочется, чтобы наши груды по розыску моей скромной персоны оказались не напрасными, но… но вы не имеете права!
        - Вы ошибаетесь, многоуважаемый Сирт, - сухо прервал его старший инвестигатор. - Это дело касается не только вас. И, по большому счету, не только Инвестигации… Оно затрагивает безопасность и интересы всего человечества!
        - Все равно! - бормотал с отчаянием бывший наставник Школы Парапсихологии. - Я ничего не могу вам сказать, ни-чего! Это никому не поможет, а значит и никому не нужно, поймите!..
        Что за ерунда, с досадой подумал старший инвестигатор. Он уже начинал злиться, натолкнувшись на непонятное упрямство старика.
        - А теперь выслушайте меня внимательно, - холодно сказал он, чеканя каждое слово. - Во-первых, ни один человек не имеет нравственного права скрывать какую-либо информацию от инвестигаторов или вводить их в заблуждение. А во-вторых… Вы что - думаете, вы один пропали без вести? А известно ли вам, что у Инвестигации - десятки, сотни дел о бесследных исчезновениях людей?! И нет никакой зацепки, почему и как они пропадают! Только вы можете помочь нам раскрыть эту тайну, потому что, кроме вас, никто больше не вернулся! А без вашей помощи мы - как слепые кутята и ничего не можем предотвратить, ни-че-го!
        Тарвуд внезапно успокоился.
        - Вы уверены, - медленно сказал он. - что мой рассказ… или как там это у вас называется - показания?.. что мои показания помогут остановить эту эпидемию?
        - То есть, как? - ошарашенно спросил старший инвестигатор. Он уже ничего не понимал. - Что вы имеете в виду?
        - Лично я, - продолжил невозмутимо старик, - имею большие сомнения на этот счет. Более того… Если я расскажу вам все - вы понимаете - ВСЕ! - то вы, если вы, простите, недалекий человек, просто-напросто не поверите мне, вы наверняка решите, что я свихнулся. Но это - еще полбеды… Гораздо опаснее будет, если вы воспримете мой рассказ всерьез. Во-первых, я не уверен, что вы сами удержитесь от соблазна, а во-вторых, что сможете удержать от этого соблазна других… Понимаете, психологически люди так устроены, что склонны нарушать любые запреты и табу. Запретный плод, как известно, сладок… Пытаясь превратить то, о чем я мог бы вам поведать, в запретный плод, Инвестигация неизбежно будет сеять в душах людей семена соблазна вкусить от этого плода!..
        - Да перестаньте вы говорить загадками! - вскричал старший инвестигатор. - Вы просто недооцениваете людей. В наше время каждый человек - это зрелая личность, способная самостоятельно принимать любые решения и нести ответственность за свои поступки!..
        - Куда же тогда, по-вашему, пропадают эти так называемые зрелые личности? - хитро прищурился Тарвуд.
        Это окончательно вывело старшего инвестигатора из себя. Отбросив уже бесполезную удочку в сторону, он вскочил на ноги и, не в силах более сдерживаться, заявил:
        - Знаете, кто вы такой, Сирт Тарвуд? Вы-преступник! Вашим нежеланием помочь Инвестигации вы способствуете тому, что ежедневно, а может быть, и ежечасно, на Земле пропадают люди, и лично я не уверен, что они, в отличие от вас, остаются в живых!.. Вы можете молчать и дальше, но пусть тогда на вашей совести будут жизни тех несчастных, которых потеряло и потеряет человечество! Пусть они снятся вам по ночам, и пусть отныне каждый встречный с осуждением и презрением смотрит на нас, и пусть когда-нибудь вам станет мучительно больно и стыдно за свое малодушие и эгоизм!
        Старший инвестигатор повернулся, собираясь уйти, но голос магистра остановил его:
        - Не торопитесь, молодой человек… Вы назвали пропавших людей несчастными. А какое право вы имеете делать столь категорический вывод? С чего вы взяли, что они несчастны? Да, если хотите знать, для них теперь такого понятия, как счастье теперь вообще не существует! '
        - Что же для них существует? - устало спросил старший инвестигатор.
        - Для них не существует больше ни одно человеческое понятие, ясно?
        Старший инвестигатор сел прямо на траву, не чувствуя ее утренней сырости.
        - Но тогда, значит… - медленно начал говорить он.
        - Совершенно верно. Они - уже не люди.
        - Кто же они?
        И тут старик раскрылся, причем классически, в лучших, так сказать, традициях биосвязи. Пучок мощного бчоэнергетического излучения хлестнул по сознанию старшего инвестигатора, будто чья-то невидимая рука сдавила его виски. Старший инвестигатор попытался сопротивляться чужой воле, но его биоэнергетическое поле было для этого слишком слабым. В глазах у него потемнело, исчезло восприятие звука, красок, запахов и вообще окружающего мира…
        Он только почувствовал, как то ли проваливается в некую бездну, то ли, наоборот, стремительно излетает куда-то ввысь, и ускорение с каждым мигом возрастает в геометрической прогресии. Тело его стало вначале легким, будто пушинка, потом совсем невесомым, как при затяжной левитации, а потом он и вовсе перестал ощущать себя… Стремительное движение вдруг сменилось необыкновенным покоем, хотя он знал, что это ощущение обманчиво и что на самом деле он по-прежнему движется, но с такой чудовищной скоростью, что это перемещение уже не воспринимается органами чувств. Разлитость - вот что это было такое. Он был разлит во Вселенной, находясь одновременно во всех ее точках. И тела у него уже не было, и не было никаких органов чувств, но тем не менее он продолжал каким-то образом воспринимать и пропускать через себя все, что происходило вокруг… Он ничего не видел, ничего не слышал и ничего не ощущал, но это не мешало ему воспринимать всю беспредельную Вселенную, от мельчайших частиц протовещества до огромных массивов звезд и Галактик. Он знал теперь все, и не было больше ни тайн, ни неизвестности, ни сомнений…
        Он по-прежнему осознавал свое "я", но это было уже не человеческим чувством, а сознанием какого-то иного, нового, космического существа, которое являлось частью Вселенной и в то же время не зависело больше от нее…
        Два основных свойства характеризовали это существо: Абсолютное Знание и Высший Разум, все остальное оставалось постепенно позади как нечто лишнее, нецелесообразное, мешающее…
        Но помимо Разума и Знания, он обладал и Всемогуществом, и стоило ему лишь захотеть что-то, как это что-то тотчас произошло бы - будь это рождение или взрыв любой звезды, разбегание либо, наоборот, сближение Галактик, образование планет и появление новых форм жизни на них… Достаточно было бы одного его желания, чтобы во Вселенной произошли любые изменения.
        Но у него не было отныне никаких желаний. Он все знал. Он все мог. Но он ничего не хотел - именно потому, что все знал и все мог…
        И тогда он пришел в себя. Он снова был старшим инвестигатором и сидел на мокрой траве планеты по имени Земля - одной из бесчисленных песчинок во Вселенной… Где-то в тростниках крякали утки, в озере плескалась рыба, озерная волна с невнятным хлюпаньем билась в берег, шелестел ветер в камышах, а прямо в лицо светило с безоблачного неба ласковое солнце.
        Старик Тарвуд пристально смотрел на него, и по морщинистым щекам магистра почему-то катились слезы.
        - Что это было? - спросил старший инвестигатор, крутя головой в разные стороны и как-то по-новому ощущая каждое движение своих мышц, каждую клеточку своего тела.
        - Я спроецировал вам образы, которые остались в моем сознании от пребывания ТАМ, - глухо проронил парапсихолог.
        - Кажется, я начинаю понимать, - задумчиво произнес старший инвестигатор. - Значит, вы превратились в… как же это называется? - он затруднился в выборе названия для того существа, с которым только что отождествлял себя.
        - Я называю это состояние Разумной Энергией, - сказал старик. - Разумеется, чисто условно… В это состояние уже сегодня может войти практически любой человек. Достаточно в ходе долгих тренировок по медитации научиться достигать определенного транса…
        - А тело? Куда при этом исчезает тело?
        - Скорее всего происходит цикл сложных энергетических трансформаций. Как вам известно, в природе существует множество видов энергии. Биологическая энергия, поддерживающая существование белковых структур - в том числе и тела человека, вероятно - энергия достаточно высокого порядка, но есть еще энергии высшего уровня… Мы сделали вывод о том, что любая материя - живая материя - может обладать разумом. А ведь энергия - лишь вид материи. Можно предположить, что в ходе своей эволюции человечество будет всячески видоизменяться, и венцом этого развития должна, очевидно, стать энергетическая форма существования.
        Тарвуд замолчал. Старший инвестигатор, сосредоточенно покусывая травинку, спросил:
        - И вы отказались от этого? Вы отказались от Всезнания и Всемогущества? Но почему?! Ведь к этому веками стремилось, стремится и будет стремиться человечество! Ведь именно в этом- смысл и цель существования любого Разума!..
        Старик усмехнулся.
        - Любая конечная цель не должна быть достигнута, - тихо сказал он. - Иначе существование - в том числе и Разума - теряет свой смысл… Не знаю, прав ли я, но вам меня не переубедить… Теперь вам станет ясно, почему я вернулся. Понимаете, каждый шаг вперед неизбежно сопровождается потерями, и иногда на пути к абсолютному совершенству мы теряем больше, чем приобретаем…
        - Что же мы теряем в нашем случае? - недоверчиво осведомился старший инвестигатор.
        - Вот это все! - Старик поднялся на ноги и обвел жестом озеро, над которым начинала сгущаться дымка вечернего тумана; лес с его могучими деревьями, раскидистым кустарником и отрешенным голосом кукушки и огромную вогнутую чашу синего-синего неба…
        Тарвуд неторопливо собрал нехитрые рыболовные снасти, сложил их в сумку, попрощался со старшим инвестигатором и зашагал по едва заметной тропинке к небольшому дому, смутно белевшему сквозь стену деревьев, Пройдя несколько метров, он, словно вспомнив что-то, остановился и оглянулся.
        - Лично мне, - сказал он со странной интонацией, - все же очень страшно за человечество. А вам?
        И, не дожидаясь ответа, пошел дальше. Он уходил, а старший инвестигатор глядел ему в спину, стараясь не окликнуть этого человека, сумевшего превратиться почти в бога, в Разумную Энергию, в "рэнера", но нашедшего в себе силы остаться человеком… Старший инвестигатор боролся с острым желанием задать Тарвуду еще один вопрос, который, возможно, был самым главным, но он никак не мог сформулировать его, да и уверенности в том, что магистр сможет (или захочет) на него отвечать, у старшего инвестигатора не было…".
        Вот так это должно быть. Я прокрутил запись несколько раз, пока не убедился, что она мне не нравится. Скучновато… Нет ни головокружительных повторов сюжета, ни сильных эмоций, почти не раскрыты характеры героев… Одни философствования вокруг идеи, от которой любой начинающий стажер-аспирант Академии Всех Наук камня на камне не оставит… "Антинаучные рассуждения" - таковы будут отзывы на продукт моего биотворчества.. Противоречий, скажут, много. Например, поведение этого самого Тарвуда абсолютно нелогично. То он упорно отказывается отвечать на какие бы то ни было вопросы, а то вдруг принимается проецировать свои переживания в сознание первого попавшегося инвестигатора!..
        И получился у меня в итоге не захватывающий кристаллорассказ, а некий обрывочный и вялый черновик… Гора на этот раз родила мышь. Может быть, это была вовсе не гора?..
        Я промучился со своим опусом еще добрых два месяца, но потом окончательно забросил его. Я вдруг понял своего героя. Мне не удержать ни одного человека от шага в пропасть; наоборот, ставя перед этой пропастью запрещающие знаки и ограждения, я буду лишь привлекать к ней внимание "страждущих и путешествующих"… Эволюция имеет свои неумолимые законы, и ее нельзя остановить. И я решил, что каждый должен сам сделать свой выбор в решающий момент: оставаться ли человеком - слабым, многого еще не знающим и не умеющим, но стремящимся познать окружающий мир и научиться управлять им - или же стать "венцом эволюции" - всемогущим и всезнающим, но ничего не желающим и таким одиноким… Не знаю, может быть, я неправильно понимаю, что такое эволюционный прогресс человечества, и, может быть, я не ведаю все-таки, куда способна привести людей внезапно возникшая проблема выбора, но я лично ни о чем не жалею…
        В последнее время я стал больше гулять по осеннему лесу вокруг озера и даже увлекся рыбной ловлей. Однажды, когда я сидел с удочкой на берегу моей любимой заводи, за спиной у меня послышались чьи-то шаги.
        Я обернулся и увидел, что на тропинке стоит, пристально меня разглядывая, человек средних лет в легком на вид, но, очевидно, весьма прочном серебристом плаще.
        - Клюет? - осведомился он, и это было так узнаваемо, что я не удержался от улыбки.
        - С каких это пор Инвестигация проявляет интерес к рыбалке? - чуть заученно ответил я вопросом на вопрос.
        Ни одна жилка не дрогнула на лице у человека в плаще: все-таки это был не вымышленный герой дилетанта от кристаллотворчества, а истинный профессионал.
        - Вы правы, - сказал он. - Я - старший инвестигатор по вашему делу, уважаемый Сирт Тарвуд. Мы искали вас почти два года, но вы будто сквозь землю провалились!..
        Черновик кончился, подумал я. Теперь нужно писать сразу набело…
        Допрос
        - Кто вы? Что вам от меня нужно? По какому праву вы так обращаетесь со мной? Зачем вы меня похитили?
        - Вопросы будем задавать мы. Вам надлежит кратко, правдиво и прямо отвечать на них.
        - Это что, допрос?
        - Да. Но он представляет собой лишь формальность. Дело в том, что мы давно работаем на вашей планете, так что учтите, что нам уже все известно.
        - Я не буду отвечать ни на какие вопросы, пока не пойму, что, в конце концов, здесь происходит и кто вы такие!
        - В таком случае мы будем вынуждены применить к вам временную изоляцию.
        - Я протестую! Это бандитизм! Это… это черт знает что!.. Вы еще за это ответите!.. Я буду жаловаться во все инстан…

* * *
        - Теперь вы согласны ответить на наши вопросы?
        - Ладно, валяйте… Знаете, я подумал за время… за это время и решил, что ничего другого мне все равно не остается…
        - Вы согласны с нашими условиями? Напоминаю: максимальная краткость, максимальная прямота и абсолютная правдивость в ответах. Никаких вопросов с вашей стороны. Только ответы.
        - Да, но…
        - Предупреждаем, что при нарушении выше перечисленных условий мы применим к вам определенные санкции. Согласны ли вы с нашими условиями?
        - Согласен.
        - Тогда - начали… Как вы называете свою планету?
        - Земля.
        - Как вы называете самих себя?
        - Земляне.
        - Кто такие люди?
        - Это тоже мы.
        - То есть вы называете себя и землянами, и людьми? В чем разница?
        - Разница в том, что на Земле мы называем себя людьми, а в космических масштабах именуем себя землянами, обозначая тем самым нашу принадлежность к планете Земля.
        - Допустим. Тогда что есть человечество?
        - Это вся совокупность людей.
        - Кто вы?
        - В каком смысле?
        - Не нарушайте условий. Отвечайте на вопрос.
        - Ну, я… э-э… прежде всего человек…
        - Что значит - прежде всего? Вы - еще кто-то?
        - Ну да! Я, например, мужчина. Я - русский. Я - инженер, в конце концов! Все зависит от…
        - Достаточно. Соблюдайте условия. Вы должны прямо ответить на вопрос.
        - На этот вопрос прямо ответить невозможно!
        - На любой вопрос можно ответить прямо.
        - Вы что - считаете, что любой вопрос имеет лишь один ответ?!
        - Вы постоянно нарушаете условия. Предупреждаем в последний раз.
        - Ладно, больше не буду…
        - Итак, кто вы?
        - Я - человек.
        - Есть ли на вашей планете другие разумные существа?
        - Нет. Хотя вроде бы, говорят, дельфины… Но нет, они - не в счет.
        - Сколько времени существует ваша цивилизация?
        - Несколько миллионов лет. А, может быть, и меньше… Знаете ли, лично мне как-то не довелось присутствовать при появлении хомо сапиенса!..
        - Вам - предупреждение. Каким образом возник Разум на вашей планете?
        - Конкретно этого не знает никто. Существует масса теоретических гипотез, но…
        - Какова главная задача человеческой цивилизации?
        - Ну и вопросики же у вас!..
        - Не пытайтесь уйти от ответа.
        - Попробую сформулировать, дайте мне немного подумать.
        - Даем вам одну минуту… Минута истекла. Итак?
        - Главная задача - обеспечить продолжение жизни на Земле.
        - И все? А зачем?
        - Вот этого мы сами не знаем. Многие века наши ученые бьются над разгадкой этой тайны… К примеру, жена говорит мне: "Хочу ребенка, милый", и что я ей отвечу? "Зачем?"..
        - Другими словами, вы не знаете, в чем заключается цель вашего существования?
        - Нет, откуда мне это знать?
        - Но это невозможно! Вот вы, например, зачем вы живете?
        - Гм… ну, я живу… просто живу, и все! Стараюсь сделать что-нибудь полезное для других людей… кому-то помочь… А вообще главное для нас сейчас - чтобы был мир на Земле и чтобы не было войны!
        - Хватит. Это все частности, а нас интересует всеобщее.
        - Тогда я не знаю.
        - Что же, тогда сформулируйте Основной Закон Мироздания.
        - "Ты мне - я тебе", ха-ха… Если серьезно, не знаю такого закона. В Уголовный кодекс он не входит, наверное…
        - А кто из землян, по-вашему, может знать его?
        - Полагаю, что никто. Послушайте, вам лучше обратиться к ученым, этим… как их?.. философам, а я…
        - Вынуждены прервать допрос и подвергнуть вас Изоляции за постоянное нарушение условий.
        - Но это же абсурд! Я не мог бы!..
        * * *
        - Продолжим допрос. Как называется ваша Галактика?
        - Не знаю.
        - Какие планеты вам известны?
        - Планеты Солнечной системы - в кроссвордах часто встречаются… Значит, так… Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн, этот… как его?.. Нептун, Уран… Кого-то я пропустил… Ах, да, Плутон! Наш спутник называется…
        - Мы знаем. Известно ли вам о существовании Разума на этих планетах?
        - Нет, откуда же?
        - Замечание за нарушение краткости ответа. С какими инопланетными цивилизациями Земля состоит в контакте?
        - Прямо как в шпионских романах спрашиваете - "пароли? явки?"… А вообще - пока ни с какими…
        - Что значит - "пока"?
        - Ну, много раз люди видели эти… каких?.. Энэло… неизвестные летательные объекты, стало быть… Инопланетян тоже всяких, было дело, встречали… Но они обычно - ноль внимания на нас!
        - Опять предупреждаем вас за нарушение условий. Совершаете ли вы полеты в космос?
        - Лично я - нет… Разве только во сне иногда, но это нужно очень большую дозу предварительно принять…
        - Мы имеем в виду человечество, не отвлекайтесь.
        - Да, космонавты там крутятся как белки…
        - На какую дальность совершаются эти полеты?
        - Покуда горючего хватит… Примерно на несколько сотен километров.
        - Почему Земляне не предпринимают попытки найти Разум на других планетах Солнечной системы?
        - Почему это - не предпринимают? Зонды всякие запускаем!.. Только нет там никакой жизни! Это вы устаревшей фантастики, видно, ребята, начитались, в духе "Аэлиты" и прочих…
        - Последний раз предупреждаем вас. Что же исследует ваша наука?
        - Хы, наука!.. Сказал бы я вам - не поверите!..
        - А все-таки?
        - Ученые исследуют все, с чем люди имеют дело… В том числе деление нуля на нуль, свежие анекдоты, кроссворды, вязание, чай… чай - это непременно… три раза в день!
        - Что исследуете лично вы?
        - Ничего. Я-не ученый, я - инженер, я уже говорил…
        - Разве не все люди занимаются наукой?
        - Если бы все занимались этим делом - мы бы опять вернулись в пещеры!
        - В чем лично вы видите смысл существования?
        - Как - в чем?.. В том, чтобы быть счастливым.
        - Допустим. Тогда что есть счастье?
        - Знаете, есть такой анекдот бородатый на эту тему…
        - Даем вам минуту, попытайтесь сформулировать поточнее… Итак?
        - Счастье - это эмоция, характеризующая оптимальную удовлетворенность человека пространственно-временным континуумом и деленная на корень икс минус один… Ничего загнул, да?
        - Какова численность людей на вашей планете?
        - На разглашение стратегических тайн толкаете, ребята. Нехорошо…
        - Хотите отправиться в Изоляцию?
        - Пять с лишним миллиардов!
        - Точнее?
        - Точнее - только в статистических справочниках, которые постоянно врут, потому что составляются раз в десять лет…
        - Допустим. В чем человечество видит главную угрозу своему существованию?
        - Это мы проходили, и не однажды… В ядерной мировой войне.
        - Что такое война?
        - "А ля гер ком а ля гер"… "На войне как на войне", значит… А вообще, это… э-э… вооруженное столкновение между большими группами людей… Государствами, то есть.
        - Вы хотите сказать, что люди убивают друг друга?
        - Это нам - все равно что раз плюнуть. И не только, между прочим, на войне…
        - Но зачем?
        - Хм, всякое бывает… Еду, к примеру, вчера в троллейбусе, а один там, такой пьяный, в спецовке грязной, отвратительный землянин, одним словом… Лезет как танк. Вот такого бы я убил на месте, причем с огромным удовольствием!
        - Слишком много слов. Старайтесь быть кратким. Какие проблемы в настоящее время стоят перед человечеством?
        - Да много их, проблем этих, разве все упомнишь?.. Экологическая, например, проблема…
        - В чем она заключается?
        - Вокруг - одна грязь и сплошная радиация…
        - В чем причина этого загрязнения?
        - Все только сорят, убирать никто не хочет! Человек - это фактор, вносящий беспорядок в окружающую среду. Чем больше он существует, тем больше, извините за выражение, гадит под себя…
        - Есть ли другие формы жизни на Земле?
        - А как же! Животные, растения… Одним словом, природа-матушка. Но все это не обладает разумом.
        - Для чего они тогда существуют?
        - Люди используют их в интересах своей жизнедеятельности…
        - Каким образом?
        - Животные и растения могут быть пищей, материалом… Животные могут помогать людям в выполнении какой-нибудь физической работы. Но это не значит, к сожалению, что мы их любим за это!..
        - Но у вас же есть машины, техника?
        - Есть, да что толку?.. Мышей за кошек машины еще пока не научились ловить!
        - Иными словами, действия человечества направлены на то, чтобы уничтожить другие биологические виды жизни?
        - Ну не совсем так… Хотя, в принципе, животных и растений становится все меньше и меньше. Понимаете, человек-то у нас считается превыше всего… Как же - царь природы!..
        - Как вы относитесь к своему будущему?
        - Да никак.
        - Что значит?
        - А что к нему относиться, если зарплату нам нее равно не прибавят?.. Да и не знаем мы своего будущего.
        - Так не бывает! Вы лжете, допрашиваемый!
        - Еще как бывает! Мы можем лишь предполагать, что нас ожидает. Например: напился после работы - жена, как пить дать, наутро выволочку устроит… Некоторые, правда, пытаются что-то предсказывать. По звездам, скажем, или по кофейной гуще… Но это самые настоящие шарлатаны! Ну как можно что-то предсказать по остаткам кофе, тем более отечественного производства!
        - Вы отвлекаетесь, допрашиваемый. И все-таки, неужели каждый человек не знает, что с ним будет?
        - Ну, что все мы там будем, знает каждый. Но конкретно когда и как - нет…
        - А откуда вам известно, что вы умрете?
        - Предчувствие особое у меня на этот счет имеется…
        - И как вы относитесь к этому?
        - Скверно отношусь. Похороны нынче, знаете, во сколько обходятся?
        - То есть, вы живете, не задумываясь над этим. Живи пока живется, не правда ли?
        - Да! Да, черт побери, если вы так хотите от меня это услышать! Что вы все строите из себя неких всесильных и умненьких боженек?! Я не позволю, чтобы вы обращались со мной, как с червя…
        - Допрашиваемого - в Изоляцию.

* * *
        - Вы готовы продолжать?
        - Да.
        - Обязуетесь ли вы не нарушать условий допроса?
        - Да.
        - Вот и отлично. Что представляет собой наибольшую ценность для человечества?
        - Мир… Труд… Май… тьфу, что я несу?.. Свобода и братство… хотя это тоже из другой оперы…
        - Что люди делают в защиту этих ценностей?
        - Прилагают всесторонние усилия…
        - Вы лично, что делаете вы, чтобы на Земле был мир и свобода?
        - Я? Знаете, мне хватает и других обязанностей! Всем я что-то должен!
        - Можете не продолжать. В чем заключается Абсолютная Истина?
        - Абсолютной Истины не существует. Во всяком случае так нам в школе и в институте твердили…
        - Вы уверены, что ее нет?
        - Абсолютно!
        - Почему?
        - Опыт показывает, что все относительно… Только не подумайте, что я намекаю на старую хохму: "С любой работы можно что-то отнести домой"…
        - Чей опыт?
        - Да разве это не очевидно?
        - Вопросы здесь задаем мы. Сколько будет дважды два?
        - О, это из разряда фундаментальных вопросов! Тут бы подумать надо…
        - Не увиливайте от ответа. Отвечайте прямо.
        - Четыре, четыре будет!
        - А если подумать?..
        - Я же сказал - четыре… Каков вопрос - таков ответ…
        - Что ж, так и запишем. Каковы возможности человечества?
        - Мы можем все! Понятно вам? Все!
        - Успокойтесь. Что, например, способно сделать человечество?
        - Вопрос мне не ясен.
        - Хорошо, сформулируем его иначе. Есть ли вещи, которые были бы не под силу человеку?
        - Конечно! Зонтик, например, в кармане раскрыть… А теоретически-нет таких вещей.
        - А практически? Умеете ли вы осуществлять сворачивание времени?
        - А то нет! Это у нас даже в разных письменных источниках зафиксировано! Почитайте как-нибудь на досуге - "Сказки" называются…
        - Умеете ли вы, люди, перевоплощаться?
        - Еще как! Например, каждый из нас на работе - один, а дома - совсем другой… Жена меня постоянно за это пилит. "Ты, - говорит, - на работе бы так перед начальством выступал, как передо мной выступаешь!"…
        - Можете не распространяться. Мы имеем в виду физическое тело человека, а не его психологию.
        - Так бы сразу и говорили!
        - Как земляне относятся к возможности контакта с инопланетными цивилизациями?
        - По-разному. Большинство считает, что никаких инопланетян не существует. В том числе и академики, между прочим…
        - На каком основании они так считают?
        - На таком, что веских доказательств в пользу их существования ни у кого нет. А отдельные шизики только дурят народ!
        - А есть ли доказательства того, что иных существ-носителей разума не существует?
        - Конкретно - нет, но…
        - А к какой категории относитесь лично вы?
        - Признаться, я тоже не верю. И не буду верить, пока сам, как говорится, не пощупаю этих самых… которые зеленые… из "летающих чашек и тарелок"… Вот, например, можно вас пощупать?
        - Запрещается. Как вы считаете, нужен ли человечеству официальный контакт с иной цивилизацией?
        - Несомненно, нужен! Любой контакт всегда человеку нужен! Хоть на троих, хоть с женой в постели!..
        - Зачем?
        - Ну, как это - зачем?.. Обменяться своими достижениями… у кого что имеется… помочь друг другу… Да мало ли!
        - Вы сказали "помочь". Означает ли это, что Земля нуждается в помощи извне?
        - Я считаю - да. Сильные должны помогать слабым, это закон. Это - наш главный закон…
        - Будь по-вашему. Мы возвращаем вас…
        - В изоляцию опять? За что?
        - Успокойтесь. Мы возвращаем вас в прежнее состояние и в прежнее место.

* * *
        - Прежде чем предоставить слово Старшему Координатору, я хотел бы напомнить уважаемым членам Галактического Совета суть проблемы. Итак, наша галактическая цивилизация поставила перед собой великую и славную задачу: оказывать Помощь разумным существам, обитающим в пределах нашей досягаемости. В том числе и так называемым людям - живущим на планете Земля, за которой мы наблюдаем вот уже несколько тысячелетий… В настоящее время на данной планете сложилась воистину критическая ситуация, существование землян находится под угрозой ввиду многочисленных факторов, носящих глобальный характер. Тем не менее, сотрудники нашей Миссии во главе со Старшим Координатором пока почему-то не предприняли существенных усилий по оказанию Помощи Земле, а ограничиваются лишь неофициальными контактами с отдельными людьми. Таким образом, Совету следует, на мой взгляд, рассмотреть и принять решение по данной проблеме… Мы слушаем вас, Старший Координатор.
        - Уважаемые члены Совета! Земля - это самая противоречивая и алогичная цивилизация из всех, с которыми мы когда-либо имели дело. В сущности, нам стало это ясно еще в ходе Наблюдения, контакты с отдельными индивидами лишь подтвердили этот факт. Не буду перечислять все отрицательные моменты, выделю лишь самые существенные. Первое. Среди землян нет единства. Позволю себе заметить, что они - все разные, как в физическом, так и в психологическом плане. И на одни и те же вопросы они отвечали по-разному. О каком едином обществе может вообще идти речь, если люди до сих пор не выработали единой и обязательной для всех точки зрения по основополагающим вопросам?!
        - Например?
        - Например, на вопрос: "Что есть человек?" - трое землян ответили так: "человек есть животное, способное трудиться и производить орудия труда", "человек по своей сущности - это совокупность общественных отношений" и "человек - это существо, способное к созидательной деятельности"! Причем они отвечали не задумываясь, словно усвоили данные формулировки из неких письменных источников. Как вам это нравится, уважаемые члены Совета и Главный Хранитель Знаний?
        - Продолжайте.
        - У людей слишком много истин, но все они относительны. Земляне явно не ведают, что основополагающие истины всегда просты и однозначны. Может быть именно поэтому они тратят столько времени и усилий на бесплодные дискуссии между собой, в ходе которых никто ничего не может друг другу доказать. Тем самым они умудрились возвести в ранг постулата заведомо ошибочное утверждение, будто бы в споре рождается истина!.. Далее. Их главное противоречие заключается в том, что слова у них всегда расходятся с делами. Причем многие из них знают и понимают это, но так ничего и не предпринимают, чтобы быть последовательными. Примеры: борясь, по их словам, за мир на планете, они сами же делают все, чтобы началась война. На словах считая экологический кризис одной из самых больших опасностей, они, тем не менее, продолжают уничтожать свою среду обитания… Их алогичность проявляется в том, что по действительно сложным вопросам они, как правило, априорны и категоричны, а там, где все было бы ясно даже дикарю, вдруг начинают сомневаться и колебаться…
        - Это все, Старший Координатор?
        - Я мог бы еще подчеркнуть, что землянам присуще многословие при выражении своих мыслей, неумение кратко и точно изложить постулаты. Для них характерна также чрезмерная эмоциональность и неуправляемость. Они явно склонны нарушать самые строгие запреты, даже если подобные нарушения влекут за собой угрозу их безопасности. И, наконец, в целом они находятся на крайне низком уровне физического, технического, культурного и нравственного развития. С общегалактической точки зрения, разумеется… Подробно об этом я докладывать не буду, поскольку все данные зафиксированы в материалах дела.
        - И к какому же выводу вы пришли?
        - Многоуважаемые члены Совета и достопочтенный Главный Хранитель Знаний! Полученные данные позволили нам сделать совершенно однозначный вывод о том, что рассматриваемая цивилизация по всем параметрам пока не только не может принять от нас Знания, необходимые для вступления в Галактический Совет, но и вообще недостойна официального Контакта с нами!
        - У кого есть вопросы?
        - Позвольте мне?..
        - Слушаем вас, уважаемый Главный Помощник.
        - Почему, уважаемый Старший Координатор, вы проводили с землянами беседы в виде допроса?
        - Понимаете, как нам стало ясно в ходе многочисленных контактов с представителями земной цивилизации, все они в той или иной мере надеются на помощь извне. У них- множество проблем, но вместо того, чтобы решать их собственными силами, они питают иллюзии, что в один прекрасный день пришельцы спасут их от ядерного самоуничтожения, очистят зараженные участки местности, накормят голодных и вылечат больных. Едва ли стоит объяснять, какой вред подобное убеждение может нанести еще неокрепшей цивилизации… И тогда… Понимаете, не могли мы не оказать им помощь. В конце концов, для нас это - смысл и цель существования… Но и любая наша помощь пошла бы людям только во вред. Это противоречие мы решили так: лучшая помощь будет заключаться в уничтожении надежды людей на помощь. Развеяв эту иллюзию, мы посеяли бы тем самым в них веру в самих себя. С учетом этого мы проводили контакты с землянами таким образом, чтобы им стало ясно: мы - враждебная цивилизация, прибыли якобы к ним отнюдь не с дружелюбными намерениями и понес не собираемся им помогать…
        - У меня тоже есть вопрос… Не переусердствовали ли вы, Старший Координатор? Не будут ли люди отныне считать врагами посланцев любой цивилизации? Не приведет ли это к возникновению у людей страха перед Космосом и к бессмысленным расходам на защиту планеты от "вторжения" извне?
        - Возможно, вы правы, уважаемый Старший Учитель… Возможно, так и будет. По крайней мере, в течение нескольких поколений. По я убежден, что со временем это у них пройдет, в конце концов, это - не самая, на мой взгляд, страшная "болезнь роста"… Все еще впереди. Да и сейчас еще не поздно изменить наши планы… Но это решать вам, уважаемые члены Совета.
        - У кого еще будут вопросы?.. Тогда приступим к голосованию…

* * *
        - Па, о чем ты все думаешь с самого утра?
        - Знаешь, малыш, мне сегодня приснился странный сон.
        - Какой?
        - Будто бы меня допрашивали.
        - Допрашивали? Но ведь допрашивают преступников!
        - Не обязательно. Пленных тоже допрашивают…
        - А кто тебя допрашивал?
        - Не помню. Да и о чем - тоже помню смутно. Вроде бы задавали всякие дурацкие вопросы, в чем смысл жизни, про инопланетян что-то, и тому подобное. Бред какой-то!.. И вроде бы я, как и полагается пленному герою, сначала решил вообще молчать, а потом стал валять дурака да водить их за нос. В целях дезинформации, значит.
        - Ух ты! Здорово! Но… это же был сон?
        - Да. Должно быть, так…
        - Лучше вот что скажи. Ты когда мне велосипед починишь? Говорю тебе, говорю, почти каждый день, а ты все "потом" да "потом"!.. Ведь лето скоро кончится, а я еще ни разу не прокатился!
        - Л что там стряслось с твоим "великом"?
        - Я же говорил тебе! Колесо переднее почему-то болтается, и руль никак не закрепляется!..
        - Хм, послушай, малыш… А ты сам не можешь, что ли, со своим аппаратом разобраться? Почему это всегда отец должен его тебе ремонтировать, а ты - только катаешься в свое удовольствие?!
        - Ну, па-а-а!.. Ты же - большой и сильный. А я еще маленький, верно? Вот вырасту - тогда сам буду велосипеды чинить… Ведь сильные всегда должны помогать слабым, ты же сам говорил, что это - главный закон!.. Что ты на меня так смотришь, па?
        - Странно… Вроде бы было уже нечто подобное со мной, а где и когда - не помню, хоть убей!..
        - Так ты сделаешь мне велосипед?
        - М-да. Проблема… Ладно, посмотрим на твое поведение… Ты почему не ешь?
        - Пап, а в чем смысл жизни?
        - Вырастешь - сам ответишь на этот вопрос.
        - А если мой ответ будет неправильным?
        - Ну, на этот вопрос любой ответ будет правильным, слышишь - любой! Помни об этом, малыш, на тот случай, если…
        - Если что, па?
        - Если тебя тоже когда-нибудь будут допрашивать…
        Один плюс один не равняется двум
        Часть I. ОДИН МИНУС ОДИН…
        - …вот что интересно: думают ли они что-нибудь о нас? И что именно? Мне почему-то кажется, что они нас проклинают и ненавидят.
        - И именно поэтому у тебя опускаются руки?
        - Не только поэтому… Если то, что ты делаешь, в сотый, тысячный раз не приносит никакого результата, - согласитесь, это - сизифов труд!..

* * *
        Остров был таким, каким его часто изображают на карикатурах: крохотным, песчаным и обязательно с одинокой пальмой. Правда, в данном случае вместо пальмы имело место какое-то неизвестное дерево, на котором, метрах в пяти от земли, висел один-единственный плод. Он был почему-то черного цвета, что внушало серьезные сомнения насчет его съедобности.
        Под деревом, в жалком подобии тени, лежали с закрытыми глазами, словно на пляже, двое мужчин в одних трусах. Рядом с ними высились две горки вещей: в одной - драповое потертое пальто, облезлая зимняя шапка типа "малахай" и еще ком чего-то смятого, неопрятного и заношенного; в другой были аккуратно сложены шляпа, плащ, костюм-тройка, сорочка с запонками на обшлагах и галстуком на булавке.
        Один из мужчин открыл глаза, приподнялся и сел. В который раз он оглядел окружающий мир, и в который раз мир ему явно не понравился.
        - Спишь? - спросил он своего напарника.
        - Сплю, - саркастически отозвался тот. - Десятый сон уже вижу…
        - Что будем делать? - осведомился первый.
        - Если не знаешь, что делать, не делай ничего, - с вызовом ответил второй. - Между прочим, закон летчиков-испытателей…
        Вот всегда он так, раздраженно подумал первый. С этим типом серьезно не потолкуешь, ему бы все пошлости какие-нибудь, хиханьки да хаханьки!..
        С памятью было что-то неладно. Он почти ничего не помнил. Например, каким образом их занесло на этот островок, затерянный в океане. Он также не помнил ни своего имени, ни имени спутника, но странным образом был уверен, что лежащий рядом человек ему давно известен и, более того, что он- крайне неприятный субъект. Мы с ним такие разные, думал он. Как небо и земля… Я - один, а он- другой, совсем не такой, как я… Хм, да ведь это - почти клички: я - Один, а он - Другой… И теперь некуда деться друг от друга, и не известно, что делать, и все больше хочется пить…
        Один повернулся и с отвращением поглядел на бледное тело Другого, усыпанное мерзкими веснушками и отвратительными прыщиками. Его так и подмывало сказать Другому что-нибудь обидное, но он сдержался.
        - Пить хочется, - сказал он в пространство.
        - Да неужели? - иронически сказал Другой. - А я думал, у меня только возникло такое желание. Странное совпадение, не так ли?
        - Может, попробуем вон тот фрукт? - Один кивнул на загадочный плод.
        - А ты уверен, что это именно фрукт?
        - Для начала было бы неплохо его достать…
        - Что ж, попробуй, - невозмутимо отрезал Другой.
        - Попробовать-то я попробую, - кипя от возмущения, сказал Один. - Но тогда я его и съем!
        - Это еще почему? - тут же осведомился Другой.
        Спокойствие, только спокойствие, сказал себе Один.
        - Ладно, - буркнул вслух он и, зачем-то поплевав на руки, попытался потрясти толстый корявый ствол.
        Дерево даже не шелохнулось.
        Другой насмешливо осклабился, заложил руки за голову, положил ногу на ногу и стал отбивать ступней в воздухе беззвучный ритм.
        Один попытался вскарабкаться по стволу, но тут же сорвался и, обдирая о наждачно-шершавую кору руки и грудь, сполз на песок. Сзади него послышались странные хлюпающие звуки. Один обернулся. Оказывается, это смеялся над ним Другой. Один разозлился и пошел на Другого. Тот сразу смолк и вскочил на ноги.
        - Но-но! - предостерегающе вскричал он. Не доходя до него двух шагов, Один, тяжело дыша, остановился.
        - Скотина ты, вот ты кто! - сказал он, глядя в ненавистные кошачьи глаза Другого.
        - Спасибо за комплимент, сэр! - скривился Другой. - Что еще?
        Один перевел дух. Только теперь он ощутил, что сжал кулаки до боли в пальцах. Ничего он так и не понял, с горечью и отчаянием подумал Один. И не поймет, хоть расшиби его!.. В конце концов, мне что - больше надо, чем ему?! Посмотрим, как он запоет через пару часов!..
        Один сел на горячий песок, обхватил колени руками и стал глядеть в океан. В принципе, плод можно было бы достать, думал он. Если залезть, например, на плечи Другому… Только Другой наверняка не согласится играть роль подставки… А я не позволю ему топтаться по мне своими грязными ногами, вот и все. Один плюс один не равняется двум, вопреки правилам арифметики. Не влезают человеческие взаимоотношения в арифметику, братцы мои… Однако, куда же мы попали?
        Один огляделся. Солнце палило еще сильнее, чем прежде, или это только казалось из-за отсутствия ветра? Вот что мне сразу показалось странным, подумал Один. Здесь вообще нет ветра, хотя, учитывая близость океана, должны быть какие-нибудь пассаты, бризы и прочие движения воздушных масс…
        Значит все это - ненастоящее. Испытательный полигон? Может быть, кто-то, неизвестно кто, перенес нас сюда неизвестно с какой целью?
        Один снова попробовал вспомнить хоть что-нибудь - и не смог. И чем больше он напрягал память, тем все страшнее ему становилось. Получалось так, что прошлого у него не было…
        Ладно, сказал он себе. Не будем пока думать об этом… Итак, судя по всему, на нас проводится некий эксперимент, организаторы которого обладают сверхъестественным могуществом. Кто они? И, главное, зачем ИМ это нужно? Хотят испытать нашу выживаемость? Или просто хотят изучить нас как представителей рода человеческого? Ведь не случайно же они лишили нас памяти, превратив тем самым нас в символы! Значит, как личности мы их не интересуем?.. Вообще, все это напоминает детство… Словно маленький мальчик посадил в банку двух жуков и с любопытством следит, как они пытаются выбраться. Только не жуки это вовсе, а скорпионы…
        Это ему уже снилось, просто он не заметил, как задремал.
        Очнулся Один, будто от толчка. Солнце стояло по-прежнему в зените, и тень от дерева никуда не переместилась. В этом придуманном кем-то мире все было неподвижно. Но краем глаза Один уловил какое-то движение позади себя и резко оглянулся.
        Ощерив пересохший от жажды рот. Другой пытался сбить плод с ветки, бросая в него свой малахай. Когда, наконец, плод упал, Другой кинулся к нему, схватил дрожащими руками и только тогда взглянул на Одного. При падении у плода лопнула тонкая кожица, и на песок капал багряный сок… Один почувствовал, как у него пересохло во рту.
        - Как будем делить: по-честному или по справедливости? - с издевательской ухмылкой осведомился Другой.
        Ax, если бы не эта ухмылка!.. Каков подлец, мелькнуло в голове у Одного, и он кинулся на Другого. Они упали на горячий песок и покатились, сопя и рыча от злобы, нанося друг другу беспорядочные удары. Плод сразу был раздавлен и вмят в песок, а люди оказались н воде на прибрежной отмели, и Один лежал на Другом, пытаясь во что бы то ни стало удержать его голову под водой, а Другой, извиваясь и дергаясь всем телом, как большой раненый червяк, душил Одного за горло, и не было в этот момент силы, способной ослабить хватку ни Одного, ни Другого. А потом наступила тьма…

* * *
        - …прекрасно тебя понимаю. Только вот что… Кстати, о Сизифе. Задумывался ли ты хоть раз, зачем Сизифу понадобилось катить на гору этот проклятый булыжник? Думаешь, он не понимал, что это физически невозможно?.. Конечно, понимал, не мог не понимать.,. Дело все в том, что ведь не ему самому нужно было, чтобы каменная глыба оказалась на вершине горы! Ей, глыбе, это было необходимо в первую очередь!.. Он был умным человеком, этот Сизиф, и он понял главное: следует разбудить бесчувственную, холодную громаду, заставить ее осознать, что опасно ей лежать там, внизу, и что пора и ей самой приложить какие-то усилия, чтобы подняться наверх!.. Он был первым воспитателем, этот упрямец, и его поддерживала только одна мысль: рано или поздно, результат будет, главное - дать глыбе первый толчок, ведь любой труд Воспитателя не бывает, не может быть напрасным!..

* * *
        - Неуютно здесь как-то, - сказал Другой, не глядя на Одного.
        Тот промолчал, но в глазах его сверкнула такая жуткая ненависть, что Другому стало не по себе. И вновь продолжается бой, хотел было сказать он, но тут же передумал. Если человек не обладает чувством юмора, с ним трудно найти общий язык…
        Было действительно неуютно, потому что они находились на крохотном - метров пять диаметром - и плоском "пятачке" - видимо, вершине высокой горы, потому что края "пятачка" резко обрывались, и когда Другой бросил вниз камень, то лишь спустя несколько секунд донеслось эхо его падения.
        И было здесь холодно, хотя, как и на Острове, стоял полный штиль. Хорошо еще, что после Переноса они об;" непонятным образом оказались полностью одетыми… Па небе не наблюдалось ни звезд, ни каких-либо других небесных светил. Белесый полумрак окружал "пятачок" со всех сторон, и было невозможно что-либо разглядеть за пределами площадки, где они сидели. Под ногами была ровная твердая поверхность, усыпанная мелкими камнями.
        Черт-те что, сердито думал Другой. Никаких условий для жизни! Там, на Острове, было адское пекло и, естественно, мучила жажда. Здесь - холод и, соответственно, голод. Резковаты перепады!..
        Он покосился на Одного. Тот сидел, вытянув ноги и подняв воротник своего дурацкого "интеллигентного" плащика, выпрямленный, как будто аршин проглотил… Чего-чего, а от недостатка чопорности он не умрет, думал Другой о напарнике. Вон он как набросился на меня на Острове, волей-неволей пришлось обороняться… Л теперь сидит, как сыч, только глазками злобно сверкает. С ним надо держать ухо востро - мало ли что придет в голову этому психу!..
        Один вдруг резко встал. Другой даже вздрогнул от неожиданности. Но Один постоял-постоял, косясь на Другого, и снова уселся. Только теперь он стал что-то делать руками у себя за спиной. По его движениям Другой догадался, что его спутник складывает кучу из камешков. И зачем это ему камни понадобились? Непонятно… Что-то здесь не так, что-то явно затевает этот Один…
        Потом Другой потерял всякое представление о времени. Да и был ли какой-то ход времени в этом нелепом мирке? Другому стало уже представляться, будто сидят они на вершине горы, не сводя друг с друга настороженных, опасливых взглядов, целую вечность, и еще вечность им предстоит так просидеть, мучаясь от голода и холода, ничего не помня и не чувствуя, кроме страха и ненависти друг к другу…
        Молчание тяготило Другого. Он вообще не умел подолгу молчать. Но едва он открыл рот, чтобы высказать вполне нейтральную мысль, как Один, будто ужаленный, вскочил и, выкатив глаза и трясясь, завопил:
        - Заткнись, подонок! Не желаю слушать ту чушь, которую ты всегда несешь!..
        В любое другое время Другой отшутился бы в ответ, придумав что-нибудь ироде: "Нести чушь легче, чем бревно!" - но теперь это оказалось последней каплей для чаши его многострадального терпения… Я тебе покажу подонка, подумал он, сжав зубы, и тоже поднялся на ноги. Тело вдруг стало легким-легким, в голове возникло некоторое помутнение, и Другой зримо представил себе, как он разжимает свои пальцы, которыми сдерживал в себе некоего злобного, буйного джинна…
        А Один все продолжал бесноваться, в исступлении вопя и брызжа слюной. Потом он стал нагибаться к собранной им кучке камней явно с агрессивными намерениями, и тогда Другой бросился на него.
        Некоторое время они топтались, крепко обхватив друг друга, посреди площадки, а потом потащили друг друга к краю и, разом потеряв равновесие, рухнули в бездонную туманную пропасть…

* * *
        - …хоть и знаю, что все это - только иллюзия, созданная нашими техниками, но никак не могу привыкнуть к тому, что проливается кровь!..
        - Да пойми же ты, наконец, что только ЭТИМ их можно пронять! Ты ведь сам убедился, что все прочие средства Воздействия для них- как о стенку горох!..

* * *
        Просторный зал был устлан мягкими, пружинящими под ногами коврами. Стены зала были отделаны великолепными панелями из резного дерева с причудливым, непонятным орнаментом. Тонкие, изящные колонны уходили вверх, поддерживая нечто вроде балкона или галереи, Там, наверху, воздух непонятным образом сгущался, не позволяя взгляду проникнуть за завесу полумрака, но Один знал, что оттуда, из отдельной ложи, за ним пристально наблюдает Она. Один не знал, кто эта женщина, но знал, что милее и дороже ЕЕ для него нет никого на свете и что ради НЕЕ он готов биться с любым врагом до последней капли крови…
        Он поднял голову, потому что ему вдруг почудилось, будто вверху еле слышно прозвучал печальный вздох, прошелестел то ли подол длинного платья, то ли веер из белых перьев. Потом он почти явственно ощутил кружащий голову аромат пряных духов загадочной незнакомки…
        Тут сзади послышались чьи-то шаги, и Один резко обернулся. Это был Другой - в потертом свитере и грязных штанах. Откуда он взялся, с досадой подумал Один.
        - Сколько лет, сколько зим! - с притворной радостью вскричал Другой.-Какая встреча! И в каком роскошном интерьере!..
        Закусив губу, Один молчал. Другой сунул руки в карманы своих шароваров и бесцеремонно огляделся. Потом попинал, словно испытывая на прочность, ажурный столб колонны своим дырявым ботинком.
        Наверху опять зашелестел веер. Один не удержался и посмотрел туда. Другой сразу уловил этот взгляд Одного и неприятно осклабился.
        - Ждешь, что ли, донжуан? - осведомился он. - Только зря, поверь мне на слово!..
        - А что такое? - словно подхлестнутый бичом, спросил Один.
        - А ничего, - опять ухмыльнулся Другой.- Эта крошка - не для таких зануд, как ты!.. Между прочим, она уже дала мне кой-какой аванс…
        Каков негодяй, задохнулся от бешенства Один. Он посмел протянуть к Ней свои грязные лапы! Да я же расправлюсь с ним, как с псом, за такие гнусные намеки!..
        Рука Одного машинально скользнула к левому бедру и наткнулась на холодный металл тяжелого эфеса. Шпага!.. Откуда она появилась, ведь еще секунду назад Один был безоружен? Но размышлять об этих чудесах было некогда.
        Упругий клинок сверкнул в воздухе, и Другой испуганно вытаращил глаза.
        Не сводя взгляда от стального острия, танцующего перед ним, он отступил за колонну, нашаривая что-то за своей спиной, а потом хищно подобрался и прыгнул навстречу Одному.
        Теперь в его руке тоже была шпага.
        - Извольте, сударь, - дурашливо сказал Другой, и они сошлись в центре зала.
        Клинки скрещивались и звенели, высекая искры. Выпад следовал за выпадом, удар встречал ответный удар… Оба были, наверное, скверными фехтовальщиками, но в настоящем бою навыки приходят быстрее, чем на тренировках…
        Улучив момент, Один начал наступать. Шпага его так и мелькала стремительным, стальным веером, но Другому каким-то чудом удавалось ускользнуть от выпадов своего противника или отбить клинок Одного в сторону.
        И все-таки Один сумел загнать Другого в угол и сделал ложный выпад. Другой, поймавшись на эту уловку, увел шпагу в сторону, и тогда Один вогнал свой клинок в живот сопернику…
        Однако шпага в руке Одного сразу стала какой-то расплывчатой и нереально и, и когда он выдернул ее из тела Другого, на клинке не оказалось ни капли крови.
        Другой испуганно застыл на мгновение, но потом, быстро опомнившись, прыгнул, как кошка, вперед, и Один едва успел увернуться от его шпаги.
        Дуэль продолжалась.
        Спустя четверть часа они заметно устали: сказывалось отсутствие физической закалки. Шпаги вдруг стали тяжелыми, ноги - ватными, тело - неповоротливым… Хрипло дыша, они кружили по залу, то и дело заскакивая за колонны, словно за стволы деревьев. Ярость их куда-то улетучилась, и дрались они теперь только по инерции. Каждый из них осознавал, что прекратить поединок означает сдаться врагу, и еще они постоянно помнили о присутствии невидимой Дамы на балконе…
        Потом они перестали заботиться о защите, потому что шпаги не причиняли им никакого вреда, в такие моменты клинки становились как бы прозрачными, и не ощущалось ни боли, ни прикосновения стали клинка. Бой становился бессмысленным, и не исключено, что в какой-то момент они бы все-таки прекратили драться, но вдруг… Делая очередной выпад в грудь своему противнику, Другой вдруг запнулся о ковер, потерял равновесие, и Один без особого труда нашел острием шпаги его подключичную область…
        Попал!
        Острое лезвие туго вошло в плоть, словно н мешок с опилками, из раны фонтанчиком брызнула кровь, и Другой, побледнев и вскрикнув от неожиданной боли, опустился на одно колено. Силы быстро покидали его, и Один понял, что наконец-то убил своего недруга.
        Он машинально потянул к себе окровавленный клинок, зачем-то повертел его в руках, а потом отбросил далеко в сторону и повернулся к Другому спиной, вглядываясь в сумрак балкона.
        Радости победы он почему-то не испытывал - слишком устал.
        Не успел Один сделать и шага, как в его спину с хрустом ударило что-то тяжелое, и от внезапной тупой боли сразу потемнело в глазах. Он еще сумел оглянуться и увидел, как, выронив шпагу и неестественно хрипя, завалился на бок умирающий Другой, а потом ноги Одного подкосились, и он тоже рухнул лицом вниз…

* * *
        - … убивают, убивают, убивают друг друга!.. Что, если получится так, что мы привьем им не любовь к ближнему своему, а, наоборот, склонность к убийству?
        - Да нет, ты не прав. Вспомни, скольких мы уже подвергли Воздействию -ведь никто же так и не стал убийцей-маньяком… Ты, видимо, плохо изучил еще их психологию. Дело в том, что все они - абсолютно нормальные люди, и чем больше им приходится убивать друг друга, тем больше должны испытывать отвращение к убийству. И наша задача…
        - Да знаю я нашу задачу… Что там у нас дальше по программе?..

* * *
        Другой медленно брел по лесу, приходя в себя после очередной "смерти". Лес был синим: синяя трава, голубые листья на странных деревьях, стволы которых уходили вверх, где не было видно ни неба, ни солнца… Очередной "полигон" в очередном круге эксперимента.
        Эксперимент уже надоел Другому. Хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Неважно, с каким исходом. Пусть даже меня убьет этот придурок, думал Другой, трогая на ходу шершавые ветки лазурного кустарника. Лучше умереть по-настоящему, чем быть подопытным кроликом!..
        'Кстати, а где этот тип? Ведь до этого они всегда сводили нас вместе…
        Он огляделся. Потом прислушался. Но Одного не было ни видно, ни слышно. Лес был пуст. На этот раз Другой оказался в одиночестве.
        Что же вы от меня теперь хотите, господа экспериментаторы, подумал он, садясь прямо на траву - идти дальше не хотелось, потому что, скорее всего, не имело смысла. Я-то окончательно уже было поверил, что разгадал ваши намерения. Судя по предыдущим эпизодам, вы сталкивали нас с Одним нос к носу, чтобы кто-то из нас убил другого. Может быть, вы развлекались этим зрелищем, как древние римляне - боями гладиаторов?.. Может, вы даже делали на нас ставки, а? Но мы никак не могли оправдать ваших ожидании и убивали друг друга почему-то всегда одновременно, поэтому вы и меняете то и дело условия нашего единоборства… Что ж, давайте продолжать в том же духе. Лично я готов на все, и если нужно, глотку перегрызу Одному, лишь бы только потом вы отпустили меня… Только где же он? Куда вы его спрятали?
        Вдруг Другому почудился слабый звук за спиной. Он обернулся, сунув зачем-то руку в карман. Сзади никого не оказалось, но Другой замер, потому что пальцы его нащупали в кармане нечто тяжелое и металлическое. Он медленно вытащил руку из кармана. Это был револьвер. Не веря своим глазам, Другой тщательно осмотрел его со всех сторон.
        Револьвер оказался довольно крупного калибра, и в его барабане тускло блестели патроны. Их было восемь. Значит, так нужно, подумал Другой. Взведем-ка мы на всякий случай курок. Вот так… Теперь попробуем…
        Он прицелился в дерево на другом конце поляны и выстрелил. Пуля отколола большую щепку от синего ствола и визжащим рикошетом ушла в лес. Вокруг по-прежнему было тихо, но Другому стало вдруг не по себе, словно от чьего-то сверлящего взгляда. Может быть. Один все-таки где-то здесь, только, наверно, прячется, подумал Другой. Какой же я идиот! Как мне сразу в голову не пришло, что у него тоже должно быть оружие?! Ведь своим выстрелом я выдал ему, где нахожусь!..
        Он прыгнул в сторону и неуклюже перекатился за ближайшее дерево, держа наготове револьвер. Ему представилось, что он уже на мушке у своего противника и что сейчас тот, усмехаясь, уже нажимает на спусковой крючок…
        Но вокруг стояла прежняя тишина. Другой выждал еще немного - стрелять он решил только наверняка - потом поднялся и, осторожно ступая, двинулся на поиски своего врага.
        Он перебегал от дерева к дереву, стараясь не шуметь. Но под его ногой все-таки громко треснула сухая ветка, и справа сразу же раздался выстрел. Вернее, выстрелов было несколько, но они слились в один. Что-то густо прожужжало над ухом Другого, и прямо перед его лицом с дерева отлетел выбитый пулей кусок темно-синей, замшелой коры.
        Наконец-то, подумал Один и упал за какую-то корягу, лежавшую поперек поляны. Значит он не ошибся в своих предположениях, и значит Один сидел где-то в кустах справа… Опять дуэль. Ладно…
        Другой осторожно высунул голову из-за коряги и вгляделся в кусты, находившиеся от него метрах в двадцати пяти. Там никого не было видно, но он на всякий случай выстрелил по кустам два раза и тут же перебрался за толстое, в два обхвата дерево.
        Он прислушался. Было тихо.
        Полчаса спустя вокруг ничего не изменилось. Пора кончать эту волынку, сказал себе Другой и хотел уже покинуть свое укрытие, но вдруг увидел справа от себя нечто такое, от чего на его голове зашевелились волосы.
        Метрах в пятнадцати от него нижняя ветвь дерева, росшая почти горизонтально земле, приподнялась и вновь опустилась сама собой, хотя ветра в лесу не было. Это было похоже на то, как будто некто, проходя под деревом, приподнял мешавшую ему ветку.
        Но под деревом никого не было!
        И тогда Другой понял все и скрипнул зубами от бессильной ярости и отчаяния.
        Они превратили Одного в невидимку! Им, наверное, очень хотелось, чтобы Один прикончил его, Другого. Видно, на Одного ставка была больше…
        Другой выругался и выпалил три раза, не целясь, под то самое дерево.
        И тут же, теперь уже почему-то слева, прогремели выстрелы Одного. Судя по звуку, огонь велся всего с десяти метров, не больше.
        Что-то ударило Другого в ногу, и он увидел, как его правая штанина на глазах набухает кровью. Когда он ощутил боль, кровь уже вовсю бежала на голубую траву.
        Это конец, подумал Другой. На этот раз придурок победил… Мало того, что я не могу теперь двинуться с места, так еще и не вижу его. Сейчас зайдет сзади и не торопясь пустит мне пулю в затылок!
        Какая-то мысль, однако, не давала ему покоя. Постой-ка, оказал он себе. Это что получается? С такого близкого расстояния он попал мне только в ногу? Да и разлет пуль был слишком большим. Если бы он видел меня, он бы стрелял прицельно, а следовательно - кучнее… К тому же, до сих пор мы сражались в равных условиях, и нет причин считать, что организаторы эксперимента на этот раз изменили данному принципу… Выходит, я его не вижу, но и он меня тоже не видит! Поединок между двумя невидимками - вот что у нас с ним получается!..
        А раз так, еще не все потеряно, мы еще повоюем!
        Другой осторожно огляделся. Сначала он ничего не заметил. Потом ему показалось, будто до него доносится хриплое, прерывистое дыхание Одного. Он затаил дыхание и повернул голову к небольшой лужайке. Трава на ней странно сминалась, будто по ней кто-то осторожно шел. Причем в направлении того дерева, под которым лежал Другой…
        Боясь опоздать, Другой поднял револьвер и нажал на курок.
        Одновременно с этим ему прямо в лицо сверкнула ослепительная вспышка. Осознать, что это был выстрел Одного, Другой уже не успел… По если бы он не умер мгновенно, то услышал бы спустя какие-то доли секунды звук падения тяжелого тела и короткий предсмертный вскрик своего врага…

* * *
        В очередном круге была то ли пещера, то ли тюремная камера. Можно было предполагать все, что угодно. Это было прямоугольное помещение размером два на четыре метра, потолок которого можно было достать рукой, если приподняться на цыпочки. Стены и потолок были из неизвестного камня наподобие мрамора, но излучали ровное тепло. Свет исходил от слабой лампы, торчавшей прямо из стены. Ни окон, ни дверей не было, как в склепе.
        Они опять были вместе, и опять оба были целы и невредимы. Пока Один изучал новую обстановку, Другой не то спал, не то притворялся спящим…
        Черт с ним, вяло подумал Один. Ему тоже осточертел этот непонятный, сумасшедший эксперимент. Было даже не интересно, какое еще коленце выкинут экспериментаторы. Даже к возможности гибели или предстоящих мук голода и жажды Один испытывал теперь полное равнодушие.
        Он устал сидеть на жестком полу и, встав, с хрустом в суставах потянулся, достав потолок кончиками пальцев. И тут его ухо уловило в тишине какие-то странные звуки-будто жалобно мяукал брошенный людьми котенок…
        Это плакал во сне Другой. Неизвестно, что ему снилось, но, наверное, ему было плохо во сне, потому что, по-прежнему не просыпаясь, он стал звать маму, и было совсем не смешно, что взрослый, небритый мужчина зовет маму…
        Один был потрясен. Никогда он раньше не слышал, как плачет его недруг, ему и в голову lie приходило, что такой законченный негодяй и циник, каким Один считал Другого, вообще может плакать… Л негодяй внезапно в глазах Одного превратился в обычного человека, причем относительно молодого…
        Мысли, путаясь, плясали в голове Одного. Сколько веков бьются над проблемами человеческих взаимоотношений разные ученые и специалисты, думал он. Сколько понаписано о необходимости ладить с другими людьми!.. А нам почему-то все это - как о стенку горох!.. Встанет ближний наш у нас на пути - и, забыв мгновенно все христианские заповеди и моральные кодексы, лезем мы, топча этого самого ближнего, напролом… Некоторые психологи для объяснения причин людских склок ссылаются на обстоятельства: мол, человек только тогда способен уживаться с другими людьми, когда вокруг него все прекрасно, разве что розы не благоухают для пущего благополучия! А когда, дескать, вокруг - сплошные проблемы, человек неизбежно, по их мнению, звереет и набрасывается на ближнего своего…
        Теперь понятно, какова цель эксперимента, думал Один. Они хотели ткнуть нас носом, словно слепых, неразумных щенков, в следующую истину: да что же это за существо разумное "гомо сапиенс", если при малейшем негативном изменении окружающей среды он теряет разум и начинает уничтожать подобных себе, стремясь к единоличному выживанию?!.. И о какой эволюции рода человеческого в космических масштабах, о каких контактах с иными цивилизациями может идти речь, если человек с человеком не способен наладить взаимопонимание?!..
        Вот он, вывод, к которому они нас подводят, думал Один. Нет и не может быть никаких причин для вражды между людьми! Нет и не может быть ничего, что бы не делилось поровну между людьми! Терпимость, великодушие и гуманизм - вот три кита Разума, и только они могут обеспечить Прогресс!..
        Другой застонал и еще больше съежился во сне. Тогда Один снял с себя плащ и укрыл им Другого. И тут его взгляд упал на небольшой кружок, лежавший на полу. Он подобрал его.
        Это была пуговица от мужского пиджака, оторванная, что называется, "с мясом"… Один тщательно осмотрел пол помещения и вскоре нашел еще одну пуговицу - на этот раз железную, с выдавленными на ней латинскими буквами…
        Боже мой, подумал Один. Сколько же времени и усилий ИМ придется затратить, чтобы каждому из нас преподнести подобный урок! По-другому-то мы не поймем, ведь нам все давай наглядно, чтобы можно было пощупать да на собственной шкуре испытать!..
        Он вздохнул и заметил, что Другой уже не спит, а, приподнявшись на локте, пристально наблюдает за ним исподлобья.
        - Ты чего? - почему-то шепотом спросил Один.
        Больше всего он сейчас боялся, что Другой ответит ему в своей обычной насмешливой манере, и все тогда пойдет насмарку, и будет еще одна схватка, и будет еще одна их гибель, и будет еще один круг эксперимента…
        Но Другой, в свою очередь, спросил:
        - Долго они нас будут еще мурыжить? Когда все это кончится, а?
        Тут он обнаружил, что укрыт плащом Одного и неожиданно смутился:
        - А это зачем?.. Это ты брось!..
        - Ты… это, - тоже конфузясь, проговорил Один. - Ты на меня зла не держи… Понимаешь, ну… в общем, я был не прав…
        - Ладно, чего там, - примирительно сказал Другой. - Я ведь тоже… был того… хорош…
        Одному хотелось многое сказать своему напарнику, чувство вины и раскаяния переполняло его, но он только, неловко потоптавшись, произнес:
        - Знаешь, я, по-моему, раскусил ИХ…
        - Кого - их? - уточнил Другой.
        - Посмотри, - Один обвел рукой "камеру". - Экспериментируют над нами явно неземные силы.
        - Допустим. А в чем, по-твоему, суть этого эксперимента?
        - Мне кажется, они выбрали именно нас с тобой, чтобы изолировать от мира, потому что мы… - Один замялся.
        - Не сгорали от любви друг к другу, - невозмутимо закончил его мысль Другой.-Ну и что?
        - Мне кажется, они хотели перевоспитать нас, что ли… Убедить в том, что вражда и распри между людьми не только бессмысленны, но и вполне преодолимы… Представь себе, что некая инопланетная цивилизация наблюдает за нами, землянами. Что же они видят? Бесконечные войны, конфликты, драки да потасовки различного масштаба… Враждуют люди между собой на протяжении всей своей истории, и конца-краю этой вражде не видно. Вот ОНИ, чтобы помочь нам, видимо, и решили показать нам, как следует жить…
        - Ничего себе, помощь! - воскликнул
        Другой. - А что это ты шарил по полу?
        - Смотри, - Один показал своему спутнику найденные пуговицы. - Это говорит о том, что до нас здесь были двое других людей… Кстати, вот эту, железную, пуговицу не так-то просто оторвать…
        - Значит, они тоже дрались друг с другом, - задумчиво сказал Другой. - Погоди… Но ведь если мы теперь помирились - мы ведь больше не будем драться, правда? - то они должны уже прекратить свой эксперимент.
        Он с надеждой смотрел на Одного, но тот лишь пожал плечами,
        - Может, до них это еще не дошло?- предположил Другой. - Так давай покажем им!.. Продемонстрируем мир и дружбу между народами, черт возьми!.. Давай пять! Или нет, давай лучше обнимемся и троекратно облобызаемся, а?
        - Ерунда все это, - пробормотал Один. - Наверняка им нужны будут более веские доказательства…
        Он встал, опять потянулся и вдруг замер. Руки его были полусогнуты, но пальцы уже доставали потолок.
        - Что ты встал как вкопанный?- осведомился Другой.
        Один перевел на него застывший взгляд. По его лицу поползли крупные капли пота.
        - Час назад, - медленно произнес он, -я доставал до потолка, только полностью подняв руки. И на цыпочках…
        - Ну вот, - устало сказал Другой. - Они что - решили раздавить нас потолком? Может, решили, что от нас толку все равно не будет?.. Или пугают только?
        Ну, судя по всему, их отнюдь не собирались пугать. Потолок продолжал опускаться, причем скорость его опускания все возрастала, и спустя полчаса ходить по "камере" можно было лишь согнувшись.
        И Один, и Другой уже умирали несколько раз, но теперь, когда все выяснилось, и отношения между ними наладились, погибать было глупо и страшно. Так страшно, что тряслись поджилки и покрывалась противной холодной испариной спина.
        Другой вдруг судорожно хохотнул и с прежней ноткой презрения сказал, косясь на Одного:
        - Трепач! Наплел мне тут с три короба… "Эксперимент"! "Перевоспитание"!.. Вот оно- твое перевоспитание! - Он ткнул пальцем в потолок, опускающийся теперь на глазах.
        - Я же говорил тебе, что ОНИ захотят убедиться в том, что мы с тобой теперь ладим, - пробурчал обиженно Один, не отрывая взгляда от потолка. - Ладно… Придется нам с тобой стать атлантами. Другого выхода нет…
        Он разместился в центре помещения и подставил плечи под оседающий потолок.
        - Атла-ант, - иронически протянул сквозь зубы Другой и не думая вставать. - Зря только тужишься, все равно ведь не удержать!..
        - Не хочешь помогать - не надо! - сердито буркнул Один. - Только помолчи, ради Бога!
        На плечи его начинала давить чудовищная тяжесть. И тяжесть эта, казалось, неуклонно росла, потому что потом стало еще хуже. Ноги, живот, руки Одного мелко дрожали, в глазах появилась красная пелена, и казалось, что вот-вот внутри что-то лопнет, и хотелось бросить все к черту и сдаться, но сдаваться было нельзя, потому что тогда вообще не осталось бы надежд на то, что им дадут выбраться отсюда…
        - Ну, что ты сидишь сиднем? - прохрипел Один, кося кровавым глазом на Другого. - Помоги мне! Они же испытывают нас, слышишь?.. Они хотят убедиться, что мы теперь с тобой не каждый за себя, а друг за друга!.. Ведь весь их эксперимент был задуман, чтобы доказать нам, что один плюс один должен равняться двум… и никак не иначе!..
        Он еще что-то сипел, уже не осознавая, что именно. По щекам его, заросшим щетиной, ползли слезы, а из прокушенной губы по подбородку струилась кровь, но он не замечал ни того, ни другого…
        И Другой не выдержал больше, и, грязно выругавшись сквозь зубы, встал рядом с Одним и тоже уперся плечами, затылком и руками в неумолимо опускавшуюся каменную глыбу потолка.
        И случилось чудо: потолок по-прежнему давил на плечи, но движение его вниз прекратилось. Тяжело дыша, люди удерживали этот невыносимый груз на немеющих от тяжести плечах и чувствовали себя при этом так, будто стали одним человеком…

* * *
        - …вообще, все это - не самое главное. Лично меня беспокоит другое… Вот представьте: допустим, достиг наш Сизиф своей цели. Из последних сил, растягивая себе связки и сухожилия, разрывая мышцы и вывихивая суставы, закатил он наконец Камень на вершину горы… Ну а дальше-то что будет, по-вашему? Удержится ли глыба наверху? Или вновь покатится вниз?
        - Ты так говоришь, будто сомневаешься в успехе… Что ж, заключительная проверка покажет, кто из нас прав…

* * *
        В безлюдном лифтовом холле стояли двое мужчин, с удивлением уставившись друг на друга. Они явно хотели что-то сказать, но, видимо, не знали, что следует говорить в таких случаях…
        В этот момент со скрипом и лязгом перед ними открылась дверь лифтовой кабины. После некоторого замешательства они стали жестами настойчиво уступать друг другу право войти в лифт первым, потом, как это частенько бывает в подобных ситуациях, попытались войти оба одновременно и, конечно же, застряли в узком проеме…
        Невозмутимо грохоча, дверь лифта закрылась, и кабина удалилась в недра лифтового колодца, издавая такие странные звуки, будто непрожеванный кусок двигался по пищеводу некоего огромного существа…
        Мужчины ошеломленно взглянули друг на друга. За считанные доли секунды выражения их лиц резко изменились.
        - Хамом ты был, хамом и остался! - со злобой прошипел один из них.
        Побледнев от гнева, но не говоря ни слова, другой сразу же схватил его за грудки…
        Часть II. ОДИН ПЛЮС ОДИН
        - …это вам все ясно и понятно! Вам, но не мне! И, что бы вы ни говорили, Абдельхак, я считал и буду считать: любые эксперименты над людьми - над живыми людьми - просто… просто бесчеловечны!
        Сигнал видеофонного вызова прозвучал совсем некстати.
        - Подожди, Сережа, - сказал Хамам разгоряченному спором собеседнику, молодому человеку в фиолетово-зеленом комбинезоне, и прикоснулся к кнопке включения интеркома.
        На экране монитора тут же обозначилось лицо. Выражение его было не самым дружелюбным.
        - Чем занимаетесь? - сердито осведомился обладатель лица. - Все спорите? Хамам тяжело вздохнул.
        - Мы думаем, Джанком Олегович, - сказал он, не глядя на экран.
        - Это хорошо, - без особого энтузиазма сказал Джанком Тарраф, руководитель научно-практического проекта "Оптимум". - Думать - это бывает полезно… Только позвольте вам напомнить, уважаемый Абдельхак Ситанович, что из ваших дум не позже исхода сегодняшнего дня должно родиться нечто реальное и осязаемое. Например, предложения по развитию программы "Оптимум"…
        - Джанком Олегович! - жалобно сказал Хамам. - Вы же сами говорили, что перед нами - масса потенциальных решений… Но выбрать из них наиболее оптимальное пока не представляется возможным,
        - Это почему же? - с интересом спросил Тарраф.
        - Вот у меня, например, Кияк, программист из третьей подгруппы, заболел. И судя по всему, надолго… Машины захлебываются от избытка информации… Информационное обжорство какое-то! Третий блок памяти уже меняем… И вообще… Невозможно объять необъятное!
        - Неправда, - быстро сказал Тарраф. - Необъятное объять можно, это баобаб нельзя объять, Абдельхак Ситанович. Значит так… Как старшему педагогического коллектива ставлю вам боевую задачу. В семнадцать ноль-ноль, и ни минутой позже, вы перегоняете на мой монитор две страницы текста. По существу. И без лирики, пожалуйста, - при этом он покосился на юношу. - Ваша лирика у меня уже в печенках сидит!
        И отключился.
        Некоторое время они сидели молча.
        - Вот видишь? - проговорил, наконец, Хамам. - Не надо тут лирику разводить… Работать надо, Сережа.
        - Не могу я так работать, - упрямо сказал юноша.
        - В конце концов, Таррафа можно понять, - продолжал Хамам. - Завтра ему докладывать об итогах разработки проекта на Всеобщем Ученом Совете, а итогов-то пока нет. А есть пока тупик, - он резко ударил ребром одной ладони о другую.
        - Вот вы все говорите: "проект", "проект", - вдруг сказал Сергей. - Всех вас заботит только одно: доказать практическим путем, что основная научно-теоретическая концепция о возможности избежать Катастрофы путем создания альтернативных миров верна… А о людях вы подумали? Я имею в виду - о них?..
        Он кивнул головой на большой настенный экран, на который транслировалось изображение из Внетемпоральной Зоны. На экране ничего особенного не происходило. Сидели там, окруженные со всех сторон клубами густого тумана, две унылые человеческие фигуры. Спиной друг к другу сидели… Сергею показалось даже, что он видит, как подобно туману между фигурами все сгущается некое сильное поле, насыщенное флюидами ненависти… Нет, дальше так нельзя, подумал он. Надо что-то делать, черт возьми!
        Он повернулся к Хамаму, собираясь сказать нечто гневное и очень убедительное, но увидел, что тот уже углубился в вычерчивание каких-то замысловатых кривых па графиках эксперимента. И тогда Сергей, ни слова не говоря, вышел. Решение пришло к нему внезапно, и он считал, что в данной ситуации оно - единственно возможное…
        Тарраф барабанил пальцами по крышке стола и глядел в окно.
        Он отдавал себе отчет в том, что попытка экспериментального подтверждения его концепции на глазах терпит крах, рушится, как неаккуратно составленный карточный домик. И он уже видел лицо профессора Пассарелы, своего давнего оппонента, на завтрашнем заседании Совета, когда тот торжествующе спросит: "Итак, многоуважаемый коллега, где же, позвольте спросить, экспериментальные данные? До сих пор вы потчуете членов Совета лишь сомнительными, я бы осмелился утверждать, паранаучными рассуждениями и идеями"… А потом - голосование… Об этом вообще сейчас лучше не думать.
        Пропел сигнал вызова, и на экране появилось круглое лицо старшего группы психологов Даниэля Тревора.
        - Джанком Олегович, - преодолевая одышку, проговорил он. - Тут мои ребята подбросили одну интересную идейку…
        При этом лицо Тревора, как всегда в подобных случаях, сияло, будто он с трудом удерживается от крика "Эврика!". Говоря "ребята", Даниэль наверняка приврал, потому что чаще всего идеи рождались в его собственной голове.
        Тарраф был уверен, что очередное "гениальное озарение" его собеседника на поверку окажется совершенно неприемлемым, как это было уже с девятью такими "идейками" Тревора, но наступать на горло новоявленному "Архимеду" не стал, а, вздохнув, осведомился:
        - Ну что там у вас?
        - Понимаете, - астматически дыша, принялся торопливо объяснять Тревор, - нам пришло в голову, что для сплочения наших объектов целесообразно было бы применить следующий прием… До сих пор они враждовали между собой. А что, если заставить их объединиться путем создания общего для них врага?
        Тревор шумно перевел дух, шумно отхлебнул из стоящей перед ним чашки, промокнул носовым платком лоб и продолжал:
        - Представьте, что на объектов нападает некий могучий и агрессивный противник. Чтобы противостоять ему, они будут вынуждены стать союзниками, и это союзничество, эти совместные действия неизбежно выработают в их сознании благоприятные для нас с вами - да, впрочем, и для их взаимных отношений тоже - ассоциации и представления…
        - Уважаемый Даниэль, - с досадой сказал Тарраф, не слушая более своего подчиненного. - Видимо, вы исходите из тезиса: "Новое - это хорошо забытое старое", не так ли? Ведь подобный вариант мы уже проигрывали - помните, в Камере?..
        - Э-э, нет, Джанком Олегович! - вскричал Тревор, все чаще промокая лоб платком, будто на него моросил невидимый мелкий дождь. - Тогда было совсем другое, уверяю вас! Вы поймите, что с помощью нашего варианта…
        - Подождите-ка, - вдруг шепотом сказал Тарраф, случайно глянув на экран обстановки во Внетемпоральной Зоне. - Это что же там происходит, а?
        - Где? - не понял Тревор, озираясь по сторонам. - Что вы имеете в виду?
        Но Тарраф его уже не слышал. То, что он увидел на экране, заставило его похолодеть с головы до ног.
        Вместо двух объектов - ну да, людей, конечно же, люден - в Зоне теперь было трое.
        Этого никак быть не могло, потому что не должно было быть. И, тем не менее, это был очевидный факт.
        Один и Другой по-прежнему сидели спиной к панорамной камере, а перед ними стоял молодой человек, лицо которого Таррафу было знакомо, вот только фамилия его напрочь вылетела из головы…
        Тревор что-то продолжал говорить, но Тарраф без всяких объяснений нажал кнопку прерывания связи и тут же вызвал Хамама.
        Хамам был в буквальном смысле слова с головой завален бумагами. С его стола свешивались какие-то длинные рулоны графиков и обширные таблицы, непонятные диаграммы и перфоленты с показаниями автоматических датчиков, а сам старший педагог что-то увлеченно писал, то и дело заглядывая в пухлый фолиант.
        - Как дела, Абдельхак Ситанович? - спросил Тарраф нарочито бархатным голосом, хотя на подступе к его гортани бушевал поток весьма энергичных фраз, который так и рвался наружу.
        - Заканчиваю, Джанком Олегович, - не подозревая подвоха, отозвался Хамам. При этом он умудрялся писать не глядя. - Через полчасика представлю наш вариант…
        - Вы его уже представили, - почти ласково сказал Тарраф. - Соизвольте же снизойти к нам, смертным, с небес вашего творческого вдохновения и хотя бы одним глазком глянуть на во-он тот экранчик, который находится, смею заметить, у вас перед носом!
        Хамам глянул удивленно в указанном направлении и переменился в лице. Даже по интеркому было заметно, как побледнел старший педагог. Потом он, не отрывая взгляда от экрана Зоны, стал зачем-то медленно приподниматься, и рука его дернулась куда-то вбок- видимо, к пульту управления.
        - Сядьте! - приказал Тарраф. - Ваш?..
        - М-мой, - заикаясь, словно борясь с сомнениями по этому поводу, выдавил Хамам.- Сергей Уланов… Но…
        - Вы, конечно же, ничего не знали?-предположил руководитель проекта.
        - Джанком Олегович, - просительным голосом начал было Хамам.
        Но Тарраф не дал ему сказать ни слова, выпустив на волю тот поток, что уже переполнял его голосовые связки.
        Через пять минут на главного педагога было жалко смотреть. Словно его долго утюжили прессом.
        - Ну, ладно, - сказал, наконец, успокаиваясь, Тарраф. - Что будем делать? Ваши предложения? Соображения по поводу того, как вы поступите с Улановым потом, можете оставить при себе.
        - Собственно говоря, - пробормотал Хамам, не глядя на Таррафа, - все это как-то… Ну, в общем… Что мы можем теперь сделать? Полный отбой только…
        - Отлично, - с сарказмом сказал Тарраф. - Но это мы, знаете ли, отбросим сразу… Через мой труп только будет полный отбой, ясно?! Что еще?
        - Больше ничего. Тарраф покрутил седеющей головой.
        - М-да. Интересно… Ну да ладно. Слушайте меня внимательно, - он на секунду замолчал, что-то набирая на пульте интеркома - наверное, код селекторного режима связи. - Внимание! Как руководитель проекта "Оптимум", ввиду непредвиденных обстоятельств, осложняющих проведение эксперимента, с этого момента непосредственное оперативное управление обстановкой в Зоне беру на себя. Руководителям групп и служб быть в готовности к действиям по варианту ноль. Выполнять только мои распоряжения. Всякую самостоятельную инициативу, - тут Тарраф запнулся, пожевал губами, словно хотел что-то добавить, - запрещаю! Всем следить за обстановкой в Зоне! Конец связи.
        Тут же, словно выполняя свою же команду, уселся поудобнее, придвинул к себе поближе пульт управления и стал внимательно следить за тем, что происходит во Внетемпоральной Зоне. "Раздачу слонов" Тарраф сознательно оставил на "потом". Если она, конечно вообще понадобится, хотя оснований верить в благоприятный исход авантюры этого мальчишки у руководителя "Оптимума" не было.

* * *
        Сергей Уланов полагал, что, увидев его в Зоне, Один и Другой будут несказанно удивлены. Это в лучшем случае. О других, не очень приятных вариантах данного контакта юноша старался не думать.
        Однако все произошло не так, как он ожидал.
        Когда он предстал в своем разноцветном комбинезоне перед "объектами", на всякий случай держа руки перед собой, словно желая убедить их в том, что у него нет никакого оружия, то Один лишь мельком глянул на юношу и, неопределенно хмыкнув, тут же отвернулся, а Другой усмехнулся и сказал:
        - А вот и третий!.. Жаль только - бутылки нет, а то бы все складывалось классически!..
        Говорил он, наверное, на своем языке, но Зона обеспечивалась лингвокоррекцией, поэтому в ней могли разговаривать представители любых наций без переводчика, напрямую.
        Идя на этот шаг, Сергей просто-напросто не успел обдумать свою первую фразу в будущем диалоге с людьми, сидевшими перед ним, поэтому пришлось сказать первое, что пришло в голову:
        - Что вы думаете об этом?
        Фраза получилась дурацкой. Как в непритязательных театральных пьесах… Впрочем, она была еще не самой худшей из возможного набора. Например, представляться своим собеседникам было бы, по мнению Сергея, не очень тактично - ведь они-то не знали, а вернее - не помнили своих имен и фамилий. Ну а банальные вопросы о самочувствии выглядели бы вообще издевательски…
        - О чем - "об этом"? - осведомился Другой и сплюнул себе под ноги. - Да ты, парень, присаживайся - как говорится, в ногах правды нет…
        - Послушайте, вам не кажется странным то, что с вами происходит? - Сергей решил брать быка за рога. Во-первых, он предполагал, что руководство Проекта постарается любым способом сорвать контакт, поэтому нужно было выполнить свою добровольную миссию как можно скорее. А во-вторых… во-вторых, юноша с детства не любил всевозможных экивоков, не в его характере это было…
        Другой опять хмыкнул.
        - "Странным", - передразнил он Уланова. - А как, по-твоему, чувствует себя рыба в аквариуме? Или птица в клетке? Которую вначале сцапали голой рукой, сунули неизвестно куда, а потом неизвестно кто неизвестно чего от этой птицы или от рыбы хочет!.. Покажется ли ей это странным?
        - Именно поэтому я и решил появиться перед вами, - словно кидаясь с головой в ледяную воду, решительно сказал Сергей.
        Другой сначала не понял смысла его слов и, приоткрыв рот, только хлопал белесыми ресницами.
        - Да не торчите вы перед нами, как перст божий! - раздраженно воскликнул вдруг Один, обращаясь к юноше. - Садитесь! - Сергей послушно опустился на сухую землю. - Говорите, мы вас слушаем.
        - Я пришел рассказать вам, почему вы здесь находитесь, - несколько напыщенно начал Сергей.
        - Подожди, подожди, - вдруг прервал его Другой, зачем-то поднимаясь на ноги. - Так ты… не как мы попал сюда?
        - Нет, - просто ответил юноша. - Я сам пришел в Зону…
        - Так ты, значит, - не рыба и не птица? - витиевато спросил Другой. - Ты - из этих… экспериментаторов?
        Сергей молча кивнул.
        - Да я тебя!.. - вдруг хрипло сказал Другой и шагнул к Уланову.
        Юноша еще не успел осознать, что происходит, а Один уже прыгнул на Другого с криком: "Не смей!", и через секунду они уже катались по земле.
        - Прекратите! - воскликнул юноша. - Прекратите! Слышите? Вы должны прекратить это!.. Вы же -люди!
        Неожиданно клубок тел остановился перед ним и расплелся. Другой сел и с остервенением выплюнул изо рта песок. Один тщательно отчищал свою одежду.
        - Люди, говоришь?-сердито переспросил Другой, судя по всему, уже не собираясь бросаться на Сергея. Пока. - А вы кто? Это же хуже зверя нужно быть, чтобы так издеваться над людьми! И как вы только додумались до такого?!
        Сергей вздохнул. "Получай и не старайся уклониться", сказал он мысленно себе. "В конце концов, ты сознательно пошел на это"…
        - Вы зря принимаете нас за пришельцев с другой планеты, - сказал он. - Мы - тоже люди, как и вы, только… только не ваши современники…
        - Это как?- не понял Другой.
        - По отношению к вашему времени мы живем в далеком будущем… Понимаете, наука и техника у нас достигли такого уровня развития, что мы имеем возможность как бы заглядывать в прошлое и даже с большой точностью предвидеть будущее!
        - Ах, вот как, - пробормотал Один. В отличие от Другого, он соображал явно быстрее и конкретнее. - Теперь понятно… Дальше?
        - Прежде всего постарайтесь выслушать меня, не перебивая. У нас мало времени… ввиду некоторых обстоятельств…
        Сергей зримо представил себе, как в это время Тарраф кричит в видеофон ребятам из группы технического обеспечения: "Немедленно сделайте что-нибудь, только заткните глотку этому авантюристу-одиночке!"… Тряхнув головой, юноша продолжал, волнуясь:
        - Началось все с того, что наши специалисты сделали вывод о неизбежности в ближайшем будущем такой катастрофы, которая… одним словом, которая поставила бы под угрозу существование всего человечества. Не буду вдаваться в подробности, что это за катастрофа - слишком долго объяснять… Другой же вывод ученых гласит, что этой беды можно избежать, но только в том случае, если нам удастся устранить "первотолчок" - так мы называем событие, стоящее первым в цепи причинно-следственной последовательности…
        - Чего-чего? - спросил Другой, морща лоб,- Мудрено изъясняешься, парень…
        - Ладно, - махнул рукой Сергей. - Чтобы вы поняли, скажу лишь, что именно вы вдвоем и ваши взаимные отношения в определенный момент сыграли зловещую роль для истории, а дальше понеслась лавина, которую уже не остановишь… Поэтому нами было принято решение попытаться воздействовать на ваши поступки по отношению друг к другу. К сожалению, подобная попытка нам дана природой и законами исторического времени только один раз… Для воздействия мы как бы забрали вас из ключевого момента в специальную зону, чтобы хоть как-то… ну, изменить, что ли, вас… чтобы в конечном счете вы не убили друг друга!
        В горле от волнения пересохло, и Сергей откашлялся.
        - Ну, хорошо, - спокойно сказал Один. - Допустим… А разве у вас нет других способов вмешаться? Вы же, если верить вашим словам, достигли таких высот, что вам это ничего не стоило бы!
        - Да поймите вы, - воскликнул юноша, - что в этом-то и заключается главная проблема! Мы бы не стали воздействовать на вас в Зоне, если бы сами могли изменить ход событий в вашем времени! Но временной парадокс обусловливает, что лишь вы, и никто, кроме вас, можете поступить по-другому! Вы - и лишь однажды! Второй попытки у вас уже не будет…
        - Подстелил бы соломки, если б знал, где упасть, - неизвестно к чему сказал Другой. - Ты лучше, мил-человек, нам вот что скажи - да прямо, а не намеками. Кто мы такие, а? Деятели, что ли, какие-нибудь государственные? А то память нам вы напрочь отшибли!
        - Поверьте, это не имеет никакого значения! - горячо сказал юноша. - Скажу только, что вы - самые обычные люди. И еще… Вы… вы…
        - Мы что - дрались там, да?- спросил, побледнев, Один. - Насмерть, да? А вы хотите, чтобы мы разошлись мирно, не убивая друг друга? Так?
        Сергей молча кивнул, не глядя на своих собеседников.
        - Так бы сразу и сказали, - сказал после долгой паузы Другой. - А то ерундой всякой занимались!.. То - на остров, то - в какой-то жуткий лес, то - в тюрягу засовывали нас… Откуда мы знали, чего вы от нас хотите?
        - Действительно, - согласился со своим недругом Один. - Если бы мы сразу знали, что от нас зависит судьба множества людей в будущем…
        - Мне кажется, это каждый человек должен знать и без чьей-то подсказки, - жестко сказал Уланов. - И потом… Не все так просто, как вам сейчас кажется. Понимаете, в той ситуации, из которой мы вас взяли, вам будет непросто отказаться от намерения убить друг друга…
        - Да ну, ерунда! - отмахнулся Другой. - Что ж мы - звери, что ли? Раз надо - так надо!
        - К тому же, как я понимаю, это в наших же интересах, - задумчиво произнес Один. - Ведь если мы нарушим свое слово, то…
        - То погибнете оба, - сказал Сергей. - Это однозначно. Это уже было… Именно к такому выводу мы и подводили вас в этой Зоне, не заметили? Помните об этом, прошу вас!
        - Ладно, - решительно сказал Другой. - Лично я обещаю не поднимать руку на ближнего своего… По рукам, что ли, Один?
        Один помедлил. Видно, тон Другого ему совсем не понравился. Но потом он резко протянул руку, и они с Другим обменялись рукопожатием.
        - Мне пора возвращаться, - сказал, вставая, Сергей.
        Что бы им еще сказать, лихорадочно думал он. Ведь что-то я должен им сказать еще, но что именно?..
        Другой истолковал его молчание по-своему.
        - Не боись, парень, - подмигнул он юноше. - Все будет, как надо… Ты лучше вот что… Распорядись-ка ты, брат, чтобы нам пожевать что-нибудь подбросили, а? Жрать что-то хочется, будто век во рту крошки не было…
        Один бросил на своего напарника косой взгляд, и Сергей внутренне похолодел.
        "Ничего у меня не вышло", обреченно подумал он, пробираясь сквозь туман ко входу в Зону, Рано я обрадовался, значит… Они может быть, и осознали необходимость примирения, но эта необходимость идет не изнутри них, а навязана им нами извне, вот в чем дело… В глубине души они по-прежнему ненавидят друг друга, так можно ли считать, что мы одержали победу?.. Неужели эта взаимная вражда, это зло природы человеческой, сидит в людях на уровне генов? И неужели его нельзя вытравить из людей? Неужели нам так и не удастся ничего изменить?.. "Будущее человечества"… "Судьбы цивилизации"… Зря я на это делал ударение в разговоре с ними. При чем здесь все это? Вот что мне надо было им сказать… Самое главное. Чтобы они остались живы… Как же я сразу не додумался? Н еще… Что бы ни случилось, каковы бы ни были обстоятельства - не смейте поднимать руку на человека, и не из любви к нему даже, а, прежде всего, из любви к себе самому! Ведь человек, убивший другого человека, - уже больше не человек! Вы считаете, что в ваших условиях это невозможно, но ведь это так просто!.. Или я сам чего-то до конца не понимаю?..

* * *
        Еще секунду назад вокруг был туман Зоны, а секунду спустя оказалось, что никакого тумана и никакой Зоны уже нет, а есть предрассветные, на глазах рассеивающиеся сумерки, в которых виднеется уходящая во все стороны широкая, плоская равнина, покрытая сухой, шелестящей под порывами ветерка травой. Степь да степь кругом была этим ранним летним утром. Было еще прохладно, но чувствовалось, что через несколько часов взошедшее солнце приступит к своему ежедневному, унылому занятию - испепелять поверхность Земли своими раскаленными лучами…
        Еще секунду назад человек в пропитавшейся насквозь потом и пылью военной форме осознавал себя Другим, и вдруг память мгновенно вернулась к нему, и он вспомнил, кто он такой и что с ним происходит. Будто очнулся после кратковременной, но сильной контузии…
        Человек этот был Михаилом Беловым, числившимся в списках второй разведроты сто пятьдесят девятого отдельного пехотного полка Красной Армии, и шел одна тысяча девятьсот сорок третий год, и степь вокруг была изрыта разрывами снарядов, а вдалеке виднелся остов давным-давно сожженного тонка, и казалось, что вся степь пропитана запахом того железа и свинца, которыми она засеивалась в течение последнего года.
        Михаил лежал за еле заметным бугорком, уткнувшись небритой щекой в жесткую, не успевшую остыть за ночь землю и сжимал одной рукой автомат, в котором оставалось не больше десятка патронов.
        Он лежал так со вчерашней ночи, уже больше суток. За все это время, чтобы утолить жажду, он мог только жевать траву. Трава была горькой и вряд ли питательной, от нее только еще больше хотелось пить, но пить было нечего, и оставалось лишь время от времени разрывать руками, сбивая в кровь пальцы, сухой грунт, чтобы добраться до чуть влажного глинозема, а затем часами перекатывать во рту отдающие ковылем и солью комочки земли, но это лишь раздразнивало того зверя жажды, который сидел внутри Белова…
        Но хуже всего было то, что Михаил не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Бугорок скрывал его, лишь когда он лежал, полностью распластавшись… Поэтому все тело, руки и ноги сильно затекли и одеревенели, как это бывает при сильной контузии.
        Голова кружилась от голода, жажды, изматывающей степной жары, а больше всего- от необходимости постоянно, днем и ночью, следить, напрягая утомленное зрение, за серым валуном метрах в двадцати пяти, за которым скрывался такой же солдат, только немецкий, ставший врагом номер один Михаила.
        Прошлой ночью группа разведчиков, в которую входил и Белов, возвращалась с очередного задания из тыла противника и здесь, на ничейной полосе, встретилась - почти лицом к лицу - с немецкой разведгруппой видимо, находившейся в свободном поиске в непосредственной близости от передовых позиций полка.
        Ночной бой был коротким и страшным. Все сразу смешалось, и непонятно было, где враги, а где свои. Приходилось стрелять на вспышки выстрелов, а потом открыли огонь передовые дозоры с той и с другой стороны, над степью повисли осветительные ракеты, и, падая в небольшую ложбинку, в мертвенном свете ракет Михаил увидел, что все его товарищи лежат неподвижно - видимо, убитые - и что неподалеку залег его давний друг Леха Полоз.
        К утру им стало ясно, что из немцев уцелело трое, и двоих они общими усилиями "сняли" с первыми лучами солнца. С третьим дело обстояло гораздо сложнее, потому что он занимал удобную позицию за неизвестно откуда взявшимся в степи большим камнем. Оттуда его невозможно было выковырнуть: пули лишь рикошетили от гранита и с визгом улетали в степные дали… Зато сам немец не давал разведчикам и головы поднять. Видно, он тоже воевал не первый год. Стреляный воробей…
        Когда стало рассветать, Леха и Михаил решили все-таки попытаться прикончить гитлеровца. В то время им еще можно было, наверное, оторваться от него и уйти к своим, прикрывая друг друга огнем, но, во-первых, оба считали ниже своего достоинства отступать, имея численное превосходство над противником, а во-вторых, - и это было, пожалуй, самое главное - у командира группы, лейтенанта Михайличенко, убитого в десятке метров от них, на карту в планшете были нанесены данные об огневых позициях немецкой артиллерии, которые группа собирала накануне почти целые сутки. Вернуться без разведданных означало не выполнить задание, а это в военное время не сулило ничего хорошего…
        Поэтому Михаил и Полоз решили, что пора кончать эту канитель - в том смысле, что надо во что бы то ни стало "шлепнуть" этого сукиного сына, засевшего за валуном. На счет "три-четыре" Михаил открыл огонь длинными очередями по ненавистному камню, не заботясь о расходе патронов, а Леха пополз в сторону немца от кочки к кочке, заходя фашисту в тыл или во фланг. Он был хорошим разведчиком, Леха. Потому что ему всегда везло. А, может быть, и наоборот… Факт тот, что на этот раз ему почему-то не повезло. Видимо, немец был все же не дурак и сохранил присутствие духа. Не обращая внимания на пули, цокавшие по камню, он прицельно, словно в тире, снял Леху с первого же выстрела. Наповал… У дружка Михаила только дернулись сапоги в короткой агонии.
        И вот тогда, глядя на бездыханное тело своего друга, Михаил скрипнул зубами, вспомнив, как прошлой зимой Полоз волок его, раненного в ногу, на себе с поля боя, а по ним вовсю лупили вражеские снайперы-минометчики… Именно в тот момент Белов дал себе клятву во что бы то ни стало уничтожить фрица. Это теперь уже не было бы просто исполнением своего воинского долга. Это отныне становилось мщением за погибших товарищей…
        В течение суток, когда Белов и немец стерегли друг друга, в душе Михаила скапливалось все больше ненависти и страха. Порой он начинал дремать, но ему сразу же казалось, будто немец крадется к нему со "шмайсером" наперевес, и он приходил мгновенно в себя. Потом, наоборот, Михаилу чудилось, что его враг или заснул, или потерял сознание от возможного ранения, и разведчик уже готов был вскочить и броситься к валуну, чтобы расстрелять фашиста в упор, но он вовремя сдерживал свой порыв, потому что трава за камнем шевелилась, свидетельствуя о том, что враг настороже…
        Так прошел день, прошла ночь, а вокруг по-прежнему было тихо и пусто. Видно, и немцы, и русские считали своих разведчиков погибшими и не хотели зря соваться на "ничейную землю"… Ни немец, ни Михаил больше не стреляли, экономя патроны. Каждый из них ждал, когда у соперника, наконец, не хватит выдержки либо сил…
        И вот теперь буквально за считанные мгновения ситуация изменилась, и не было больше двух солдат, ведущих смертельный поединок между собой, а были Один и Другой, обещавшие людям из будущего не стрелять друг в друга.
        Однако, Михаил не торопился выполнять свое обещание. Во-первых, все пережитое им в Зоне теперь казалось ему далеким и не очень-то реальным. Уж не приснилось ли ему все это в те короткие промежутки времени, когда он, против своей воли, проваливался в беспамятство мгновенного сна? Но даже, допустим, все это было на самом деле… "А где гарантия, что, когда я встану, чтобы побрататься с этим типом - если он к тому же, действительно, Один, - он не нарушит своего слова и не ухлопает меня, как рябчика?", думал Белов. А если он встанет первым, что мне делать? Стрелять? Или бежать на полусогнутых пожимать опять руку этому гаду? Руку, которая, можно сказать, испачкана кровью Лехи… Ну, уж нет! Не бывать никогда этому!
        Видно, Одного одолевали те же сомнения, потому что за камнем было тихо, но чувствовалось, что тишина эта в любой момент готова разрядиться выстрелом или автоматной очередью…
        Солнце беспомощно, будто раненое, карабкалось по белесому небосклону все выше и выше.
        Ладно, вяло подумал Михаил. Надо же что-то делать… Не будем же мы здесь вечно караулить друг друга… Так и загнуться, между прочим, можно…
        Давай-ка мы еще раз обсудим это дело, сказал он мысленно себе. Идет война - жестокая, кровавая, в которой каждый день погибают тысячи, сотни тысяч людей… Не мы начали эту войну, а они! Они напали на нас и принесли нам смерть, неисчислимые бедствия и горе миллионам людей. Может быть, именно в этот самый момент самолеты с жирной свастикой на крыльях бомбят твой родной поселок, где в покосившемся домике под зеленой крышей живут твои мать и сестренка… Что-то давненько от них не было писем. Что, если они уже погибли под бомбежкой? Или умерли от голода? Или от тифа, да мало ли?.. И во всех этих людских страданиях повинны они, эти сволочи и убийцы в мышиного цвета форме… В том числе, и тот, кто прячется сейчас за камнем перед тобой… Видишь, как все просто - уничтожать их надо. Как тараканов. Как крыс…
        Все просто. Даже слишком просто. Чересчур… Вспомни-ка лучше и другое. Если сейчас Один поднимется из своего укрытия и пойдет к тебе, а ты выстрелишь, то погибнете вы оба. Во всяком случае, так говорил тот парень в Зоне. Пугал, что ли? Какой ему было резон пугать нас? Они и так делали с нами, что хотели… Скорее всего, он все же говорил правду. Тогда что получится? Убив фрица, ты погибнешь и сам… Ну да, конечно, ты не боишься смерти - слишком долго за эти два с лишним года войны она терлась возле тебя… И все же, и все же…
        Михаил вдруг отчетливо вспомнил лицо Одного, когда тот, упираясь плечами в оседающий потолок Камеры, кричал ему: "Один плюс один должны равняться двум, и никак не иначе!"… И еще он представил, с какой надеждой за ними наблюдают сейчас люди, которые должны появиться на свет, возможно, спустя много веков. Белов снова услышал полный отчаяния и боли голос: "Вы же - люди!"…
        В конце концов, подумал Михаил, виновата во всем война. Если бы не она, я бы и не подумал убивать этого немца… Что он сделал плохого лично мне? Да, он убил Леху Полоза. Возможно, он убил еще кого-нибудь из ребят… Но ведь, наверное, и я убил кого-то из его товарищей… На войне - как на войне, будь она неладна!..
        - Эй, Один! - крикнул Михаил, приподнимая осторожно голову.
        Из-за камня что-то неразборчиво прокричали в ответ. Михаил почувствовал, что у него камень свалился с плеч: значит, это был Один, раз в отпет не стали стрелять…
        - Ну что, боец? - крикнул Белов. - Давай, разойдемся по-хорошему, что ли?
        На этот раз до него донесся обрывок фразы на противном немецком языке.
        Ax, вот оно что, подумал Михаил. Это только в Зоне мы понимали друг друга без переводчика, как же я сразу не додумался… Что же, попробуем по-другому…
        Он решительно встал, преодолевая боль в затекших конечностях, и демонстративно упер ствол автомата в землю. Из-за камня тут же высунулась голова.
        - Все, - сказал громко разведчик. - Война - капут, понимаешь? Я - нах хаус, и тебе советую, ферштейн?
        Один что-то тоже сказал и встал на колени. На большее, видно, у него не было сил. Он совсем не был похож на того Одного, который находился вместе с Беловым в Зоне, и дело было не в одежде… Левая рука Одного висела плетью, обмотанная какой-то грязной тряпкой, глаза глубоко ввалились в глазницы, лицо осунулось, а через весь лоб проходила кровавая ссадина. Сердце у Михаила невольно сжалось. "Вот до чего человека война доводит", подумал он, а вслух сказал:
        - Ну, ладно, пошел я… Ауфвидерзейн, значит!
        Через несколько метров он оглянулся.
        Один, словно не веря своим глазам, смотрел ему вслед, и было в его взгляде нечто такое, что нельзя выразить никакими словами…

* * *
        ИЗ ПОСТАНОВЛЕНИЯ ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННОГО В/Ч 106540 от 31 июля 1943 года:
        "Рассмотрев все обстоятельства по делу рядового второй разведроты Белова Михаила Александровича, 1920 года рождения, русского, беспартийного, ПОСТАНОВИЛ: за неисполнение своего воинского долга в боевых условиях, повлекшее за собой невыполнение боевого задания, приговорить рядового Белова М. А. к расстрелу, приговор привести в исполнение немедленно.
        Оперуполномоченный Особого отдела НКВД 159 отдельного пехотного полка ХИМРЮК А.И."

* * *
        "Многоуважаемая фрау Шнеллингер! С чувством огромной горечи и искреннего соболезнования извещаю Вас о том, что Ваш супруг, ефрейтор вермахта Райнер Шнеллингер, погиб 2 августа 1943 года в борьбе за дело великого фюрера, на благо нашего славного рейха.
        Лично мне известно о его смерти следующее. Ваш муж подорвался на мине, установленной русскими партизанами на пути его следования в тыл в сопровождении своих боевых товарищей. Скорбя о гибели Вашего мужа, тем не менее, не могу не отметить, к сожалению, что в последнее время, перед смертью, Райнер изменился не в лучшую сторону как солдат фюрера и великой Германии. В его беседах со мной он неоднократно выражал крамольные сомнения в справедливости нашей борьбы против врагов нации и даже заявлял о своей готовности к самоустранению от выполнения воинского долга. Собственно говоря, именно это обстоятельство и побудило меня как близкого друга и непосредственного командира Райнера отправить его в тыл для проведения с ним воспитательной работы в одной из соответствующих служб специального назначения. Видимо, Богу было угодно распорядиться его судьбой иначе…
        В связи с вышеизложенным, извещаю Вас также, что, поскольку Ваш супруг Райнер Шеллингер погиб не при исполнении своего воинского долга, Вы и остальные члены Вашей семьи (насколько мне известно, у Вас есть сын) не можете претендовать на получение пособия по потере кормильца, как прочие вдовы наших доблестных воинов, павших в боях за Родину.
        Хайль Гитлер!
        Командир взвода Генрих Зигфрид Хольценбах".

* * *
        - Поздравляю вас, Сергей… простите, не знаю вашего отчества…
        - Алексеевич.
        - Как вы, наверное, уже знаете, Сергей Алексеевич, проект "Оптимум" наконец-то увенчался успехом - в первую очередь, благодаря лично вашим… м-м… неординарным действиям… Да-да, вы не ослышались. Как руководитель Проекта я склонен расценивать результаты эксперимента именно как успех!
        - Но ведь те двое, Джанком Олегович… Объекты наши… Они же погибли, оба!..
        - Да, конечно. Видимо, здесь кроется еще какой-то парадокс, который нам впоследствии придется изучить. Вполне допускаю, что некая фатальность в отношении отдельных индивидуумов может иметь место. Другими словами, тот, кто когда-то погиб, погибнет при любом другом варианте исторического развития, но не это важно… Важнее другое - наша коррекция привела к возникновению бифуркационного ответвления истории. Таким образом, результаты нашей работы убедительно доказывают возможность реализации альтернативных цивилизационных процессов, а это, в свою очередь, обусловливает и возможность создания ряда дифференцированных между собой миров, альтернативных миров! В дальнейшем, разумеется, возникнет необходимость выработки критериев для выбора из этих миров одного, лучшего, обеспечивающего оптимальные условия для прогресса человечества… Представляете, какие заманчивые перспективы открываются в этом случае перед нами? Творить миры и выбирать из них лучший!.. Что же вы молчите?
        - Простите, Джанком Олегович, но я не…
        - Не представляете, зачем я говорю все это именно вам? Дело в том, Сергей Алексеевич, что вы нужны мне для будущей работы. Убежден, что вы - прирожденный педагог, воспитатель, а переделывать историю мы сможем только с помощью и посредством людей, живших в том или ином временном срезе. Перевоспитать их, переубедить будет весьма трудно - я предвижу это… Но от этого нам никуда не деться. Согласны ли вы принять участие в этой работе, Сережа?
        - Постойте, Джанком Олегович, а как же Катастрофа?.. Я не понимаю… Выходит, я солгал Одному и Другому, обманул их?..
        - Вы напрасно так волнуетесь, Сергей Алексеевич. Видите ли, катастрофа, которая нас ожидает спустя тысячелетия, вполне вероятно, все-таки состоится. В нашем мире… Понимаете? Другие же, альтернативные миры, созданные нашими усилиями, будут существовать в полной безопасности, и человечество уцелеет для последующего развития и совершенствования…
        - Я понимаю… я все понимаю, Джанком Олегович. Соблазн очень велик, и цели велики, и я… я еще подумаю над вашим предложением.
        - Как надумаете - заходите… Кстати, хотите взглянуть на тот мир, который образовался вследствие наших корректив?
        - А это возможно?
        - Конечно. Мы теперь с вами, Сереженька,- как боги, мы теперь все можем!..
        Ничего не видя вокруг себя, спотыкаясь, он шел по степной равнине. Именно здесь несколько столетий назад два человека вели между собой бой не на жизнь, а на смерть… Он осознавал, что благодаря упорному, многолетнему труду удалось добиться, чтобы эти люди не убили друг друга, но облегчения он почему-то не испытывал.
        Да, ему удалось переубедить двух, таких разных, людей не убивать друг друга во имя жизни будущих поколений землян… Он сумел отсрочить их гибель всего на несколько дней, и это привело к появлению нового мира, в котором все было и будет по-другому… Но ему так и не удалось убедить своих коллег и руководителей в том, что супернаучный проект "Оптимум", направленный, в конечном счете, на спасение человечества, по своей сути и методам - некорректен. Он понимал, что отныне хамамы, таррафы и их ученики и последователи примутся безжалостно кромсать, резать и перекраивать полотно истории, добиваясь создания сотен, тысяч отличающихся друг от друга миров… При этом они наверняка будут ошибаться - человек не может не ошибаться - но их не будет интересовать, как будут чувствовать себя люди, которым придется жить в "ошибочном варианте"… Самое скверное - что они ослеплены своей великой, светлой Целью, и совсем не заботит их, что эта Цель может противоречить конкретным, отдельно взятым личностям…
        И почему-то он опять казался самому себе Сизифом, в который раз не сумевшим вкатить каменную глыбу на вершину проклятой горы. Мысленно он отчетливо видел это…
        …Когда Камень в очередной раз вырвался из рук и с глухим, протяжным гулом откатился к подножию горы, Сизифа охватило такое отчаяние, что потемнело в глазах. Захотелось плюнуть в сердцах и уйти, но, превозмогая усталость, он только утер соленый пот со лба и вновь подошел к Камню. Самое трудное заключалось в том, чтобы сдвинуть Камень с места, и когда Сизифу удалось это, и он натужно покатил глыбу в гору, то ощутил вдруг своими содранными в кровь ладонями, что Камень изменился. Он стал теперь чуть теплее, чем раньше. А может быть, Сизифу это просто показалось, потому что солнце палило все сильнее, накаляя все предметы. Но ему очень хотелось верить в то, что солнце здесь ни при чем…
        И в ушах Сергея все звучал неотвязно чей-то знакомый голос: "Один плюс один должны равняться двум!"… Неточно, поправил мысленно он. Один плюс один должны равняться миллионам, безграничному множеству!.. Стоит ли продолжать доказательство этой внешне несложной, но по сути такой неоднозначной, теоремы? "Стоит", с жаром сказал невидимому оппоненту юноша. Всегда стоит!.. Ради этого и нужно жить!..
        Только почему тебе при этом так грустно, Сизиф?
        Бог из машины
        И прославил я мертвых, что умерли давно,
        Более, чем живых, что живут поныне;
        Но больше, чем тем и другим,
        Благо тому, кто совсем не жил. Экклезиаст (в переводе И.Дьяконова)
        Серая лента шоссе монотонно тянулась навстречу. Шелестел мелкий скучный дождь, и лобовое стекло, несмотря на все старания "дворников", упрямо покрывалось водяной пеленой.
        Длительная езда, особенно вне населенных пунктов, всегда наводит человека, сидящего за рулем, на размышления или воспоминания. Но тот, кто сидел сейчас за рулем тяжелой бронированной машины-сейфа, - человек высокого роста в серой форме с погонами обер-лейтенанта германского вермахта, с невыразительным лицом и словно остановившимся взглядом - не мог бы сказать про себя, что он о чем-то думает или что-то вспоминает. Он просто четко и безупречно выполнял действия, связанные с вождением машины. Одновременно он мысленно составлял план-схему окружающей местности, причем не знал, для чего это ему нужно. Он просто собирал информацию. Если бы кто-нибудь спросил его, он мог бы выдать сведения о чем угодно. Например, о количестве столбов, которые промелькнули мимо машины на долгом пути из Берлина. Он мог бы, если бы понадобилось, с точностью до метра в секунду определить скорость своего движения. Но этого у него никто не спрашивал, и он молчал.
        Они ехали уже второй день. Всего их было шесть человек: обер-лейтенант Харман (старший курьерской группы), ефрейтор Яцке (водитель машины-сейфа) и четыре охранника на мотоциклах.
        Сейчас обер-лейтенант сам сидел за рулем, чтобы дать отдохнуть водителю. Яцке спал на соседнем сиденье, и сон его был очень неспокоен. Время от времени ефрейтор тяжко вздыхал во сне, скулил и дрыгал ногой, ставя под угрозу свое равновесие. За всю дорогу Харман слышал его голос лишь несколько раз: когда Яцке клянчил у него сигареты да когда безбожно бранился по поводу скверных дорог или остолопов-водителей встречных машин, ослепляющих ночью фарами или не уступающих дорогу на однополосных шоссе. Что касается мотоциклистов, то Харман знал их лишь по именам, поскольку эти солдаты менялись от одной фельдкомендатуры к другой.
        Из-за пасмурной погоды начинало темнеть раньше обычного, и Харман увеличил скорость, чтобы попасть в Харвиц до темноты. Окрестности лагеря были буквально наводнены партизанами - об этом всякий раз предупреждали дорожные посты СС и фельджандармерии. Судя по аккуратной надписи на грязной стрелке дорожного указателя, до конечного пункта маршрута оставалось около двадцати километров.
        Харман притормозил, переключил скорости и, следуя в направлении стрелки, свернул с шоссе на грунтовую дорогу, уводившую в мрачный лес смешанного типа.
        Впереди возникла очередная развилка дорог, показался полосатый шлагбаум, такая же полосатая будка и кучка солдат в форме полевой жандармерии. Шлагбаум был недвусмысленно закрыт, и один из патрульных махал рукой, явно требуя остановиться. Харман нажал на педаль тормоза и выругался сквозь зубы, словно бесконечные проверки на дорогах ему надоели. Собственно, в душе ему было все равно, но нечто, засевшее у него внутри, заставило его чертыхнуться.
        Яцке проснулся от толчка, напоследок дрыгнув ногой, и сразу принялся шарить по карманам. Сигарет там он, конечно же, не обнаружил, сделал вид, что удивился и, озираясь, что-то буркнул.
        На подножку машины со стороны Хармана вскарабкался дюжий фельдфебель и, вяло козырнув, заглянул в кабину. Мотоциклисты остановились так, как ехали: двое спереди, двое позади машины - и безучастно ожидали окончания процедуры.
        - Ваши документы, господин обер-лейтенант, - казенным голосом произнес фельдфебель.
        Странное произношение, отметил про себя Харман. Этот человек - не немец. Может быть, "фольксдойч"?..
        Вслух Харман равнодушно сказал:
        - Семь километров назад, на шоссе, нас уже проверял другой пост. Почему вы хотите проверять наши документы? Разве вам не сообщили по рации о нашем следовании?
        - Служба есть служба, господин обер-лейтенант, - отвечал жандарм.
        Харман не стал препираться и протянул фельдфебелю свое командировочное предписание и удостоверение личности.
        Несколько постовых с автоматами наперевес стояли позади фельдфебеля, еще двое обосновались напротив мотоциклистов. Фельдфебель тщательно изучал документы, подсвечивая себе фонариком из-за сумерек.
        Яцке вдруг вновь беспокойно задвигался, потом открыл дверцу и вылез из машины. Подойдя к одному из патрульных, панибратски хлопнул его по плечу и воскликнул:
        - - He завидую я все-таки вам, парни! Торчите здесь под дождем как проклятые… Давно тянешь лямку, приятель?
        Патрульный как-то странно замешкался, словно нe знал, что ответить.
        - А сигарета у тебя найдется? - продолжал, не смущаясь, Яцке.
        - He разговаривать с часовым! - тревожно возопил фельдфебель.
        И тут Харман почувствовал, что в придорожных кустах кто-то есть. Когда фельдфебель сунул документы за отворот мундира и, что-то крикнув, взмахнул рукой, стало ясно: засада. Харман резко открыл дверцу, и фельдфебель слетел с подножки. В ту же секунду обер-лейтенант боком упал на сиденье, и автоматная очередь прошла пo тому месту, где какие-то доли секунды назад находилась его голова. Тотчас справа, из кустов, по машине и по мотоциклистам хлестнули огненные струи: тaм, видимо, у нападавших был припрятан пулемет.
        Через несколько мгновений все было кончено. Пулеметные очереди далеко отбросили тела мотоциклистов, а в шее у незадачливого Яцке торчал нож. Каким-то внутренним зрением Харману удавалось видеть все, что происходило вокруг.
        Из множества вариантов его мозг мгновенно выбрал один. Обер-лейтенант прикинулся мертвым. Он свесился из кабины наружу, безвольно раскинув руки. Стало совсем темно, и "поле боя" освещалось лишь фарой одного из перевернувшихся мотоциклов. Возле машины бегали лучи карманныx фонарей и слышалась шепелявая речь. Поляки, определил Харман. Партизаны…
        Мотор машины-сейфа по-прежнему урчал на холостых оборотах. Это было хорошо. Партизан было человек шесть вместе с пулеметчиком. Они обыскивали трупы мотоциклистов и шофера, собирали оружие, кто-то из них готовился поджигать мотоциклы, кто-то пытался открыть заднюю дверь кузова машины. Я могу справиться с ними со всеми сразу, подумал Харман. Но я могу их при этом покалечить или убить. А убивать кого бы то ни было тут я нe имею права, хотя сам нe знаю, почему…
        Задняя дверь машины все не поддавалась, и те двое, что ее взламывали, вызвали на подмогу своих товарищей. Когда партизаны столпились позади грузовика и принялись торопливо бить чем-то тяжелым no броне, к Харману подошел тот, у кого Яцке пытался стрельнуть сигарету. В руке у него был девятимиллиметровый "шмайсер". На вид парню было лет шестнадцать, не больше. Он с натугой вытянул тело Хармана из кабины на землю и лениво пнул его пару раз под ребра. И тут Харман вскочил, словно распрямившаяся пружина. Всего один молниеносный удар средней силы. Партизан еще падал, а его автомат уже перекочевал в руки Хармана.
        Теперь можно было бы вскочить в кабину и уехать, но обер-лейтенанта заботили документы, оставшиеся у "фельдфебеля". Без них дело осложнялось.
        Обойдя машину, Харман оказался за спиной у партизан.
        - Руки вверх! - скомандовал он и сделал красноречивый жест стволом автомата. - Бросайте оружие на землю, только перед собой.
        Секунду все медлили, но Харман знал, что они его прекрасно поняли. У каждого из партизан в руках было оружие. Но каждый из них нe сомневался, что, если он шевельнется, ствол "шмайсера" изрыгнет смертоносное пламя… Когда человек молод, умирать особенно нe хочется, подумал Харман.
        Он терпеливо ждал. Наконец партизаны побросали оружие к его ногам. Кто-то из них с ненавистью что-то сказал по-польски, скорее всего, это было оскорбление. Харман пропустил это мимо ушей и сказал повелительно "фельдфебелю":
        - Я требую вернуть мне мои документы. Без документов я нe могу продолжить мой путь. Всем людям нужны документы, особенно в военное время…
        Немного помедлив, партизан нехотя достал документы и презрительно швырнул их нa грязную дорогу. Харман наклонился и сразу увидел, что всё на месте. Он шел на определенный риск, потому что за всеми противниками при таком скудном освещении уследить было трудно. Однако он все жe уловил короткий замах крайнего справа и увел свой корпус в сторону. Что-то просвистело рядом с ним и со звоном улетело в темноту. Нож…
        Харман вскинул "шмайсер" и дал короткую очередь поверх машины. Партизаны дружно бросились на землю. Обер-лейтенант нe спеша подобрал документы, положил их в карман и боком пошел к кабине. Кто-то позади опять выругался по-польски.
        Харман усмехнулся, прыгнул в кабину и тронулся с места на второй скорости. Несмотря на свою массивность, бронированное чудовище обладало хорошей приемистостью за счет мощного двигателя. Для ее бампера шлагбаум оказался чисто символической преградой.
        Сзади послышались возбужденные крики, потом раздались выстрелы, и в задний борт кузова, словно орехи, застучали пули. Но погони за машиной нe было: партизанам было невыгодно шуметь, да и дорога была слишком узкой…
        Засада стала непредвиденным обстоятельством, и теперь Харман планировал свои будущие действия с учетом всех изменений.
        Вскоре лес кончился, и дорога пошла no полю. Впереди, в лучах прожекторов, виднелись высокие добротные стены, над которыми через равные промежутки торчали деревянные вышки. Вдоль и поверх стен в несколько рядов лежала колючая проволока и спираль Бруно. Отчетливо слышался лай собак. Это был один из многочисленных концентрационных лагерей, разбросанных по территории "великого рейха". Называли его Харвиц - по названию близлежащего городка. Собственно говоря, по-польски он назывался совсем по-другому, но с 1939 года этот городок, как и многие другие,стал носить немецкое название.
        После многочисленных объяснений и препирательств с личным составом контрольнопропускного пункта Харману было позволено въехать в ворота, оставить машину нa специальной стоянке и в сопровождении дежурного по лагерю отправиться к коменданту.
        Пока они шли, Харман фиксировал окружающую обстановку. Ha пригорке располагались бревенчатые бараки-казармы - очевидно, для внутренней охраны - и аккуратные, с цветниками и газонами, одно- и двухэтажные домики - видимо, для начальствующего состава.
        Они подошли к одному из домиков, окруженному живой изгородью и имевшему террасу. Дверь им открыл некто в эсэсовской форме и проводил в кабинет коменданта.
        Кабинет был уставлен массивными старинными книжными шкафами, скульптурами и статуэтками из ценного мрамора, пол устлан роскошным персидским ковром. He хватало еще только фонтана в центре кабинета. Ha стенах красовались репродукции с портретов Бисмарка, Фридриха II и Мольтке.
        Уютно расположившись в мягких креслах у пылающего камина, под мощные органные аккорды Баха, лившиеся из патефона, сидели с рюмками два человека. Один из них был в домашнем, но элегантном халате, другой - в мундире СС, в звании штурмбанфюрера.
        Обер-лейтенант представился:
        - Обер-лейтенант Харман прибыл из Берлина со специальным заданием. Прошу прощения за внешний вид… Мы попали в засаду, и все мои люди были убиты. Нужно срочно…
        - Садитесь, господин Харман, - бесцветным голосом прервал его человек в халате. - Mы не в Берлине, поэтому не будем суетиться. Можете курить.
        - He курю, господин оберштурмбанфюрер, - ответствовал Харман, садясь в кресло. В том, что перед ним был сам комендант Харвица, он нe сомневался. Откуда-то он уже знал это бледное лицо, надменные серые глаза, узкий ироничный рот и даже непременный шрам нa щеке - след дуэли нa шпагах, которые были столь модны у немецких аристократов. Харману также было известно, что комендант - Ханс фон Риббель - был выходцем из аристократической семьи, одно время занимал достаточно высокий пост в ведомстве Риббентропа, затем работал в штабе у генералполковника Фромма, но попал, как и многие аристократы, в опалу и был направлен два года назад в Харвиц.
        Пауза затягивалась. Фон Риббель сосредоточенно вслушивался в музыку. Лишь когда она затихла, он все тем же бесцветным голосом сказал:
        - Да, в местных лесах бродят разные банды, которые нападают на наши обозы, громят полицейские участки, закладывают мины на дорогах и вообще стреляют во всех, кто попадет им на мушку. К сожалению, карательные подразделения не справляются со своими функциями. Где это произошло?
        - Партизаны были переодеты в форму полевой жандармерии, господин оберштурмбанфюрер, - отвечал Харман. - Они устроили засаду в пятнадцати километрах от вашего лагеря. На развилке дорог. Они остановили нас якобы для проверки документов, а потом открыли огонь из пулеметов и автоматов. Шансов спастись было мало. Все мои подчиненные погибли.
        - Но вы чудом спаслись, - констатировал фон Риббель с непонятной интонацией в голосе и добавил: - Просто герой да и только!
        Штурмбанфюрер, до этого молчавший, хмыкнул. Не обращая на него внимания, фон Риббель поднялся из кресла, подошел к столу, снял трубку телефона и стал отдавать какие-то распоряжения.
        В это время штурмбанфюрер налил Хармaнy дорогого коньяка и сказал, поднимая свою рюмку:
        - Меня зовут Фельдер, Карл Фельдер. Можнo просто - Карл. Заведую лагерной канцелярией.
        Они выпили, и Фельдер спросил:
        - Надолго к нам?
        - Это будет зависеть от вас, - сказал Харман.
        - Как там Берлин? Что нового слышно в верхах? - напирал штурмбанфюрер.
        Харман не успел ответить, потому что вернувшийся комендант поинтересовался целью прибытия обер-лейтенанта в Харвиц.
        Вместо ответа Харман предъявил свои документы. У него имелось командировочное предписание, выписка из приказа рейхслейтера Розенберга о вьвозе материальных ценностей и, наконец, удостоверение личности офицера вермахта.
        Он мог бы сказать, что прибыл в Харвиц, представляя своей скромной персоной оперативный штаб Розенберга по оккупированным областям рейха. Этот штаб был создан два года назад, после того, как фюреру стало известно, что различные художественные и материальные ценности, конфискованные эсэсовцами в России и Польше, беспощадно грабятся и уничтожаются. Узнав, что многие произведения искусства оцениваются миллионными цифрами, Гитлер пришел в ярость. Результатом этого явилось его "Распоряжение о полномочиях Розенберга по конфискации и использованию культурных, научных и материальных ценностей в оккупированных восточных областях". Оперативный штаб Розенберга, расположенный в Берлине, ведал доставкой вышеупомянутых ценностей на запад. Часть произведений искусства направлялась непосредственно в Берлин, другая часть - в знаменитую "Янтарную комнату" в Кенигсберге, а кое-что оседало в многочисленных концлагерях, причем в последнем случае материальный фонд непрерывно пополнялся за счет конфискации у заключенных золотых изделий и прочих ценностей. Сейчас, когда русские неудержимо наступали на фронте, чиновники
из оперативного штаба решили немедленно сосредоточить все ценности в столице. В концентрационные лагеря и другие места скопления сокровищ были посланы специальные команды на машинах-сейфах и в сопровождении охраны. Так Харман попал сюда, в Харвиц. Но он не стал рассказывать это фон Риббелю, потому что тот и так все знал.
        Внимательно изучив документы, фон Риббель аккуратно сложил их, вопросов больше задавать не стал, зевнул и протянул бумаги обер-лейтенанту. Тут Фельдер, уже порядком захмелевший, встрепенулся и заявил, что, пока он - начальник канцелярии, все документы должны проходить через него. С этими словами он выхватил у Хармана предписание, пробежал его глазами, чуть было не прожег сигаретой и, сообщив, что подпись рейхслейтера - фальшивая, захихикал.
        - Не обращайте внимания… - начал было фон Риббель, но тут же вынужден был замолчать, так как в кабинет ввалилась какая-то чудовищная личность. У личности было лицо первобытного человека, возраста она была пожилого, и на нее был напялен неопрятный мундир ротенфюрера СС.
        - А это господин Шарц, - пояснил со вздохом фон Риббель Харману, - начальник подразделения СС, выполняющего охранные и… э-э… карательные функции… Ганс, - обратился он к личности, - познакомься: господин Харман прибыл к нам с особым заданием из Берлина.
        Исполнитель охранных и карательных функций почесал в затылке рукоятью тяжелой плети, болтавшейся у него на запястье, и из его чрева исторглись странные звуки, видимо, долженствовавшие продемонстрировать еro почтение к Харману. Ко всему прочему он был в состоянии тяжелого и, скорее всего, хронического опьянения.
        Фон Риббель заверил Хармана, что весь персонал лагеря готов всячески содействовать той миссии, с которой обер-лейтенант сюда прибыл. В частности, непосредственную помощь в отборе ценностей ему окажет Карл Фельдер, а рабочую силу и решение прочих, вспомогательных, вопросов обеспечит Шарц (личность что-то буркнула и вновь почесала в могучем затылке). Затем оберштурмбанфюрер попросил Хармана представить ему утром подробный рапорт о стычке с партизанами и пожелал приятного отдыха, добавив, что размещением его распорядится опять-таки ротенфюрер.
        В свою очередь, Фельдер поднял помутневший взгляд и объявил заплетающимся языком, что у солдат фюрера не может быть отдыха, пока идет война.
        - Это преувеличение, - сказал невозмутимо Харман. - Любой человек нуждается в отдыхе. Отдых позволяет человеку восстановить силы.
        Потом он встал, поднял руку и произнес:
        "Хайль Гитлер!" Все молча глядели на него…
        Он уснул, будто провалился в темноту, хотя еще секунду назад не испытывал никакого желания спать. И не было у него ни слов, ни мыслей, словно чья-то невидимая рука щелкнула выключателем, ведавшим его сознанием…
        Проснулся он так же внезапно. За окном хлопали отрывистые выстрелы, потом затрещали автоматные и пулеметные очереди. Слышались чьи-то возбужденные крики и надрывный лай собак. Харман вскочил и выглянул в окно. Лучи прожекторов метались, пытаясь пробить не то густой туман, не то дым, и ничего нельзя было разглядеть. Вдобавок ко всему взвыла сирена, заглушая пальбу.
        Совсем рядом раздался тяжелый топот, и силуэты в военной форме метнулись куда-то за угол.
        Харман бросился к двери, но что-то остановило его на полпути. Он вспомнил, что ему нельзя ни во что вмешиваться… Стрельба и лай стихали, удаляясь, но сирена выла, не переставая. Помимо своей воли, Харман подошел к кровати, лег и опять перестал существовать.
        Когда он вновь открыл глаза, было уже утро. Он лежал на мягкой кровати, рядом с которой, на тумбочке, чернела Библия небольшого формата. Харман взял ее и быстро пролистал страницы в обратном порядке. Затем отбросил одеяло, аккуратно и быстро оделся (одежда его уже была вычищена и даже проглажена) и подошел к окну.
        Домик для приезжих, где его разместили накануне, стоял на пригорке, и из окна открывался панорамный вид на лагерь. Харман долго разглядывал его…
        Ровные ряды деревянных бараков без окон и с потемневшими от времени стенами. Колючая проволока вдоль бетонных плит в два ряда, предупредительные знаки: ток высокого напряжения. Посередине лагеря - пустынный песчаный аппельплац…
        В дверь постучали, вошел солдат, на котором поверх мундира был надет белый передник. Солдат доложил, что готов сопроводить господина обер-лейтенанта на завтрак.
        В небольшой, но опрятной офицерской столовой было пусто. Солдат доложил, что господа офицеры уже откушали и отправились выполнять свой долг на благо фюрера и великой Германии, а посему завтракать Харману пришлось в одиночестве.
        После завтрака Харман вернулся в свою комнату, и через несколько минут его рапорт коменданту был готов.
        Несмотря на довольно поздний час комендант лагеря занимался физзарядкой на специальной площадке у своей виллы. На нем был тренировочный костюм. Фигура у него была почти идеальная, если сделать скидку на возраст.
        - Приходится держать себя в форме, - сказал он Харману после того, как они обменялись приветствиями. - Иначе нельзя: на износ работаем. А гимнастика имеет свойство успокаивать нервишки. Как вам спалось?
        - Я спал отлично, - ответил Харман.
        - Надеюсь, та суматоха, которая имела место ночью, не нарушила ваш покой? - поинтересовался фон Риббель, энергично выполняя приседания.
        - Что это было, господин оберштурмбанфюрер?
        - Побег, -- сказал комендант. - Группа заключенных пыталась бежать. Подкоп под стену, сняли одного часового. Ну и так далее… К счастью, далеко они не ушли.
        - Побег? - переспросил Харман. - Но зачем? Куда они могли бежать?
        - Вы правы, - ответил фон Риббель, начиная методичный бег на месте. - Бежать им отсюда некуда, разве что в лес, но они и там подохли бы с голоду. Но это понимаем вы и я как люди разумные. К сожалению, существам этой расы бог не дал ни логики, ни разума. А после нескольких лет пребывания в Харвице они вообще становятся психически неполноценными. Унтерменши, что вы хотите! - Он стал махать руками. - Поэтому от них всегда можно ожидать чего угодно. Кстати, знаете, как они преодолели проволочные заграждения? Двое из них были ранены, они легли на проволоку и приказали остальным перебираться на другую сторону по их телам…
        - Поразительно, - сказал Харман, хотя на его лице не было и тени каких-либо эмоций. - Невероятно.
        - Стадо фанатиков, - с убеждением сказал комендант. - Кстати, в полдень мы будем публично казнить тех, кого отловили. Если хотите, можете прийти посмотреть. Зрелище обещает быть поучительным.
        - Я хотел бы вручить вам мой рапорт, господин обер-штурмбанфюрер,- произнес Харман. -И мне предписано как можно скорее начать работу с ценностями.
        В это время денщик коменданта вынес из дома тазик с горячей, благоухающей одеколоном водой и полотенце.
        - Переходим к водным процедурам, - довольно сообщил фон Риббель и после паузы добавил: - Да не торопитесь вы с работой, обер-лейтенант. Отдыхайте сегодня, осмотрите лагерь, восстановите силы после дороги, а завтра и приступите.
        - Вы не доверяете мне, господин оберштурмбанфюрер? - спросил Харман.
        Фон Риббель выдержал паузу и сказал:
        Сегодня на рассвете привезли тела ваших солдат. Разумеется, оружия при них не оказалось. Мотоциклы были сожжены. Не беспокойтесь, в соответствующие инстанции мною уже доложено… Извините, я должен поплескаться… Вон в том здании находится наша канцелярия. От моего имени попросите Фельдера показать вам лагерь, если вы этого хотите, конечно. И еще. В двадцать ноль-ноль приглашаю вас к себе на небольшое торжество. Будут присутствовать все офицеры лагеря. Честь имею.
        В лагерной канцелярий ходил, без особой нужды покрикивая на подчиненных писарей, штурмбанфюрер Карл Фельдер. Увидев Хармана, он сразу оживился и потащил обер-лейтенанта к себе в кабинет - мрачную, затхлую комнатушку.
        - Коньяку, извините, не держим, но шнапс имеется, - заявил Фельдер, когда они расположились в креслах. - Вы как насчет этого дела? Впрочем, давай-ка я буду называть тебя на "ты", ты не против?
        - Мне все равно, - ответил Харман.
        - А насчет "этого дела"? - не отставал Фепьдер.
        - Мне все равно, - повторил Харман. - Mогу пить. А могу и не пить.
        Бывает, - добродушно согласился штурмбанфюрер. - Помню, в Гартвейме был у нас один непьющий… То ли Ганс, то ли Фриц его звали… забыл. Плохая у меня память на фамилии и имена стала. Да и откуда ей взяться? Тут кругом одни номера… Заключенный номер триста двенадцать дробь шестьсот двадцать? Вот он! Заключенный пятьсот тридцать дробь двести два? А вот он, на левом фланге… стервец. Все - как на ладони! О чем это я?.. Ладно, давай выпьем!
        Они опрокинули в себя мутный шнапс.
        - Ты говорил о Гартвейме, - напомнил Харман. - Что это?
        - Ах, да… В Гартвейме - это бывший замок в Австрии - готовили мастеров заплечных дел для таких воспитательных заведений, как наш Харвиц. С чувством, основательно готовили. Лекции там всякие или, скажем, практические занятия. Вот ты кем был до войны?
        - Я был студентом, - повинуясь подсказке внутреннего голоса, сказал Харман. - Студентом искусствоведческого факультета в университете…
        - Очень хорошо, - сказал Фельдер. - Ну а я учился на медика, недоучился только. Война помешала. И вот те занятия по анатомированию трупов в подметки не годятся занятиям в Гартвейме. Блевали мы первое время, что было - то было. Проблюешься, бывало, зальешь отвращение и страх шнапсом - и по бабам, в самоволку. Ничего, потом привыкли… Так вот этот самый то ли Фриц, то ли Ганс не пил совсем, понимаешь, язва у него была, наверное, и что ты думаешь? Через месяц повесился на кальсонах в уборной!
        Они опять выпили.
        - Сам-то ты откуда родом? - полюбопытствовал Фельдер.
        - Я родом из Берлина, - сказал Харман.
        - Земляки, значит. - Фельдер хлопнул обер-лейтенанта по плечу. - Позволь мне называть тебя по имени, а? Извини только, не помню, как тебя зовут.
        - Зови меня просто Харман. Я так привык.
        - Харман так Харман, - проворчал Фельдер.
        После третьей рюмки он показал обер-лейтенанту фотографию, на которой миловидная голодая женщина держала на коленях белобрысого карапуза с сачком в руках.
        Это моя Инга, - с неожиданной нежностью сказал Фельдер. - А это - Фридрих, отпрыcк мой. Теперь уже в школу ходит. Они сейчас в Берлине. Будешь уезжать, захватишь им от меня посылочку небольшую?
        - Конечно, - сказал Харман.
        Затем штурмбанфюрер безуспешно попытался выудить из Хармана свежие анекдоты и без всякого перехода сообщил, что фон Риббель - аристократический болван, а Шарц - дремучий громила, но, впрочем, слова о коменданте он берет обратно, и не потому, что тот - начальник, а просто потому, что фон Риббель устраивает сегодня пирушку, бог знает, под каким предлогом…
        Фельдер еще выпил и чуть заплетающимся языком осведомился, каковы планы Хармана на этот день. Не дожидаясь ответа, вскричал:
        - Давай-ка, дружище Харман, я покажу тебе наши владения! Небольшая экскурсия, а? Правда, это не Берлин, но и у нас посмотреть есть на что. Весьма поучительно. Как в зоопарке. Давно ты был в последний раз в зверинце?
        Что они ко мне пристали, думал Харман. Зачем мне нужен этот осмотр Харвица?
        Что-то в нем упорно сопротивлялось "экскурсии" по лагерю. Он то ли думал, то ли чей-то голос звучал у него в мозгу: "Ты не должен допускать никаких отклонений от плана, а эта "экскурсия" в план не входит… Ценности, эвакуация ценностей - вот твоя цель…"
        - Нет-нет, - запротестовал он вслух. -Не надо, прошу тебя. Карл. Мне… мне не хочется никуда идти…
        - Э, да ты слабак, братец! - добродушно вскричал Фельдер. - Ничего, ничего, это будет тебе полезно!
        Не слушая более протестов Хармана, он нахлобучил фуражку, схватил обер-лейтенанта под локоть и мощно повлек за собой.
        - Может быть, еще выпьем? -- сопротивлялся Харман.
        - Потом, после экскурсии выпьем, - отмахнулся штурмбанфюрер.
        И Харману ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться неожиданному напору своего собеседника. Конечно, у него был целый арсенал различных средств воздействия, но это неизбежно вызвало бы подозрения. Кроме того он вдруг почувствовал, что его внутреннее сопротивление начинает ослабевать, а вскоре и совсем исчезло.
        Он уже окончательно пришел в себя, но, осматривая клетки загонов, на которые была разделил проволокой территория лагеря, низкие барачные блоки, испытывал странное ощущение, будто все это он уже видел раньше. Однако, как он ни пытался вспомнить, где и когда он мог видеть нечто подобное, ему это не удавалось.
        Между тем, они уже шли по ровному и пыльному плацу, который подметали люди в полосатых рубищах. За людьми надзирали трое дюжих эсэсовцев, которые то и дело покрикивали и деловито выбивали зубы своим "подопечным". Чуть подальше группа изможденных военнопленных таскала за угол барака тяжелые булыжники, сваленные зачем-то в кучу в углу плаца. Один из таскавших на глазаx Хармана и Фельдера упал, придавив себе камнем ногу. Охранник неторопливо подошел к нему, взмахнул плетью, но заключенный не сумел встать. Послышалась сухая, отрывистая автоматная очередь, и через несколько секунд, когда товарищи погибшего уволокли его труп куда-то за бараки, переноска камней продолжалась, словно ничего особенного не произошло…
        За полтора часа Харман и Фельдер успели осмотреть лишь первый сектор, где размещались столярная мастерская, кузница, сапожники и портные. Заключенные, которые там трудились, были в основном из стран Восточной Европы. Как пояснил Фельдер, военнопленные использовались лишь на самых тяжелых работах. В этот день они рыли котлованы для фундаментов двух больших зданий новых блоков, почти возле самых проволочных заграждений. Охранники с плетьми из кусков многожильного кабеля в руках и с овчарками на поводках не давали работающим ни минуты передышки. Видно, им было скучно, охранникам, и время от времени они устраивали себе развлечение: спускали собак с поводка, и те гонялись за заключенными, хватая их за ноги и за руки под хохот и улюлюканье охранников.
        В этот момент Фельдер сказал Харману, кивнув на людей в полосатых робах:
        - Посмотри, как они глядят на нас… Они ненавидят нас, и только дай им возможность, как они тут же набросятся на нас и задушат голыми руками!.. В школе СС нам внушали, что здесь царит образцовый порядок, а на месте оказалось, что порядок этот - только внешний… В душе у этих ублюдков - если она у них имеется - лишь ненависть и бессмысленная враждебность! Они не умеют подчиняться силе… Поэтому мы все очень плохо спим по ночам.
        - - А кто содержится в вашем лагере?- спросил Харман.
        Разный сброд, - махнув рукой, ответил штурмбанфюрер. - У нас все же не Освенцим и не Дахау… Есть и пленные красноармейцы, и евреи из польских гетто, есть члены большевистских семей - в основном, они все помогали партизанам. - Штурмбанфюрер посмотрел на часы. - Однако, дружище Харман, нам пора выдвигаться в "лазарет".
        - В лазарет? - удивился обер-лейтенант. - Зачем?
        - Я забыл, что ты не знаешь нашей терминологии, - засмеялся Фельдер. - "Лазаретом" мы называем то место, где происходит ликвидация этих скотов. Сейчас там состоится занятный спектакль: будут расстреливать подонков, которые пытались дать деру этой ночью!
        "Лазарет" находился в редкой березовой роще в самом дальнем углу лагеря и представлял собой довольно вместительный котлован, окруженный оградой из колючей проволоки. На краю котлована была вырублена в глине крутая лестница, которая вела на дно.
        Все уже были в сборе. Чуть поодаль от котлована стояла длинная скамья, на которой, словно король со своей свитой, восседал фон Риббель в окружении офицеров СС. Заключенные, которых должны были расстреливать, были выстроены в шеренгу на краю котлована, спиной к нему. Их было около двадцати, и стояли они спокойно и молча, хотя ни на одном из них не было живого места - очевидно, от огнестрельных ран, собачьих укусов и побоев. Сколько ни вглядывался в их лица Харман, ни на одном из них он не смог заметить и тени страха,
        - Они не боятся, - констатировал он.
        Фельдер хмыкнул:
        - Они просто отупели от страха!
        - А почему ты сказал, что будет спектакль?
        - Потому что есть зрители, - хихикнув, ответил штурмбанфюрер, ткнув пальцем в направлении так же молча стоявшей толпы людей в полосатом, которую охраняли автоматчики. - Обычно все это проделывается быстро и без китайских церемоний. Осужденных ставят на колени на краю ямы и стреляют в затылок. А теперь зрелище обещает быть намного интереснее!
        Перед шеренгой заключенных выстроился взвод СС с автоматическими карабинами, под командованием уже известного Харману ротенфюрера Шарца.
        - Шарц, начинайте, - отрывисто приказал фон Риббель.
        Офицер что-то рявкнул солдатам, указывая на грузовик, который стоял за строем взвода. В его кузове был укреплен на турели пулемет.
        - Что он говорит? - спросил Харман Фельдера. - Я не расслышал.
        - Кто? Шарц? А, - штурмбанфюрер пренебрежительно махнул рукой, - он хочет, чтобы для верности кто-то из солдат стрелял из пулемета. К нам недавно прибыло пополнение, так что это будет для новичков крещение огнем. Заодно лишний раз потренируются в стрельбе на меткость, ха-ха!..
        Шарц повторил выкрик, и Харман уловил звуки, похожие на команду: "Добровольцы, шаг вперед!".
        По-прежнему никто не шелохнулся. Все колебались. Война шла четвертый год. Позади Ленинград, сражение на Волге, русские приближаются к Польше. Кому хочется пачкать руки в крови, да еще при свидетелях?
        Харман вдруг подумал: а что, если кто-нибудь из солдат вообще откажется стрелять в людей? Да нет, вряд ли. Каждый понимает, что это бессмысленно: количество приговоренных к смерти просто увеличится на одного, вот и все.
        Но он ошибся. Когда Шарц все-таки вызвал из строя некоего Верке, тщедушного молодого солдата, тот отказался занять место за пулеметом. Секунду ротенфюрер таращил на него глаза, а потом медленно потащил из кобуры "вальтер". Глаза его налились кровью, и это не предвещало ничего хорошего для солдата. Верке побледнел, но не сдвинулся с места.
        Мертвую тишину нарушил надменный голос фон Риббеля:
        - Оставьте, Шарц. Он пойдет под трибунал, но вначале им займется гестапо.
        Шарц нехотя убрал руку с кобуры и, тяжело дыша, шагнул к Верке.
        - Чистюля! - процедил он сквозь зубы. - Трус! Ты больше не солдат фюрера!
        С этими словами он сорвал с юноши погоны и повернулся к строю взвода.
        - Кто еще хочет последовать его примеру? - прорычал он.
        Никто не шелохнулся, и уже следующий солдат, вызванный Шарцем, послушно полез в кузов грузовика.
        Через несколько минут все было кончено. Залп из карабинов и длинная очередь из пулемета сделали свое дело. Крупнокалиберные пули сбрасывали приговоренных прямо в котлован, буквально разрезая их пополам. Недаром в войсках такие пулеметы называли "пилами фюрера"…
        Потом все так же ярко светило полуденное солнце, солдаты деловито засыпали трупы в котловане гашеной известью и землей, а охранники погнали остальных заключенных в лагерь.
        - Ну и выдержка у тебя, Харман! -- удивленно сказал Фельдер. -- А я-то, грешным делом, подумал, что ты - слабак. Я-то сам, когда прибыл сюда, был не лучше, после каждой экзекуции чуть в истерику не впадал… А ты - признаться, я наблюдал за тобой - даже лицом не дрогнул!
        - Пойдем побыстрее отсюда, - сказал Харман. - Здесь очень сильный и неприятный запах.
        - Неприятный, говоришь? - хохотнул Фельдер. - Еще бы, ведь в этом котловане до конца сорок второго трупы просто засыпали хлорной известью и тонким слоем земли. Сейчас-то у нас есть специальные печи, а вот когда я приехал сюда, здесь каждый кубический сантиметр воздуха был пропитан такой вонью!..
        Штурмбанфюрер опять посмотрел на часы:
        - Ну что ж, пора обедать. Дела делами, а обед - по распорядку!
        В столовой было чисто и уютно, из большого граммофона звучала песня "Стража на Рейне".
        - Эх, - сказал Фельдер, когда они уселись за столик в углу столовой, - пивка бы сейчас!.. Есть еще пиво в нашей старушке Германии, и наверняка остались уютные пивные, не правда ли? Но чтобы вернуться в них, нам надо побыстрее побеждать в этой проклятой войне, а она почему-то затягивается…
        Судя по вступлению, разговор обещал перейти на довольно скользкую тему - политика и положение на фронтах. В принципе Харман мог бы со всеми подробностями довести до местного офицерства самые свежие и объективные данные о ходе боевых действий в любой точке земного шара, но он предполагал, что такая информация не порадовала бы доблестных слуг фюрера.
        Однако его опасения оказались напрасными. Штурмбанфюрер болтал, не умолкая, но исключительно на светские темы, правда, при этом он приправлял свою речь казарменными остротами и сам же смеялся над ними.
        После обеда они продолжили осмотр лагеря. Во втором секторе располагались склады одежды и драгоценностей. Работали здесь женщины. Впрочем, их было трудно отличить от мужчин: та же полосатая одежда на истощенных - кожа да кости - телах, те же сумрачные глаза, ничего не выражающие, кроме покорного, привычного отчаяния; так же коротко остриженные волосы.
        В сопровождении оберштурмбанфюрера СС, начальника вещевого сектора, Харман и Фельдер шли по складу, где рабочие - то ли женщины, то ли мужчины - сортировали какое-то барахло. В дальнем конце барака трое заключенных разбирали груду человеческих волос, судя по всему, раскладывая их по цвету.
        - Что это? -спросил Харман у своих спутников.
        Те, переглянувшись, хмыкнули.
        - Как видишь, волосы, - насмешливо сказал Фельдер. - За сутки наш лагерь выдает до пятидесяти килограммов женских волос. Раньше мы стригли только женщин, но сейчас нашли способ использовать и мужские волосы. Так что, стрижем всех подряд, как овец, ха-ха!..
        - Но зачем вам волосы? - удивился Харман.
        - "Зачем, зачем", - проворчал Фельдер. - Не будь наивным, Харман! Вещи еще могут послужить немцам, а этим, - он указал подбородком на заключенных, - они уже не понадобятся. Так же и волосы: из них получаются отличные парики и шиньоны для берлинских модниц. Натуральное всегда ценится больше, чем искусственное, уж тебе-то как искусствоведу лучше знать!..
        Но самое страшное, невероятное и поразительное было еще впереди, и, может быть, не случайно Фельдер, будто заправский "экскурсовод", оставил это "на закуску".
        Они пришли в детский блок, который находился в самом конце лагеря, у колючей проволоки. По дороге туда Фельдеру и Харману попалась небольшая колонна детей --тоже в полосатых робах, - которую вели несколько эсэсовцев с автоматами.
        - Куда ведут этих детей? - спросил Хартман.
        - К доктору Кетцелю, - кратко ответил штурмбанфюрер.
        - К доктору? - переспросил обер-лейтенант.
        Фельдер поморщился:
        - Ну да, к начальнику медицинского блока. Доктор Кетцель берет у заключенных донорскую кровь и вообще ставит на них всякие медицинские опыты. В интересах развития германской науки…
        - А вот этих - в "санблок". - Штурмбанфюрер показал на большую деревянную тачку, полную истощенных детей. Тачку катили два солдата. Дети лежали без движения, раскинув безвольно руки - видно, у них уже не было сил от голода - и только по их открытым, мигающим глазам можно было определить, что они еще живы.
        - В "санблок"? Тоже к доктору Кетцелю?
        Фельдер усмехнулся:
        - "Санблок" по-нашему - газовая камера. Мы посмотрим ее потом.
        - Детей - в газовую камеру? - Харман даже остановился. - Но за что?
        - "Естественный отбор", - ухмыльнулся Фельдер и объяснил, что раз в неделю для отправки в газовую камеру отбирают не меньше двадцати детей - сначала больных, потом чрезмерно истощенных, а если больных и истощенных не хватает "для комплекта", берут русских и еврейских детей.
        - Знаешь, они постоянно ждут смерти, - добавил Фельдер, - и даже воспринимают ее как избавление от голода.
        Они вошли в один барак, из которого дети вытаскивали трупы других детей - как объяснил штурмбанфюрер, тех, что умерли после утреннего развода. Дети работали бесстрастно, словно выполняя уже привычную процедуру.
        Барак представлял собой широкое низкое и сумрачное помещение, посередине которого шел проход, а по бокам были сооружены сплошные двухъярусные нары. На нарах лежали грязные соломенные тюфяки, испачканные кровью и испражнениями, и по ним ползали вши и тараканы. Дети сидели на нарах и хлебали какую-то мутную жидкость из консервных банок, служивших им, видимо, подобием посуды.
        Увидев офицеров, они соскочили и заученно построились в две шеренги. Стояла мертвая тишина, и это было неестественно - то, что дети молчали и только их глаза тревожно глядели из глубоко запавших глазниц. Их худые лица были туго обтянуты шелушашейся кожей серого цвета. Это зрелище сильно подействовало на обер-лейтенанта.
        Из строя вышел мальчик - старший по бараку, как он представился, - и на ломаном немецком доложил Фельдеру, что происходит прием пищи.
        - Вольно, вольно, - махнул рукой Фельдер. - Продолжайте.
        Но команде дети разошлись, переговариваясь на разных языках, и Харман догадался, что они обсуждают: пришел ли их черед идти в газовую камеру или в медицинский блок. При этом лица их оставались неподвижными и недетскими. Глаза у них были огромные, но они не могли уже ни смеяться, ни плакать, а только смотреть страшным взглядом смертника..,
        Харман молча смотрел на этих детей-стариков и внутри у него все переворачивалось. У него вдруг появилось желание что-то сделать, но он мог только смотреть и запоминать. Нечеловеческим усилием воли он взял себя в руки, но чувствовал, что с ним что-то случилось.
        - Тоска, - пробормотал рядом с ним Фельдер,- этот блок обладает странной силой нагонять тоску. Хорошо бы напиться и все забыть,.. К черту все! В конце концов, мы за это не отвечаем. Нам приказывают - мы исполняем!
        Однако, когда они вышли из барака, штурмбанфюрер, глядя на детей, грузивших трупы других детей в тачку-телегу, задумчиво процитировал:
        - "Жалость - это зараза… Германцы не должны испытывать жалости"… Знаешь, Харман, кто это сказал?
        - "Чувство справедливости, логики и возмездия - вот что достойно великой расы",- процитировал в ответ Харман. - Рейхслейтер Альфред Розенберг, "Миф двадцатого века"…
        - Верно, - согласился штурмбанфюрер и добавил: - Но почему-то все равно хочется напиться!
        Гостиная в доме коменданта была ярко освещена. Из патефона на этот раз звучала музыка Моцарта. За исключением хозяина, все уже были в сборе. На мужчинах были надеты черные парадные мундиры, дамы блистали роскошными вечерними платьями и настоящими, а не под-дельными драгоценностями.
        В ожидании виновника торжества велись оживленные беседы. Официанты из офицерской столовой накрывали монументальный праздничный стол.
        Войдя в зал, Харман огляделся. Никто не обращал на него внимания, и это его устраивало. Следуя примеру прочих, он взял со стола большой фужер с коктейлем и отошел к окну. До него доносились обрывки бесед:
        - … По какому случаю торжество?
        - Вы, как всегда, не в курсе, Франц. Сорок пять лет назад изволил появиться на свет наш комендант…
        - … опять мы не выполняем квартальный план! Нужно уничтожить сорок тысяч голов, а мы с грехом пополам идем на двадцатой тысяче…
        - Вы правы, если бы нам не были предписаны столь примитивные способы, как газ, например, мы бы не только выполняли, но и перевыполняли бы план!..
        - А что вы, собственно, предлагаете, милейший?
        - Я бы предложил хоронить их заживо. Согласитесь, это было бы и экономно, и гигиенично…
        - … третью неделю нет писем от брата с фронта. Он у меня служит во Франции.
        - Ну, ему еще повезло. В России воевать намного хуже…
        - … беру, значит, я, строю этих сволочей в ряд, кладу руку с пистолетом на плечо последнего и - бац-бац! Кто повыше - тому разносит лопатку, а кто не держит строй - тому башку!..
        - … говорю я ему: плетью-то лучше по лицу, а не по спине, а он мне: крови, мол, много будет. "Ну и что?", говорю. А он опять: не переношу я вида крови. А? Как вам это нравится? Ха-ха-ха!..
        - Это точно, Фриц, в нашем деле нужны крепкие парни, а всех прочих - на фронт!..
        - … господа, господа, довольно о работе! Давайте лучше поговорим о…
        - О чем же, фрейлен Магда?
        - Ну, например, о любви, господин штурмбанфюрер!
        - Кстати, о любви. Приходит солдат в публичный дом…
        Всех наконец пригласили к столу. Едва гости расселись, дверь гостиной открылась, и в зал вступил затянутый в безукоризненно отглаженный мундир, с моноклем в правом глазу и с кортиком на поясе, фон Риббель. Он был встречен дружными аплодисментами, все встали.
        Последовали поздравительные речи, тосты и здравицы в честь именинника, великой Германии и фюрера, зазвенели вилки, ножи и рюмки. Гвалт несколько приутих, потом возобновился с еще большей силой.
        Тосты чередовались один за другим, и гости быстро хмелели. Кто-то уже лил дорогой коньяк на скатерть, кто-то испачкал мундир в салате, дамы то и дело взвизгивали и томно обмахивались кружевными платочками.
        Пластинка с произведениями Моцарта была удалена с патефона, на ее место поставили другую, с вальсами Штрауса. Некоторые офицеры, опрокидывая стулья, уже тащили своих дам танцевать.
        Потом как-то резко все смешалось. Фон Риббель свысока взирал на разгулявшихся подчиненных в монокль. Официанты торжественно внесли горообразный торт со множеством зажженных свечей. Гости дружно взревели: "Хайль!" Свет был потушен, зажгли свечи в канделябрах на стенах.
        Шарц, перекрывая голоса и музыку Штрауса, затянул "Хорста Весселя", в углу доктор Кетцель мрачным, гнусавым голосом декламировал стихи о прекрасной Лорелее двум надзирательницам с мужскими ухватками из женского сектора.
        В уши Хармана лезли со всех сторон взбудораженные спиртным голоса:
        - … германцы… ик… не должны испытывать жалости к низшим… ик… расам! Мы их победили, и теперь можем с ними делать все, что хотим!..
        - … а я вам говорю, что вы - болван! В других лагерях уже давно используют детей для работ, а у нас, кроме как жрать и спать, они ни на что не годны!..
        - … до отпуска осталось двадцать дней. Конечно, война, особо не разгуляешься, но можешь мне поверить, Карл, я-то найду, где и как поразвлечься!.. Посидим со старыми дружками, споем, а потом завалимся к бабам!..
        - … а комендант-то наш - парень не промах! В буквальном смысле слова! Тренируется в стрельбе через день… В "лазарете". Предпочитает по детям: они маленькие - в них стрелять труднее…
        - … люблю вкусно, с чувством и, с расстановкой поесть!..
        - … девочки, не дайте погибнуть от любви одинокому офицеру!
        - … а вы - шалун, доктор! Зачем вы берете меня за руку?..
        Начинало сильно пахнуть смесью пота и французских духов. Харман встал и вышел на веранду. Там, уперевшись лбом в деревянный столбик навеса, не видя никого и ничего вокруг себя, с бокалом в руке горько плакал пьяный штурмбанфюрер Фельдер.
        - Что случилось, Карл? Почему ты плачешь? - спросил Харман, положив руку на плечо штурмбанфюрера.
        - Инга… Инги и Фридриха больше нет, - с трудом выговорил Фельдер.
        - Как - нет? - тупо переспросил Харман.
        - Я получил сейчас письмо от нашей соседки, фрау Майбах. Во время последней бомбежки фугаска угодила прямо в наш дом… А мои не пошли в бомбоубежище…
        Он вытер глаза рукой, опрокинул в рот содержимое бокала и, шатаясь, ушел куда-то в темноту. Харман еще немного постоял на веранде, глядя на цветник, разбитый перед террасой. Перед его мысленным взором, как мгновенные фотоснимки, пронеслись, сменяя друг друга, образы хозяев этого странного мирка.
        … Вот доктор Кетцель, в резиновом фартуке и резиновых окровавленных перчатках, склоняется над хирургическим столом, на котором распростерто истощенное тельце ребенка… Вот он же, в темном костюме и полосатом галстуке, съехавшем набок, с аппетитом разгрызает куриную ножку…
        … Обершарфюрер Отто Майер, старший надзиратель женского сектора, хохоча, наблюдает, как его овчарка хватает за ягодицы женщин в полосатых робах… Он же, галантно расшаркивающийся перед фрейлейн Магдой…
        … Ганс Лесовски, заведующий штрафным блоком, злобно оскалившись, бьет человека в полосатом железным прутом по спине и по голове… Ганс Лесовски, поднимающий тост за благородную миссию арийской расы…
        Потом Харман вновь увидел перед собой множество огромных детских глаз, неотрывно глядящих на него исподлобья, с печалью и упреком.
        Он очнулся от своих видений. Судя по звукам, доносившимся из темноты, за одним углом дома кого-то сильно рвало, а за другим углом кто-то, облегченно крякая и пьяно икая, обильно мочился на стену…
        Дверь на веранду открылась, пропустив наружу взрывы хохота и обрывки пьяных песен, и вновь закрылась. Рядом с Харманом остановился фон Риббель и, заложив руки за спину и глядя в темноту, стал покачиваться с каблука на носок.
        - "Я сказал себе: "дай испытаю весельем, - познакомься со благом!" - неожиданно нараспев стал говорить он. - "Но вот - это тоже тщета - о смехе промолвил я: вздор"…
        - "И о веселии: что оно творит?", - подхватил Харман.
        - Ого, - сказал фон Риббель и с любопытством взглянул на обер-лейтенанта, - похвальное знание Экклезиаста! Изучали богословие?
        - Никак нет, господин оберштурмбанфюрер, - щелкнул каблуками Харман. - Но у меня хорошая память…
        - Вольно, - разрешил фон Риббель. -- Как ваши дела?
        - У меня еще не было дел, господин оберштурмбанфюрер.
        - Ах, да… Кстати, завтра, с утра, можете начинать работу на складе, я дам соответствующие указания Фельдеру и Шарцу.
        - Благодарю, господин оберштурмбанфюрер.
        Они немного помолчали. Затем Харман вежливо спросил разрешения идти отдыхать. Фон Риббель покосился на него и усмехнулся:
        - Чувствуете себя чужим в нашей компании? Ну что же, иногда и мне самому кажется, что мы все - не к месту в этом мире… Не смею вас задерживать, обер-лейтенант, спите спокойно.
        Харман отдал честь и пошел в темноту. На полпути он остановился:
        - Извините, господин оберштурмбанфюрер, я совсем забыл… - сказал он через плечо. - Поздравляю вас с днем рождения.
        Он обернулся, но на веранде уже никого не было.
        На следующий день, с утра, они пришли с Фельдером к складу ценностей, который оказался большим каменным зданием. У добротных дверей здания расхаживал угрюмый часовой. Начальник канцелярии по-приятельски хлопнул часового по плечу и попросил отворить "Сезам", по его выражению. Дверь заскрипела на несмазанных петлях, и офицеры проникли внутрь. Вскоре, откуда ни возьмись, появился хмельной Шарц с двумя солдатами. Пробурчав что-то часовому о несоблюдении инструкции о караульной службе, он прошел мимо.
        Харман огляделся. Бетонный пол склада был заставлен ящиками и тюками. В сущности, все уже было подготовлено к отправке, оставалось только сверить имуществоСОсписком.
        - Вот, дружище Харман, - усмехнулся штурмбанфюрер, - валяй, забирай свои сокровища.
        - Неужели все это поместится в мою машину? - спросил Харман.
        - То, что не поместится, оставишь на следующий раз. Это как в том анекдоте…
        Харман, не слушая анекдот, приступил к работе. Видно, подобное времяпрепровождение было не по душе Фельдеру, потому что он сразу вспомнил о неких служебных обязанностях и поспешил ретироваться,
        По просьбе обер-лейтенанта Шарц и солдаты принялись помогать ему. После того, как солдаты по знаку Хармана распаковывали очередной ящик или тюк, он отмечал их содержимое в списке, и солдаты вновь упаковывали ценности. Шарц исполнял функции наблюдателя. Он поминутно чесал затылок плетью, крякал, восхищенно сопел и испускал многочисленные междометия. Воспользовавшись очередным перекуром, он спросил Хармана, действительно ли так ценны все эти вещи.
        - Конечно, - позволил себе усмехнуться обер-лейтенант. - Не будем говорить о золотых изделиях, возьмем одни произведения живописи. Тут есть картины знаменитых голландских и итальянских мастеров XVI и XVII веков, а также работы лучших русских художников восемнадцатого и девятнадцатого столетий. А какую огромную ценность представляют православные иконы?! В общем, стоимость всего этого, даже по самой поверхностной оценке, составляет много миллионов…
        - Рейхсмарок? - скептически переспросил ротенфюрер. - Не знаю, не знаю… Лично я бы… это… взял бы себе золотишко там, камушки, а не картинки… Вещь всегда есть вещь… Пальтецо, к примеру. Взял и носи… это… на здоровье. А вот эту мазню, - он ткнул плетью в одну из картин, -на себя не наденешь!
        - Эти ценности, - медленно сказал Харман, не спуская взгляда с ротенфюрера, - нужны, в первую очередь, для блага великой германской нации.
        - А я что? - смешался Шарц. -Я и говорю, значит… ну… великому рейху там… Так точно!
        Они провозились в хранилище до вечера.
        Да, в Харвице было сосредоточено большое и очень ценное собрание предметов искусства, картин и золотых изделий, вывезенных из России и Польши. Харман подумал, что его не зря послали сюда. Среди ценностей, "конфискованных" эсэсовцами на оккупированных территориях, были ценнейшие полотна разных веков, вазы, изделия из золота и мрамора, часы, драгоценная старинная посуда ручной работы, редкие экспонаты из всевозможных музеев и частных коллекций, гравюры на дереве и меди, ковры и гобелены. Все это был антиквариат, практически не имеющий цены…
        Наконец все было отобрано, проверено и вновь упаковано. Харман посмотрел на часы.
        - Разрешите… это… отбыть на ужин, господин обер-лейтенант? -спросил, переминаясь с ноги на ногу, Шарц.
        - Можете быть свободны до завтрашнего утра. Машина готова?
        - Так точно! Находится на стоянке… Может, прислать после ужина солдат, чтобы… это… грузить?
        Харман на мгновение задумался.
        - Не стоит, Шарц, - наконец медленно проговорил он. - Погрузим утром.
        Уже дойдя до двери, он вдруг обернулся и, сам не зная зачем, спросил:
        - Кстати, а где сейчас находится рядовой Верке?
        - В карцере, господин обер-лейтенант, - осклабился Шарц. - Завтра его… это… в гестапо отправят, и поделом! Таким - не место в армии…
        - А кто он по профессии?
        - Не могу знать, господин обер-лейтенант. Вообще-то он сам - из студентов, но военная… это… специальность - водитель.
        - Вот как, - сказал Харман. - Мне как раз нужен водитель на обратный путь.
        - Не отдадут его вам, - буркнул Шарц. - Под трибунал положено таких, а я бы вообще кокнул его на месте. Ученый! Философ! - Он презрительно сплюнул. - Какой-то вонючий студентишка.. это… будет всякие идеи разводить!.. Развелось умников-то! Вот чем их воспитывать надо! - Он покосился на свой кулак и гневно засопел.
        Когда Харман вышел со склада, на него накатило какое-то странное чувство, и он сразу вспомнил детские глаза, с болью смотревшие на него. С ним действительно что-то случилось, но он не мог никак понять, что именно. Он вдруг увидел себя как бы со стороны - молодого, здорового немецкого офицера со спокойным лицом и в безукоризненно сидевшей на нем форме мышиного цвета. Нахлобучив на лоб фуражку с высокой тульей и не видя перед ничего, кроме прозрачных детских глаз, он брел пo лагерю.
        Потом оказалось, что он уже лежит одетый на кровати в своей комнатушке. Мозг его лихорадочно работал.
        Понять и объяснить можно все, думал он. Даже расстрелы военнопленных. В конце концов, война есть война, хотя это не оправдание негуманности. Но как объяснить и понять то, что они делают с детьми? При чем тут дети?
        И вообще, думал Харман, враг, конечно, есть враг. Но даже над врагом нельзя так издеваться, потому что враг - тоже человек. Правда, здесь существуют какие-то странные понятия. Людей здесь не считают людьми, вот в чем все дело. Но ведь и к животным нельзя относиться так жестоко!
        Анализируя поступки и образ мыслей персонала Харвица, Харман пришел к однозначному выводу: они возомнили себя сверхлюдьми, но на самом деле это не люди. Это мерзкие, равнодушные ко всему на свете, кроме желания удовлетворить свои простейшие инстинкты, твари. Даже такие как фон Риббель… Они извлекают выгоду из мук и страданий других людей.
        Ему вдруг пришла в голову мысль: а чем я лучше их, если я прибыл сюда за ценностями, собранными за счет насилия и убийств? Кто меня послал за ними?
        Он не знал ответа на этот вопрос, как не знал, кому и зачем понадобились произведения искусства, хранившиеся в Харвице. Он почему-то знал, что управление Розенберга тут ни при чем.
        Еще совсем недавно он слепо подчинялся целевой установке: нужно вывезти ценности из лагеря. Но теперь она рухнула, как взорванная стена, и на ее место встала совсем другая цель. В нем медленно созревало решение проблемы, связанной с достижением этой цели. И вдруг он услышал внутренний голос:
        'Не делай глупостей! Забудь то, что ты увидел здесь. Это не относится к твоей задаче".
        "Не могу, - тоже мысленно возразил Харман. - Такое не забывается. Что же касается задачи, то у меня теперь другая задача".
        "Опомнись, слышишь, опомнись! Мы наблюдаем за каждым твоим шагом и контролируем каждое твое движение. Когда мы захотим, мы сможем заставить тебя действовать так, как нам нужно!"
        "Нет, решение принято мною окончательно и бесповоротно. Назад пути уже нет…"
        "Ты не можешь вмешиваться! - настаивал голос. - Не должен! Это бессмысленно, подумай об этом! В конце концов, ты же -- не человек!"
        - А кто же я? - уже вслух спросил Харман, но голос, словно испугавшись, что выдал некую тайну, замолчал.
        Время раздумий кончилось, настала пора действовать. Харман попытался встать, но неведомая сила сковала все его тело и бросила опять на кровать. В мозгу, сменяя друг друга, проносились обрывки мыслей и образов, никак не связанных между собой, j
        Он попытался соредоточиться. После долгих усилий ему это удалось. Постепенно беспорядок в сознании отступал, только в голове что-то гудело и пищало. ‹
        Харман заставил себя встать. Как ребенок, который учится ходить, сделал несколько шагов…
        Сколько времени длилось сопротивление противоборствующей силы, он не знал. Когда наконец оно совсем ослабло и контроль над телом был восстановлен, была уже глубокая ночь.
        Перед особняком фон Риббеля не было видно ни души. Лагерь, окутанный промозглым, воняющим гнилью туманом, казался вымершим. Мертвенный свет прожекторов клубился вместе с туманом. И ощущение нереальности окружающего мира опять охватило Хармана, но только на миг. |
        Дверь на веранду оказалась запертой, но это не смутило обер-лейтенанта. Он умел открывать любые замки с помощью подручных средств.
        Из-под двери кабинета фон Риббеля сочился слабый свет. К удовлетворению Хармана, дверь эта оказалась открытой.
        Комендант, видимо, привык засиживаться допоздна. Уютно расположившись в мягком кресле со стаканом глинтвейна, при свете настольной лампы он листал какую-то пухлую книгу.
        Увидев перед собой Хармана, фон Риббель опешил и некоторое время изумленно взирал на него. Потом пришел в себя и расслабился.
        - "Идет народ многочисленный и сильный, какого еще не было от века… Перед ним была земля, как сад Эдемский, а после него"… - нараспев прочитал он в книге.
        - "Унылая пустыня", - вежливо закончил Харман, усаживаясь в кресло напротив коменданта.
        - Что-нибудь стряслось? - спросил фон Риббель, аккуратно закладывая страницу в книге. - Слушаю вас.
        - Я должен возвращаться, -- сказал обер-лейтенант.
        - Именно сейчас? - удивился фон Риббель. - Среди ночи?
        - Именно так, господин оберштурмбанфюрер.
        - А почему такая спешка? - закуривая, осведомился комендант. - Может быть, завтра сюда нагрянут русские танки? Или настанет конец света?
        - Я не могу вам всего объяснить, но я должен еще до рассвета покинуть лагерь.
        - А разве ваша машина уже готова к отправке? Насколько мне известно, еще не все ценности…
        - Я не беру ценности, - прервал Харман своего собеседника. - Я оставляю их в лагере.
        - Не понял, - протянул фон Риббель. - Что это значит, Харман?
        - Вопросы потом. Выслушайте меня. У меня мало времени. В мире все относительно, - начал объяснять Харман ("Что я теряю время? - мелькнуло у него в голове. - Он же все равно не поймет"). - Для вас наибольшую ценность представляют деньги, золото, власть над людьми. Для нас же наивысшей ценностью был, есть и будет человек.
        - Один момент. Для кого это - для вас? Кто вас сюда прислал? И с какой целью?
        - Я не буду вам ничего объяснять, - сказал Харман. - Я буду краток. Вместо ценностей я заберу с собой пятьдесят детей и солдата Верке. ^t^
        Фон Риббель ошарашенно воззрился на Хармана. Потом его правая рука напряглась и дернулась куда-то под стол.
        - Сидеть! - спокойно приказал Харман. - Не осложняйте ситуацию. Я все равно выстрелю первым.
        - Зачем вам дети? -- после паузы спросил комендант.
        - Я хочу их спасти. 1
        - Ax вот как! - издевательски осклабился фон Риббель. - Значит, в вас пробудился гуманист? Прекрасно. Но позвольте задать вам один вопрос. Что вы будете с ними делать? Куда вы их повезете? Вокруг идет война. Уж не говоря о том, что на первом же дорожном посту вас остановят и арестуют как лицо, передвигающееся без сопроводительных документов. Может быть, у вас есть возможность переправить детей через линию фронта? Очень и очень в этом сомневаюсь. И вообще, я считал вас более умным человеком… И потом, вы не учитываете еще одного фактора. Видите ли, пребывание в нашем заведении неизбежно накладывает определенный отпечаток не только на внешность, но и на память, на психику ребенка. Уже сейчас у них нет памяти. Следовательно, у них нет прошлого, а раз так, то нет и будущего. Вы даруете им жизнь, но подумайте, каким мучением она для них обернется, потому что они никогда не забудут Харвица. Они просто обречены на смерть, Харман. Кроме того, здесь же содержатся их родители, и, увозя детей, вы лишаете их отца и матери.
        - Прекратите, фон Риббель, - устало сказал Харман. - Вы изложили мне формально-логические доводы, чтобы убедить меня, что я не прав. Но формальная логика часто оказывается демагогией, и меня вы не переубедите. Берите бумагу и пишите распоряжение на выдачу мне детей и Верке.
        - А если я откажусь? - поинтересовался комендант.
        - У меня достаточно возможностей, чтобы добиться желаемого результата, но я не хотел бы их использовать. 11
        По лицу фон Риббеля Харман понял, что тот не верит ему. Тогда обер-лейтенант сосредоточился и сказал вдруг непреклонным голосом: Т|
        - Поднимите вашу правую руку. Не можете? А теперь? - Он опять бросил пристальный взгляд на правую руку коменданта, продолжая говорить: - Теперь ваша рука поднимается независимо от вашей воли, она берет ручку и начинает писать: "Распоряжение"…
        Когда текст документа был полностью написан под диктовку Хармана и рука фон Риббеля поставила подпись, обер-лейтенант взял бумагу и сказал: I
        - А теперь я освобождаю вас.
        Фон Риббель сидел, окаменев. По его бледному лицу ползли, словно капли дождя, крупные горошины пота. Он с шумом выдохнул воздух и воскликнул:
        - Невероятно! Фантастика! Кто же вы, Харман? Гипнотизер? J
        - А вы? - спросил Харман. - Как могло получиться, что вы, образованный, культурный человек, ценящий достижения человеческого духа, подчинились фашистам? Вы же стали преступником! |
        Фон Риббель криво усмехнулся.
        - "И возненавидел я жизнь, Ибо злом показалось мне то, что делается под солнцем, Ибо всё - суета и погоня за ветром!" - процитировал на память он. - Я не знаю, откуда вы и как обстоит дело у вас, а в нашем мире царит культ силы. Тот, кто слабее, всегда подчиняется сильным и, в свою очередь, начинает подчинять себе тех, кто слабее его. Если же он выпадает из этой схемы, его попросту раздавят, уничтожат. Возьмем, к примеру, вашего Верке. Наверное, вы считаете его героем, а, по-моему, он - самый обыкновенный дурак…
        - Герой не может быть дураком, - возразил Харман. - Но умный может быть трусом, как вы, оберштурмбанфюрер…
        Он пристально посмотрел на коменданта, и тот, словно не замечая Хармана, стал бесцельно листать взад-вперед свой талмуд. Он мог бы двигаться, ходить и разговаривать, но на самом деле его сознание было мертво…
        Автостоянку охранял солдат. Харман дал ему возможность изучить бумагу фон Риббеля, потом сел в кабину машины-сейфа, прогрел мотор и потихоньку тронулся в детский сектор. У караульного помещения он затормозил.
        За дощатым столом охранники, которые ждали своей очереди идти на дежурство, развлекались картами и губными гармошками. На стенах висели автоматы, сумки с гранатами, кнуты со свинцовыми наконечниками, плетки и прочие принадлежности.
        Харман осведомился, кто тут цугвахман, и протянул бумагу вытянувшемуся по стойке "смирно" унтершарфюреру. Тот прочитал приказание коменданта и выразил готовность помочь обер-лейтенанту.
        Они вместе отправились в детские блоки.
        Около двух часов ушло на то, чтобы отобрать необходимое количество детей. При этом Харман старался выбирать наиболее слабых, истощенных и измученных, зная, что не сегодня-завтра их все равно отправят либо к доктору Кетцелю, либо в "лазарет".
        Унтершарфюрер равнодушно наблюдал за тем, как Харман отбирает детей, потом равнодушно построил их и равнодушно повел к караулке. Его равнодушие было равнодушием хладнокровного палача. Впрочем, дети тоже равнодушно относились к тому, что их куда-то среди ночи ведут два немецких офицера. Но это уже было равнодушие жертв.
        Вероятно, они думали, что их ведут на смерть, потому что Харман, шедший позади этой ужасной колонны живых скелетиков, слышал, как старшие дети уговаривали младших не бояться.
        Харман хотел тоже успокоить их, но потом понял, что они все равно ему не поверят.
        До машины дошли молча. Харман открыл ключом заднюю дверь кузова и стал по одному подсаживать детей в фургон. Там было душно - машина быстро нагревалась - и он стал опасаться, как бы дети не задохнулись внутри стальной коробки в дороге. Но потом он вспомнил о вентиляции.
        Его расчет на пятьдесят детей оказался верным: последних пришлось буквально втискивать в кузов фургона. Потом Харман отпустил унтершарфюрера и, выждав, пока он отойдет на достаточное расстояние, быстро залез под машину. Он не знал, зачем он это делает. Он инстинктивно ощущал, что к днищу прикреплено большое устройство, рычажок которого надо повернуть ровно на три оборота против часовой стрелки. Харман действовал как автомат,но теперь он знал, что максимум через два часа эта машина должна находиться на лесной дороге, на которую можно свернуть с шоссе после моста, в пяти километрах от него…
        Через несколько минут Харман уже сидел в кабине и нажимал ногой на стартер. Нужно было еще забрать Верке. Обер-лейтенант поехал к штрафному блоку.
        Однако с Верке все оказалось гораздо сложнее. Начальник штрафного блока с сомнением повертел в руках "распоряжение" фон Риббеля, а потом заявил, что на арестованного нужно оформлять кучу сопроводительных документов, а канцелярия откроется только в девять утра; что расписка Хармана его никак не удовлетворит, поскольку отвечать в случае чего все равно придется ему, а времена сейчас, сами знаете, какие; что вся эта затея везти арестованного в кабине грузовика, без охраны, ему, честно говоря, вообще не нравится…
        Словом, Харман понял, что легальными средствами здесь ничего не добьешься, а посему опять использовал прием воздействия на чужую волю. Когда штурмфюрер лично открыл ему карцер, он увидел Верке неподвижно лежащим на бетонном грязном полу, без сознания, жестоко избитым.
        Харман отнес его в кабину (штурмфюрер стоял столбом, уставившись в одну точку), затем вернулся, ввел штурмфюрера в состояние "фиксация" и закрыл его в карцере, а ключ положил себе в карман - на всякий случай. Другой бы на его месте при этом улыбнулся, но улыбаться Харман не умел. Он мог лишь изображать улыбку, да и то тогда, когда это было нужно.
        Он подъехал к стальным воротам лагеря и притормозил, не выключая фар. Из помещения контрольно-пропускного пункта, на ходу надевая фуражку, вышел дежурный офицер. Харман вылез из кабины, доставая бумагу фон Риббеля.
        Дежурный мельком глянул на бумагу, потом неожиданно сказал:
        - Прошу прощения, господин обер-лейтенант, но я не могу вас выпустить ночью одного, без сопровождения охраны.
        - Я очень спешу, оберштурмфюрер, - резко сказал Харман. - Прикажите открыть ворота.
        Секунду эсэсовец глядел на него. Харман напрягся и впился в него своим взглядом. Но почему-то сейчас это не дало никакого эффекта. Не хватало энергии, и Харман это почувствовал.
        Тщательно подбирая слова и крутя головой, дежурный офицер произнес:
        - Извините, но я должен позвонить оберштурмбанфюреру фон Риббелю или ротенфюреру Шарцу.
        И он направился к КПП.
        Тогда Харман, вытянув из кобуры свой пистолет, в два прыжка настиг его и ударил рукояткой по голове.
        Вдруг откуда-то сбоку набежали смутно различимые в темноте силуэты в касках, заклацали передергиваемые затворы. Харман на мгновение застыл, потом превратился в сплошное мелькание рук и ног. Некоторое время слышались звуки смачных ударов, вскрики, стоны, силуэты солдат разметало в разные стороны. Неподалеку панически взвыла сирена, застрочили автоматные очереди.
        Харман подобрал с земли пару автоматов, двумя гигантскими прыжками вспрыгнул за руль машины-сейфа, дал задний ход, потом разогнался на полном газу и снес ворота вместе с петлями, на которых они держались на столбах.
        Машина вырвалась из лагеря и понеслась по дороге, по коридору из колючей проволоки. И тотчас, с обеих сторон, наверное, из тех самых скрытых бункеров, о которых Харману говорил фон Риббель, к кузову протянулись трассы пулеметных очередей.
        Харман выключил фары и прибавил скорость, интуитивно угадывая дорогу. Пули с визгом отлетали от брони, потом начался лес, стрельба позади стала затихать, но еще долго слышался надрывный вой сирены…
        Машину на кочках подбрасывало и мотало, и Харман с тревогой подумал, как себя чувствуют дети в стальном кузове. Но они молчали, словно их там вообще не было. И все-таки он поехал потише.
        Через несколько минут очнулся Верке и слабо застонал. Боковым зрением Харман заметил, что солдат наблюдает за ним сквозь щелочки в веках.
        - Не притворяйтесь, что вы без сознания, - сказал обер-лейтенант. - Вы уже очнулись, Верке.
        Верке вдруг глубоко вздохнул и рывком открыл дверцу кабины со своей стороны. Дорога бешено неслась им навстречу в свете фар. Харман мгновенно правой рукой схватил солдата за полу кителя и резко дернул на себя. Верке забился, пытаясь вырваться. Когда он понял, что это бесполезно, то опять захлопнул дверцу, откинулся на спинку сиденья и беззвучно заплакал.
        - Зачем вы хотели выпрыгнуть? - спросил Харман. - На такой скорости это было бы равноосильно самоубийству.
        - Я знаю, что меня ждет в гестапо, - сквозь слезы выдавил Верке. - Я знаю, как они умеют пытать и мучить людей. Я там не выдержу, слышите, не выдержу! Я слабый человек, а они сильные. Они делают историю, а я не могу! Мне обидно, но я не могу убивать людей!
        - Почему вы решили, что я вас везу в гестапо? - хладнокровно осведомился Харман.
        - А куда же еще? Не в гости же к вам мы едем!
        - В определенном смысле, вы правы. В гости. Я не могу пока сказать вам, куда именно мы направляемся, но я могу гарантировать, что там вы будете на свободе и в безопасности.
        Некоторое время солдат пристально смотрел на Хармана, потом спросил:
        - Кто же вы, господин обер-лейтенант?
        - Если бы я знал, - сказал Харман. - К сожалению, я и сам этого не знаю.
        - Куда мы все-таки едем? - опять спросил Верке.
        Харман вместо ответа спросил, сможет ли солдат вести эту машину. К его облегчению, Верке утвердительно кивнул.
        - Хорошо, - сказал Харман. - Дело в том, что я забрал вас и детей - они у нас в кузове - против воли начальства Харвица. И сейчас за нами в погоню из лагеря выезжает моторизованное подразделение СС. Я там наделал шуму, и теперь они хотят догнать и убить нас.
        - Откуда вы знаете про погоню, господин обер-лейтенант? - спросил Верке удивленно. - Сзади никого не видно.
        - Знаю, - спокойно сказал Харман. - Причем мы не сможем от них уйти. Все дорожные посты уже предупреждены. Ближайший из постов будет у въезда на мост. Там они и нагонят нас.
        Только теперь Харман почувствовал - сумел наконец почувствовать, - как безмерно устал. Он глянул на часы. До срабатывания штуки, закрепленной под днищем машины, оставалось еще около часа.
        Когда в алом свете восходящего солнца вдали перед ними показался мост, а сзади, на шоссе, стали появляться черные точки, Харман остановил машину. По его указанию Верке сел за руль и осторожно тронул машину с места.
        - Теперь держите скорость не меньше шестидесяти и внимательно слушайте меня, - сказал Харман.
        Въезд на мост был перегорожен шлагбаумом, из-за небольшой баррикады в виде мешков с опилками торчал в сторону машины ствол скорострельного пулемета. Мишина стала замедлять ход: вопросительно покосившись на Хармана, Верке притормаживал.
        - Не бойся, - сказал ему Харман. - Maшина снесет шлагбаум, как спичку. Остальное я беру себя. Насчет того, что я тебе объяснял, всё понял?
        Верке кивнул, не отрывая глаз от дороги. Нервы у пулеметчика, видно, не выдержали, и он ударил по машине длинной очередью. Пули зацокали по асфальту перед машиной. Верке на миг сбросил скорость, и в это мгновение Харман, схватив автомат и сумку с гранатами, выпрыгнул прямо на шоссе и перекатился на обочину. Едва за ним захлопнулась дверца, Верке снова рванул машину вперед, припав к рулю.
        Все получилось так, как рассчитывал Харман. Эсэсовцы, вопя, палили по машине, стараясь попасть в лобовое стекло, шлагбаум от удара бронированным бампером разлетелся на куски, и машина понеслась по мосту.
        С немыслимой быстротой Харман швырнул за баррикаду пару гранат, а потом, в несколько прыжков оказавшись у мешков, дал две длинные очереди из автомата.
        Вдруг сзади к нему метнулась тень. Харман повернулся. Чудом уцелевший жандарм прыгнул на него, держа наперевес карабин с примкнутым плоским штыком-ножом, и этот штык шел прямо в горло Харману. Мышцы обер-лейтенанта среагировали мгновенно. В то время, пока мозг оценивал сложившуюся ситуацию, тело само отклонилось вбок - не на много, но ровно настолько, чтобы уйти из-под удара - правая рука схватила ствол карабина и дернула на себя так, чтобы солдат потерял равновесие, а левая коротко, без размаха, ударила противника снизу под челюсть. Жандарм весь обмяк и рухнул. Ноги его еще дергались, но он был уже мертв.
        За это время погоня приблизилась настолько, что Харман мог разглядеть преследователей. Эсэсовцы были на мотоциклах с колясками, а за ними катил бронетранспортер.
        К счастью, пулемет на баррикаде нисколько не пострадал от взрывов гранат. Харман подпустил мотоциклы на дистанцию прицельного выстрела и одной очередью срезал передних. Эсэсовцы остановились, спешились и залегли в кювете. Прошло некоторое время, прежде чем они опомнились и под прикрытием бронетранспортера, который бил из пулемета, пошли в атаку.
        Нужно было уничтожить бронетранспортер. Харман подпустил его метров на сто и швырнул ему под колеса гранату. Бронетранспортер скрылся в дыму, съехал в кювет и смачно зачадил. Из его люков во все стороны посыпался экипаж, но Харман спокойно расстрелял солдат из пулемета. Цепочка эсэсовцев дрогнула и залегла. Перед ней кто-то метался, размахивая пистолетом и рыча неразборчивые команды. "Это Шарц. Он мне уже надоел", подумал Харман и снял ротенфюрера прицельным выстрелом.
        Однако вскоре эсэсовцы окружили Хармана с трех сторон и, строча из автоматов, ринулись на штурм баррикады. После длинной пулеметной очереди снова залегли. Потом опять пошли. И опять залегли.
        С каждым броском их ряды все больше редели, но они неуклонно приближались к Харману, и ему приходилось быть очень внимательным, чтобы не подпустить противников на расстояние, достаточное для броска гранаты.
        Он знал, что долго не продержится, но ему нужно было продержаться еще как минимум четверть часа. Каким-то вторым, внутренним зрением он видел, что в этот момент Верке сворачивает машину в лес и медленно едет по ухабистой просеке.
        Некоторое время он не давал поднять головы залегшим эсэсовцам непрерывным огнем из пулемета. Потом лента кончилась, а заправлять новую было уже некогда.
        Отстреливаясь из автомата, Харман стал перебежками отступать по мосту на другой берег. Вдруг что-то тяжелое ударило в ногу и в спину, он упал и оглянулся. С другого конца моста ехали мотоциклисты, и от них к нему тянулись красивые светящиеся трассы. Это было подкрепление противнику. Харман оказался в окружении.
        И тогда он выдернул зубами чеки из двух гранат, сжав их в кулаках, и стал ждать, когда эсэсовцы приблизятся к нему вплотную. И время впервые показалось ему длинным-длинным…

* * *
        Когда погас голографический экран и в зале зажегся свет, какое-то время они сидели молча, не шевелясь. И хотя это был уже не первый просмотр, их и на этот раз постиг невольный шок от увиденного.
        Александр Семенович Крондо молча сидел перед четырьмя людьми и пытался угадать то, что они сейчас думают, но лица этих четверых были непроницаемы.
        Жан Сонгаль, инженер-роботехник, сжимал в руке какую-то книгу, и выражение его лица было озабоченным. Альберт Какучая, программист, толстый великан, раскуривал трубку, и казалось, что в этот момент для него это было самым важным. Бернард Рошальски, психолог, нахмурив брови, разглядывал кончик зажженной сигареты. Лингвист Том Рончак, небрежно развалившись в кресле, глядел то ли в окно, то ли в пространство.
        Сколько работы, думал Крондо, сколько лет подготовки!.. Создание андроидов, которые были точной копией человека. Многие годы копания в древних архивах, тайного наблюдения и сбора информации. Невероятные усилия по материально-техническому обеспечению подобных операций в прошлом…
        Все теперь летело к чертям,
        - Опять "бог из машины", - наконец, сказал он. - Уже в четвертый раз. И снова из-за отклонения андроида от заданной программы. В чем дело? Может быть, слаба программа?
        - Лично я ничего не могу понять, - прогудел бас Какучаи. -- После первой неудачи мы стали вводить в программу жесткие ограничения на определенные действия. Например, не осматривать вообще лагерь. Но их тянет туда какая-то непреодолимая сила. А дальше все идет по одной схеме. Они вырабатывают себе другую установку: спасать людей. И тогда на них нельзя повлиять даже с помощью экстренного программного управления. Замкнутый круг какой-то!..
        - Ладно, - сказал Крондо. - А что скажете вы, Сонгаль?
        - Что я могу сказать? - вздохнул инженер. - С технической точки зрения андроид действовал просто безукоризненно. Ведь никому там, в прошлом, даже и в голову не пришло, что они имеют дело не с человеком, В конце, правда, у него гипноблок отказал - но это можно объяснить нештатной величиной нагрузки на координирующие контуры…
        - Александр Семенович, - вмешался в разговор Рошальски, - мне кажется, все дело в том, что наш андроид попал в экстремальную ситуацию. Хотя понятий "Добро" и '"Зло" в их чистом виде мы в них не закладывали, но эти категории неизбежно вырабатываются в сознании андроида через цепочку логических умозаключений.
        - Ну и что? - спросил Крондо. - К чему вы клоните, не понимаю.
        Психолог с досадой ткнул погасшую сигарету в пепельницу.
        - Да к тому, - воскликнул он, - что андроид имеет дело с фашистами! С фа-ши-ста-ми! А фашистов трудно назвать людьми. Скорее, это нелюди, садисты и маньяки. И мы просто не сможем запрограммировать нашего Хармана адекватно психологии фашистов, потому что для этого… - Он внезапно умолк.
        - Ну-ну, договаривайте, - добродушно сказал Крондо. - Что - для этого?
        - Для этого нам самим нужно быть фашистами! - с вызовом закончил свою мысль Рошальски, не глядя ни на кого из присутствующих.
        - Это все эмоции, - по-прежнему хладнокровно сказал Крондо.
        - Эмоции? - переспросил психолог. - Но ведь именно эмоции и ведут к превращению анд-роида в "бога из машины"!
        Он опять закурил.
        - Да не нервничайте вы так, Бернард, - неожиданно сказал Рончак. - Если разобраться, откуда у андроида эмоции? Это же мыслящая машина, вот и все.
        - В том-то и дело, что мыслящая, - стоял на своем психолог. - Раз он мыслит, значит, в альтернативных ситуациях ему волей-неволей приходится делать выбор. А прежде чем сделать выбор, необходимо оценить ситуацию, и вот тогда, во время такой оценки, неизбежно появляется если не эмоция, то ее подобие!..
        Некоторое время все молчали.
        - Мистика какая-то, - пробормотали почти одновременно Какучая и Сонгаль.
        - Другими словами, - задумчиво произнес Крондо, - вы хотите сказать, Бернард, что они… становятся людьми?
        - Ну это слишком сильно сказано, - возразил психолог. - Но, во всяком случае, внешних отличий становится совсем мало. В принципе наш Харман совершил то, что раньше называли подвигом. Он сознательно пошел на смерть ради спасения детей. А подвиг - чисто человеческий поступок. С этой точки зрения Харман стал человеком.
        - Может быть, вы и правы, - согласился Александр Семенович. - Но что теперь нам-то делать? Как руководитель всех операций во времени я заявляю, что, как бы там ни было, мы не можем прекратить нашу деятельность. Историки, искусствоведы, миллионы людей Земли, в конце концов, ждут от нас новых экспонатов из прошлого. Мы затратили колоссальные средства - ради чего? Ради спасения нашей культуры, нашей с вами общей истории. Там, в прошлом, эти бесценные для нас произведения искусства погибли или были безвозвратно утеряны. Перенося их в будущее, мы спасаем их для наших современников и будущих поколений землян. Да, мы могли бы таким же способом спасать и людей, и подобные… э-э… прецеденты уже были, но вы не хуже меня знаете, чем они закончились! Слишком большой шок для психики любого человека. К тому же в таких случаях трудно избежать вмешательства в историю, в естественный ход событий. Харман, конечно, молодец и герой, но кашу он заварил крутую, и это неизбежно отразилось бы на эволюции исторических процессов…
        Он встал, подошел к окну и раздвинул тяжелые черные шторы. Он ждал возражений от своих помощников, но они молчали. За окном простирались зеленые холмы, и на самом горизонте виднелась ровная стена соснового бора.
        Внизу по лужайке шли дети. Они шагали неестественно правильной колонной по два, и было их ровно пятьдесят. Крондо на миг даже почудилось, будто на детях - не яркая одежда, а полосатые робы узников. Детей сопровождала молоденькая воспитательница, на ходу что-то оживленно объяснявшая им. Потом они остановились перед памятником Первопроходцам во времени, дети встали перед воспитательницей полукругом, а она все продолжала им что-то рассказывать. Увлекшись, женщина резко взмахнула правой рукой, в которой держала зеленую ветку, и дети, стоящие впереди, испугавшись, резко отшатнулись назад.
        Крондо скрипнул зубами. Это невыносимое безумие, подумал он. Мы все равно не сможем задержать их здесь. Когда мы пошлем в прошлое пятого Хармана и если с пятой попытки все пройдет так, как надо, предыдущий вариант развития событий автоматически ликвидируется. Парадоксы перемещений во времени… И не попадут к нам эти дети, и не попадет к нам Верке, а будут у нас вместо них ящики с картинами и прочими ценностями. Все разумно и логично. Но от этого нам ничуть не легче. Больно смотреть на этих детей, зная, что им все равно суждено погибнуть три века назад…
        - Кстати, - нарушил молчание инженер, - почему мы называем таких, как Харман, "богом из машины"?
        - В глубокой древности в театральных представлениях так называли персонажей, активно вмешивающихся в ход событий, - пояснил Рончак. - На древней латыни это звучит как "деус экс машина".
        - Красиво, - усмехнулся Какучая, раскуривая потухшую трубку. - Только в нашем случае их лучше называть "андроид из машины".
        - Ты имеешь в виду машину-сейф? - пошутил Рончак.
        Программист не успел ничего сказать, потому что Крондо вдруг резко повернулся и бросил:
        - Не будет больше ни андроида, ни "бога из машины"! Отныне мы будем посылать на такие задания человека!
        Рончак вздрогнул, Сонгаль чуть не выронил книгу, а Какучая поперхнулся табачным дымом. Лишь Рошальски остался сидеть как ни в чем не бывало.
        - Я предполагал, что вы придете к этому решению, Александр Семенович, - спокойно проговорил он. - Но ведь существует закон, запрещающий подвергать людей смертельному риску. Насколько я знаю, даже на киносъемках в опасных трюках людей теперь дублируют андроиды.
        - Другого выхода у нас нет, - сказал Крондо. - В следующий раз мы пошлем человека. А в закон, который вы упомянули, придется внести соответствующую поправку. Я подам рапорт во Всемирный Совет,
        - Думаете, человеку ТАМ будет легче, чем андроиду? - скептически спросил психолог.
        - Думаю, что ему будет тяжелее. Но он - человек, черт возьми! А человек должен, обязан выдержать!
        - Значит, все было напрасно! - с горечью сказал Сонгаль. - "Андроиды"!.. "Почти как люди"!.. "Совершеннее людей"!.. Столько лет, подумать только, столько лет!.. - Он стал яростно тереть ладонями лицо.
        - Андроиды нам еще пригодятся, - невозмутимо сказал Крондо. - Они будут помогать нам. Но не более того…
        В коридоре вдруг раздался приближающийся топот ног. Кто-то бежал сюда. Потом дверь без стука распахнулась, и в зал влетел запыхавшийся молодой человек. Это был Верке, бывший солдат вермахта.
        - Харман! - хрипло крикнул он. - Где Харман? Я хочу его видеть!
        Ответом ему было долгое молчание. Минута молчания…

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к