Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ДЕЖЗИК / Замосковная Анна: " Замуж За Светлого Властелина " - читать онлайн

Сохранить .
Замуж за светлого властелина Анна Замосковная
        Ведьма и светлый властелин не пара. Только наш светлый властелин считает иначе. Ну, ничего, я ему покажу, почему ведьм замуж брать не стоит. А фамильяры помогут.
        Анна Замосковная
        Замуж за светлого властелина
        ГЛАВА 1. САМАЯ МОЛОДАЯ ВЕДЬМА СТОЛИЦЫ
        - Что? - мой голос нарушает зловещую тишину…
        - Да, я на тебе женюсь, - повторяет наш светлый властелин.
        Я, ведьма, стану женой светлого властелина? Как я до этого докатилась?
        ВСЕГО ТРИ ЧАСА НАЗАД
        - Точно ничего нет? - прижавшись лбом к дряхлому дереву обивки, заглядываю за печку. - Ни медяшки? Хоть что-нибудь ценное?
        Из-за пыльной паутины посверкивают болотные огоньки и два жёлтых глаза.
        - Нет, Марьяна, ничего нет.
        Вздохнув, отступаю и прижимаюсь спиной к стене. Надежда на то, что в старой избушке осталось хоть какая-то заначка, окончательно умирает. Болотные огоньки выбираются из узкой щели, зависают между пучками трав под потолком. Жор, на миг развоплотившись, проскальзывает сквозь угол печи, вытягивая на пушистом хвосте паутину. Размером поменьше обычного манула, он привычно надувает шерсть, чтобы казаться крупнее.
        - Может, согласишься? - Жор склоняет голову набок. - Мэр, конечно, страшен, как смертный грех, но есть-то надо.
        Меня передёргивает.
        Недостаток фамильяров в том, что они почти во всём противоположны владельцу, и то, что для меня неприемлемо, для него кажется вполне естественным.
        - Тогда хватай своего Рейнала, пусть жениться на тебе и кормит нас.
        Морщусь: бесполезно Жору объяснять, что я не буду подставлять Рейнала и его семью, они почтенные жители Окты, брак их сына с ведьмой лишит их стольких благ, что я до конца жизни не прощу себе их разорения.
        - Сегодня ведь ночь особая, - соблазнительно мурлычет Жор.
        - Не надо.
        А он подходит ко мне, обтирается паутинным хвостом о тёмный подол.
        - Как всё удачно складывается, сама посмотри: Рейнал ещё не помолвлен, а несуществующая ночь бывает раз в четыре года, и именно сегодня ты можешь сама…
        - Нет! - подойдя к столу, хватаюсь за завёрнутый в тряпицу кусок хлеба.
        За три дня он сохранил мягкость и аромат. Вот что значит сделан с любовью. И подарен тоже с любовью. Развернув полотно, наклоняюсь - чёрные волны прядей соскальзывают с плеч - и вдыхаю сладко-сдобный запах. Невозможно, просто невозможно удержаться!
        Усевшись на лавку, впиваюсь зубами в последний кусок хлеба.
        - Позови Рейнала на свидание, пусть покормит тебя, - Жор запрыгивает на лавку напротив и ставит мохнатые серые лапки на край стола. - Нам еда нужна, понимаешь.
        Есть Жор любит, за что и получил такое имя, хотя ему, как чисто магическому существу, для выживания человеческая еда не нужна.
        Хотела бы я тоже не есть, но молодое тело требует пищи, а для этого нужны деньги, а для этого нужна работа, а для этого нужна лицензия - и это замкнутый круг, потому что лицензию мэр мне не даст.
        К счастью, сегодня и впрямь особенный день, так что я могу обойтись без неё: светлый властелин - что б его и ему подобных кровавая чума в могилы свела! - на ночь праздника разрешил в пригороде магичить без лицензии. Конечно, вредить никому нельзя, но погадать, сделать заговор на выздоровление, продать снадобья - это можно. Подозреваю, конкуренция будет дикая, соберутся тёмные со всей округи, но на кусок хлеба заработать можно.
        А главное - мэр будет выслуживаться перед властелином и веселиться со знатью, так что столкновение с этой мерзкой беспринципной рожей мне не грозит.
        - Пойдём на праздник, - Жор делает огромные печальные глаза, но отражающийся в них зеленоватый свет болотных огоньков придаёт ему слишком коварный вид. - Там народу много, может, кто монетки обронит. А если потолкаться среди лотков…
        - Я запрещаю тебе воровать на празднике.
        - У-у-у, - Жор всхлипывает, а его глазищи наполняются слезами.
        Но я слишком хорошо его знаю, чтобы расчувствоваться. Пока он показательно пыхтит, ворчит и стонет, я достаю с полки чёрную ведьминскую мантию, шляпу с остроконечным верхом. Раньше это была парадная одежда ведьм - правда, тогда её украшали серебряными вышивками и узорами из перламутра и лунных камней - теперь ведьма не вправе покидать дом в чём-то ином, чтобы честные люди всегда понимали, с кем имеют дело.
        В яичной скорлупе ещё осталось немного смешанного с тёртым углём масла. Болотные огоньки дружно слетаются к наполированной медной пластинке на стене, заменяющей зеркало. Она настолько маленькая, что увидеть отражение сразу двух глаз нельзя. Зато не видно и чистого лба, на котором четыре долгих месяца нет белого клейма, дающего право на магическую деятельность в восьмой провинции Светлого Агерума.

* * *
        В деревне ведьм при столице провинции когда-то было шестьдесят домов, но они истлевали следом за почившими хозяйками, и теперь осталось лишь восемь избушек. Все они «столпились» у арки ворот на дорогу.
        Когда я, отягчённая заплечным коробом, выхожу на скрипучее крыльцо, Саира с двумя подружками чёрными монолитами стоит на дороге в окружении сонма болотных огоньков. Их фамильяры парят в темнеющем небе. Эльза и Мира, тоже надевшие коробы со снадобьями и инструментами для ворожбы, спускаются с крылец, стараясь не наступить на кошку и ласку. У всех у них белеют на лбах восьмиугольные метки лицензий.
        Седовласые Эльза и Мира приветливо мне улыбаются, спускаются на дорожки, а рыжегривая Саира отворачивается, и золотые кольца серёг вспыхивают в свете окружающих её болотных огоньков. Две её спутницы - дородная Палша и длинноносая Берда тоже показательно отворачиваются.
        - Идёмте, - Саира взмахивает рукой в звенящих стеклянных браслетах. - Не со всеми стоит дорогу делить, а то удачи не будет.
        - Ты права, как ты права. - Берда картинно поправляет шляпу с серебряной вышивкой.
        - Очень жаль, что на праздник пускают кого попало, - басит Палша.
        - Глаза бы им выцарапал, - вздыхает у моих ног Жор.
        Когда мы проиграли вторгшимся из другого мира светлым, в нашей области в живых остались только самые старые и самые юные ведьмы, которых не взяли в армию и не успели отправить вглубь земель. Тут их всех и приписали к деревне, навсегда лишив возможности уехать из столичной области. Из молодых только мама была настолько безрассудна, чтобы, несмотря на все ограничения для тёмных, родить меня. Папаша, похоже, был парнем рисковым - в те времена связь с ведьмой могла дорого ему обойтись. Впрочем, мама была редкой красавицей, ради таких горы сворачивают.
        Только это её безрассудство стало причиной раскола в деревне ведьм: одни считали, что она сглупила, обрекая дитя на жизнь под гнётом светлых, другие полагали, что жизнь продолжается, и ещё неизвестно, надолго ли у нас светлые. А третьи, как сказала ныне покойная бабка Мого, просто завидовали маминой дерзости и сожалели, что сами добровольно отказались от продолжения рода, выплёскивали это сожаление на нас, ведь припозднившейся с первым ребёнком ведьме для зачатия нужен сильный маг, а их держат в другой области.
        Саира была самой ярой противницей моего существования.
        - Не огорчайся, Марьяночка, - Мира неспешно отходит от своего светлого дома. С лицензией она может поддерживать его магией. - В Саире злоба всех ведьм скопилась, она сама себе хуже делает, сама себя этим ядом травит.
        - Только живёт лучше всех, - недовольно напоминает Жор.
        Все невольно оборачиваются на единственный двухэтажный дом, а потом - вслед Саире. На её чёрной мантии мерцает серебряная вышивка с лунными камнями.
        Она врачует самого мэра и благодаря его поручительству - аристократов и богатеев города. Вторая причина её неприязни ко мне - страх, что я отниму у неё этот доход.
        - Можно? - тихо спрашивает Мира.
        - Да.
        Она касается стены моего домика морщинистой ладонью, тот отзывается потрескиванием, скрипом, но дерево светлеет, покосившееся после дождя крыльцо выпрямляется. Чужая магия в моём доме - как прикосновение сотен паучьих лапок к спине, но наши дома слишком стары, чтобы жить без поддержки, и приходится мириться с тем, что мой спасает другая ведьма.
        Лицензия, как же мне нужна лицензия!
        Ласка Миры - Злюка - раздувает шерсть и свысока поглядывает на более крупного Жора. Тот показывает Злюке язык. Отворачиваться после этой дерзости боится - один раз уже получил в затылок камень.
        Подошедшая Эльза подхватывает меня под руку:
        - Позволь на тебя опереться. Стара я стала для таких дальних прогулок, скоро, как Арна и Верна, будем с Мирой всё время дома сидеть. Но зато пока я могу тебя отблагодарить.
        - Спасибо, я и так рада помочь, - подставляю второй локоть Мире.
        Жизнь их лишь чуть лучше моей, и отблагодарить меня, кроме помощи с домом и добрым словом, им нечем.
        Мы проходим под деревянной аркой ворот. Впереди на узкой дороге ярко горят болотные огоньки над Саирой, Бердой и Палшой. Столь безрадостное зрелище не улучшает моего и без того унылого настроения.

* * *
        Белую Окту построили светлые, сравняв с землёй Руарду - древнюю столицу королевства. Руарда, если верить рассказам и сохранившимся гравюрам, была настоящим лабиринтом улиц. Восьмигранная Окта симметрична, все её улицы идеально ровные, белые дома в каждом из восьми секторов повторяют друг друга, а цех чистоты следит за тем, чтобы тротуары и здания были вымыты.
        В Окте я была несколько раз - когда в соборе давала клятву светлому властелину никому не вредить своей магией, получала лицензию после смерти мамы и умоляла мэра вернуть отозванную лицензию. Вход внутрь контура этих идеально ровных белых стен, сейчас озарённых разноцветными светильниками, всегда означает для меня что-то страшное.
        Другое дело Наружный город, выросший между речной пристанью и Октой - с кривыми улочками, разноцветными домами и овальной площадью вместо стандартных восьмиугольников.
        Этой ночью здесь самое веселье. Посередине площади пылает костёр, бросая на палатки торговцев яростные блики. Скрипки, бубны, барабаны и трубы, пытаясь перекричать друг друга, сливаются в разбитную мелодию. Тени танцующих бешено скачут по земле, мелькают раскрасневшиеся, блестящие от пота лица, шальные глаза. Под гогот и ободряющие крики в огромной бочке пива пробивают дыру, и пенный напиток хлещет в подставленные трактирщиком кружки.
        В толпе непривычно много тёмных: лешие в зелёных мохнатых куртках торгуют корешками и травами, водяные притирками из водорослей, помеченные белыми лицензиями оборотни со звериными ушами выставили на продажу костяные украшения и меха. На центральную площадь даже кадку с русалками притащили. Люди и за пределами белых стен их уже не боятся, разглядывают с любопытством.
        А парней мало, на несуществующую ночь благоразумные родители их обычно дома запирают. Значит, Рейнала не встречу, но так даже лучше. Пусть между нами ничего серьёзного быть не может, мне было бы больно отдавать его другой прямо сейчас, проститься с надеждами.
        Отгоняя эти мысли, призывно кричу:
        - Гадания, мази, заклинания на удачу…
        - Бесполезно, - бубнит за спиной Жор. - Лучше бы отпустила меня поохотиться на всякое разное.
        Мы с Эльзой и Мирой, разложив на заплечных коробах склянки с мазями, карты и гадальные кости, прямо на земле сидим между шатров с резной посудой и украшениями, но торговля не идёт ни у нас, ни у наших невольных соседей. Конечно, те уже косо на нас поглядывают и с завистью смотрят на палатки с едой и стойки с выпивкой - вот уж где очереди.
        - Магия без светлого налога! - хрипло выкрикивает Эльза. - Только этой ночью!
        Запахи сдобы и мяса долетают до нас сквозь хмельную толпу, и я стараюсь дышать носом, боясь разбудить только утихший голод. Но время идёт, люди веселятся, и никто не подходит к нам, ведьмам. Да и у других тёмных дела идут не слишком хорошо.
        Светлые не стали убивать сдавшихся тёмных, но они назначили высокие цены за наши услуги, поставили наш доход в зависимость от обычных людей, а обывателей отучили пользоваться нашей помощью, ведь дешевле дольше лечиться простыми травами, чем быстро зачарованными, дешевле нанять больше работников, чем попросить помощи ведьмы или волшебника, проще нанять гонца, чем найти умеющего ходить тайными тропами мира.
        - Сегодня магия без светлого налога! - кричу я в толпу, но меня не слышат или слышать не хотят.
        - Не поможет, - Жор запрыгивает на поля шляпы. - Кричи, не кричи. Замуж тебе надо, чтобы мужчина нас кормил.
        Подняв руку, хлопаю его по мохнатому крестцу. Жор обхватывает лапами остроконечную тулью.
        - Ну что такое? Ты девушка видная, сегодня как раз…
        С боковой улицы, грубо оттолкнув двух подвыпивших стариков, на площадь выходит тощий немного сутуловатый мужчина. Пламя костра отражается на его бледном лице с безвольной челюстью, сильно расширяющимся носом и огромным лбом. Тинс - секретарь мэра - собственной персоной. Он кривится при виде русалок с зелёно-голубыми волосами и обшаривает жадным взглядом толпу. За спиной у него останавливаются два мордоворота из стражников и тоже кого-то высматривают…
        Я смотрю на них, а руки сами собой закидывают в короб склянки, карты, косточки. Когда взгляд Тинса добирается до Эльзы с Мирой, я уже натягиваю короб на спину и, то и дело оглядываясь, пробираюсь между тканых стенок на другую сторону «улицы» из палаток. Тинс, расталкивая людей, направляется к моим старушкам.
        Похоже, и в эту ночь, когда лицензия не требуется, мэр не даст мне возможности получить хоть что-то.
        «Что б он сдох вместе со своим светлым властелином!»
        - Замуж тебе надо, - более настойчиво повторяет Жор, почти невесомо переступая с полей шляпы на плечо. - Давай в Окту войдём, поищем твоего Рейнала.
        Выбравшись в толпу праздно гуляющих с леденцами, яблоками в карамели, копчёными куриными ножками, пирожками и кружками сидра или пива, я быстрым шагом направляюсь прочь от главной площади Наружного города. К площадной мелодии добавляется музыка одиноких музыкантов, трактиров, театральных трупп.
        Несуществующая ночь грандиозный праздник, на который собираются почти все, а Наружный город достаточно велик, есть ещё места, где можно предложить ведьминские товары, только надо постоянно переходить с места на место, чтобы не попасться Тинсу.
        ГЛАВА 2. ОСТОРОЖНЕЕ С ПРЕДЛОЖЕНИЯМИ
        У основания огромного каменного моста через Ярую торговля не идёт, я больше привлекаю внимание собравшихся у опор русалок в венках из кувшинок. Вода вокруг них из-за света факелов кажется огненной. Посидев немного, ищу следующее место.
        На причале такая толкотня, что и думать нечего о том, чтобы рассесться там с коробом. Путь в восточную часть Наружного города перекрывают знакомые стражники, по-прежнему ищущие кого-то в толпе.
        Только у рыбных рядов косоглазая девушка просит погадать на суженого.
        - Даже она думает о браке, - бубнит на ухо Жор.
        К счастью, за годы совместной жизни я научилась не обращать внимания на его слова, иначе его занудные увещевания сегодня свели бы меня с ума.
        Едва девушка, одетая в довольно неплохое платье, касается колоды карт, те наполняются теплом. Мои пальцы покалывает от волшебного ощущения соприкосновения с нитями судьбы. Девушка наклоняется ниже, серьги со стекляшками покачиваются в её ушах почти в такт весёлой мелодии скрипки.
        Прикрыв глаза, ощущаю, как скапливается вокруг нас магия, а нити судьбы отзываются на зов карт в моих руках, помогают их перемешивать, переплетаются с пропитанными магией сердцевинами.
        - Вижу твою жажду узнать истинного суженого, - понизившимся голосом вещаю я, раскачиваюсь из стороны в сторону, продолжаю тасовать карты, пока нити судьбы не застывают, говоря, что колода готова к ответам, зарождающимся в душе девушки. От волнения левый её глаз сильнее косит в сторону.
        Сбрасываю на короб первую карту.
        Леший…
        Образ леса накрывает меня, вспыхивают в зелени папоротника капли росы… и крови.
        - Бежим! - вопит Жор, вырывая из видения.
        Вздрогнув всем телом, растерянно моргаю. А девушка отскакивает в толпу, разрывая связанные с картами нити судьбы. В следующий миг в плечо впиваются пальцы.
        Внутри всё стынет. Оборачиваясь, поднимаю голову.
        Тинс, скаля идеально белые ровные зубы, смотрит на меня. На самом деле зубы у него были жёлтые и кривые, но Берда их выправила.
        Сглатываю. Весёлая мелодия будто откатывается прочь, как и веселящиеся люди и тёмные. Шальной взгляд Тинса прожигает насквозь.
        - Что же ты не заглянула к господину мэру, - скалится он в улыбке. - Он давно ждёт твоего визита. И раз уж ты здесь…
        Он рывком поднимает меня с земли. Карты рассыпаются по мостовой. Чей-то каблук разбивает в одной из карт заговорённую сердцевину, и в сердце будто вонзается игла. Я не могу вдохнуть, двинуться.
        Тинс обхватывает меня за талию и шепчет на ухо:
        - Хватит ломаться и набивать себе цену, терпение мэра закончилось. Хочешь хорошо жить, как Саира, - уступи ему, а если продолжишь артачиться - сядешь в тюрьму или сдохнешь от голода.
        У меня только-только отпускает сердце, и в оцепеневшее тело возвращается сила. Дать бы Тинсу по роже, но тогда точно тюрьмы не миновать.
        - Светлый властелин! - восклицает Жор.
        Отпустив меня, Тинс, как и остальные, оглядывается по сторонам. Схватив короб, роняя склянки, я, придерживая шляпу, бросаюсь в толпу.
        - Стой! - вскрикивает Тинс. - Марьяна, стоять!
        Люди, видя мою ведьминскую одежду, расступаются. А там уже деревянные торговые ряды - я петляю между них, как заяц, и окрики утопают в гуле толпы.
        - Здорово я придумал крикнуть, что он здесь! - хвалится Жор. - Здорово они все перепугались своего светлого.

* * *
        На соседних улицах тоже начались пляски, хмельной смех эхом бродит между домов.
        - Тебе надо или к мэру под бок, или замуж, - в который раз повторяет засевший на полях шляпы Жор. - Иначе мы умрём с голоду. И, кстати, Тинс прав: ты слишком долго испытываешь терпение мэра. Мужчины не любят ждать, знаешь ли.
        - Заткнись, - прошу я, обнимая повешенный спереди короб. Почему-то так мне спокойнее. - Я и без тебя всё понимаю. Но я не могу так. Мэр мне противен, а выходить замуж за первого встречного…
        - За Рейнала…
        - Я не буду подставлять его семью. Мэр их просто выживет.
        - Хорошо, давай не замуж. Давай просить откуп. То есть, конечно, проситься замуж, но ведь можно и на откупе заработать. Сама подумай: никто же не захочет жениться на ведьме, они будут тебе платить.
        Самое ужасное, что эта авантюрная идея после объятий Тинса уже не кажется такой уж гадкой.
        Придерживая шляпу, запрокидываю голову.
        - Полегче, - Жор обхватывает тулью.
        А я смотрю на небо. На востоке его чернота уже теряет густоту. Несуществующая ночь - единственное время раз в четыре года, когда девушка может сделать предложение свободному мужчине, имя которого она знает, и он обязан или согласиться, или заплатить откуп.
        - Я многих знаю, - как бы между прочим напоминает Жор. - Так что выяснять имена не придётся, можно просто подходить и предлагать. Глядишь, к утру или обогатимся, или тебя пристроим. Любой вариант нам подходит.
        Закрываю глаза.
        На плечах опять возникает ощущение рук - но на этот раз горячих, подрагивающих, и дыхание над ухом:
        - Почему я отозвал твою лицензию? Марьяна, ты такая красавица, не стоит тебе тратить магию на простых людей, я бы с удовольствием воспользовался твоими услугами, чтобы ты стала моей личной ведьмой…
        И руки мэра скользят к моей груди.
        Тогда меня спасло внезапное появление одного из представителей городского совета, я сбежала и больше на глаза мэру старалась не попадаться, но он посылал Тинса. Сначала с подарками, потом с угрозами, сегодня уже со стражниками.
        Мерзостное оцепенение вновь охватывает меня, как тогда, в кабинете мэра. Я передёргиваюсь и выдавливаю:
        - Хорошо. Но вряд ли на празднике есть свободные мужчины: никому не хочется жениться на первой встречной или отдавать свои кровные.
        - Наверняка кто-нибудь понадеялся на удачу: каждую несуществующую ночь находится несколько женившихся или раскошелившихся «счастливчиков».
        Мне ещё хочется развернуться, но дома ничего съестного нет, и голод уже подступает, а у меня осталось немного снадобий. И Тинс наверняка решил, что я отправилась в деревню, там, наверное, меня и караулит.
        Я просто… кажется, кажется, у меня просто нет иного выбора, кроме как пойти и попытаться кого-нибудь ограбить на законных основаниях.
        - Вперёд! - командует со шляпы Жор. - Навстречу кошелькам свободных дурачков!

* * *
        Иногда даже энтузиазм Жора загибается под гнётом обстоятельств. Мы улица за улицей обходим Наружный город, предлагая снадобья и вглядываясь в лица, но пока ни одного свободного мужчины не находим.
        - Ведьма, а ведьма, - смеётся один из гуляющих, едва стоя на ногах. - А есть у тебя снадобье, чтобы всегда стоял?
        - Кто, ты?
        Расхохотавшись, он падает на мостовую.
        - Жаль, женатый, - вздыхает Жор, поглядывая на поблёскивающий из-под его рукава брачный браслет.
        Мы идём дальше, постепенно приближаясь к главной площади. Всё чаще оглядываюсь: хотя Тинс должен искать меня в укромных уголках, здесь слишком много народа, можно нарваться на неприятности.
        - О-о, вперёд! - гаркает Жор.
        - Что? - я прибавляю шаг.
        - Тинс сзади. Он нас заметил. Он бежит вместе со стражниками. Давай быстрей, на площади нырнёшь в кадку с русалками, там он тебя точно не найдёт.
        К русалкам? Ну… они тоже тёмные, должны помочь по братски. И всё равно свернуть с улицы некуда, по бокам сплошные торговые ряды. Отбросив короб, я протискиваюсь между людей. Чем дальше, тем плотнее они стоят друг к другу. На площади что, представления устраивают?
        - Пустите, пустите же, - пыхчу я, работая локтями.
        Жор со шляпы подгоняет:
        - Резвее работай, резвее, они нас догоняют. Десять шагов… - (Я втискиваюсь между двумя потными громилами). - Девять… - (Проползаю между дорожными женщинами). - Семь. Быстрее, Марьяна, быстрее. Уже пять!
        Я со всей силы вталкиваюсь между мужичками, одного цепляю под коленку, и он проваливается вперёд вместе со мной. По границе площади толпу как обрезают. Потому что на площади, источая сумеречное белое сияние одежд и длинных волос, идёт светлый властелин.
        - Мамочки, - Жор впивается в мою шляпу.
        Светлый властелин неспешно шагает вдоль торговых лотков оборотней, водяных и леших. Вода в кадке с русалками гладкая, они даже из любопытства не подглядывают.
        Светлый властелин скользит кончиками тонких пальцев по мехам и резным украшениям. Остроносое лицо его ничего не выражает - просто каменная маска. Зато у оборотней прижаты уши, из водяных течёт вода, а лешие обрастают мхом, превращаясь в самые настоящие пни.
        Поднявшись, пячусь в толпу.
        Цепкие пальцы Тинса вновь сжимают плечо.
        - Попалась, - шепчет он и свободную руку кладёт мне на ягодицу. - Заставила меня побегать, придётся расплатиться.
        Прежде, чем его рука успевает сжать мою филейную часть, я сипло выкрикиваю:
        - Октавиан, стань моим мужем!
        Жор падает со шляпы. Впервые на моей памяти.
        Дружное «Ох!» сменяется убийственной тишиной. Тинс отдёргивает руки, словно я прокажённая. Я не прокажённая, я больная на всю голову, но… э… наш светлый властелин свободен, он мужчина, и его имя знают все, хотя и не смеют произносить вслух.
        А ещё он достаточно богат, чтобы откуп не ударил по его кошельку, так что никто не пострадает. Ну, может быть, кроме меня.
        Светлый властелин разворачивается, в складках его длинного плаща залегают серые тени. Глаза у него странные: радужки ярко-голубые, а белки - чёрные, и от этого кажется, что на тебя смотрит чудовище.
        Он молча изучает моё лицо. И горожане, и тёмные не смеют даже дышать. Одна русалка выглядывает из-под воды и, глядя на меня, крутит пальцем у виска.
        Светлый властелин сухо произносит:
        - Да.
        …
        - Что? - мой голос нарушает зловещую тишину.
        - Да, я на тебе женюсь, - повторяет наш светлый властелин.
        Только что поднявшийся на лапы Жор падает. В обморок. Я тоже хочу.
        ГЛАВА 3. НА ЧТО НАДЕЕТСЯ НЕВЕСТА?
        Октавиан неспешно направляется ко мне. Он всё ближе и ближе. Никогда не видела светлого властелина так близко!
        Очнувшийся Жор в ужасе заползает под полы моего плаща. Я отступаю на маленький шажок, оглядываюсь: все выглядят ошеломлённо и… трезво. Похоже, от моего предложения у всех разом выветрился хмель. И все так плотно друг к другу стоят - бежать некуда. Опять поворачиваюсь к светлому властелину.
        Тишина, кажется, накрыла весь Наружный город. Похоже, известие распространилось молниеносно. Слышен лишь шелест величественного облачения властелина.
        Он останавливается в шаге от меня. Даже представить не могла, что окажусь настолько близко от него: кожа у Октавиана гладкая, волосы идеально лежат - волосок к волоску. Он протягивает руку. Я смотрю на его ухоженную ладонь. Он - на меня.
        Молчим.
        Что он от меня хочет?
        Наконец он опускает руку, и она почти полностью исчезает в широком рукаве.
        - Церемония бракосочетания пройдёт завтра в полдень в мэрии, - его голос разливается вокруг, ввинчивается в разум.
        Завтра? В полдень? Бракосочетание? Со мной?!
        - Приглашаются все желающие. - Он окидывает взглядом толпу и продолжает чуть тише, уже мне, хотя это, конечно, слышат многие. - Полагаю, на свадьбу нужно платье, туфли. Можешь обратиться к любому мастеру Окты, я оплачу счёт. И за украшения. Всё, что пожелаешь.
        Наверное, мне это просто снится.
        - А… - сдавленно шепчу я. - Вы знаете, что от предложения можно отказаться?
        - Я знаю все законы провинций Агерума.
        То есть… он знает, что можно отказаться, но соглашается? А может, у него на откуп денег нет? Должны быть, он же платья с украшениями собирается оплачивать. В чём подвох-то?
        Его лицо по-прежнему ничего не выражает. Дерево и то понятнее свой настрой показывает, чем он!
        И глаза эти с чёрным фоном такие… жуткие. По позвоночнику сползает капелька холодного пота.
        - Ты пойдёшь со мной или вернёшься в свой дом? - светлого властелина не смущает ни брак с ведьмой, ни моё полуобморочное от изумления состояние, ни оцепенение подданных… его хоть что-нибудь может смутить?
        - В… в свой дом, - неуверенно отзываюсь я. - Э… невеста не должна ночевать в доме будущего мужа.
        - Это не прописано в своде законов, - возражает светлый властелин.
        - Это традиция. - Сглатываю, ожидая его ответа: может, вопрос был формальностью, и я должна была сразу согласиться ехать к нему?
        - Я знаю.
        Он не сводит с меня взгляда жутких глаз.
        - Тогда я пошла готовиться! - выпаливаю я и разворачиваюсь.
        Какие у всех глаза круглые и вытаращенные. Интересно, меня пропустят? Ступаю вперёд… и люди раздвигаются, притискивая друг друга к торговым рядам, поднимая повыше детей, чтобы их не раздавили, пятясь прочь от центральной площади. Кряхтение и сопение стихают не сразу, но когда возвращается тишина, передо мной остаётся проход шириной в три шага.
        Уходить. Мне надо уходить, пока светлый властелин не передумал. Только не бежать, а то будет выглядеть подозрительно.
        Мне это снится. Наверняка мне это просто снится. С каждым шагом я надеюсь на пробуждение, а оно не наступает. Уцепившийся за плащ Жор волочётся за мной на пузе.
        - Бежать надо, - шепчет он. - Вот теперь точно бежать надо!
        Оборачиваюсь: светлый властелин, не мигая, смотрит мне вслед… Белая сияющая фигура кажется такой несокрушимой, такой…
        Не убежать - вдруг понимаю я.
        Только не от него, не от этого существа, по мановению руки которого земля может поглотить целую армию, река смыть город, а ураган - разметать снаряды и стрелы так, что ни один до него не долетит.
        Светлый властелин склоняет голову набок.
        Мне определённо это снится.
        Снова развернувшись, продолжаю путь к выходу из города. Этот бред мне может только сниться, так что надо дойти до дома, лечь - и проснуться.
        Жор по-прежнему катится по мостовой на пузе.
        Сбоку кто-то судорожно вздыхает: Эльза и Мира смотрят на меня с ужасом, одинаково покусывают костяшки пальцев.
        - Малышка… - выдавливает Мира.
        - Во что ты ввязалась? - Эльза протягивает ко мне руку - и тут же отдёргивает, вжимается в толпу.
        Светлый властелин продолжает следить за мной.
        - Всё в порядке, - тихо уверяю я. - Это мне только снится.
        К счастью, до самого выхода из города среди окружающих меня людей и тёмных нет Саиры с её подпевалами - их я бы просто не выдержала.
        Едва ступаю за пределы города, болотные огоньки поднимаются из травы, окружают нас. Жор поднимается, что-то бормочет. Так с огоньками и не умолкающим Жором я иду до самой деревни ведьм, захожу в свой подновлённый дом.
        Болотные огоньки повисают между пучками трав. А я забираюсь на печку, утыкаюсь лицом в пропахшую снадобьями подушку.
        - Просыпайся, пора просыпаться.
        - Ты серьёзно думаешь, это сон?! - взвизгивает Жор.
        - Не мешай мне об этом мечтать! - огрызаюсь я и опять утыкаюсь в подушку. - Просыпайся, давай, просыпайся.
        Требование немедленно проснуться ничуть не мешает уснуть.

* * *
        Дворец проконсула восьмой провинции Агерума столь же симметричен и бел, как его столица. И в точности повторяет дворцы ещё семи проконсулов очередного озарённого Светом мира.
        Большие, с ровными колоннами, идеально ровными вертикальными и горизонтальными линиями строгого убранства залы освещены кипенно-белыми огнями.
        Вернувшийся домой Октавиан проходит половину центрального холла и останавливается. Запрокидывает голову, но не смотрит на гладкий белый потолок: его глаза прикрыты.
        Мгновение спустя тишину дворца нарушает тихий напев. Площадная мелодия, даже такая слабая, жутко неуместна в этом царстве симметрии и здравого смысла, но это не мешает Октавиану её напевать.
        Напевать всё громче и громче, и вот он протягивает руки, будто касаясь невидимой женской фигуры, делает первый оборот, а за ним ещё и ещё, под шелест одежды двигаясь в танце, и широкие рукава раздуваются, плащ скользит по белоснежным плитам пола.
        Душераздирающий вопль заглушает мелодию. Октавиан застывает.
        Оборачивается к источнику звука.
        На лестничной площадке сидит круглый толстенький суслик и с ужасом смотрит на него:
        - Хозяин, ты что творишь? А-а-а! - серый суслик впивается в шерсть на голове. - Жениться на ведьме? А-а?! Она что, жить здесь будет? Прямо в нашем доме жить будет?
        - Разумеется. Жена должна проживать с мужем, - Октавиан наконец опускает руки и прячет кисти в длинные рукава. - Бука, отправляйся в деревню ведьм и охраняй её.
        - Я?! - отчаянно вопит суслик. - Почему я? Я что, крайний?
        - Ты мой фамильяр.
        - Как будто это всё объясняет! - всплескивает лапами Бука.
        - Разве нет? - Октавиан склоняет голову набок.
        - Ну что за хозяин мне достался? - ворчит Бука, соскакивая со ступеньки на ступеньку. - Лучше бы откупились. Ведьма в доме - к несчастью.
        - Нет такого закона, - напоминает Октавиан. - На совете в Метрополии я пробуду до утра. Если Марьяну кто-то попытается обидеть - сразу зови. Это приказ.
        - Приказ-шмиказ, - бубнит Бука и вдруг с надеждой заглядывает в лицо Октавиана, молитвенно складывает лапки. - Может, мы жене отдельный домик построим? Красивый, с садом, огородом…
        - Как только я перейду в Метрополию, наложенные мной защитные чары ослабнут, поторопись к Марьяне.
        - Хозяин, вы серьёзно? - Глаза Буки наполняются слезами.
        - Я не умею шутить.
        - А… да… точно, - он сваливается с последней ступени на пол. - Но, может, научились шутить? Ну а вдруг?
        - Поторопись.
        Невнятно бормоча, Бука мелкими шажочками пересекает холл и, став бесплотным, проходит сквозь дверь.
        Октавиан поднимается по лестнице до самого верхнего этажа - квадратной комнаты, посередине которой вертикально стоит белое кольцо с магическими знаками по ободу. По мановению руки Октавиана весь пронизывающий башню механизм приходит в движение, и знаки наполняются светом, открывая портал к белым небоскрёбам Метрополии…

* * *
        - Тук-тук… Тук-тук… Тук-тук…
        Кого это ко мне занесло? Да ещё стучат так деликатно - явно не посланец мэра. Приподнявшись, отодвигаю измявшуюся за ночь шляпу в сторону.
        В углу, в кадке с шерстяной подстилкой, похрапывает Жор.
        Зеленоватый сумрак домика успокаивает. Я усмехаюсь, вспоминая сон - надо же такому привидеться!
        - Тук-тук. Тук-тук.
        Продолжает кто-то стучать. Но зачем? Лицензии у меня нет… Разве только Мире или Эльзе что-то понадобилось. Соскользнув с печи, на ходу одёрнув помятые платье и плащ, открываю дверь.
        Перед моим крыльцом целая толпа. С белоснежными рулонами ткани, шкатулками, туфлями, какими-то перьями - белыми! - и головными уборами.
        От сердца, лица и кончиков пальцев отливает кровь, оставив после себя холод и слабость.
        - Уважаемая госпожа Марьяна! - стучавший усатый мужчина подсовывает мне рулон с кружевами. - Не хотите ли свадебное платье из этого тончайшего шёлкового кружева? Лучше вы не сыщите во всей Окте, во всей восьмой провинции, я головой отвечаю!
        И тут же все остальные торговцы наперебой начинают расхваливать свой белоснежный товар.
        ГЛАВА 4. КАК СОРВАТЬ СОБСТВЕННУЮ СВАДЬБУ?
        Белое-белое-белое везде. Все вещи и ткани, которые мне протягивают - белые, как одежда светлого властелина. Не так я представляла себе собственную свадьбу… Так! Спокойно, я её никак не представляла, я же понимала, что свадьбы никогда не будет.
        А тут… тут…
        - Туфли!
        - Головной убор, достойный вашей красоты!
        - Самые прекрасные украшения Окты!
        - Всё для вас, госпожа, только взгляните!
        Попятившись, захлопываю дверь.
        - Госпожа Марьяна! Ну что ж вы?
        - Вам не понравилось?
        - Так мы ещё принесём!
        Прижимаюсь к тёплому дереву спиной. Кажется, у меня сейчас глаза от изумления из орбит вывалятся. У распластавшегося в кадке Жора они тоже подозрительно круглые.
        - Что делать будем? - шепчет он. - Бежать?
        И косится на окно. Но в мутном стекле возникает светлое пятно лица:
        - Госпожа, только посмотрите, какие серьги, какое ожерелье! Вы должны их увидеть.
        Судя по топоту, часть торговцев перебирается к окну, и оттуда уже голосят:
        - Ткань шёлковая!
        - Кожа тончайшей выделки!
        - Вышивки от лучших мастериц столицы!
        - Что делать? - повторяю уже я.
        - Ты меня спрашиваешь? - раздувается Жор. - Это же ты замуж за светлого властелина захотела?
        - Я?! - от негодования щёки пылают. - Это ты мне не останавливаясь зудел: сделай предложение, да сделай предложение, как увидишь свободного мужчину - сразу делай предложение. Именно это я и сделала - то, что ты просил.
        - Но я не думал, что ты сделаешь предложение Ему!
        Не знаю, что ответить. Просто сползаю по двери. Гул хвалебных од брачным товарам не утихает.
        - Чулки тончайшие!
        - Сорочка кружевная для первой брачной ночи!
        У меня дёргается глаз.
        Болотные огоньки под потолком, ощутив мою тревогу, начинают носиться вокруг пучков трав, и от пляски блеклых теней становится совсем тошно.
        - Я не могу вечно здесь сидеть, - обречённо признаю я.
        - Но не выходить же за светлого властелина, - Жор опять округляет глаза.
        - И то верно… Но я не могу отказаться. Я же сама предложила, это всё равно, что «да» в мэрии сказала. Может отказаться только сам светлый властелин.
        - Значит, надо сделать так, чтобы он отказался. Сам.
        Мы с Жором смотрим друг другу в глаза.
        - Но он же согласился… - тяну я. - И он понимает, кто я. Что может его отвадить?
        - Только осознание, что ты - совершенно неподходящая для него пара.
        - Думаешь, он не понимает? - с сомнением произношу я и потираю глаза. На ладонях остаются чёрные следы подводки… - Я же тёмная, что для него может быть хуже?
        - Обрядят тебя в белое, и от обычного человека не отличишь.
        Мысль пронзает меня, взволновав до бешеного стука сердца.
        - Ты прав! - поднявшись, стискиваю ручку двери. - Ты прав.
        - Что? - теряется Жор и, пытаясь выбраться из кадки, кувырком сваливается на пол. - Что ты сказала? Я прав? Ты впервые признала мою правоту!
        - Конечно, ты же видел все эти принесённые товары: они белые, полностью белые. Светлый властелин просто хочет переделать меня, как старую столицу: снести и построить новую идеальную белую «Окту». Возможно, он думает, что я согласна на это, раз сама попросилась в жёны, но я не собираюсь переделываться. Я ведьма и останусь такой до конца. Если он поймёт это, вряд ему захочется держать рядом нечто столь гадкое, что каждый день одним своим видом будет напоминать о тёмных, а ведь светлые тёмных ненавидят, иначе бы нас так не притесняли.
        - Всё, конечно, хорошо, - Жор поднимается. - Кроме одного: никакая ты не гадкая.
        - Мы это исправим, - уверяю я. - Я стану гадкой, ужасной ведьмой, которую ни один светлый властелин видеть рядом с собой не захочет.
        Наконец открываю дверь.
        Торговцы настороженно смотрят на меня, ожидая вердикта, готовясь оспорить мой выбор, если падёт не на них. Презрительно морщусь на их товары и заявляю:
        - Мне нужно всё чёрное.
        Становится слышно, как вдали на опушке чирикают птички.
        - Ч-что? - бледнеет усач с кружевами.
        - Я ведьма, мне нужно чёрное платье, чёрный головной убор, чёрные украшения, чёрные туфли и чёрное нижнее бельё.
        Искренне надеюсь, что последнее никто, кроме торговцев и Жора, не увидит.
        Если светлый властелин думает получить белую чистую жёнушку - пусть сразу откупается, я согласна взять плату хоть булкой, хоть медяшкой. Я и без выкупа готова его отпустить, только бы отказался.
        Из соседнего дома выглядывает Мира. Бледная, с покрасневшими глазами, она порывается шагнуть ко мне, но, посмотрев на крышу моего дома, бледнеет сильнее и, отпрянув внутрь, захлопывает дверь.
        Странно… что её так встревожило?
        Выхожу на крыльцо, и торговцы расступаются. Приложив ладонь ко лбу, пытаюсь разглядеть против солнца крышу. Кажется, там никого нет.
        Что ещё удивительнее - Саиры с её подружками тоже не видно. Окна её двухэтажного дома черны. Неужели ещё не вернулась с сонмом своих болотных огоньков? Или ей настолько претит мой сомнительный успех, что она решила вовсе не показываться?
        - Но как же? - торговец с убором из перьев прижимает свой роскошный товар к груди. - Как же чёрное-то, на свадьбу-то со светлым властелином? Да и нет, наверное, платьев свадебных цвета такого.
        - Так устройте, - жёстко предлагаю я. - Краски у вас нет? Или воображения? Я хочу чёрное всё. Кто организует… с тем светлый властелин расплачиваться и будет.
        Укол совести заставляет нерешительно потупить взгляд. Как же я буду расплачиваться с торговцами, если светлый властелин разозлиться и откажется оплачивать счета?
        …С другой стороны, он публично обещал их оплатить, и… ох…
        Колени предательски дрожат. Это в безопасности домика казалось, что достаточно просто обрядиться в чёрное, и властелин отстанет, а при свете солнца идея не кажется такой уж замечательной.
        Оглядываюсь в поисках спасения, но вокруг лишь изумлённые торговцы, пытающиеся решить, бросаться исполнять мой каприз или не ввязываться в это всё.
        На дороге к Окте поднимается пыль. Двойка белых лошадей несётся по дороге, потряхивая на ухабах открытую коляску. Сидит в ней Тинс собственной персоной.
        Вот уж кого я точно не хочу видеть. Рядом с ним покачивается Саира. Надеюсь, он просто её подвозит. Но букеты белых цветов, забивших сиденье напротив них, намекают, что цель его визита - я.

* * *
        Поскрипывают на ветру огромные сосны. Мощные игольчатые кроны переплетены так крепко, что проходящий сквозь них солнечный свет становится голубовато-изумрудным. По ковру из сизых мхов бесшумно, оставляя лишь лёгкие вмятины, бежит мальчик в одежде в цвет коры и листьев. Сама его кожа молниеносно меняет цвет, сливаясь со стволами сосен, жёлтые глаза горят.
        Мальчишка так увлечён, что не замечает караульного. Старый леший подхватывает его веткой-рукой и хмыкает:
        - Альтар, что несёшься, как сумасшедший? Кто тебе зад подпалил?
        От гнева кожа мальчишки темнеет и покрывается корой.
        - Я с важным известием! - маленький леший надувает щёки. - Очень важным! Шутгар должен это знать.
        - И что за известие? - хмурит моховые брови караульный. - Светлые властелины хотят отнять ещё больше наших лесов? Или придумали очередное ограничение, новый налог на нашу жизнь?
        - Нет, вовсе нет. - Изловчившись, Альтар пинает старика по ветке и, отскочив в мох, припускает дальше.
        - Что за известие?!
        - Светлый властелин восьмой провинции женится на ведьме! - выкрикивает Альтар, не в силах больше держать эту новость в себе.
        Птицы, звери, лешие, сами деревья подхватывают невероятное известие, и когда мальчишка вбегает в поселение у скалы, мощный оборотень Шутгар, не помеченный восьмигранной лицензией, уже ждёт его на площади между деревьев-домов и хижин. Как и другие обитатели деревеньки: лешие, оборотни. Даже пара зашедших через тайные тропы старушек-ведьм.
        - Правда? - спрашивает Шутгар коротко.
        - Корой клянусь! - подошедший Альтар с надеждой заглядывает в его глаза. - Теперь ведь наша жизнь изменится? Что-то ведь должно поменяться!
        Прежде, чем ответить, Шутгар в подробностях выспрашивает о событиях в Окте. Маленький гонец и сам знает о них с чужих слов, но лешие с площади были щедры на детали, знали они кое-что и о Марьяне.
        Подумав, Шутгар оглядывает свои когти.
        - Надо больше узнать об этой ведьме. Она ведь окажется так близко к светлому властелину, ближе, чем любой обитатель нашего мира, сможет выведать его тайны, - произносит он вслух, а сам думает с яростным, до дрожи, возбуждением: «Или даже ослабить и выманить его, чтобы мы с ним разобрались».
        - Если она на нашей стороне, - ворчит седовласый оборотень с едва заметной меткой лицензии на лбу. - Она может быть предательницей, раз сама к властелину полезла. Ну где это видано, чтобы ведьма сама брак предлагала? Да ещё нашему врагу.
        - Или эта девчонка просто отчаялась. - Шутгар накрывает лапищей голову Альтара. - Ты молодец, пойди, пусть мать угостит тебя мёдом.
        Когда он радостно убегает в дерево-дом, Шутгар поворачивается к гостьям-старушкам. Сердце его бешено колотится, кровь в жилах кипит от предвкушения, от нестерпимого желания впиться в глотку светлого властелина. Желание так велико, что рот наполняется слюной, но Шутгар заставляет себя угомониться, не мечтать слишком рьяно, чтобы в случае очередной неудачи не умирать от разочарования и мерзкого ощущения собственной беспомощности.
        - Она ведь ваша, - говорит он старушкам. - Что скажете, можно к ней обратиться за помощью? Поможет она избавиться от светлых?
        ГЛАВА 5. БЕЛОЕ И ЧЁРНОЕ
        - Марьяночка! - Саира, остановив вылезающего Тинса ударом локтя, первой выскакивает из коляски, только рыжие космы успевают подпрыгнуть на плечах. Забыв их поправить, Саира с бешеной улыбкой несётся ко мне. - Поздравляю, радость ты наша.
        Я отскакиваю. Но недостаточно проворно, Саира ухватывает меня за рукав и мощным рывком бросает в свои объятия. Оглушительно восклицает над ухом:
        - Счастье-то какое!
        Где? В чём? Или она, наконец, решила меня придушить?
        Жить я хочу, поэтому упираюсь в её мягкий живот и отталкиваю. Саира отступает и, сделав вид, что толчка не было, осматривает меня:
        - Понимаю нашего властелина, прекрасно понимаю: такой красавице невозможно отказать. Ты только друзей своих не забывай. - Вытащив платок, она картинно утирает слёзы. - Марьяночка, как же мы тут без тебя, без солнышка нашего ясного?
        Второй раз за утро у меня дёргается глаз. Это плохая примета.
        - Тебе с выбором платья помочь? - заботливо предлагает Саира. И тут же обращается к торговцам. - Я же эту малышку на руках качала, заботилась о ней, когда она болела, советами помогала. Сиротинушка она, некому больше было о ней позаботиться. Ещё вчера была девчонкой с ободранными коленками, а сегодня уже замуж выходит, как тут не разрыдаться.
        Я так ошеломлена внезапным дружелюбием Саиры, что упускаю из вида Тинса, а он тем временем вместе с кучером вытащил из коляски букеты, и вдруг всовывает их между мной и Саирой. Противная рожа с припухшим носом торчит из прекрасных соцветий, Тинс выпаливает:
        - Дорогая наша Марьяна! Это вам от мэра и меня, мы от всей души поздравляем вас с помолвкой и предстоящей свадьбой.
        Он вываливает на меня белые цветы, душистые лепестки лезут в лицо, заострённые листочки колют шею и руки, которыми я от неожиданности обхватываю стебли.
        Перевожу взгляд с улыбающейся во все зубы Саиры на подобострастно изогнувшегося в полупоклоне Тинса. Она нарочито весела, но в болотного цвета радужках мерцают недобрые огоньки, а Тинс, хоть улыбается, но в глазах у него страх. Помнит, гад, за что подержался перед тем, как я вдруг оказалась невестой властелина.
        - Ну что ты мешаешь ей своими цветами, - Саира отпихивает его, и половина белоснежных цветов осыпается в пыль дороги. Саира протягивает ко мне руки с ухоженными ногтями (конечно, ведь за неё травы собирают и обрабатывают Палша с Бердой), успевает прихватить меня за растрёпанные со сна волосы. - Ей сейчас к свадьбе готовиться надо, а ты лезешь не к месту. Но, не волнуйся, Марьяночка, положись на меня, я помогу тебе выбрать самые лучшие вещи, уж я в этом толк знаю, поверь. Идём, моя милая, смотреть, что тебе предлагают. Мы выберем самое-самое лучшее для самой замечательной ведьмы…
        - Согласен! Марьяна - самая лучшая наша ведьма, - неистово кивает Тинс. - Я всегда говорил, что её ждёт великое будущее.
        - Это я говорила!
        Саира меня что, за идиотку беспамятную держит? Будто я не знаю, что именно она обо мне говорила, да и Тинс… впрочем, если он считает постель мэра великим будущим, то он и правда мне такое «великое» пророчил.
        - Сама разберусь! - впихиваю в руки Тинса оставшиеся в моих руках цветы.
        От вновь раскрывшихся объятий Саиры отшатываюсь. Ноги путаются в подоле, я чудом удерживаю равновесие. Саира, наступив на цветы, коварно ловит меня и опять обнимает:
        - Это у тебя нервное, девочка моя! - восклицает на публику, а мне на ухо шипит: - Ведьмы должны держаться вместе.
        Уж кто бы говорил! Это ведь она дом себе отгрохала, а Арне и Верной ни разу не помогала, не говоря уже о Мире, Эльзе и мне.
        Присев, вырываюсь из кольца её рук, оставив ей только шляпу.
        Отступаю. Тинс уже вооружился цветами из рук кучера и подступает ко мне:
        - Прекраснейшая, позвольте подвести вас до города, негоже вам стаптывать свои изящные ножки.
        - Госпожа! - выкрикивает торговец с туфельками. - Я могу вас подвезти!
        Остальные подхватывают:
        - И я!
        - И я тоже!
        - А у меня сидение мягче!
        Значит, если я стану женой светлого властелина, они вот так будут себя вести? По-моему, лучше честное презрение, чем подхалимаж.
        Наконец и Палша с Бердой выходят на крылечки своих домов. По поведению Саиры поняв, как надо себя вести, тоже расплываются в улыбках:
        - Марьяночка!
        - Как мы за тебя рады!
        Оттолкнув Тинса, Саира опять пытается подойти, но я, подхватив подол, бросаюсь к дому Миры.
        - Марьяна, не бросай меня с этими сумасшедшими! - Жор в отчаянном прыжке долетает до моего плеча.
        Увильнув от дородного торговца шелками, я, громко стуча каблуками, взлетаю на крыльцо Миры и врываюсь в как всегда незапертую дверь. Захлопнув створку, прижимаюсь к ней спиной, оглядывая уютную комнату с белёной печкой, отделкой из морёного дуба. Мой домик тоже был хорошеньким, пока лицензию не отобрали.
        Болотные огоньки Миры тревожно перемигиваются среди кореньев и трав. Сама она, прижав морщинистые руки к груди, испуганно смотрит на меня от окна.
        - Почему ты ко мне не зашла! - почти выкрикиваю я от отчаяния. - Мне нужен… нужен кто-нибудь нормальный.
        - Я нормальный! - фыркает в ухо Жор.
        У Миры дрожат губы. Из-за печки выходит бледная Эльза, шепчет:
        - Марьянушка, мы хотели к тебе зайти, правда, но мы не могли… твой дом… он под охраной светлой магии, и там… на крыше…
        - Там было что-то страшное, - всхлипывает Мира. - Оно издавало такие жуткие звуки…
        - Свистело…
        - Визжало.
        - Щёлкало!
        - И не давало нам войти, оно до сих пор сидит там!
        - У него глаза белым горят!
        Обложили… со всех сторон обложили! Дыхание сбивается, сердце колотится бешено. Страшно и злость разбирает.
        Следовало догадаться, что светлый властелин так просто меня не отпустит, но что за мной присматривало? Не сам же он на крыше сидел - его бы узнали. Но кто или что? Никогда не слышала, чтобы светлым властелинам помогало что-то живое, все рассказы о них сходятся на том, что они сами всё делают с помощью загадочной светлой магии.
        - Подробнее? - перевожу взгляд с утирающей слёзы Миры на Эльзу. - Хоть что-то вы разглядели?
        - Только глаза, - так же шёпотом отзывается Эльза. - Светящиеся. И там светлая магия.
        - Бежать надо было, - стонет Жор, впиваясь в мои плечи. - Давай болотами рванём!
        Эльза подходит к Мире и обнимает её за плечи. Мои маленькие старушки…
        Надо что-то делать, надо из этого выпутываться, иначе останусь я со светлым властелином, а вокруг меня будут только Саира с Тинсом и им подобные. Тошно даже представить такое!
        Надо всё исправить, вернуть так, как было. Хотя совсем как было не получится, но…
        - Понятно, - стараюсь улыбнуться. - Не бойтесь, скоро всё будет по-прежнему. Светлый властелин на мне не женится.
        - Что ты задумала? - Эльза, резко шагнув вперёд, хватает меня за руки.
        - Надеюсь, ничего противозаконного? - Мира тоже подходит.
        Ничего конкретного, увы. Мне срочно нужна толковая идея, получше, чем просто явиться на свадьбу в чёрном.
        Кошка Ворчунья и ласка Злюка высовываются с печки, посверкивают зелёными глазищами.
        - Да пусть сделает уже что-нибудь, - шипит Ворчунья. - На преступнице светлый властелин точно не женится.
        - Не, - Злюка мотает мордочкой с проседью. - Марьяна законопослушная, ей смелости не хватит даже окно разбить.
        - Окно разбить - это слишком мелко. Надо убить кого-нибудь, чтоб наверняка! - Ворчунья, прихватив лапкой спускающегося с потолка паука, пришлёпывает его, но паук проскакивает между когтей.
        Кошка бросается следом, шмякается на лавку и пробегает за ним под стол.
        - Не надо никого убивать, - умоляет Эльза, тиская мои ладони. - Уж лучше замуж.
        Под столом грохочут миски. Бодрый паучок проносится в другую сторону, Ворчунья - следом. Паучок ныряет под сундук, и Ворчунья с глухим звоном вписывается в резную стенку.
        - А! Пауки! Ещё жаб мне притащите! - ругаясь и мотая ушибленной головой, Ворчунья забирается на сундук.
        - Марьяша, ты нас слушаешь? - Мира тревожно вглядывается мне в лицо.
        - Да… - Снимаю с плеча Жора и крепко прижимаю к себе. - Да.
        - Удушишь! - он дрыгает лапами и хвостом.
        - Я всё решу, - разворачиваюсь к двери.
        - Марьяша… - Эльза касается моего плеча, но удержать не пытается.
        - Просто будьте здесь, - прошу я. - Я скоро вернусь. И, надеюсь, вернусь свободной.
        - Ты что, убить его решила? - округляет глаза Жор. - Решение верное, но… нас же за это казнят!
        Прижав эту болтливую морду к груди, натянуто улыбаюсь Эльзе и Мире.
        - Все останутся живы.
        Распахнув дверь, выскакиваю на крыльцо. Саира с надменным видом изучает свадебные товары. Тинс мнётся возле крыльца и поглядывает на меня жалобным взглядом. Осматриваю крышу своего домика: если там что-то и было, оно уже ушло.
        - Подвезти? - с надеждой шепчет Тинс.
        Я осторожно прикрываю дверь в дом.
        - Что это вы мне показываете? - Саира так увлечена претензиями к торговцам, что нас не замечает. - Мне нужны товары высшего класса! А не это убожество.
        - Позвольте, госпожа, лучше серёг вы не найдёте во всей Окте.
        Склонившись к уху Жора, прикрывшись ладонью, шепчу ему свою отчаянную просьбу. Он заглядывает мне в лицо. Проникновенно так. И на мордочке появляется надежда:
        - А ведь может сработать! Готов биться об заклад, этого он не выдер…
        Торопливо зажимаю пасть Жора.
        - Тс! Всё нужно сделать тихо и быстро.
        Спускаю его на крыльцо. Вздёрнув хвост, Жор соскакивает вниз и исчезает между домом Миры и Берды.
        Подхватив юбку, стараясь не стучать каблуками, я с улыбкой спускаюсь на дорожку.
        Если всё получится, светлого властелина ждёт просто незабываемая свадьба, настолько незабываемая, что он предпочтёт откупиться.
        - Подвезти? - Тинс суетливо бегает вокруг, пока я крадусь к выходу из ведьминской деревни. - А?
        А ведь он боится меня… и пусть потом придётся поплатиться, сейчас я говорю ему:
        - Я воспользуюсь твоей коляской. Без тебя.
        Заметно приуныв, он бормочет:
        - Да, конечно, госпожа.
        - Мне нужны лучшие товары! - Саира вскидывает пухлые руки в перстнях. - Это же невеста самого светлого властелина!
        Извозчик сидит на козлах. Заметив, что я спешу к нему, порывается спрыгнуть и почтительно открыть дверцу, но я машу рукой, ведь каждая минута на счету, и очень важно исчезнуть раньше, чем ко мне прицепится Саира с торговцами. Я впрыгиваю на сидение.
        - Поехали! Поехали скорее!
        Коляска разворачивается. Саира поднимает взгляд на меня. Уронив белоснежное полотно в пыль, бросается следом:
        - Марьяночка, куда ты?!
        А за ней торопятся и торговцы.
        - Госпожа!
        - Погодите!
        - У нас лучшие товары!..
        Окрики стихают в бодром перестуке копыт.
        - Быстрей! - прошу я, когда мы проносимся мимо повозок торговцев. - Быстрей! Нам надо успеть сшить целое платье!
        Сердце колотится, как сумасшедшее. Страх смешивается с каким-то непривычным горячим оживлением.
        Сделать предложение светлому властелину - это дерзко.
        Расстроить свадьбу с ним - безумие!

* * *
        Мэрия от семи таких же трёхэтажных зданий, выходящих на центральную площадь Окты, отличается только табличкой «Мэрия» над восьмиколонным портиком.
        Стоит она напротив рабочей резиденции светлого властелина, о чём сообщает табличка «Проконсул восьмой провинции», но по совершенно непонятной Октавиану причине местные называют её собором.
        Он переносится из дома в телепортационный круг на верхнем этаже резиденции. Привычно запирает дверь в эту закрытую для посторонних комнату и, убрав ключ в широкий пояс, спускается по мраморной лестнице. У секретарей сегодня выходной, в здании царит поистине мёртвая тишина.
        На улице уже собираются любопытные. Сидят на ступенях соседних зданий, пьют пиво. Заметив властелина, застывают, но он целенаправленно проходит в мэрию.
        - Что-то он рано, - тянет торговка пирожками.
        - Не терпится, - гыкает подвыпивший мужчина, но его одаривают такими взглядами, что он трезвеет и прячется за спины горожан.
        Властелин поднимается на третий этаж мэрии и без стука заходит в строго обставленный кабинет светлых тонов: стол, стеллажи с документами, три кресла для посетителей и диванчик, на котором не поспишь в середине рабочего дня.
        - Ах, господин, вы так рано! - подскакивает бледный мэр и нервно оттягивает воротник. - Что-то случилось?
        Светлый властелин останавливается напротив стола из белого дуба. Молчит. Мэр, обливаясь потом, опускается в мягкое кресло - единственная здесь роскошь, выбитая жалобами на больную спину. На лысеющей макушке градоправителя поблескивает солнечный блик.
        - Почему у Марьяны нет лицензии? - спрашивает светлый властелин.
        ГЛАВА 6. ЖЕНИХ И НЕВЕСТА
        «Ллос и сыновья: всё для похорон».
        Вывеска над солидным двухэтажным магазином полностью соответствует восприятию того, что ждёт меня в полдень. И это я не о сыновьях.
        Торговцы, заявившиеся меня окучивать, традиционно для их братии недоговаривали: вполне можно найти чёрное красивое платье к сроку и обшить его кружевами так, что от свадебного не отличишь.
        - Госпожа, вы уверены, что вам надо сюда? - кучер смотрит на меня круглыми от удивления глазами.
        Невинно хлопаю ресницами:
        - А вы знаете, где в Окте ещё можно найти такой широкий выбор чёрных, как и положено ведьмам, платьев?
        Уже сейчас надо делать вид, что я собираюсь сделать властелину гадость от чистого сердца и по собственному недоумию: с дураков спрос невелик.
        Подумав, кучер кивает, но тут же жалобно просит:
        - Госпожа, вы ведь отпустите меня? Кони не кормлены, дети дома с женой ждут.
        Мы застываем, пристально глядя в лица друг другу. Кажется, он понял мой маневр.
        - Это же та самая ведьма! - раздаётся возглас из редкой толпы прохожих.
        Все тут же начинают оборачиваться, кое-кто показывает пальцами.
        - Невеста властелина…
        - А правда красивая…
        - Отпущу, - выпрыгнув из коляски, направляюсь к массивной двери в магазин Ллоса.
        - Спасибо, - несётся мне вслед.
        Щёлкают вожжи, и цокот копыт дополняет бурный людской гомон.
        В холле царит пропитанный запахом воска полумрак. Огоньки свечей мерцают по углам, отбрасывая тающие на тёмных поверхностях тени. Вдоль стены выставлены траурные венки с лентами.
        - Госпожа, позвольте выразить вам наши соболезнования, - раздаётся сбоку горестный баритон.
        Разворачиваюсь: стоящий за стойкой мужчина с вытянутым, таким же восковым, как и свечи, лицом растерянно моргает, оглядывает мой ведьминский плащ, непокрытую традиционной шляпой голову… снова оглядывает плащ.
        - Что вам угодно? - сочувствия в его голосе убавилось, но звучит он… похоронно.
        - Добрый день. Мне угодно чёрное свадебное платье с кружевами и фатой. И венок из чёрных цветов. Букет невесты, само собой. Туфли… кажется, всё.
        Брови у мужчины уползают аж на середину лба, собрав дряблую кожу гармошкой. Он нервно дёргает головой, оглядывает помещение, табличку на стойке с надписью «К. Ллос, консультант по похоронным товарам» с таким видом, словно усомнился в том, что работает с покойниками.
        - Это моя первая свадьба, - поясняю я. - Поэтому не знаю, что там ещё должно быть у невесты по человеческим традициям. Подскажете?
        - М-м, - нечленораздельно отзывается Ллос.

* * *
        Когда затянувшееся молчание становится совсем необъяснимым, мэр, снизу глядя на возвышающегося властелина, сипло покашливает. Кашель получается натужным и не сразу разгоняется до громкого и сиплого. Мэр склоняет голову, изо всех сил сотрясаясь над столешницей.
        Кашляет.
        И кашляет. Краснота разливается по его высоколобому лицу с кривым носом, по лопоухим ушам.
        Обливаясь потом, мэр сипло кхеркает.
        Разойдясь, кашляет так, что кажется, будто сейчас вывалит на стол лёгкие.
        Светлый властелин не уходит. Понаблюдав равнодушно, наливает воду из стоящего рядом графина в чашку и ставит перед поглядывающим исподлобья мэром. Тот боится брать вещь, которой касался властелин, но выбора нет.
        - Б-б-благода-кхе-кхе-рю, - мэр приникает к воде, не смея отпить больше маленького глотка, а взгляд бегает из стороны в сторону. - Что-то я заболеваю, кажется.
        - Обратитесь к доктору, - голос светлого властелина так же сух. - Но сначала объясните, почему у Марьяны нет лицензии.
        Понимая, что властелин будет спрашивать, пока не получит ответ, мэр вытягивает губы, готовясь опять закашляться, но под холодным взглядом лишь сглатывает. Снова отпивает воду и поспешно отставляет чашку. Перекладывает бумаги. Лгать - самоубийство, правду говорить - тоже.
        - Понимаете, тут такое дело… так получилось… дело в том, что… - мэр теребит перья и чернильницу, опрокидывает последнюю и тут же начинает торопливо промакивать расползающееся чёрное пятно бумажками, вытаскивает из стола тряпочку и накрывает лужицу. - Да, тут такое дело… так получилось… в общем, мелочь, об этом и говорить не стоит… всякое ведь бывает… это временно… и госпожа Марьяна, конечно, получит назад свою лицензию, я не далее как завтра собирался восстановить её право на колдовство.
        Взгляд его бегает по столу, презрительно изогнутые губы подрагивают. Светлый властелин повторяет:
        - У Марьяны была полностью законная лицензия. Теперь её нет. Почему?
        За годы службы мэр убедился, что властелин не отступает, методично-упорно-неутомимо двигается к цели, и всё же…
        - Это такие мелочи, не стоящие вашего внимания, - лепечет мэр, ёрзает в кресле. - Давайте обсудим ваше бракосочетание, возможно у вас есть поже…
        - Почему у Марьяны нет лицензии?
        Голос светлого властелина не повысился ни на полтона, он стоит в прежней позе и столь же равнодушно взирает на мэра, но именно это нечеловеческое спокойствие, эти безразличные ко всему голубые кристаллики глаз в окружении чёрного, ужасают мэра так, что пот градом катится с седых висков, стекает по морщинкам щёк, и спазм сдавливает горло.
        Не отвечать нельзя. Невозможно. Слишком страшно - до дрожи в коленях, до позывов в мочевом пузыре, до тошноты.
        Светлый властелин всегда стоит на страже закона, его невозможно подкупить или смягчить. Зубы мэра постукивают.
        «Мне конец, если Марьяна опровергнет моё объяснение», - эта мысль сотрясает все его внутренности, почти останавливает сердце: сейчас он всё равно, что перед воронкой урагана, окажешься чуть ближе - и засосёт, перемелет, раздавит. Взгляд мэра обращается на стеллажи, на папки документов, и онемевший язык приходит в движение:
        - Она нарушила закон. Совсем немного, - дрожащий голос с каждым словом становится твёрже. - Я не хотел говорить, портить торжество…
        Зная педантизм светлого властелина, на случай вопросов мэр запасся подложными уликами против Марьяны, да только светлый властелин будет общаться с ней так близко, что обман может вскрыться в любой момент. Кровь отливает от лица и сердца мэра, представившего последствия. Он спешно пытается отговориться:
        - Это мелочь, пустяк. Пустяк, поверьте, красивым женщинам нужно прощать пустяки.
        Это сработало бы на человеке, но только не на властелине:
        - Что? Как? При каких обстоятельствах?
        Поёрзав, мэр указывает на стену:
        - То дело узенькое с чёрной полосочкой и её именем.
        Сам подойти к стеллажу он не сможет - поджилки трясутся. Его лихорадит, и чтобы зубы не стучали, приходится стиснуть челюсти.
        Достав указанную папку, светлый властелин открывает её и читает.
        «Только бы пронесло, только бы пронесло, - мысленно повторяет мэр, а когда в живот прихватывает, чуть не стонет: - Да не так пронесло».
        Выражение лица светлого властелина не меняется, но мэр чувствует, как невидимый убийственный ураган надвигается, втягивает его в смертоносную воронку.
        Светлый властелин захлопывает папку и сжимает её ладонями. Не шевелится.
        Мэра бьёт крупная дрожь. Прощаясь с жизнью, он зажмуривается: оглушённый испуганным стуком сердца, готовый броситься в ноги властелину и покаяться во всём, хоть и знает, что на того мольбы не действуют - никогда-никогда-никогда никого он не щадил. Вдруг его охватывает надежда: «А что, если властелин так разочаруется в Марьяне, что откажется даже говорить с ней? Что, если прикажет её наказать: он же всегда исполняет закон, он не свяжется с преступницей! И не будут они общаться, и ложь никогда не вылезет наружу!»
        Лицо мэра светлеет, он разворачивается, ожидая приказа об аресте, сообщения, что в полдень никакого бракосочетания не будет.
        - Считай, что этого нарушения не было, - тихо произносит светлый властелин.
        От неожиданности, почти не узнав его голоса, мэр во все глаза смотрит на властелина. Больше ничего не сказав, тот выходит.
        Проходит минута, другая, и пять минут, а мэр всё не может осознать случившееся, приоткрывает и закрывает рот. Ураган отступает? Пронесло?.. А потом накатывают более приземлённые мысли: «Это что… он что… светлый властелин пошёл на нарушение закона? - не верит мэр. - Нет, этого не может быть: для него закон священен, наверное, он пошёл ей всё высказать, и тогда вскроется правда. И тогда мне конец».
        Зубы его опять выстукивают бешеную дробь. Но проходит ещё несколько минут, проходит полчаса, а светлый властелин не возвращается, и сердце мэра перестаёт леденеть от каждого шороха.
        Вытаращенными глазами уставившись перед собой, мэр неуверенно спрашивает себя: «А что, если светлый властелин просто уничтожил документы? Нет дела - нет нарушения…»
        Мэр нервно усмехается: это невозможно, ведь он помнит всё время правления Октавиана, его упорную, убийственную, страшную для всех хоть немного нечестных на руку неподкупность, его неспособность посочувствовать даже тем, кто преступил закон от отчаяния. Он был самым страшным судьёй, преступники вешались на поясах, разбивали головы о стены, откусывали себе языки, лишь бы избежать его страшного взгляда и безжалостного приговора по всей строгости закона. Светлый властелин не уничтожит улики, всегда накажет преступника.
        Но ведь сейчас он нарушил закон…
        Светлый властелин - это ужасное, чужое, всесильное существо, страшное, но хотя бы следующее писаным законам, а потому в некоторой степени предсказуемое и понятное, от которого хоть известно, чего ожидать, вдруг… поступает так, как не должно было поступать.
        От ужаса у мэра волосы на голове шевелятся: как теперь жить? Чего от властелина ожидать? Можно ли хоть что-то в его поведении просчитать заранее?
        - Не мог он нарушить закон, - точно заговор, повторяет мэр вслух и поднимается. - Не мог нарушить…
        А штаны у него во время разговора со светлым властелином всё же намокли.

* * *
        Ллос просто душка: опомнившись, он помогает мне выбрать и вместе со служанкой ушивает чёрное бархатное платье со скромным вырезом. Все запасы чёрных кружев мы изводим на шлейф, фату. Остаётся даже на пышные воланы поверх узких рукавов, на украшение декольте и по низу подола. С букетом и венком сложнее: приходится срочно перекрашивать цветы чернилами и для венка сделать специальное ложе, а под цветы - бумажный кулёк (и тут Ллос проявляет выдумку и вырезает по краям орнамент), чтобы чёрные капли на меня не потекли.
        Он даже выдаёт мне свежие краски, чтобы я могла подвести глаза. Для пущего эффекта и губы крашу чёрным - чтобы сразить светлого властелина наверняка.
        Мне кажется, зря Ллос выбрал работу с родственниками умерших, ему надо было устроиться в магазин одежды или организовать швейную мастерскую: он столько всего знает о тканях: их качество, как они ведут себя после шитья, как сочетаются друг с другом и о правильном уходе за ними, о покрое разных костюмов и платьев, правда, последнее больше в ключе как будет смотреться на лежащих, но какой умелец!
        А какая выдержка: ни единого возражения по поводу того, что я одеваюсь в неподходящем месте.
        Когда я возвращаюсь из подсобной комнаты во всём великолепии чёрного облачения, Ллос оглядывает меня и задумчиво тянет:
        - Вы самая прекрасная невеста из всех, кого я встречал.
        К щекам неожиданно приливает кровь.
        - Спасибо, - нервно сжимаю букет. - А вы… вам бы не с мёртвыми, мне кажется, у вас талант к шитью и… не зарывали бы вы свои способности, в мире так много прекрасных тканей, не только чёрных.
        - Это наследственное дело, - польщёно отзывается Ллос. - Но спасибо за столь высокую оценку моих качеств.
        - Счёт пришлёте светлому властелину.
        - Обязательно, - кивает Ллос. - Вам вызвать экипаж?
        Ох, об этом совсем забыла! Привыкла ходить на своих двух, а тут вдруг экипаж…
        - Это было бы очень любезно с вашей стороны, - улыбаюсь я. - Интересно, сколько сейчас времени…
        Он вытаскивает из внутреннего кармана настоящее сокровище - механические часы.
        - Половина двенадцатого.
        Сердце леденеет: в двенадцать я должна быть в мэрии, а если Жор не успеет?
        - Поторопитесь, пожалуйста.
        Меня прошибает холодный пот: нужно время, чтобы поймать экипаж, доехать до ворот, вернуться в центр…
        Едва Ллос открывает дверь, на нас обрушивается гвалт толпы.
        Вся улица запружена народом. И экипажами. Многие из них пусты, и в пустых запряжены то белые кони, то чёрные, а то и оба цвета, и их возницы заглядывают поверх головы Ллоса. Самый смелый выкрикивает:
        - Почту за честь доставить невесту светлого властелина в мэрию!
        Как быстро распространяются слухи. И ведь некоторые, видимо, по адресу догадавшись о моей задумке, прибыли именно с чёрными лошадками.
        - Удачи вам, - Ллос с поклоном пропускает меня на улицу.
        Люди… удивлены, но не так, чтобы сильно. Переглядываются, перешёптываются.
        - …так ведьма же…
        - …говорил же, в чёрном будет…
        - …ну, наверное, так и надо…
        - …интересно, что подумает жених…
        Ужасное подозрение, что и на светлого властелина мой вид не произведёт отпугивающего эффекта, всё крепче обосновывается в моей дрожащей от страха душе.
        Ну, ничего, есть чем его ещё напугать, главное, чтобы у Жора получилось.
        Подхватив шлейф, забираюсь в ближайшую ко входу коляску с двойкой чёрных лошадей и командую:
        - К воротам на ведьмину деревню.
        - Зачем? - оглядывается дородный возница. Он выглядит слишком сыто и ухожено для своей работы. Может, какой-то горожанин решил понаблюдать за торжеством с первого ряда?
        - За подарком для жениха, - самым сахарным голосом отзываюсь я… и невольно оглядываю толпу, нет ли среди них Рейнала. Нет…
        - Хех, - возница поднимает хлыст и зычно вскрикивает: - Дорогу невесте светлого властелина!
        И, о чудо, плотная толпа расступается, откатываются прочь экипажи. Кажется, у меня есть все шансы успеть.

* * *
        За быструю поездку к воротам у меня чуть сердце не выпрыгивает от тревоги, но Жор ждёт на дороге аккурат за пределом Окты. Издалека кричит:
        - Получилось!
        Я высматриваю мостовую вокруг него, но не замечаю того, что просила… Жор лапой машет в сторону.
        И по команде из-под крылец Наружного города, из переулков, с крыш, выкатываются шевелящиеся, прыгающие, пищащие тёмные волны: мыши, крысы, жабы, пауки, жуки. Их сотни, нет, тысячи, они покрывают собой всю дорогу, и слёзы умиления закрывают обзор.
        Взвизгнув, возница кубарем скатывается с повозки и, не оглядываясь, бросается прочь.
        - А что это он? - Жор подбегает ко мне вместе с бесчисленной живностью.
        Кони храпят, коляска покачивается от их нервных движений, но это не мешает моим чудесным жучкам, паучкам, лягушкам, мышкам и крыскам забираться на колёса и сидения, заполонять собой место напротив меня, козлы. Я счастливо улыбаюсь:
        - Жор, ты меня просто спас! Сможешь заменить кучера?
        - Хм, попробую, - он в немыслимом для живого существа прыжке перескакивает через меня и, приземлившись на козлы, сдвинув пауков и мышек, берётся за вожжи. - Прокачу с ветерком!
        Свои возможности Жор переоценивает: кони его не слушаются, на развороте мы чуть не разбиваем коляску о ворота (спасибо, чуть не до икоты изумлённые караульные помогают попасть в город), ехать приходится медленно, и несколько раз мы врезаемся в стены. В тряске и волнении я устраиваю на чёрных цветах венка жаб, помогаю жучкам рассесться на кружевах - кружева для этого подходят идеально, не то что бархат. Опускаю на лицо чёрную вуаль - тоже с паучками.
        Как хорошо, что у меня есть Жор: управление такой живностью его особый дар, и я даже почти не нарушаю закон, прося его устроить из них свиту и заставлять сидеть и ходить так, как я хочу.
        Чем ближе к центральной площади, тем больше людей нам встречается. Под громкие шепотки («У неё что, жабы на венке?! - «Да у неё на декольте пауки!» - «А что это ты смотришь на её декольте?») они уступают дорогу, так что к мэрии подъезжаем без минуты в полдень, о чём говорят часы на всех восьми окружающих площадь зданиях.
        Парадные двери уже открыты, выкачена алая дорожка. Меня ждут.
        Освобождённая для проезда полоса вновь заполняется людьми. На площади ещё теснее, чем на прилегающих улицах, так что известие о моей мелкой свите взрывают напряжённую тишину, и даже когда часы дружно отбивают полдень, изумлённые шепотки продолжаются.
        Караульные у входа в мэрию бледнеют. Переглянувшись, спускаются по ступеням и открывают дверцу.
        Первые потоки насекомых, жаб и крыс вываливаются им под ноги. Один, ойкнув, отскакивает, но парень помоложе стоически протягивает мне руку.
        Спустившись на дорожку, дожидаюсь, когда Жор правильно расставит всё моё грандиозное сопровождение. От волнения почти ничего не вижу, сердце бьётся так громко, что и не слышу, голова просто кругом идёт и хочется сбежать. Очень.
        - Пора, - взволнованно шепчет Жор.
        Неуверенно шагаю по красной дорожке. По ступеням… бежать некуда, отказаться я не могу, даже если сейчас не пойду, а светлый властелин явится, брак заключат.
        Перед глазами всё плывёт. В тени холла, когда ослабевшие колени почти подгибаются, оглядываюсь: за мной тянется чёрное кружево и на десять шагов - плотный поток пауков, крыс и жаб. Венок с жабами такой тяжёлый, что, кажется, придавит меня к полу, но я собираю всё своё мужество и шагаю дальше.
        Саира, Палша и Берда, ждущие у дверей в зал, пятятся. Не навязываются с поздравлениями и уверениями в дружбе - и то хорошо.
        Зал бракосочетаний в мэрии я никогда не видела, и сейчас улавливаю сквозь кружева вуали и страх только то, что всё здесь просторное и светлое, и алтарь впереди белый, и мэр белый, и его костюм тоже. А перед алтарём стоит светлая фигура… властелин ждёт.
        ГЛАВА 7. ЭТИ СТРАШНЫЕ СВЕТЛЫЕ
        Мои шаги гулко отдаются в торжественном зале, смешиваются с шелестом и цокотом лапок, шлепками неповоротливых жаб.
        Светлый властелин не шевелится. Иду к нему. Мэр пятится. Лицо у него такое же белое, как форма. Никогда раньше не видела его парадную форму, но сейчас не до него. Хотя ужас в его глазах - это да, приятно.
        При более близком рассмотрении алтарь оказывается белым столом с толстым талмудом в белой коже. Рядом - белая чернильница, а в ней - белое перо. Рассматриваю их с нездоровой внимательностью, но не потому, что интересно, как у людей браки заключают, а потому что боюсь посмотреть в лицо неподвижного светлого властелина.
        Мэр отступает, пока не упирается спиной в белый простенок между окнами.
        Подойдя к столу, кошусь на руки светлого властелина: из-под широких рукавов их не видно. Он медленно поворачивается лицом к столу.
        - Приступайте, - его холодный голос обрушивается на зал, точно гром.
        Вздрогнув, пищу:
        - А вас… - осекаюсь. От ужаса горло сдавливает спазм. К счастью, светлый властелин разворачивается ко мне. Я не смею посмотреть ему в лицо.
        - Что-то не так?
        Где-то там, сзади, перешёптываются Саира и её приспешницы. У мэра, кажется, зубы стучат.
        Облизнув пересохшие губы, кашлянув, тихо спрашиваю:
        - А вас не смущает мой наряд?
        Кажется, властелин меня оглядывает.
        - Ку-у-а-ва, - жаба соскакивает с венка. От удара её лапок голова дёргается, ещё две жабы соскакивают на пол и шлёп-шлёп-шлёп уносятся прочь.
        - Предательницы пупырчатые! - кричит им вслед Жор и пугливо прижимает ушки, распластывается по полу. - Простите, что помешал.
        - Если тебе нравится, - отвечает светлый властелин, - я не против.
        От неожиданности поднимаю взгляд: при свете дня его лицо похоже на высеченную из камня маску ещё больше, чем в свете костра. Оно не выражает ровным счётом ничего, нет даже мимических морщинок, которые обозначили бы его привычные эмоции. Глаза - две льдинки в черноте.
        Светлые - самое страшное зло, его даже ведьма с такой свитой не отвращает.
        От осознания, что ничего не помогло, во рту пересыхает, наворачиваются слёзы. Мне не сбежать. Словно в кошмаре, разворачиваюсь к столу, а светлый властелин повторяет:
        - Приступайте.
        - Я-я ж-жаб б-боюсь, - выдавливает мэр.
        Знала бы это раньше, к нему бы с жабами ходила. Или подсунула бы их ему в кабинет, или… какие глупые мысли лезут в голову сейчас, на пороге моей гибели.
        - Вы обязаны исполнить свой долг, - безразлично чеканит светлый властелин.
        Вот зачем ему этот брак? Он даже радости не испытывает! Кажется, ему всё равно. Зачем тогда женится?
        - Я согласна на самый маленький откуп, - шепчу я, - любой, хоть пуговкой.
        Слёзы жгут глаза.
        Мэр, шумно сглотнув, подбирается к столу, дрожащим голосом произносит:
        - Согласны ли вы, проконсул восьмой провинции Светлого Агерума Октавиан, взять в жёны ведьму Марьяну Ворджан?
        - Да, согласен.
        - Распишитесь здесь, - мэр осторожно раскрывает и подталкивает ему книгу с расчерченными страницами и указывает одну из ячеек.
        Вытащив перо из чернильницы, светлый властелин ставит в указанном месте размашистый росчерк. Мэр пододвигает книгу мне, а Октавиан протягивает перо. По закону расписываться мне необязательно: за меня это может сделать любой, кто слышал моё предложение. Надписи заволакивает мутной пеленой слёз. Публично лучше не отпираться, не портить отношения с будущим мужем.
        Осторожно, стараясь не касаться пальцев властелина, забираю перо и ставлю остриё на указанное мэром место.
        Это ведь брак по человеческим законам, ведьмы им не подчиняются, я всё равно остаюсь свободной. Утешаясь этой мыслью, оставляю нервную закорючку и роняю перо на листы.
        Шумно вздохнувший мэр подхватывает перо и, вытащив платок, промакивает оставленную кляксу.
        - Жених может поцеловать невесту, - спохватившись, выпаливает он.
        Поцелуй? Какой поцелуй? Люди что, первый раз в браке целуются вот так, при всех? Это же таинство! Это должны видеть только духи! Может, люди и всё остальное тоже публично делают?
        От ужаса в животе скручивает, конечности немеют и будто каменеют. Даже сглотнуть не могу. Светлый властелин медленно разворачивает меня к себе.
        Он что, целовать прямо сейчас будет?
        Медленно-медленно, будто издеваясь, тянет вверх чёрное кружево фаты, перекидывает на бедных оставшихся в венке жаб.
        Светлый властелин выглядит как статуя, но пальцы у него тёплые. И всё же от прикосновения к скулам я вздрагиваю. Судорожно вдыхаю, осознав, что до этого не дышала. Не меняя выражения лица, светлый властелин наклоняется ко мне…
        Цветы прижимаются к облачению светлого властелина, оставляя на ткани следы чернил.
        - Вы испачкались, - взмахиваю букетом, и на груди властелина появляется ещё больше чёрных мазков. - Очень сильно испачкались…
        Будто нехотя светлый властелин склоняет голову, разглядывает измазанную грудь.
        - Простите, - шепчу я. - Кажется, это всё - неудачная идея, возможно…
        Светлая магия отдаётся в моём теле мурашками. Прямо на глазах чёрные пятна втягиваются в ткань, исчезают бесследно.
        - Это не имеет значения, - тихо произносит светлый властелин и вновь наклоняется.
        Искоса оглядываюсь в поисках спасения: мэр во все глаза смотрит на меня, как и Саира с остальными, как и Жор.
        Властелин всё ближе. Первый брачный поцелуй… Выставлять такое на всеобщее обозрение - люди точно извращенцы! Надо бежать! Но не успеваю: тёплые губы светлого властелина касаются моих. Мягко и быстро. Он выпрямляется, убирая руки от моего лица.
        - Поздравляю, - практически выдавливает мэр. - Желаю долгой и счастливой совместной жизни.
        Поджилки дрожат, букет опять тыкается в грудь светлого властелина, но на этот раз чернила исчезают с одежды сразу. Посидеть бы. А что, если и остальное надо будет продолжить прямо здесь?
        Светлый властелин выставляет мне локоть. Это приглашение уйти? Мы что, можем уже уйти, всё закончилось? Фактического подтверждения не требуется? Хватаюсь за руку светлого властелина - всё лучше, чем от волнения свалится на моих букашек и мышек на потеху мэру и Саире с Бердой и Палшей.
        Ладонь светлого властелина накрывает мои пальцы - похоже, придерживает, чтобы не сбежала. Он отступает чуть в сторону и делает полукруг при возвращении на алую дорожку, чтобы мой шлейф с живностью развернулся без заломов.
        Мы уходим… просто уходим. Куда?.. Перед глазами опять плывёт, сердце колотится в горле, в висках. Колени подгибаются, и светлый властелин обхватывает меня за талию. От хозяйского прикосновения сильной руки я взвиваюсь, слабость сменяется напряжением.
        Цокают коготки Жора, мышей и крыс, шмякаются после прыжков жабы, насекомые пощёлкивают. Светлому властелину хоть бы хны!
        Саира, Палша и Берда отступают подальше, низко кланяются.
        На площади, плотно набитой народом, только одна коляска: украшенная белыми цветами, с белой четвёркой лошадей, с кучером в белом. Ждёт прямо перед мэрией, так что точно для нас. Тишина, только ветер шелестит. Людьми запружены и прилегающие улицы, кое-кто забрался на портики. Все смотрят.
        Светлый властелин замирает на краю ступеней, безразлично глядит поверх голов.
        И чего стоим? Кого ждём? Не то чтобы я хотела с ним куда-то ехать, но такое чувство, что от меня что-то требуется. Наконец светлый властелин изволит объяснить:
        - По традиции невеста бросает свой букет в толпу…
        Швыряю букет вперёд. Он вмазывается в лицо какому-то усачу, оставляет на нём чёрные полосы и плюхается в его пухлые руки. Увидев на цветах насекомых, усач нервно перебрасывает букет соседу, тот от неожиданности - дальше.
        - …незамужних девушек, - равнодушно продолжает светлый властелин, пока мой букет путешествует по рукам. - Считается, что поймавшая его дева вскоре выйдет замуж.
        Молодой парень всучивает букет стоящей рядом косоглазой девушке - той самой, что в праздник пыталась погадать у меня на суженого.
        Держа меня за руку, светлый властелин спускается по ступеням. Открывает дверь коляски. Подсадив меня, придерживает створку, позволяя всей мелкой свите забраться внутрь. Жор предательски велит им оставить на сидении напротив место для новоиспечённого супруга… правда, если бы он этого не сделал, я бы не посмела сказать светлому властелину, что для него места нет, пусть воспользуется другим транспортом.
        Жор запрыгивает мне на колени. Его трясёт мелкой, нервной дрожью. Он утыкается мордой мне в живот и плотно прижимает хвост.
        Светлый властелин поднимается в коляску и садится напротив:
        - Поехали.
        В том же изумлённом недоверчивом молчании люди начинают раздвигаться, освобождая дорогу. Некоторые забираются на крыльцо мэрии к вышедшим ведьмам, остальные толкаются, и толпа медленно, но верно раскалывается на две половины, открывая дорогу с площади.
        Тишину нарушает цокот копыт, но даже этот размеренный звук на фоне общего безмолвия не придаёт происходящему живости. Такое ощущение, что я заперта в кошмарном сне. И светлый властелин не сводит с меня ничего не выражающего взгляда.
        Едва выбираемся из толпы, кучер ударяет хлыстом, и кони стремительно бросаются вперёд - к выезду из Окты на торговый тракт, с которого, если верить слухам, белая магия открывает съезд на зачарованную дорогу к башне нашего светлого властелина.
        Цок-цок-цок разносится между однотипных белых домов. Чем ближе к выезду из города, тем меньше людей вдоль нашего пути… Среди них чёрными кляксами застыли две сгорбленные ведьмы в обязательных нарядах, стоящие по бокам от юноши. Душа надрывается при виде знакомой фигуры: высокий, гибкий, жилистый, с тёмной медью волос и светлой в россыпи веснушек кожей. Он впивается в меня взглядом синих глаз, подаётся вперёд, и пухлые губы приоткрываются.
        Страх когтями сжимает сердце. Кошусь на светлого властелина, но он едет спиной вперёд и Рейнала ещё не видит. Дышать нечем, в глазах снова слёзная муть.
        Властелин резко оборачивается, свет вспыхивает в его белых длинных волосах, одаряя их серебряным блеском. А я отворачиваюсь к другой стороне улицы, надеясь, что мои похолодевшие щёки не слишком бледны. Искоса слежу за властелином: он так и сидит вполоборота.
        - Кто тот молодой человек? - его тихий голос удивительным образом перекрывает стройный цокот копыт.
        - Какой именно? - удивлённо приподнимаю брови и плотно сжимаю губы, чтобы не дрожали: он и не подумал, что я смотрю на Арну и Верну, наших самых старых ведьм. Что они здесь забыли? Почему стояли рядом с Рейналом? Что их может связывать?
        На этот раз светлый властелин внимательно смотрит на меня. От его взгляда хочется спрятаться под сидение или выпрыгнуть из коляски. Никаких эмоций в нём не читается, и это страшнее всего: просто не знаешь, чего ожидать.
        Не сразу замечаю, что жуткий взгляд слегка мутнеет, словно светлый властелин о чём-то задумывается.
        А Жор бочком-бочком перебирается по сидению мне за спину и прячется под откинутой с лица фатой. Там же постепенно собираются насекомые. Только жабы с мышами и крысами покладисто сидят на прежних местах.
        Ворота Окты остаются позади. Копыта всё так же мерно цокают уже по тракту между зелёных полей. А на горизонте поднимается изумрудный лес. Когда-то им властвовали тёмные существа, теперь эта его часть очищена, и в его сердце белеет шпиль башни, к которой никто, кроме самого властелина и приглашённых им гостей, подобраться не может.
        Хочется отсрочить миг знакомства с новым домом, но запряжённая четвёркой коляска несётся вперёд, как заговорённая. Мы слишком, непростительно быстро оказываемся в тени исполинских деревьев. Кажется, между ними нет ни тропки - но ровно до того момента, как всплеск светлой магии окатывает меня мурашками.
        Между стволами, которые мне в одиночку не охватить, вдруг возникает дорожка. Кучер резво сворачивает, коляска чуть накреняется. Властелин протягивает руку, будто пытаясь меня придержать, но коляска уже выправляется, и он опускает ладонь на колено. Прямая, хорошо укатанная дорожка бежит вглубь леса и упирается в высокую сплошную белую стену. Стоящая за ней белая башня даже издалека будто нависает надо мной, придавливает.
        Кучер ударяет хлыстом, кони припускают быстрее… какой-то бешеный этот кучер! Так не терпится скорее расстаться со светлым властелином или что?
        Кони замедляют шаг, останавливают их натягиванием поводьев, а не привычным среди кучеров окриком.
        В сплошной стене вдруг распахиваются ворота, коляска вкатывается на белый мрамор двора. И любопытство - жгучее, почти безрассудное - побеждает, я оглядываю жилище светлого властелина.
        Всё… лаконично и монументально: башня - двухэтажный дом с гладкими стенами и квадратными окнами, на крыше которого поднимается ещё несколько этажей круглой башни. Крыльцо - простой прямоугольник с крышей на круглых колоннах. Пространство между въездом и домом выложено ровными крупными плитами. По правую и левую сторону - зеркально одинаковый парк с аккуратно постриженными кустами и деревьями. Кажется, фруктовыми.
        Светлый властелин, спустившись с коляски, протягивает руку:
        - Марьяна…
        Коготки Жора впиваются в спину. Самой страшно, но пальцы в ладонь властелина вкладываю. Он помогает мне спуститься, а Жор героически заставляет мелкую свиту следовать за мной. Ещё надеется, что властелин нас с таким сопровождением не впустит, но я в такое лёгкое избавление уже не верю.
        Двери в дом едва проступают на белой стене. Заведя меня на крыльцо, светлый властелин вытаскивает из кармана матовый белый браслет и надевает на мою немеющую от волнения руку: на вид вроде камень, а лёгкий и тёплый. Зачем? Да ведь это человеческая традиция - надевать друг другу браслеты перед первым совместным входом в дом, чтобы «пометить» супруга. Проблема в том, что я от себя браслета не заготовила. Властелин пристально смотрит на меня.
        Что делать-то? Вдруг страшно обидится, громы и молнии метать начнёт… Решение приходит внезапно.
        - Минутку. - Наклонившись, приподнимаю подол и засовываю руку под него. Пальцы скребут по чулку, плохо слушаются, но кружевную подвязку я ухватываю, тяну вниз. Ну а что? Она же тоже круглая, почти как браслет. - Руку…
        Кажется, впервые в жутких глазах появляется намёк на удивление. Но руку светлый властелин протягивает, и я в два оборота наматываю на его запястье чёрную кружевную подвязку. От собственной дерзости кружится голова, истерическое веселье растягивает губы в улыбку и просто вынуждает пояснить:
        - Под цвет твоих глаз.
        ГЛАВА 8. ТЁМНЫЕ ТАК ПРОСТО НЕ СДАЮТСЯ
        Светлый властелин смотрит на повязку - мне в лицо, опять на повязку - и снова мне в лицо. Раз двадцать переводит взгляд туда-сюда.
        - Не нравится? - нарочито печально уточняю я: если поймёт, что издеваюсь, накажет как-нибудь, так что надо изображать искренность и чистоту намерений.
        - Необычно, - заключает светлый властелин, касается чёрного кружева пальцами свободной руки. Ногти у него ухоженные, аж блестят.
        - Выбор жены тоже весьма необычен.
        - Тогда это закономерный результат, - властелин подаёт мне ладонь.
        Вкладываю в неё помеченную белым браслетом руку.
        Ещё несколько шагов к двери. Внутри будто дрожит натянутая струна, и чем ближе к входу, тем сильнее. Дрожь передаётся телу, скулы аж сводит, но это лучше, чем если бы зубы начали стучать.
        Двери открываются сами, а за ними - мёртвая белизна холла и лестницы наверх. И ни единого украшения, ничего живого - только холодный гладкий до блеска камень, квадраты окон и шары светильников.
        На пороге властелин останавливается:
        - Ты собираешься запустить их внутрь?
        - Кого? - от испуга не сразу понимаю я.
        Он проводит рукой над моим венком, над декольте с паучками, указывает на шлейф и притихшую свиту.
        - Без них я не пойду, а ты ведь против них, да? - с робкой надеждой уточняю я.
        - Я не против, но в доме им нечего есть, а жабам, если не ошибаюсь, нужна вода. Им лучше расположиться в саду, там для них идеальные условия.
        И это не срабатывает… его светлость хоть чем-то пронять можно?
        - Но как же я могу оставить моих маленьких без крыши над головой? - испуганно округляю глаза. - Они такие… беззащитные. Им нужно жильё. Я не могу оставить их одних.
        Жор икает.
        - Для них можно поставить домики, - спокойно предлагает светлый властелин.
        У меня дёргается уголок губ.
        - Прямо сейчас? Я не смогу оставить их одних, пока у них не появятся домики.
        - Прямо сейчас, - подтверждает светлый властелин.
        Он… вообще. Страшное существо. Домики для паучков, жучков, крысок и жаб… до этого даже ведьмы не додумывались. Отпустив меня, светлый властелин спускается с крыльца и в обход дома направляется в сад.
        Жалобно оглядываюсь на коляску: вдруг кучер сжалится и увезёт отсюда? Но кучера нет. Стоит себе запряжённая белой четвёркой коляска. Куда он делся?!
        Ворота закрыты, слились со стеной. Высота у неё такая, что даже если коляску подкатить и забраться на неё, перелезть на другую сторону не получится.
        - Марьяна, ты идёшь? - светлый властелин остановился на углу дома. - Ты, наверное, захочешь выбрать место для домиков и определить их внешний вид.
        Испуганно переглядываюсь с Жором. У него шерсть дыбом, глаза круглющие, и вид такой, словно он сейчас в обморок свалится.
        Спустившись с крыльца, поднимаю своего трясущегося мохнатика на руки. Вместе не так страшно. Ну, почти не так страшно.
        Мало ли что этому светлому властелину в голову взбредёт. Прикопать меня в саду, например. С этими невесёлыми мыслями приближаюсь к новоявленному супругу.
        - Их домики устроить под окнами твоей гостиной? - спрашивает он.
        - Д-да, - киваю.
        - Им сделать один домик на всех с разными комнатами или отдельные домики?
        Он что, серьёзно? Не может быть!
        - Отдельные. С кружевными наличниками и миниатюрными крылечками. И сгруппировать их отдельно: для жаб одного типа сделать и им прудик устроить, для крыс и мышей отдельно. Жучкам тоже. А паукам нужны рамы, чтобы им было где паутину плести.
        Светлый властелин задумчиво смотрит на меня. Решает, что проще: сделать домики или овдоветь?

* * *
        «Надо было заранее выяснить, что потребуется для переезда, - размышляет Октавиан, глядя в тёмные глаза Марьяны. - Можно было заранее организовать домики, так было бы проще. Правы люди: брак не такое простое дело, в нём много подводных камней».
        Он обдумывает заказ Марьяны, рисует в своей голове образ белых аккуратных домиков. Спохватывается:
        - Какого цвета их сделать? Белого, чёрного или какого-то другого?.. И у твоего фамильяра всё в порядке с глазами? Может, он заболел?
        - Миу, - пищит Жор и тыкается Марьяне под мышку.
        «Странный он у неё. Надо бы его проверить, вдруг магических паразитов подцепил или неправильный».
        - Чёрные, - отзывается Марьяна. - Чёрные домики хочу.
        Октавиан кивает и представляет чёрные домики. Наличников резных он видел мало, их вообразить сложнее всего. Точнее, сложнее понять, зачем насекомым, земноводным и грызунам нужны домики, ведь в природе они прекрасно живут без них.
        «Очередная загадка отношений», - заключает для себя Октавиан и простирает руки над землёй. Возле дома и портала в Метрополию его магия особенно сильна, поэтому перекраивать камни и землю легко, среди клумб поднимается чёрный городок для свиты Марьяны, углубляется земля и наполняется водой, образуя прудик. Прорастают и смыкаются несколько арок для паутины.
        - Всё ли тебя устраивает? - Октавиан указывает на постройки. - Места всем должно хватить.
        Марьяна за шкирку вытаскивает своего пушистого Жора из-под мышки, поспешно кивает:
        - Да, всё хорошо. Теперь я за них спокойна.
        Голос у неё слегка подрагивает.
        «Перед первой брачной ночью волнуется?» - предполагает Октавиан и протягивает руку:
        - Не бойся. Пусть они заселяются, я покажу твои комнаты.
        Марьяна снова встряхивает Жора.
        Первыми отправляются жабы - грузно сваливаются с венка, выпрыгивают из свиты, скачут по траве и вползают в пруд. Вторыми в норки-домики бросаются мыши и крысы. Только после этого жуки и пауки живой посверкивающей хитином волной скатываются на землю и разбегаются. Многие почему-то не в домики, а в цветы.
        Марьяна снова вкладывает в ладонь Октавиана руку, он осторожно поглаживает её большим пальцем и ведёт за собой к крыльцу. На входе Марьяна чуть заминается, но всё же ступает в холл. Скользит по нему равнодушным взглядом.
        Шелест её платья наполняет дом непривычными, уютными звуками, Октавиан прислуживается к ним и немного не верит в то, что это происходит на самом деле. На несколько мгновений выпадает из происходящего и в себя приходит лишь у дверей в комнаты Марьяны. Ловит себя на том, что продолжает поглаживать её тонкие подрагивающие пальчики.
        Толкнув створку, неопределённо взмахивает в сторону белой гостиной:
        - Располагайся. Здесь всё твоё. Отдохни с дороги.
        Он ждёт, когда она кивнёт. Марьяна, не кивнув, прикрывается осоловевшим Жором и отступает в комнату. Сама она выглядит не менее встревожено, трясётся.
        Захлопывает дверь.
        Подумав немного, Октавиан заключает: «Волнуется, наверное. Все невесты волнуются».
        И отправляется в соседние комнаты, ведь ему ещё надо к первой брачной ночи подготовиться.

* * *
        Подготовка довольно проста, но ситуация слишком необычна, и Октавиан ещё перед свадьбой решил выписать все пункты на лист бумаги. Теперь на зеркале в его просторной белой ванной комнате, в которой только ванна, зеркало, полка для белых бутылочек и склянок и вешалки для белых полотенец и одежды, прикреплен белый лист с чёрным-чёрным списком:
        «1. Помыться.
        2. Почистить зубы.
        3. Надеть халат.
        4. Сказать комплимент.
        5. Быть нежным и терпеливым».
        Суслик Бука, надувшись, молчит на краю ванны. Долго он безмолвие сохранять не может и ворчит:
        - Мало того, что сама с фамильяром въехала, ещё и живность свою притащила. В мой-то сад! Да кто ей позволил?
        - Я. Это мой сад, - напоминает вытирающийся Октавиан. - Ты привыкнешь.
        - К такому невозможно привыкнуть! У нас был симметричный идеальный сад, а теперь там домики. Только с одной стороны!
        - Сделай с двух и заведи себе свою живность, если так хочется.
        - Я хочу, чтобы мы жили как прежде: тихо, просто и предсказуемо.
        Глаза продолжающего вытираться Октавиана чуть сужаются. Он расправляет полотенце, ровно вешает его на вешалку.
        - Я твой фамильяр! - фыркает Бука и нервно взмахивает лапками. - Как ты можешь не слушать часть своей души?
        - Марьяна моя жена.
        Под причитания Буки о предателях, меняющих всё на юбку, коварных ведьмах и благости тишины и покоя, зубы Октавиан чистит два раза. С зубами и здоровьем у него всё отлично, так что запах изо рта всегда приятный, но он почему-то забывается и дважды исполняет второй пункт. Спохватившись, решает, что лишний раз не повредит.
        Накинув белый халат, Октавиан разворачивается к выходу.

* * *
        Белизна комнаты слепит. Смотрю в окно на яркую зелень леса вокруг башни, пытаюсь не зацепляться взглядом за высокую стену, отделившую меня от остального мира. Белизна комнаты пожирает эту зелень, это живое, пытается утопить в своём каменном холоде.
        Белое всё: стены, потолок, пол. Белый стол. Белый… диван. Кажется, в похоронной лавке такие штуки с мягким сидением и спинкой называли диванами. Белые полки. Белый ковёр.
        Зажмуриваюсь. Только в этой блаженной темноте приходит ощущение тела. Спустившийся без подвязки чулок неудобно охватывает лодыжку. Подумав, разуваюсь - нога не привыкла к новым, не разношенным туфлям - и стягиваю оба чулка.
        - Тут слишком много места! - Жор высовывает голову из стены.
        Точнее, не из стены, а из дверного проёма, просто он белый и комната за ним белая, поэтому дверь сразу не заметить. Их в комнате четыре, если не считать входной.
        - Там всё такое же белое? - сухо уточняю я.
        - Да. Всё. Везде.
        - Мне нужна лестница, - не могу отвести взгляд от леса.
        - Зачем?
        - Через стену перелезть. Разведай, пожалуйста. Тут же сад, наверняка есть какие-то инструменты. Хоть что-то, - поворачиваюсь к нему.
        - Что, прямо сейчас? - таращит глаза Жор.
        - Нет, через год, - выдыхаю гневно. - Конечно, сейчас! Властелин может вернуться в любой момент, я должна исчезнуть как можно скорее.
        - А если меня засекут? Если убьют?
        Молниеносным прыжком оказываюсь рядом с Жором, хватаю его за шкирку.
        - Ой! Марьяша! Не надо так! - он сучит лапами, дыбит шерсть. - Я протестую!
        К счастью, своего фамильяра всегда можно схватить, он просто не может стать нематериальным и сбежать. Подскочив к окну, дёргаю створку, лишь теперь подумав, что властелин мог меня запереть.
        Но створка открывается. Ароматный лестной воздух ударяет в лицо, напоминая о свободе.
        - Ищи способ меня спасти. Удачи! - Чмокаю Жора в мохнатый, дёргающийся лоб.
        - Марьяна! Не надо!
        Размахнувшись, зашвыриваю его в кусты позади чёрных домиков.
        Никакого треска и шелеста: Жор приземляется бесшумно. Значит, успел развоплотиться перед приземлением. Он выскальзывает из куста, вновь не потревожив ни листочка. Поднявшись на задние лапы, трясёт в мою сторону кулачком передней.
        Ну да, злится, но сейчас главное спастись!
        Присев на подоконник, провожаю Жора взглядом. Только бы он лестницу какую отыскал, что угодно… Ох, и угораздило же меня попросить жениться на мне самого светлого властелина. Он должен, обязан был отказаться, я же ведьма! А он… он… надеюсь, он просто решил меня проучить.
        Да… надеюсь, это так, должно быть так! Не может же светлый властелин всерьёз жениться на ведьме, брачную ночь со мной провести. Это же немыслимо, я же тёмная! А светлые властелины даже человеческими женщинами брезгуют.
        Да, наш светлый властелин определённо решил меня проучить за дерзость.
        Не может же он в самом деле… ко мне сейчас на полном серьёзе прийти.

* * *
        Для Жора ухоженная территория светлого властелина страшнее самого тёмного и глухого леса. Конечно, в лесу его, способного стать бесплотным, никто не обидит, а здесь… здесь же может случиться что угодно. А если вспомнить, какие ужасы рассказывают о восьми светлых властелинах, в одиночку поставивших на колени весь мир… Просто шерсть дыбом!
        Жор пробегает вдоль торца белого дома, на углу попадает в тень башни и поднимает мордочку. Щурится, шевелит ушками, прислушиваясь.
        «Всё у этих светлых не как у тёмных и даже не как у людей», - бухтит Жор мысленно и оглядывает представшую перед ним часть сада позади дома: в середине - пруд с беседкой. Кусты, скамейки по обе стороны… одна половина будто в зеркале отражение другой. Кажется, что даже поверхность воды послушно отражает сама себя.
        Прокравшись под окнами, Жор выглядывает за угол дома… а там такой же сад как тот, что был по другую сторону фасада.
        Поморгав, Жор решает: «Раз уж тут всё такое же, тут тоже способов сбежать нет».
        Но потом вспоминает коляску и лошадей, да исчезнувшего кучера.
        «Надо посмотреть, где они там».
        Припустив вдоль торца, Жор смотрит по сторонам, но не вверх, поэтому не замечает прыгнувшего на него из окна суслика.
        - Попался! - шипит Бука, вцепившись в уши противника и сжимая его лапами, точно скакуна.
        Взвыв, Жор бросается перёд. Но Бука держится крепко.
        - Стой! - визжит он, дёргая уши, как поводья. - Тпру!
        Вытаращивший глаза Жор запрокидывает голову, на ходу сворачивая за угол. Косит безумным взглядом. Пытается развоплотиться, но куда там - держат его цепко. Он влетает в мраморное крыльцо. Растерявшись от обступившей его бесплотное тело пустоты, загребает лапами и вылетает со стороны ступеней.
        «Стены здесь проницаемые!» - мелькает в его голове мысль за миг до того, как он с глухим стуком врезается в стену вокруг территории.
        Наездника тоже припечатывает мордой о белый камень.
        Суслик скатывается с манула и впивается в его пышный хвост, орёт с присвистом:
        - Ты что, рехнулся? Не видишь, куда прёшь?
        Жор, сообразив, что говорит с кем-то своих габаритов, раздувается:
        - А ты что, не видишь, на ком сидишь? Я те не лошадь!
        - Да, ты манул-недоросток!
        Тема размера для Жора, мягко говоря, болезненная, он сопит, фырчит. Разворачивается круто и взвывает от боли в хвосте.
        - Отпусти, козёл! - Жор скачет на месте, пытаясь освободиться.
        - От козла слышу!
        - Да ты, да ты… сурок драный!
        - Я суслик!
        Остановившись, Жор через плечо оглядывает врага, шипит:
        - Суслик? Ты что, жрёшь целыми днями? Как ты ряху такую отрастил?
        - Глистов выведи, мелочь ведьминская, - Бука дёргает его за хвост, - потом и поговорим!
        - Ах ты… ты… - не найдя слов, Жор бросается на Буку.
        Тот от неожиданности отпускает хвост, фамильяры схлёстываются и, царапаясь и кусаясь, катятся по каменным плитам.
        А в воздух хлопьями поднимается, кружится серая и рыжеватая шерсть.

* * *
        Время тянется слишком медленно, мучительно. И Жора не видно. Где он там пропадает? Что жив - это я чувствую, но где?
        Словно ответ на мой вопрос - стук в дверь. Постучали явно не возле пола, так что это не Жор, но светлый властелин мог поймать его в неположенном месте и принести. Или не светлый властелин, а слуги: должны же в таком огромном доме работать слуги, ухаживать за садом, готовить еду…
        Подбежав к двери, распахиваю её.
        Светлый властелин стоит в коридоре в одном халате.
        Жора нет. Куда делся Жор?
        В приоткрытом вороте видна ямка между ключицами светлого властелина, грудь…
        У него что, никакой одежды под халатом нет? Мысли сворачивают в мрачную и страшную сторону.
        - Ты очень красивая, Марьяна. Однажды увидев тебя, забыть уже невозможно, твои волосы черны, как вороново крыло, а тёмные глаза загадочны.
        Он смотрит на меня. Я пытаюсь понять, что тут происходит. Не получается. Тряхнув головой, переспрашиваю:
        - Что?
        - Настало время брачной ночи.
        БАХ! Дверь захлопываю раньше, чем до конца осознаю смысл его слов. Прижимаюсь к створке спиной. Сердце выпрыгивает из груди. Ужас! Что делать? Куда бежать?
        Только теперь до меня доходит вся вопиющая дерзость моего поступка. Да светлый властелин меня убьёт…
        Вздрагивая, ожидаю удара в дверь. Но с той стороны тихо. Странно тихо. Подозрительно… Что задумал светлый властелин?
        Ощупываю дверь - замка нет. Надо было диван к двери придвинуть, а теперь… или ещё не поздно? Если отпущу дверь, добегу до дивана и подтолкну его к двери, светлый властелин ворвётся сюда или я успею забаррикадироваться раньше?
        ГЛАВА 9. НЕОЖИДАННЫЕ ПОВОРОТЫ
        Октавиан смотрит на дверь. Закрывает глаза, открывает, а створка на месте.
        «Что такое?» - недоумение Октавиана усиливается, когда из комнаты Марьяны доносится скрипение, шуршание и сопение.
        Осторожно заглядывает внутрь: красная от напряжения Марьяна толкает к нему диван. Октавиан застывает, разглядывая розовые, раздувающиеся при каждом толчке щёки. И хотя не понимает, зачем передвигать диван, тихо интересуется:
        - Помочь?
        Марьяна вскидывает голову, обжигает его тёмным взором.
        - Нет!
        - Тебе явно тяжело.
        - Без тебя знаю, - пыхтит Марьяна, толчками придвигая диван всё ближе к двери.
        Приоткрыв створку шире, Октавиан поднимает ногу, но его останавливает резкий возглас Марьяны:
        - Стоять! Назад!
        Отчаянным рывком - визг ножек по полу почти оглушает - она подталкивает диван к двери. Следующий неистовый толчок отправляет створку в паз косяка - Октавиан едва успевает отступить, спасая нос от удара.
        - Зачем это? - спрашивает удивлённо, но ответа нет.
        Проходит минута, другая, третья… дверь по-прежнему закрыта.
        Подняв руку, Октавиан негромко стучит костяшками пальцев.
        - Марьяна, а как же брачная ночь?
        Мгновение спустя доносится глухой выкрик:
        - День на дворе!
        Октавиан поворачивает голову к окну в конце коридора. Дневной свет лежит на полу желтоватой трапецией.
        «Правда день, что это я», - Октавиан направляется к себе - внести изменения в список дел.

* * *
        Клочки серой и рыжеватой шерсти пятнают белизну плит. Тяжело дышит помятый Жор, не легче дыхание у потрёпанного Буки. Фамильяры вразвалочку сидят друг напротив друга, зло посверкивают глазами, но в драку не лезут.
        - Убирайся со своей ведьмой, - свистит Бука. - Октавиана не отдам.
        - Да больно он нужен! - Жор пытается встать, но снова плюхается на плиты. - Мы просто денег хотели получить.
        - Так вы ещё авантюристы-вымогатели? - глаза Буки загораются недобрым светом.
        - Нет, мы просто кушать хотим. Нам и откуп небольшой нужен был, так, еды купить. - Жор хватается за голову. - Кто же знал, что светлый властелин согласится на брак? Это не входило в наши планы!
        - То есть, - Бука приглаживает выдающееся пузцо, - вы в принципе не против убраться отсюда?
        - С радостью! Хоть прямо сейчас!
        - Сейчас не получится, Октавиан настроен неожиданно серьёзно, и если сбежите, догонит вас в два счёта. Но… кое-что сделать можно! Я же его фамильяр, знаю его, как облупленного! - Бука потрясает сжатой лапкой.
        - Разве у светлых властелинов бывают фамильяры?
        - Октавиану было интересно попробовать создать фамильяра, так получился великолепный я, и мой долг - спасти создателя. - Бука раздувает щёки. - Я знаю, куда давить, чтобы Октавиан вас выставил и ещё приплатил, чтобы никогда не возвращались. Только для этого твоей ведьме придётся кое-что сделать.
        Жор щурится:
        - А он её за это не убьёт?
        - Октавиан соблюдает законы, убийство полагается только за убийство жителей или покушение на него самого, но я на него покушаться не предлагаю, - Бука вновь взмахивает лапкой и пристально смотрит на внепланового заселенца.
        - Что ты предлагаешь?
        - Начнём с того, что Октавиан любит белый цвет, идеальный порядок и постоянство, поэтому…
        От нетерпения Жор подаётся вперёд, готовый внимать Буке.

* * *
        За дверью тихо. Только сердце стучит, как бешеное.
        Кажется, светлый властелин сейчас взламывать комнату и исполнять супружеский долг не собирается. Неужели его убедило моё отчаянное напоминание, что сейчас день?
        Но тогда получается, властелин явится ночью…
        Оглядываюсь на окно: а небо-то уже не такое ясно-голубое. Скоро вечер, а за ним и ночь… брачная.
        Бежать надо!
        Бросаюсь к окну так рьяно, что больно врезаюсь животом в подоконник. Выглядываю наружу: высоко, если ногу подверну, далеко не убегу.
        Как же слезть?.. Верёвка! Мне нужна верёвка!
        Бросаюсь к ближайшей двери, распахиваю её… глаза обжигают два алых пятна на ослепительно-белом. Букеты цветов стоят на тумбочках по бокам огромной кровати под балдахином - я подобную видела в книге сказок, но там кровать принцессы была из золота и синего бархата, а эта такая белая, что почти сливается со стеной.
        Ковёр тоже белый… Только цветы, как кровь, вызывающе алеют.
        Тряхнув головой, подхожу к постели. На ней должна быть простыня. Простыню можно порвать, связать из обрывков верёвки и по ним спуститься в сад, а там… что-нибудь придумаю.

* * *
        - Марьяна, что ты делаешь?
        Вопрос Жора застаёт врасплох, пальцы соскальзывают, и последние полтора метра до земли я пролетаю. ШМЯК! Копчик простреливает, выбивая слёзы.
        - Жо-ор, - закрываю ладонью рот, чтобы подавить стон: не хватало ещё внимание властелина привлечь, мало ли где он ошивается.
        - Спокойно, Марьяна, я всё решил, - Жор гордо выпячивает грудь.
        - Нашёл выход?
        - Да. Но не через стену. Если сбежим, сама понимаешь, нас догонят и приведут обратно, но! - Жор многозначительно поднимает коготь. - Если нас выгонят, погони не будет. И через стену лезть не придётся.
        Короткая травка приятно холодит щёку. Смотрю на Жора, но думаю о светлом властелине и его невероятной стойкости.
        - Жор, знаешь, мне кажется, светлый властелин того… не выведешь его из себя.
        - Из себя можно вывести любого! Главное, знать, как выводить. Так что лезь назад, будем пробиваться на свободу грязными методами.
        - Предлагаешь испачкать спальню? Думаешь, это его остановит?
        - Предлагаю показать, какой это ужас - ведьма в доме. И что жена - это плохо. - Жор дыбит шерсть. - В общем, сейчас ты пойдёшь и начнёшь пилить светлого властелина.
        Представляю пилу… и светлого властелина.
        - Мне кажется, он будет отбиваться. К тому же я не знаю, где взять пилу. И не очень понимаю, как после его распиливания выжить.
        - Образно! Я говорил образно. Надо довести светлого властелина своими требованиями и придирками так, чтобы он нас с тобой выставил. Мысль ясна?
        Ясна. Поднимаясь, тру ушибленное место.
        - Мне кажется, его невозможно довести, он непробиваемый.
        - Главное, знать на что давить! - воодушевлённо уверяет Жор.
        - А ты откуда знаешь? - разгибаюсь, потягиваюсь, боль потихоньку отступает.
        Жор прижимает ушки и подёргивает хвостом:
        - Так очевидно же: по нему всё видно, - переминается с лапки на лапку. - Законопослушный он. Порядок любит, цвет белый… Короче, залезай обратно, будем устраивать беспорядок в чёрном цвете.
        Запрокинув голову, прикидываю, сколько лезть придётся. Нет, не хочу.
        - Давай через центральный вход. И объясни подробнее, что за идея посетила твою мохнатую голову.

* * *
        - Светлый властелин! - ору на весь холл. Кричать не люблю, я же не Жор, но захочешь брачной ночи избежать, не так разорёшься. - Эй, ты где?!
        Топаю ногой.
        Белизна дома давит. Я как чёрная кляксочка в бескрайнем ослепительном пространстве. Если бы собиралась здесь жить, точно следовало бы сделать почти всё, что насоветовал Жор, только спокойно, без надрыва.
        - Светлый властелин! - решительно поднимаюсь по лестнице, хотя внутри всё дрожит. - Иди сюда!
        Если он меня не убьёт, это будет чудо. Хотя за отказ исполнять супружеский долг и диван возле двери не убил, так что в словах Жора о законопослушности властелина, наверное, есть доля истины.
        Второй этаж с зеркально отражённой планировкой пуст. На третий, что ли, подняться? В башню ведёт витая лестница. Вроде простой белый камень, как и всё здесь, но что-то в нём заставляет присматриваться, всё пристальнее вглядываться… Ступени и стена… вибрируют и даже слегка искажаются, будто волнами идут. Мороз пробегает по коже.
        Сбоку чуть сзади раздаётся ровный голос властелина:
        - Никогда не поднимайся на эту лестницу без меня.
        Дёрнувшись, разворачиваюсь: он замер в десяти шагах от меня, смотрит пристально.
        Сглотнув, вспоминаю наставления Жора и гордо вскидываю голову:
        - Почему это? Я твоя жена и имею право ходить в любую часть дома.
        - Там может быть небезопасно. Но если обещаешь ничего не трогать, можешь посмотреть.
        Как-то не хочется проверять. Внутри всё холодком обдаёт от страха, от чудовищной невозмутимости светлого властелина. Я же ведьма. В его доме командую. Веду себя нагло. А он смотрит, словно ему просто любопытно.
        - Значит, так, - упираю руки в боки. - Мне здесь не нравится: неуютно, плохо. И никакой брачной ночи не будет, пока этот склеп не превратиться в нормальный дом.
        Светлый властелин продолжает смотреть своими жуткими с голубым на чёрном глазами, не моргая. Моргает. Продолжает смотреть.
        Он хоть как-нибудь отреагирует?! А то мне что-то не по себе…
        - Что ты подразумеваешь под нормальным домом? - наконец изволит отозваться их светлость. - Здесь есть стены, полы, потолки, окна и вся необходимая мебель. И нет гробов для захоронения. Почему ты считаешь наш дом ненормальным?
        - А разве это нормально? - вскидываю руки. - Всё белое, глазу не за что зацепиться.
        Светлый властелин задумчиво оглядывается по сторонам:
        - Там, откуда я родом, все дома такие. Отсутствие посторонних предметов и цветов помогает держать разум в чистоте.
        Светлые все такие, что ли?
        Вопрос так и свербит на языке. Сколько ни пытаюсь сдержаться, не могу его не задать:
        - Светлый властелин, а у тебя дома все светлые властелины такие, как ты?
        - Я твой муж…
        Лучше бы не напоминал, итак этого ужаса забыть не могу.
        - …тебе следует называть меня Октавианом. В Метрополии нет светлых властелинов, это ваше местное наименование, я - проконсул. Все будущие проконсулы воспитываются одинаково в группе восьми, которая впоследствии подчиняет провинцию и управляет ею. Восемь консулов Метрополии воспитывались иначе, чем мы. Каждая группа взращивается исходя из своего будущего предназначения. Разница в воспитании и физиологических особенностях порождает разницу в поведении. Поэтому ответ на твой вопрос таков: светлых властелинов у меня на родине нет. Разница между нами существует.
        Он произносит это чётко и размеренно, но понимание приходит как-то медленно.
        - Вы что, как дети цеховых мастеров сразу воспитываетесь с прицелом на пожизненную работу в родном цехе?
        - Суть ты уловила верно.
        Только дети цеховых мастеров вырастают нормальными. Среди них бывают странные, но в целом они живенькие такие, эмоциональные… один Рейнал чего стоит: у него и глаза горят, и жизнь в нём кипит, хотя тоже воспитывался как все. А светлый властелин больше напоминает каменную статую.
        Спохватываюсь: не о причинах странного поведения властелина думать надо, а на свободу прорываться грязными методами.
        - Я ведьма, мне принадлежности нужны: травы, инструменты. Всё то, что дома осталось. Вели запрягать коней, поеду за вещами.
        Ничего не меняется в лице светлого властелина.
        - Зачем тебе эти вещи?
        - Для создания уюта. Мне с ними хорошо. И ещё нужно прикупить шторы, накидки на мебель, ковры нормальные. Посуда у тебя белая?
        - Да.
        - Посуду тоже надо поменять.
        - Я могу перекрасить.
        - Что? - несколько теряюсь я.
        - Дом и всё его наполнение - пластичная структура, он может приобретать любую форму и расцветку по моему приказу. Думаю, шторы я тоже способен создать.
        Кажется, мой временный побег из этого ужасного дома накрывается медным тазом. Нет, я так просто не сдамся! Всегда можно найти, к чему придраться.
        - А белое здесь всё потому, что ты так хотел? - грозно интересуюсь я.
        На этот раз светлый властелин отводит взгляд, чтобы осмотреть всё вокруг и задумчиво произносит:
        - Так принято.
        - Это значит, что у тебя нет вкуса. - Застываю, ожидая громов небесных, но властелин лишь смотрит на меня, будто пронизывая лезвием насквозь. - Я не могу доверить тебе покраску и изменение дома. И вообще, если оно всё по твоей команде меняется, то мне будет неуютно: вдруг тебе что-то не понравится, и ты опять поменяешь назад. Так что я привезу нормальные вещи, так будет справедливо.
        - Невеста с приданым.
        К лицу приливает кровь, и я сердито уверяю:
        - Да, с приданым. Только счета в лавках тебе придётся оплатить. Если не хочешь, конечно, чтобы я сюда всё убранство избушки притащила вместе с печкой. Ясно?! - последнее выкрикиваю, потому что на словесный поток в нормальном тоне светлый властелин не злится.
        - Хорошо. Кричать не надо. Достаточно попросить. Тебя проводить? Помочь с перевозкой вещей?
        У меня дёргается глаз, а под шлейфом платья дёргается Жор. Кажется, его план не работает. Совсем. Или это только пока? Может, когда властелин увидит, во что превратится его дом, одумается?
        На его невероятную выдержку даже ответить нечем. Неопределённо качнув головой, бормочу:
        - Нет, я сама, только лошадей вели запрячь.
        Светлый властелин чуть опускает веки, раздумывая.
        - Сейчас будут. Что ещё нужно, чтобы ты здесь чувствовала себя уютно?
        По-моему это не я его довела, а он меня. Судорожно вдыхаю, пытаясь собраться с мыслями, но пока ничего дельного не придумывается, и я преувеличенно бодро заявляю:
        - Сначала сделаем то, что я запланировала, потом посмотрим. Сейчас трудно сказать, здесь всё слишком… белое.
        А в ответ ни грубости, ни обвинений в наглости, ни угроз выгнать - просто изучающий взгляд. Жутко-то как от того, что ничего непонятно! Отступаю, а там мягкое.
        - МЬЕУ! - взвывает Жор и, едва поднимаю ногу, выскакивает из-под шлейфа, трясёт толстеньким хвостом. - А! Ты что? Ты за что?!
        Поймав взгляд властелина, Жор ныряет за меня.
        - Простите, - лопочет жалостливо. - Не обращайте внимания, я тут так, ничего не вижу, ничего не слышу.
        - Коляска готова, - светлый властелин сцепляет руки на уровне груди, и широкие рукава смыкаются. - Если будет много вещей, нанимай грузчиков до поворота на нашу территорию. Сюда их не пропустит, пусть сгружают всё там, остальное сделает магия.
        Подхватив Жора, прижав эту нервную мохнатость к груди, быстренько направляюсь к выходу. Спустившись на несколько ступеней, разворачиваюсь: светлый властелин стоит на прежнем месте - ну статуя статуей! Он слишком не похож ни на тёмных, ни на людей. Совсем иной, хоть и выглядит человеком. Его выдаёт лишь чернота в глазах вместо нормальных белков. И поведение.
        - Зачем ты на мне женился? - Крепче прижимаю Жора.
        - Ответ на этот вопрос очевиден, - развернувшись, светлый властелин покидает холл на втором этаже.
        А-а-а! Ну как можно быть таким… таким…
        Дверь за властелином закрывается ровно в тот момент, когда я выдавливаю:
        - Не очевиден.
        - Отпусти, удушишь, - шипит Жор.
        Продолжая его тискать, сбегаю по лестнице, несусь через холл и распахиваю дверь.
        Коляска с белыми конями и кучером в белом ждёт у ступеней. Нахохленный кучер при виде меня сердито выпячивает нижнюю губу и раздувает щёки. Хоть у кого-то ещё в этом доме нормальные человеческие эмоции!

* * *
        Цокот копыт разносится по полям, злаки колышутся на тёплом ветру, раскатываются волнами. Солнце выжимает из них сладковатый травяной аромат. Чем дальше отъезжаем от башни светлого властелина, тем больше сомневаюсь в плане Жора. Если подумать, ведь что у меня дома или в магазинах Окты можно найти? Пучки трав и плошки? Чёрные шторы и накидки на мебель, ковры пёстрые? Ничего страшнее свиты насекомо-мышино-жабьей быть не может, а даже свита на властелина не подействовала.
        Отсадив Жора на сидение напротив, облокачиваюсь на колени и прячу лицо в ладони.
        - Марьяна, что такое?
        - Нас ничто не спасёт.
        - Не надо отчаиваться!
        Вскидываю голову:
        - Это не тебя ждёт брачная ночь со статуей каменной! - Прищуриваясь, оглядываю наглую мохнатую морду с прижатыми ушами.
        Он округляет глаза и трясёт лапой:
        - Я не смогу в тебя превратиться.
        Разочарованно цокаю: он прав, не дорос ещё до превращения в людей. Слишком мало колдую, вот фамильяр и не развивается.
        Но стоит представить его, выполняющего вместо меня супружеский долг… Откинувшись на спинку, заливисто хохочу: вот это был бы финт ушами!
        - Боюсь представить, что ты там себе представляешь, - бубнит Жор и надувается, превращаясь в мохнатый шар с грозно сверкающими глазами. - Я тебе, понимаешь ли, помогаю изо всех сил, спасаю тебя, а ты…
        А я смеюсь. Кажется, это нервное.
        Кучер оглядывается на меня и недовольно раздувает щёки. Вот этот бы меня выгнал - по глазам вижу. Жаль, светлый властелин покрепче будет.
        Впереди темнеет узкая полоса леса и домики ведьминской деревни.
        Нельзя мне отчаиваться, нельзя: отчаяние - первый шаг к поражению. Так говорила мама, она никогда не сдавалась, и я не должна.
        Правда, мама в конце концов проиграла болезни, но… Светлый властелин не болезнь, должна быть у него какая-то слабость. Я буду в это верить, чтобы не сдаваться.
        Коляска мчится дальше. Всё ближе арка невзрачных ворот и восемь домиков. Как же мало нас осталось… Ветер доносит горький запах трав и дыма. Кто-то ворожит, готовит настойки вонючие, но сейчас мне этот аромат слаще мёда.
        Кстати, идея: надо самые пахучие зелья наварить, так, чтобы их светлость дома находиться не мог! И ещё разложить по дому пиявок - скажу, что сушу их, заготовки делаю. Что ещё можно такого гадостного сделать?..
        Так крепко задумываюсь, что не замечаю, как останавливается коляска.
        - Приехали, - с присвистом выдыхает кучер. - Собирай вещички. Всё бери. В лес заезжать за всякой ведьминской гадостью будем?
        Доброта кучера не знает границ. Правда, кривится он страшно, сразу понятно - ему всякое ведьминское противно. А раз противно, то он не от своего имени предлагает, а лишь приказ хозяина передаёт.
        То есть светлый властелин морально готов ко всему.
        Мне срочно нужен совет кого-нибудь более сведущего в отношениях, чем я. Мира и Эльза? Во времена их молодости ведьмам с мужчинами проще было общаться. Ещё Арна и Верна, обе замужем были, должны разбираться в этих двуногих бородоносцах.
        Но светлый властелин - в них не разбирается никто. Не к мэру же за консультацией идти. Хотя тоже вариант.
        - Ведьма, - окрикивает кучер. Бакенбарды у него рыжеватые, пушистые. - Собирайся давай, нам ещё целый дом сегодня обставить надо, а там два этажа.
        Он передёргивается. Я же оглядываю избушки и двухэтажный дом Саиры: в окнах темно, никто не выходит на крыльцо спросить, почему я ещё живая…
        Тряхнув гривой волос, соскакиваю с коляски и направляюсь к своему покосившемуся домику. Нельзя отчаиваться, надо обязательно попробовать вонючие зелья. А ещё желательно неотмывающиеся - что б наверняка. Жаль, я знаю только зелье от бородавок и прочих неприятных вещей, а не способы их навести на себя и отпугнуть драгоценного супруга. Измельчали нынче ведьмы, ох измельчали.
        Прижимаю ладонь к двери. Старое дерево отдаёт своё тепло. Сердце сжимается: я родилась в этом домике, здесь же сделала первый шаг, здесь выросла, здесь оплакала маму, здесь собиралась умереть сама. Слёзы наворачиваются, замазывают мою руку, дверь, весь мир.
        Перенести печку в дом светлого властелина - это мысль. Душа дома в печке обитает, надо её перенести… или потребовать, чтобы дом перенесли к башне. Властелин невыразимо могущественный, пусть перетаскивает, не хочу я с домиком родным прощаться.
        Толкнув дверь, вхожу в пропитанный ароматами трав полумрак. Жор проталкивается вперёд, подбегает к подстилке в углу. Вытирая слёзы, шагаю к печи.
        Ощущение опасности холодком пробегает по спине, дверь захлопывается, и сильная рука накрывает мой рот.
        - Не вздумай кричать, - тихо рычат в ухо, и щеки касаются влажные клыки.
        ГЛАВА 10. СИЯНИЕ БЕЛОГО
        Клыки? Скашиваю взгляд в сторону, горячее дыхание обжигает глаз. Будто мелкие иголочки пробегают по коже, разливая по ней перламутровое сияние. Оно озаряет морду оборотня, мощное плечо, отражается в глазе.
        К запаху трав примешивается вонь палёной шерсти.
        Охнув, оборотень отскакивает, трясёт когтистой рукой, скалится. Он в половине оборота, черт лица не различить, только клыки и полыхающие зеленью глаза.
        Но меня не оборотень волнует, - что я, оборотней не видела? - а мои руки, грудь, лицо: всю меня покрывает тонкая мерцающая плёнка белой магии. Как?! Я же тёмная!
        Оборотень тоже смотрит на это, вытаращив звериные глаза.
        - Ты что здесь делаешь? - спрашиваю сердито, пытаясь стереть белое сияние с рук, но его даже пальцами не уцепить. - Зачем пугаешь? А если бы у меня сердце остановилось?
        Ответа нет, и я хмурюсь, присматриваюсь к его лбу: если метка лицензии на нём и имеется, то совсем истёртая.
        - Беглый? Грабитель? Или лекарства какие нужны? А может, тебя другие ведьмы здесь спрятали? - приходит неожиданная мысль, ведь они могли, не ожидали же моего возвращения сейчас.
        - Ты вся сияешь белым, - выплёвывает оборотень. - Ты с ним…
        - И это не самое страшное из того, что меня ожидает, - ворчу я, натирая светящиеся руки.
        Как властелин это сделал? Что это вообще такое… пальцы натыкаются на белый браслет. Может, в нём дело? Дёргаю его с руки, но он, вдруг уменьшившись, намертво застревает на запястье… Так, похоже, штучка магическая. Привязал меня властелин, как есть привязал, чтобы не сбежала.
        - Так ты чего?.. - поднимаю взгляд на оборотня и открываю рот: за спиной у него вместо стены провал водоворота, а там, в его глубине - сосны качают иголками.
        Тайная тропа… как? Кто? Оборотни так уметь не должны.
        Но прежде, чем успеваю спросить, кто ради него пользуется утерянным знанием, оборотень отступает в воронку. Стены домика выкручивает и растягивает, закрывая прореху в пространстве. Едва она смыкается, раздаётся тихий щелчок, и воздух наполняется запахом грозовой свежести.
        Тихо и темно - даже моё белое сияние погасло.
        Глазам уже неуютно от того, как они вытаращены.
        С печки, из-под одеяла, вылезают, перемигиваясь, болотные огоньки. Возносятся к метёлкам с травами.
        - Марьяна… - шепчет из-под лавки Жор. - То, что я видел, это то, что я видел?
        - Тайная тропа, - неуверенно произношу я. - Мне кажется, это была самая настоящая тайная тропа.
        - Получается, их кто-то ещё может делать?
        - Получается… так.
        А ведь сообрази я шагнуть на тропу, оказалась бы далеко отсюда. Возможно, так далеко, что и светлый властелин бы не достал. Хотя наверняка его браслетик - мой короткий поводок. Но можно хотя бы помечтать…
        Нет, это невероятно, что кто-то до сих пор пользуется тайными тропами!
        Дверь распахивается. Перегородивший дневной свет кучер, с присвистом дыша, оглядывает домик, посверкивает сузившимися глазами.
        - Что тут у вас проис-сходит, а? - он вновь оглядывает единственную комнатку с печкой.
        Уж кому не надо знать о тайных тропах, так это прихвостню светлого властелина.
        - Сюрприз дорогому мужу готовлю, - мрачно поясняю я.
        Он надувает щёки, поджимает губы. Мрачно глядя на меня, заключает:
        - Сюрпризы - это ужасно, то есть, я хотел сказать: хорошо, сюрпризы - это то, что нужно моему хозяину.
        Кивнув, закрывает дверь. А я опять смотрю на стену, в которой открывалась тайная тропа в неведомый лес.
        Так, мне срочно надо поговорить с кем-нибудь из старших. С Мирой и Эльзой в первую очередь, их я просто увидеть хочу и успокоить.
        Распахнув створку, чуть не врезаюсь в кучера.
        - Что? - спрашиваю недовольно, он ведь подслушивал.
        - Вьить, ничего, - кучер приглаживает пушистые бакенбарды. - Жду приказания вещи выносить.
        Проскользнув мимо него, цепляюсь шлейфом за выпирающую доску крыльца. Домик-то разваливается! Оглянувшись на родное жилище, отдираю кружево и бросаюсь в соседний дом к Мире.
        Дверь не заперта, внутри… несёт настойкой. И храп такой, что спрятавшиеся под кадушкой болотные огоньки трясутся: видно, как мерцает их пробивающийся между краем кадушки и столом свет, смешиваясь с тусклыми лучами солнца из окон.
        - Мира! - ступив на скамейку, заглядываю на печку. Там не только Мира, там и Эльза рядом похрапывает, обнимая громадную бутыль самогона на поганках.
        - Ну и вонища, - бубнит Жор и, прикрыв дверь, пробирается к столу с жалкими остатками сала, хлеба и зелени. Недовольно перебирает лапой скорлупки от яиц. Хныкает: - Ни одного не оставили, изуверы.
        - За дверью следи, - шепчу я, а сама дёргаю храпящую Миру за рукав. - Мира, Мира, просыпайся, мне спросить надо.
        И о том, как мужчин доводить, и о тайных тропах.
        Когда же они успели так наклюкаться? Настойка с поганками ядрёное зелье, но ведь они ведьмы, а не абы кто!
        - Мира! - в отчаянии дёргаю её за воротник и уже думаю, не взять ли ковш с водой для ускорения побудки, но Мира, почмокав, приоткрывает глаза.
        Мутный взгляд останавливается на мне. В полумраке избушки меня, наверное, плохо видно.
        - Это я, Марьяна, - поясняю на всякий случай.
        Глаза Миры округляются. Пискнув, она отскакивает, припечатывая лицо Эльзы задом, и как голосит:
        - Призрак! Спасите!
        - А-а! - глухо взвывает Эльза и отмахивается бутылью.
        - Ой! - Мира скатывается с неё на ворох подушек и одеял.
        - А-а! - взвывает Злюка, выбираясь из кокона. Глаза у неё вытаращены, шерсть слиплась.
        - А Ворчунья где? - оглядываю печку. - Куда кошку дели?
        Невнятное мычание доносится откуда-то снизу.
        Мира протягивает ко мне дрожащую руку, из глаз капают слёзы:
        - Марьяна, ты жива? Ирод этот тебя не замучил?
        Оглянувшись на дверь - закрыта, на окна - кучера не видно, наклоняюсь к моим перепуганным ведьмам и шёпотом отвечаю:
        - Меня беспокоит то, что я его никак до развода замучить не могу. Поможете?
        Мира закрывает округлившийся рот ладонью. Эльза с минуту смотрит на меня, потом оглядывает бутыль с настойкой на поганках и приходит к странному выводу:
        - Кажется, мы допились.

* * *
        Не сразу, но мои старушечки всё же верят, что я не плод их воображения. Пока они умываются и пьют рассол, я вытаскиваю из-под лавки замотанную в кокон Ворчунью.
        - Ворчала много, - поясняет её странное положение Мира.
        Выпускаю из-под кадки болотные огоньки и прибираю на столе. Жор находит в углу откатившееся яйцо и, спрятавшись за печку, хрустит скорлупой и причмокивает.
        Удивительно, но только сейчас, когда прямо под носом оказывается хлеб, мой желудок слабо подёргивается, намекая на необходимость поесть. То ли я привыкла мало кушать, то ли светлый властелин пугает меня до потери аппетита.
        Эльза и Мира, умытые, благоухающие настойкой и рассолом, выставляют бутыль на стол к остаткам закуски, облокачиваются на столешницу и внимательно на меня смотрят.
        - Ты угощайся, - Эльза выставляет глиняную чашку.
        - И рассказывай, - просит Мира.
        У обеих как-то подозрительно блестят глаза. Они наклоняются ближе ко мне и шепчут наперебой:
        - Ну как?
        - У светлых там, как у всех?
        - Или что-то особенное?
        - Он может это самое?
        - Или тебя для каких иных целей?
        - Было уже? Понравилось? - это уже в один голос.
        - Да кому какое дело? - подаёт голос оставшаяся на печке Злюка.
        - Ну как же? - у Эльзы розовеют щёки.
        - Не было же случаев, чтобы светлые с кем-то здесь связывались, - Мира наливает в чашку настойки. - И слухи по этому поводу ходили всякие.
        - И в любопытстве ничего плохого нет, - капризно уверяет Эльза, придвигая мне чашечку. - Ну, давай, хлебни и рассказывай, чего у светлого там в штанах.
        Оглядываю их одухотворённо-ожидающие лица. Они ведь серьёзно спрашивают.
        - Милые мои, брачная ночь будет ночью. И мне нужен совет, как сделать так, чтобы её не было. Я готова хоть солнце заколдовать, чтобы оно не уходило за горизонт, только бы… - Вздыхаю.
        Эльза тоже вздыхает:
        - Значит, и ты не знаешь. Некому наш спор рассудить.
        - Какой спор? - берусь за кусочек хлеба.
        - Давний, - Мира отпивает настойки, кривится. - Ещё когда они только мир наш завоевали, многие правители и дельцы пытались под них своих дочерей подложить, чтобы поближе к власти оказаться, да светлые властелины всегда отказывались, словно им женщины не интересны.
        - Поэтому и начали о них поговаривать всякое.
        - А тут ты… и он согласился.
        - А ведь наш светлый властелин даже на дочку мэра не позарился, а уж тот её так рядил, так ему подсовывал везде, она даже секретарём у властелина служила. Ты представь: девка в секретарях у мужчины!
        - Куда катится мир? - качает головой Мира и снова отпивает настойки.
        Эльза отнимает у неё чашку и предлагает мне.
        - Значит, он тебя не того?
        - Пока, к счастью, нет, но ночью… - Представив, всё же отпиваю настойки. Горло бешено обжигает, в желудке вскипает жар. Но потом приходит вполне приятное тепло и даже расслабленность. - Ночью он придёт. И мне нужно как-то его от себя отвратить. Милые мои, вы можете хоть что-то присоветовать? Ну хоть что-то, вы же такие умные, вы в магии и мужчинах больше моего смыслите, так подскажите, что нужно сделать, чтобы муж тебя не захотел?
        Сидящая на окне Злюка поворачивает ко мне мордочку:
        - Ну ты и… странная, обычно жёны за совсем другим приходят.
        Только отмахиваюсь от ласки: со Злюкой спорить - только время терять, хуже лишь Ворчунья.
        С надеждой смотрю на Миру и Эльзу. Хлеб мне в горло уже не лезет, жалобно прошу:
        - Ну, пожалуйста, посоветуйте что-нибудь.
        Переглянувшись, они замысловато подёргивают бровями, будто ведя беззвучный разговор, и поворачиваются ко мне.
        - Нас, конечно, обычно об обратном просят, - Эльза поправляет волосы. - Но как мужчин доводить…
        - Есть способы.
        - Поговаривают даже, что у ведьм это в крови.
        - Только ты уверена, что тебе за это… - Мира наклоняется ко мне. - Что светлый властелин тебя за выходки не прибьёт?

* * *
        В ожидании брачной ночи Октавиан проводит время с пользой: проверяет налоговые отчёты своей провинции. Много лет прошло с завоевания Агерума, а грамотно заполнять декларации люди так и не научились. Да и писцы на местах тоже не разобрались в нюансах. Или ленятся перепроверить цифры. Или надеются, что уж в этот-то раз всё не пересчитают. Октавиан никак не может найти истинную причину, по которой каждый квартал цифры в сводных документах не сходятся.
        Стол у Октавиана огромный, за ним поместились бы четверо, но на нём не хватает места для всех отчётов, они сложены на трёх тележках. На углу стола возвышается стопка папок с чёрными корешками - декларации тёмных. Их Октавиан всегда проверяет и обсчитывает лично.
        Он как раз углубляется в ведомости по второму крупнейшему городу провинции Кшеле, когда над столешницей, на уровне его головы, полукругом возникают семь белых сфер.
        Опустив перо, Октавиан проводит свободной рукой по воздуху, разрешая связи окончательно сформироваться.
        Сферы увеличиваются в несколько раз. С них на Октавиана смотрят ничего не выражающие лица остальных проконсулов Агерума.
        Прайм. Секунд. Тетрий. Кварт. Квинт. Секст. Септим.
        Черты их лиц отличаются, но у них одинаковые глаза с чёрными белками и голубыми радужками, одинаково бледная кожа без единого изъяна, одинаковые длинные прямые светлые волосы.
        - Что случилось? - спрашивает Октавиан.
        - Ты жив, - произносит Прайм.
        - Это очевидно. - Октавиан не изменяет положения тела. - Зачем вы со мной связались?
        - Проверить… - отвечает Секунд.
        - …что с тобой стало… - продолжает Тертий.
        - …после заключения брака, - поясняет Кварт.
        - Никаких изменений я не заметил, - отзывается Октавиан. - Функционирую в прежнем режиме. Брак никак не повлиял на мою работоспособность.
        - Твоё согласие на брак ненормально, - возражает ему Квинт.
        - Брак - естественная для многих миров форма взаимодействия мужчин и женщин. - Октавиан по-прежнему не меняет положения тела и выражения лица.
        В белом кабинете воцаряется молчание.
        Проконсулы смотрят на Октавиана, он - на белую стену за сферами с их лицами.
        Тянутся секунды, никто ничего не говорит, на лицах - обычное безразличие.
        - Ты касался тьмы, - наконец произносит Секст.
        - Мы будем следить за тобой, - предупреждает Септим.
        - И уничтожите, если посчитаете угрозой, - заканчивает Октавиан.
        Они молча смотрят на него, он - на стену за ними.
        Сферы одновременно сжимаются до первоначального размера и исчезают.
        Помедлив, Октавиан возвращается к работе. Он не услышал ничего такого, чего не ожидал услышать.

* * *
        Всю дорогу до Окты покачиваясь в удобной коляске, обдумываю вопрос Миры о том, не прибьёт ли меня светлый властелин. Когда отвечала «Не должен, я же законов нарушать не собираюсь», я ещё не знала, чего они мне насоветуют, и теперь уверенности в собственной неприкосновенности поубавилось: я за такие выходки точно захотела бы покалечить.
        Лучше бы светлый властелин на дочку мэра позарился… хотя… если мэр, не находясь в родстве с властелином, мне травлю устроил, то что бы творил, став родственником повелителя провинции? Чур нас, чур! Я, так подумать, хороший вариант жены светлого властелина, уравновешивающий. Жаль, меня это совсем не устраивает.
        Так что ждёт дорогого супруга много сюрпризов. Оглядываюсь: деревню ведьм не видно за сломом дороги. Эльза с Мирой обещали достать нужные ингредиенты у леших и водяных и доставить в город, пока я там закупаюсь прочими необходимыми для боевых действий вещами.
        Так что первый удар будет по кошельку супруга.
        Кучер тоже оглядывается, посматривает на меня с подозрением. Не понравились ему мои метёлки с травами, плошки и прочий ведьминский инструмент. Качающийся на сидении позади него Жор непривычно задумчив и молчалив.
        Потянувшись, поглаживаю его прижатые ушки, спрашиваю:
        - Что случилось?
        - Да вот представляю, что было бы, если бы Злюка или Ворчунья могли войти в дом светлого…
        Нервно смеюсь: хряпнув настоечки, я подумала, что фамильяры Миры и Эльзы могли бы заменить меня на супружеском ложе, но меня злостно разочаровали: ни одному фамильяру, кроме Жора, не удавалось проникнуть в белую башню.
        Да и Злюка с Ворчуньей разразились страшными ругательствами и грозились сбежать, если им ещё раз предложат такой ужас. Сбежать они не могут, это всем известно, но ужаса им больше не предлагали.
        Проносятся мимо разномастные дома Наружного города и лица изумлённо разглядывающих меня людей. Промелькивают ворота Окты. Цокот копыт эхом разносится между светлых однотипных домов. Я погружаюсь в жуткие оттенки белого. От этой вездесущей белизны не спасают даже цветовые пятна прохожих: горожане для одежды выбирают светлые, дымчатые оттенки. Все ходят чинно. Повозки катятся размеренно, и кони в них светлых оттенков. Всё здесь такое… неживое, будто ненастоящее, как застывшее лицо светлого властелина.
        Коляска останавливается возле знакомых дверей, я поднимаю взгляд на вывеску:
        «Ллос и сыновья: всё для похорон».
        Если светлый властелин после всех выходок всё же меня прибьёт, он, благодаря счетам, будет знать, к кому обращаться для организации похорон, а я у Ллосов стану постоянным клиентом.
        ГЛАВА 11. СОПРОТИВЛЕНИЕ ТЬМЫ
        В похоронной лавке всё по-прежнему: запах воска, полумрак, венки вдоль стен, жёлтые огоньки свечей. Восковое лицо Ллоса парит над стойкой, потому что тело в чёрном сюртуке сливается с чёрными обоями.
        - Госпожа, ещё рано выражать вам соболезнования? - спрашивает он почти нормально, лишь с лёгким оттенком похоронной церемонности.
        - Ну, почему же, можете пособолезновать. Представляете, приезжаю я в дом супруга, а там всё белое. Совсем всё!
        - Хм… - Ллос учащённо моргает. - Наверное, это ожидаемо, если учесть, что ваш многоуважаемый супруг - светлый властелин.
        Мне не по себе даже слышать такую формулировку…
        Подойдя к стойке, облокачиваюсь на неё:
        - Но понимаете ли, я - ведьма. Мне среди чисто белого неуютно. Поэтому я хотела бы приобрести у вас все траурные драпировки.
        - Оптовым клиентам у нас предоставляют скидки.
        Отмахиваюсь:
        - Не надо оскорблять светлого властелина скидками, он слишком велик для таких мелочей. Так же я бы хотела купить все ваши свечи. Без скидок.
        - Вы наш любимый клиент, - Ллос улыбается во все зубы, но получается у него немного неловко, привык к скорбеющим покупателям.
        Чтобы подбодрить его и дать возможность попробовать развить талант в не траурном шитье, взмахиваю рукой:
        - А давайте и все похоронные принадлежности, и венки, и гробы.
        Брови Ллоса приподнимаются, сморщивая узкий лоб.
        - Простите моё любопытство, а гробы зачем?
        Игриво пожимаю плечом:
        - Захотелось. Мы, девушки, такие непостоянные, часто внезапно что-то хотим.
        - Но гробы… - шепчет Ллос.
        - Но я же ведьма.
        Он кивает так, словно понимает, но во взгляде непонимание. Ну что тут сделаешь, я сама себя не очень понимаю с этим внезапным желанием закупить гробы, но это же не значит, что они мне никак не пригодятся, я девушка хозяйственная.
        Только чего-то не хватает…
        Ценного мнения Жора о моём поведении не хватает. Оглядываюсь по сторонам, но его нет. Странно, обычно он везде со мной.
        Развернувшись, возвращаюсь к входной двери и осторожно приоткрываю: Жор о чём-то перешёптывается с кучером.
        - О чём это вы болтаете? - резко выхожу на крыльцо.
        Вздрогнув, Жор валится с сиденья на пол коляски, а кучер разворачивается к крупам белоснежных коней.
        Прохожие собрались поглазеть на меня, но делают это издалека. И бледные все какие-то, с глазами вытаращенными. Неужели думают, что я сюда явилась потому, что овдовела?
        - Госпожа Марьяна, - зовёт меня Ллос. - Как доставку оформлять будем? Куда?
        - До поворота к дому, - отзываюсь через плечо и снова поворачиваюсь к коляске. - Жор, ты чего?
        Дрожащими лапками зацепившись за дверцу, он перепрыгивает на сидение и, прижимая ушки, честно-честно отвечает:
        - Обсуждали дальнейший маршрут.
        Перевожу взгляд на кучера. Бакенбарды у него сильно топорщатся, и в профиль отчётливо видно, что передние зубы сильно выступают над нижними, к тому же длиннее их, идут внахлёст, как у грызуна.
        - А у поворота к дому есть место, куда сгрузить? - продолжает допытываться Ллос, - Или слуги будут ждать?
        - Сваливайте на обочину, - отзываюсь я, всё ещё с подозрением изучая Жора и кучера.
        - А если украдут? - изумляется Ллос.
        Медленно разворачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом:
        - У светлого властелина?
        - Оу, - он даже приседает. - У светлого властелина, да, вряд ли украдут, даже если на обочине лежать будет… - Выглянув на улицу поверх моей головы, Ллос подходит ближе и шепчет. - Простите мою возмутительную невежливость, но что там у светлого властелина…
        Если он спросит, что у светлого властелина в штанах, я не выдержу.
        - …в доме? Как там? И по поводу одежды: он вам… э, предоставил образцы одежды супруги светлого властелина? Что они носят?

* * *
        Шелестят на ветру иголки сосен, окутывают лес хвойными ароматами. Шутгар вдыхает свежий, насыщенный воздух во всю глубину огромной грудной клетки. Переход по тайной тропе дался ему тяжело.
        Отдышавшись, Шутгар утирает со лба меловую метку - эту жалкую подделку настоящей лицензии. Правильно, что он решил подстраховаться: не так много тёмных свободны от клейма, его отсутствие выдало бы его личность, а так… так ведьма могла и не понять, что он свободный.
        Расправив могучие плечи, Шутгар запрокидывает голову. Средь качающихся тёмно-зелёных крон рвано проглядывает голубое небо.
        Арна и Верна сказали Шутгару, что у Марьяны есть причины ненавидеть светлых, их режим, мэра Окты, и он представлял зашуганную ведьмочу вроде тех, что обитали в пятой и шестой провинциях, или безропотную, как в первой, второй и третей. Но ведьму, которая быстро поборет испуг, спокойно отнесётся к его клыкам, поведёт себя самоуверенно, которая объята белым светом - такую ведьму он встретить не ожидал.
        - Продалась ему, - рычит Шутгар, и внутри вскипает бешенство: смесь ненависти к светлым и инстинктивное нежелание отдавать своих самок врагу. - Убить, убить обоих.
        - Кого это ты убивать собираешься? - треском раскатывается по лесу вопрос.
        Шутгар отскакивает от ствола, к которому чуть не прижимался, оглядывается.
        Со старой сосны на него насмешливо взирают жёлтые глаза. Под ними подёргивается палка-нос. Узнав лешего, настолько древнего и растворившегося в лесе, что светлые на него даже внимания не обращали, Шутгар выдыхает и присаживается на мох.
        Во времена свободы Агерума таких старцев принято было испрашивать совета, и, повинуясь старым правилам, Шутгар склоняет лобастую голову:
        - Позвольте обратиться к вашей вековой мудрости.
        - Позволяю, - посмеивается старый леший несколько польщёно. - Что, последнее время мало крови было на твоих когтях, не терпится вонзить их в горячую плоть и ощутить свою великую силу?
        Едва сдержав оскал, Шутгар сжимает отросшие когти в кулаках. Вены вспухают на мощных руках, выдавая напряжение, да и голос становится низким, рокочущим:
        - Знаешь ли, почтенный старец, что одна из ведьм спуталась со светлым властелином, стала его женой по светлым законам, и вся покрыта его защитой.
        - Завоёванные всегда отдают женщин победителям, - жёлтые глаза лешего ясны и безмятежны. - Разве в твоей стае поступали не так?
        Щёки Шутгара раздуваются, он, не выдержав, подскакивает и рыкает:
        - Это другое.
        Сухой, похожий на стук палок, смех разносится по лесу. С диким криком срываются с веток птицы и устремляются в небо.
        - Разве? - леший поигрывает бровями из коры. - Одни завоёвывают, другие проигрывают - так жил Агерум до светлых, так живёт теперь. Кто-нибудь и их когда-то сковырнёт. Жизнь всегда по этому кругу бежит, тут ничего не поделаешь.
        - Но она променяла нашу свободу на покровительство светлого, - рычит Шутгар. - Предала дом, свою кровь, предков. И всё из-за мужчины!
        - Так дайте ей мужчину, ради которого она предаст светлого, - предлагает леший. - Если её верность только на этом…
        - И где я возьму ей другого мужчину? Как он её завоёвывать будет, если она уже чужая жена, в башне светлого, вся под его защитой?
        - Ты сам сказал, что жена она по законам светлых, а этот закон для ведьм ничего не значит, их браки духами заключатся, духами подтверждаются, и пока нити их судеб не связаны древним ритуалом, он ей никто.
        - Но это не отменяет того, что неоткуда взять мужчину! - Шутгар вскидывает когтистые руки.
        Леший наклоняется всем стволом, поближе рассматривает штаны оборотня и смеётся:
        - Да ты вроде мужчина. Или нет?
        - Мне предлагаешь за светлым подбирать? - волосы на холке Шутгара дыбятся. Гнев снова захлёстывает его, и он отступает, чтобы не нагрубить и не нарушить законы почтения к древним ещё сильнее. - Спасибо за совет, мудрец.
        Развернувшись, он быстро шагает прочь от смеющегося лешего:
        - Не знал я, что за время моего сна в Агеруме мужчины перевелись, и нет ни одного, кто может завоевать сердце ведьмы и поймать её.
        Шутгар гневно фыркает.
        Лишь пробежав несколько десятков километров, когда земля старого лешего остаётся настолько далеко, что тот не смог бы докричаться до него, даже если бы захотел, Шутгар вдруг понимает, что предложение не настолько безумно, как показалось вначале.
        Да и ведьма, если бы действительно думала связать жизнь со светлым, позаботилась бы провести полный ритуал, чтобы он никогда от неё не ускользнул.
        А значит, не всё ещё потеряно. Надо только встретиться с Арной и Верной. У кого как не у ведьм спрашивать, какой мужчина нужен ведьме?

* * *
        Если не принимать во внимание печальную причину, вынудившую меня посетить Окту, и повышенное внимание перепуганных горожан, день можно считать славным. Сколько я всего нового узнаю и вижу, просто дух захватывает!
        Никогда прежде я не бывала в богатых домах и не знала, какую замечательную мебель эти люди используют. Сколько её видов: диваны, софы, тахты, кресла, пуфики, кровати обычные, кровати под балдахинами, комоды, секретеры. Когда передо мной раскладывают образцы обивок, дух захватывает от их красоты. Мне кажется, из такого надо шить великолепные платья, а этим просто мебель заворачивают.
        Увы, заказать всё в чёрном цвете я просто не могу: слишком соблазнительны бирюзовые расцветки, и обивки цвета свежей травы, и насыщенно-алый.
        Не меньшее изумление постигает меня в магазинах посуды. Никакой глины - тонкий белый фарфор в кружевах тончайших росписей. Выясняется, что посуды нужно намного, просто намного больше, чем я привыкла использовать.
        Заказываю очень много, так, для опустошения кошелька властелина. Может, он посмотрит на счета и решит, что жена - слишком дорогое удовольствие, и отпустит на все четыре стороны…
        А вот в аптечную лавку мчусь не из праздного любопытства. За теми инструментами, которые не могла сделать сама, приходилось заглядывать в аптеку Наружного города, и то чаще я просто смотрела. В аптеках Окты столько всего… ступки немыслимых форм, пробирки, реторты, изящный перегонный куб из стекла и металла, баночки под ингредиенты, весы с малюсенькими наполированными гирьками, увеличительные стёкла, сами ингредиенты…
        - Беру всё, - выдыхаю восторженно.
        Перепуганный аптекарь вылезает из-под прилавка:
        - Правда?
        - Да-а, - тяну сквозь широченную улыбку.
        Я и мечтать не могла о таких сокровищах, о таких… это же… мечта-а-а…
        Перегонный куб настолько поражает меня своими изгибами и спиралями, что расстаться с ним не могу и, велев доставлять всё на поворот к белой башне, его забираю с собой в коробке.
        - Марьяна, нам его доставят, - мрачно напоминает Жор, утомлённый походами по магазинам.
        - Не отдам, - крепче прижимаю коробку. - Кучер… как тебя там, помоги, пожалуйста.
        Пыхтя и дыша с присвистом, кучер слезает на мостовую и распахивает передо мной дверцу. Коробку с перегонным кубом не отдаю - мало ли что. Забраться удаётся не сразу, но, наконец, устраиваюсь на сидении. Поглаживая коробку, прижимаюсь к ней щекой:
        - А сейчас к воротам на дорогу в деревню ведьм, там нас ждут.
        Бросаю взгляд на толпящихся на противоположном тротуаре горожан. Выглядят они по-прежнему слегка пришибленно. Похоже, до сих пор не могут решить, укатала я светлого властелина или нет…
        Коляска трогается. Впиваюсь в драгоценную коробку, и эти изумлённые, растерянные лица проносятся мимо, как и десятки других подобных лиц.
        По радиальным улицам, несколько раз свернув, мы быстро добираемся до ворот. Мира и Эльза уже ждут на обочине. Их фамильяры сидят на мешках с ингредиентами.
        Отлично, просто отлично. Светлого властелина ожидает незабываемая первая брачная ночь. Если повезёт, она же будет последней.

* * *
        Сигналы охранных чар вынуждают Октавиана вставить перо в крепление, закрыть папки, сложить бумаги с расчётами в ровную стопку. Стопку эту Октавиан соединяет скрепкой и отодвигает на край стола, к папкам, которые проверял.
        Он соединяет ладони и медленно разводит их в стороны. Между ними формируется молочно-белый шар. Туман внутри закручивается водоворотом, раздвигается, открывая картинку на съезд с тракта: люди разгружают телеги. Октавиан ничуть не удивлён бесчисленным моткам чёрных тканей, но гробы… гробы вызывают много вопросов.
        Удивление, впрочем, не отражается на лице, лишь зрачки расширяются, сдавливая голубые радужки.
        - Зачем нам гробы? - тихо спрашивает Октавиан.
        Вопрос этот обращён к Буке, но тот отозваться не может, потому что сейчас в Окте с Марьяной. Октавиан краем сознания отмечает, что должен был помнить об этом и не задавать вопрос в пустоту.
        Едва освободившись от груза, телеги быстро укатывают обратно в Окту, уступая место следующим.
        В глубокой задумчивости Октавиан наблюдает, как люди, испуганно оглядываясь на верхушку белой башни, выкладывают гробы в ряд, затем на нижние гробы водружают следующие. Их складывают в три слоя.
        Обкладывают венками.
        Выставляют ящики со свечами.
        Какие-то коробки.
        Мешки…
        Наконец, последнюю телегу разгружают, и люди, воровато оглядываясь, уезжают прочь.
        Марьяны нет. Наблюдающее око изучает дорогу, но коляски с ней и Букой не видно.
        Постепенно все телеги исчезают вдали.
        Молочная сфера гаснет в соединённых ладонях Октавиана, он вновь раскладывает папки, раскрепляет лист с расчётами и возвращается к проверке налогов.
        Но в голове у него не цифры, а зудящий вопрос: «Гробы-то зачем?»

* * *
        Мимо проносятся деревья. Чем ближе к повороту на белую башню, тем тревожнее. Я крепче сжимаю коробку с перегонным кубом, пытаюсь восстановить в памяти великолепные переплетения его трубок, изящество реторт и креплений, представить, как удобно в нём будет делать различные вытяжки и смеси, но всё это меркнет в сознании, постепенно заменяясь образом светлого властелина.
        Меня ещё не было, когда восемь светлых магов поставили Агерум на колени. Восемь - против армий, против волшебников и магических существ. Какой невероятной силой должны обладать эти проконсулы. Не наивно ли считать, что вся эта мощь может сдерживаться какими-то писаными законами? Нормально ли верить, что богоподобное создание позволит издеваться над собой и ничего не сделает лишь потому, что я не выйду за рамки законов?..
        Мурашки пробегают по спине, и образ светлого властелина надвигается на меня, закрывает собой всё, а я… я такая маленькая и слабая по сравнению с ним, что дыхание перехватывает.
        Цокот копыт бьёт по нервам.
        Как я посмела сделать предложение светлому властелину? Где был мой разум?
        - Марьяна, ты в порядке? - сидящий напротив Жор приподнимает ушки. - Ты так побледнела резко.
        Побледнеешь тут…
        Облокотившись на край коляски, заглядываю на дорогу вперёд. Обочина уставлена ящиками, мешками и… гробами.
        Я привыкла покупать только нужное, и теперь эти гробы как немой укор, как вызов: если купила - значит, это надо использовать!
        Кучер присвистывает. Коляска замедляет ход. Сворачивает на дорогу между деревьев.
        Светлый властелин стоит под тополем и задумчиво смотрит на гробы.
        Коляска останавливается так, что кучер оказывается напротив властелина. Тот поднимает взгляд, взмахивает рукой, и коляска прокатывается чуть дальше. Теперь напротив властелина я и дверца. Жор сползает вниз, тыкается под сиденье, но там всё забито мешками.
        Странные чёрно-голубые глаза устремлены на меня.
        - Гробы зачем?
        - Н-надо. - Делаю очень серьёзное лицо, не признаваться же, что купила что-то просто так.
        Светлый властелин открывает дверцу и подаёт мне руку.
        - Зачем это? - прикрываюсь коробкой с перегонным кубом.
        - Объясню, как пользоваться техническими чарами на случай, если потребуется ввезти большое количество вещей.
        - Чарами? - выглядываю из-за коробки. - Но тут же светлая магия, моя магия действовать не должна.
        - Я покажу, как управлять светлой магией.
        Кажется, глаза у меня вылезают из орбит. Управлять светлой магией? Я же тёмная!
        Пока хватаю ртом воздух, светлый властелин вынимает из моих ослабевших рук коробку с перегонным кубом и ставит её на сидение над головой Жора.
        - Не бойся, - властелин сжимает мою руку в своей тёплой ладони и тянет на себя. - Это просто.
        По телу опять пробегают мурашки.
        Просто мне, тёмной, управлять светлой магией?
        Нервно усмехаюсь:
        - Ты шутишь?
        - Нет, - он кончиками пальцев проводит по тыльной стороне моей ладони и освобождает от кружева на рукаве белый брачный браслет. - Он защищает тебя и позволяет управлять домом.
        Шелестят листья, лёгкий ветерок добирается до нас, качает белые пряди волос на плече светлого властелина.
        - Управлять домом? - растерянно повторяю я.
        - И территорией вокруг, - светлый властелин смотрит мне прямо в глаза.
        Его глаза почти чёрные сейчас: голубые радужки сжаты в тонкие круги между расширившимися зрачками и чернотой вокруг. Мурашки бегают с удвоенной силой, сердце безумно стучит. Он на меня магией воздействует или что?
        - Давай покажу, - тихо предлагает светлый властелин, в его ровном голосе проявляются какие-то оттенки… непонятные.
        Осторожно спускаюсь с коляски.
        - Бука, уезжай, - приказывает светлый властелин.
        Коляска срывается с места и уносится в сторону белой башни, оставляя меня наедине со светлым властелином. Над сложенным капюшоном коляски поднимается голова Жора, глаза у него круглые и испуганные.
        У меня, наверное, такие же.
        - Для управления светлой магией необязательно рождаться одним из нас, наша сила пластична и умна.
        - Получается, вашу магию можно отнять?
        Глаза светлого властелина чуть сужаются. Ой, зря в лоб спросила, надо было исподволь выведать, чтобы потом, если что, против него использовать.
        - Позаимствовать, - отвечает властелин. - С разрешения.
        - И не страшно её в пользование давать?
        - Тот, кто не принадлежит к нам по крови, не сможет использовать нашу магию против нас.
        Понятно… Плечи поникают: он учит меня, чтобы не заниматься всякими мелочами лично, и мне эта магия ничего не даёт.
        - Удобнее будет, если станешь смотреть на то, что делаешь, - светлый властелин разворачивает меня к поленнице из гробов и мягко сжимает плечи. Его тёплое дыхание согревает затылок. - Зачем они?
        - Ну, надо мне. Потом увидишь.
        Ни за что не признаюсь, что не знаю. И, как говорила Эльза, в женщине должна быть загадка. Это и будет моей загадкой.
        Ладонь светлого властелина медленно передвигается по руке от плеча до брачного браслета на запястье, а дыхание перемещается с затылка к уху. Сердце ускоряет бег до безумного. Это что такое властелин делает?
        Уголком губ он прижимается к моему виску, подхватывает ладонь снизу, просовывает пальцы между моими, плотно сжимает. И не выдернешь руку, даже если захочешь. От этой близости тревожно.
        - Что ты делаешь? - голос предательски сипит.
        - Объясняю, - светлый властелин свободную руку кладёт мне на талию.
        - А это зачем? - голос дрожит, как и всё внутри меня.
        - Чтобы тебя направлять, - у светлого властелина с голосом тоже что-то не то, какой-то он низкий стал, и мне от этого ещё тревожнее!
        - Это неприлично, - выдыхаю я.
        - Почему?
        Открываю рот, а ответить-то нечего! Муж он мой, не жаловаться же, что нас птички могут увидеть… Мама. Наворачиваются слёзы: как же я в это всё ввязалась?
        - Светлая магия плотнее тёмной, - поясняет властелин, - она напоминает поток. Управляющий браслет позволяет использовать её методом визуализации…
        - Каким-каким методом? - Сглатываю. Светлый властелин так прижимается, что уже жарко. Надо признать, моё свадебное платье со слоями кружев очень тёплое, особенно когда сзади греют.
        - Надо представлять, что ты хочешь. Это самый удобный способ управления. Так же можно себе помогать, указывая направление движения. Например, можно представить, что магия скапливается под гробами и поднимает их над землёй.
        По руке пробегают холодные колючие мурашки.
        Гробы так поленницей в окружении венков и приподнимаются на локоть над землёй.
        - Итак, команда дана. Магия будет держать их, пока не иссякнет или пока не поступит следующая команда. В таком статичном состоянии перемещениями магии можно управлять. - Светлый властелин поднимает мою руку. - Надо представить, что сгусток магии под гробами соединяется с браслетом нитью. Теперь можно управлять перемещением.
        Светлый властелин сдвигает мою руку в сторону. Гробы с венками послушно летят в указанном направлении. Совсем жарко, лицо заливает краской, даже уши печёт, и голос какой-то писклявый:
        - А за грудь меня держать обязательно?
        Сердце аж выскакивает, так… смущает, тревожит, раздражает и пугает то, что пальцы светлого властелина как-то незаметно перебрались выше, прямо на грудь. И чувствительно так к ней прижимаются!
        Он молчит.
        Горячее, частое дыхание обжигает висок.
        Гробы и венки стройной чередой летят к белой башне, не задевая деревья.
        Сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди, а кровь будто сгустилась, руки и ноги стали тяжёлыми - такими же тяжёлыми и немеющими, как при поцелуях с Рейналом, только тогда это было волнительно, а сейчас - страшно.
        - Нет, необязательно. - Светлый властелин медленно убирает руку с груди.
        Мой облегчённый выдох слышно, наверное, на весь лес. Щёки и уши по-прежнему жжёт. Вот что он меня трогает, а?
        - Попробуй с другими вещами, только сначала надо разомкнуть нить. Когда научишься управлять ими, можно будет сразу несколькими манипулировать, но начинать лучше с одной. Груз будет лететь в указанном направлении, пока не встретит непреодолимую преграду. В данном случае это дом, так что гробы окажутся на месте, не беспокойся за них.
        Я о другом беспокоюсь. О том, что у меня уши от смущения сгорят, например.
        - Поднимаем ткань и тюки, они удачно лежат вместе, - светлый властелин опускает руку мне на живот. От этого тоже жарко и сердце колотится, как сумасшедшее. - Попробуешь сама или мне повторить?
        - С-сама, только отойди, чтобы не мешать.
        - Уверена? - шепчет светлый властелин над самым ухом.
        - Да!
        Лёгкая дрожь пробегает по телу. Властелин медленно, скользнув пальцами по животу и руке, отступает на шаг. Спиной чувствую его близость, всем телом.
        Так, надо сосредоточиться на управлении светлой магией, а то опять начнёт хватать и показывать. Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, пытаясь совладать с чувствами. Но дыхание норовит сбиться, а сердце колотится быстрее обычного.
        - Подальше отойди, пожалуйста, - прошу я. - Меня отвлекает, когда за спиной стоят.
        Тихий шелест травы под подолом возвещает, что властелин отступает на пару шагов. Но его присутствие всё равно ощущается.
        Что он говорил? Надо представить, что светлая магия собирается под предметами, и представить, что она их поднимает.
        Сосредоточившись на мотках чёрной ткани, представляю, как под ними сгущается белый туман светлой магии. У меня должно получиться! На кону неприкосновенность груди! Сгусток магии представила, теперь усердно воображаю, как он поднимает все рулоны и тюки над обочиной…
        ГЛАВА 12. МИАЗМЫ ЧЁРНОГО
        …ничего не получается.
        Не поднимаются тюки и ткань над землёй и всё. Я и хмурюсь, и пыжусь, и губу кусаю, и топаю - не слушает меня светлая магия, хоть тресни.
        - Тебе не хватает дисциплинированности ума, ты думаешь о постороннем.
        Конечно, думаю: о том, как бы он на меня руки не разложил.
        - У меня всё получится, - сильнее хмурюсь я.
        Стиснув зубы, пытаюсь представить эту проклятую светлую магию, собирающуюся под тюками и поднимающую их над землёй хотя бы на ширину ладони!
        От напряжения зубы скрипят, кулаки дрожат…
        - Расслабься, - тихо советует властелин. - Это никак не связано с физической силой, должен работать лишь разум. Представь магию как густой, текучий свет. Представь, как она стягивается под рулонами, уплотняется…
        Представляю.
        Послушно представляю.
        От напряжения воздух вырывается из носа с сопением. Может, светлый властелин просто издевается надо мной?
        - Попробуй собрать магию под один рулон. Поток света собирается в земле, складывается всё плотнее и плотнее, формируя платформу…
        Да пытаюсь я!

* * *
        Рулон поднимается! Правда, с меня сто потов сошло, но целый рулон приподнимается над землёй! Накренившийся, невысоко, но… поднялся же! А ведь я полчаса назад уже почти решила, что это изощрённый способ издевательства.
        Обернувшись к властелину, гордо улыбаюсь. В лёгком вечернем сумраке он кажется особенно светлым, просто сияет.
        У него какое-то странное выражение лица, то есть более странное, чем обычно, а это… странно. В общем, что-то с ним явно не то.
        - Хорошо, - признаёт властелин. - Теперь мысленно соедини браслет с магией под рулоном и движением руки задай ему направление следования.
        Представляю, соединяю, взмахиваю рукой… рулон зигзагами пролетает в сторону и утыкается в осину.
        - Движение увереннее, - светлый властелин в три шага оказывается за спиной, обхватывает одной рукой поверх груди, а другой сжимает браслет. - Чётче и увереннее.
        От неожиданности я не сопротивляюсь, и его движение моей рукой получается чётким и уверенным, хотя не совсем прямым. Рулон, повторяя движение руки, отклеивается от осины и направляется к башне.
        - Вот так, - над ухом шепчет властелин. Уголки его губ снова прижимаются к моему виску. - Просто нужен опыт. А теперь разомкни связь с рулоном.
        Размыкаю, я всё разомкнуть готова, только бы…
        Властелин выпрямляет мою руку вдоль тела, проводит ладонью от запястья до плеча. Что-то опять мне жарко и тревожно. И его губы скользят вдоль скулы…
        - Я устала и есть хочу! - выпаливаю испуганно. - Давай остальные вещи ты сам.
        Повисает пауза. Листья шелестят, сорока трещит… светлый властелин придерживает меня за грудь.
        - Она не отваливается, - предупреждаю я.
        - Кто?
        - Грудь.
        - Я знаю.
        Намёков светлый, похоже, не понимает.
        - Хочу есть! - Мой возглас эхом разносится по лесу.
        Светлый властелин наконец отпускает грудь, которая не отваливается. Не сразу убирает ладонь с плеча. Спрашивает почти ровно:
        - Ты какую будешь, местную еду или нашу?
        Они что, питаются как-то иначе? Несколько мгновений во мне борются сомнения и любопытство. Побеждает…
        - Вашу.
        Встав рядом со мной, светлый властелин выставляет локоть, явно предлагая на него опереться. Ему не требуется смотреть на вещи или взмахивать руками: все оставшиеся покупки, взмыв в воздух, послушной вереницей следуют за нами.

* * *
        Еда светлых властелинов - наверное, это что-то особенное, невероятное. Какое-то лакомство, которым они с остальными не делятся. Или, наоборот, гадость.
        Пытаюсь представить, что это может быть, ожидая возвращения светлого властелина. Оставив вещи в холле у двери, на обед он провёл меня в комнату на первом этаже: белый куб без окон, белый стол посередине, два белых стула. Непревзойдённый стиль светлых. Надо было пару гробов попросить перенести сюда - хоть какой-то отдых для глаз.
        Придумать, что же может быть едой светлых властелинов, не успеваю - мой возвращается буквально через пару минут.
        С двумя большими белыми стаканами.
        Один стакан властелин ставит передо мной, другой - напротив, садится за ним.
        Заглядываю внутрь: что-то белое.
        Ничем не пахнет. То есть совсем ничем.
        Покачиваю стакан: жидкость густая, как сметана.
        - Что это? - удивлённо переспрашиваю я.
        - Еда.
        Серьёзно? Снова покачиваю стакан. Белая густая жижа без запаха неохотно перекатывается.
        - Я не отравлюсь? - уточняю на всякий случай.
        - Нет.
        - Почему ты это не пьёшь? - подозрения меня не покидают.
        Помедлив, светлый властелин подносит стакан у губам. Делает первый глоток, второй, третий… пьёт, задирая дно стакана всё выше, пока не выпивает всё.
        Ставит стакан на стол.
        - И всё? - не верю я.
        - Да. До завтра о еде можно не беспокоиться.
        С сомнением оглядываю свой стакан. Конечно, если раз выпил и сутки сыт - это удобно. Но… странно.
        Осторожно пробую глоточек. Густая тёплая масса на вкус… никакая. Вода родниковая и то вкуснее. Как этим можно наесться на день? Как такое безвкусное можно пить?
        Светлый властелин пристально смотрит на меня.
        Ладно, почему бы не попробовать?
        Выдохнув, смело заглатываю «еду». Выпить залпом такую густую тёплую безвкусную жижу - это ещё уметь надо! Наверное, у меня с непривычки она назад просится, иначе эти властелины совсем больные такую гадость пить каждый день вместо нормальной вкусной еды.
        Поставив опорожнённый стакан на стол, я с замиранием сердца вспоминаю о булочках Рейнала. Аж слёзы наворачиваются: там такие корочки были сладкие, а уж если пирожки…
        - Как тебе? - интересуется светлый властелин.
        - Как вы это пьёте? - с чувством вопрошаю я в ответ.
        - Как и любую жидкость.
        Понятно…
        Что удивительно, образы булочек и пирожков не вызывают желания их съесть… потому что я сыта. Действительно сыта. За какие-то считанные мгновенья.
        - Наелась?
        - Да, - признаю неохотно: теперь о еде даже думать не хочется, странный эффект у жижи, подозрительный.
        - Какие у тебя планы?
        - Как какие? - хлопаю в ладоши. - Обустроиться. Драппировочками чёрными всё обтянуть. Начнём с холла. Я буду говорить, что делать, а ты выполнять, как и положено хорошему мужу.

* * *
        Мужем светлый властелин оказывается хорошим. Нет, правда, кроме шуток: он переносит ингредиенты и склянки на белую-белую кухню со странной плитой, а гробы, венки и прочие похоронные принадлежности в пустую кладовку, после чего покладисто драпирует холл чёрной тканью.
        - Складочки попышнее… - прошу я, изумлённо наблюдая за тем, как по воле светлого властелина разматывается рулон и прикрепляется к стене.
        …
        - А здесь в два слоя… - пробую с замиранием сердца.
        …
        - Под потолком сделай провисы. Постарайся полностью закрыть белый.
        - Можно сначала цвет потолка изменить, - предлагает светлый властелин, - тогда ничего просвечивать не будет.
        Кошусь на него: спокойный. Ему что, безразлично, что тут всё скоро станет чёрным? Или он проверяет мою выдержку?
        - Покрась, - предлагаю полушёпотом.
        Взгляд светлого властелина слегка плывёт - заметила, что так бывает при обращении к магии. Потолок молниеносно чернеет.
        - Между провисами можно установить длинные светильники, они подчеркнут красоту ткани и позволят хорошо освещать холл. Белый цвет усиливал свет, но чёрный будет его поглощать.
        Сердце гулко стучит в груди. Надвигается вечер, - собственно, он уже наступил, - светлый властелин даже близко не подошёл к точке кипения, а это значит, скоро нас ждёт обещанная брачная ночь.
        Сглотнув, киваю:
        - Да, сделай светильники.
        Сначала светлый властелин собирает под потолком ткань в свободные прогибы. Изящные, какие-то… идеальные, и уточняет:
        - Так или изменить их длину, изгиб?
        - Так, - роняю бесцветным от внутренней паники голосом.
        Ничуть не дрогнув, светлый властелин заставляет ткань собираться под потолком, отчего он становится похож на потолок шатра или опрокинутый траурный парус. Только после этого в местах соединения ткани с потолком вытягиваются белые трубы.
        - Всё должно быть чёрным, - придираюсь я.
        - Это светильники, если сделать их чёрными, свет через них не пробьётся.
        Молчу. В голове стучит только один вопрос: «Как избежать брачной ночи?»
        Пропадавший невесть где Жор скептически наблюдает за нами из-под каменной лестницы. В его выпученных глазах читается то же отчаяние, которое когтит моё несчастное сердце.
        «В крайнем случае, - заметила на сегодняшних посиделках раскрасневшаяся Мира, - ты узнаешь, как у них всё происходит. Это ведь тоже своего рода… интерес».
        Так и хочется прокричать, что неинтересно мне… ну, почти. Было бы интересно, если бы не моё участие в процессе.
        - С этой стеной что делать? - светлый властелин указывает на девственно-белую стену…
        Так, прочь постельные мысли.
        - Задрапировать, - бодро командую я. - Сейчас объясню как.
        Объясняю долго. Первый результат заставляю переделать. Второй тоже. И третий. И четвёртый. На пятый предлагаю сделать, как в первый раз, и светлый властелин в считанные минуты восстанавливает первоначальную перекрёстную драпировку полосами ткани.
        И смотрит на меня вопросительно, без тени раздражения. У него невероятное терпение. У меня фантазии не хватит постоянно всё переделывать.
        Но я сжимаю волю в кулак и перехожу на второй этаж, а затем и в спальню. В ней заканчиваются последние рулоны траурной ткани, а светлый властелин замирает, глядя на кровать. Потом поворачивается к падающему из окна свету. Красноватому свету надвигающегося заката - предвестника ночи.
        Властелин оборачивается ко мне, его взгляд застывает на лице. Глаза черны, тонкие круги радужек почти невидны. Он думает о брачной ночи. Жар поднимается от груди по шее, опаляет щёки.
        - Не хватает паутины! - отчаянно вскрикиваю я. - Для полной картины не хватает паутины и больших пауков…
        Моргнув, светлый властелин уточняет:
        - Ты уверена? Они будут ползать везде. Точно этого хочешь?
        - Чучела больших пауков. - Сглатываю. Скоро ночь. Дрожь пробегает до кончиков пальцев. - Вот прямо огромных. И паутина. Нужно для полноты преображения.
        Ни единый мускул не дёргается на лице светлого властелина, взгляд почерневших глаз по-прежнему устремлён на лицо.
        Гигантские силки паутины проступают из стены сквозь ткань, натягиваются, а на них, словно бутоны, набухают тела пауков. Да каких! Я таких монстров размером с ладонь никогда не видела. Лапки мохнатые, тела тоже, глаза блестящие. Я же подразумевала больших пауков размером с ноготь!
        Краем глаза замечаю, что паутина стекает вниз, теряя правильный узор, и пауки неестественно выворачивают лапищи, растекаются.
        Кажется, у кого-то проблемы с дисциплиной разума. А почему проблемы? Потому что думает о ночи! Взгляд светлого властелина соскальзывает по моей шее на грудь. В воздухе разливается тяжесть, как перед грозой. Взгляд властелина опять плывёт. Плывут и сети паутин, пауки капают на пол тёмными кляксами. Кусок ткани с шелестом отваливается от стены.
        Похоже, властелин всё же может потерять контроль над своей силой.
        Вздрогнув, он отворачивается. Ноздри его трепещут, губы плотно сомкнуты. Что это за выражение? Блеклое подобие злости?
        Отступаю на шаг. С минуту властелин успокаивает дыхание. Он поднимает ладони, и вместе с этим паутина и ненастоящие пауки приходят в движение, снова принимают свою форму, а ткань ползёт по стене, закрывая ослепительно-белый фон.
        Чернота стен и потолка усиливает сумрак комнаты, напоминая о скорой ночи. Моё сердце гудит в ушах.
        Властелин по-прежнему смотрит на стену, ладони его обращены верх, как и кончики пальцев. Голос непривычно низкий:
        - Что-нибудь ещё?
        Да: домой хочу. Но пересохшее горло отказывается повиноваться.
        Сердце гудит в висках.
        Так, успокоиться. Перестановка - это не единственный вариант, были ещё. От взгляда светлого властелина разум плавиться, мысли носятся, как обезумевшие мотыльки вокруг пламени.
        Вспомнила!
        - Перед брачной ночью я должна сварить зелье!
        - Зачем? - так же низко, с хрипловатой вибрацией, спрашивает властелин.
        - Примета такая! - выскакиваю из спальни, подальше от места, где у него возникают всякие ненужные мысли. - Примета у ведьм, что перед брачной ночью нужно варить зелье!
        Вихрем слетаю по лестнице. Полностью чёрный холлу не идёт, как и чисто белый, я пробегаю на другую сторону, сворачиваю и влетаю в дверь на кухню. Мешки с ингредиентами, инструменты, даже перегонный куб - всё здесь. Но я не знаю, как пользоваться гладким очагом, а мне нужен огонь. Развести прямо на полу?
        Неплохая идея, но дров нет, если только не браться за гробы, а они слишком красивые, чтобы их так…
        Оглядываюсь на дверь: светлого властелина нет. Зато прокрадывается внутрь Жор:
        - Ну как?
        - Помоги сварить зелье, - судорожно вытаскиваю мешочки с сушёными ингредиентами, раскидываю на длинном удобном столе. - Срочно.
        С зелья-то и надо было начинать!
        Жор глаза таращит:
        - Чем помогать?
        - Дрова тащи, будем костёр разводить.
        - В этом нет необходимости, - произносит светлый властелин.
        Вскрикнув, отшатываюсь: он появился прямо из стены, не иначе. Другого способа оказаться в углу кухни, при этом не перешагнув через сидящего в дверях Жора, нет.
        - Ты сквозь стены ходить можешь? - держусь за сердце, чтобы не вывалилось.
        - Нет.
        - Тогда как?
        - Дом пластичен, он может открывать дверные проёмы по необходимости.
        То есть о том, чтобы запереться от него в комнате, можно и не мечтать.
        - Хорошо, - уныло подытоживаю это открытие. - Раз ты здесь, объясни, как пользоваться твоим очагом.
        - Достаточно… - Светлый властелин чуть опускает взгляд, будто задумавшись. Затем подходит к белому кубу, и на том проступают засечки (их на линии много от низкой и тонкой до самой большой в конце, втрое больше начальной), а под ними - тонкая щель. В ней под самой маленькой засечкой вырастает цилиндр. Ухоженные пальцы властелина смыкаются на цилиндре, он протягивает его по щели до середины шкалы. - Температура регулируется им. От полного отключения в начале и до раскалённого состояния в конце шкалы. Нагревается вся поверхность. Когда закончишь пользоваться - верни в исходное положение.
        Странный очаг, но у светлых властелинов всё такое.
        - С зельями помочь? Или ещё с чем-нибудь? - властелин сцепляет руки за спиной.
        - Где воды набрать?
        Из стены над столом вылезает загнутая вниз трубка с двумя цилиндрами по бокам. На левом - красное навершие, на правом - синее. Под трубкой стол углубляется полусферой, и на дне открываются точечки дыр.
        Светлый властелин надвигается на меня, смотрит в глаза. Мурашки бегут по коже и волосы встают дыбом. Ноги будто прирастают к полу, а рука не поднимается, чтобы отгородить меня от властелина пучком трав.
        Остановившись, властелин проворачивает цилиндр. Из трубки вырывается вода, шумно ударяется о выемку, бурлит. Мелкие брызги сыплются на руку.
        - Красный вентиль открывает горячую воду. Голубой - холодную. Что-нибудь ещё?
        - Уединение. А то вдруг отвлекусь, испорчу…
        Шум воды прекращается. Рука светлого властелина вдруг оказывается возле моего лица, кончики тёплых пальцев скользят по скуле.
        - Надеюсь, ты выберешь зелье самого быстрого приготовления.
        Пальцы соскальзывают на шею, под затылок, и губы властелина прижимаются к моим. Оцепенение сковывает тело, сердце выпрыгивает, и глаза широко-широко раскрываются. Тёмные длинные ресницы светлого властелина близко, белые веки. Дрогнув, они распахиваются, являя почерневшие глаза с тончайшими ободками радужек. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, и властелин, судорожно вдыхая, отстраняется.
        Кончики его пальцев чуть вздрагивают, когда он проводит ими по моим губам, голос сипл:
        - Скоро ночь.
        А то я не знаю!
        Обойдя меня, светлый властелин шагает в стену и, ударившись, отшатывается. Потирает лоб, пока перед ним раскрывается выход на светлую лестницу.
        Стена за властелином смыкается, но моё сердце колотится так же бешено, как и при нём. Глаза по-прежнему вытаращены. И губы горят. Прижимаю ладонь к груди - так, на всякий случай, чтобы сердце не вылетело.
        - Марьяна, - шепчет Жор, - кажется, у нас проблемы.
        - Как будто минуту назад у нас их не было, - мой голос тоже слегка сипит.
        - Ты не понимаешь: похоже, он серьёзно на тебе женился.
        - Как будто можно жениться несерьёзно! - Выронив пучок трав, судорожно дёргаю цилиндр-вентиль с голубым навершием. Не сразу, но проворачиваю, и холодная вода вырывается струёй. Зачерпываю её трясущимися руками, - ледяная! - брызгаю на лицо, умываюсь… но даже так мне жарко.
        - В том смысле, - продолжает испуганно Жор, - что он брачной ночи хочет. Сильно. Как обычный мужчина. Он тебя так просто не отпустит.
        Умеет Жор утешить!
        - Отпустит, - шепчу, утирая губы, но даже после ледяной воды они горят. - Никуда не денется!
        Пригладив волосы, заставляю себя глубоко дышать.
        Жор правильно сказал: как обычный мужчина. А обычного мужчину можно отвратить от женщины разными способами, недаром они являются за средствами, помогающими вернуть расположение супруга или любовника. Хотя, порой, видят духи, они сами виноваты в их охлаждении.
        Отдышавшись, оглядываю мешочки и мешки с ингредиентами.
        Я родилась после установления власти светлых, и с арсеналом ведьминских гадостей меня не знакомили, обучали лишь полезным и не причиняющим вреда заговорам и зельям. Мира с Эльзой отказались учить меня вредоносным вещам даже в сложившейся ситуации, Эльза объяснила это так: «Замужество не повод нарушать закон, а близость с мужчиной… с большинством это случается рано или поздно».
        Но даже у самых благотворно действующих зелий и настоек бывают ужасные недостатки. Например, почти все косметические при изготовлении невыносимо воняют. Даже если готовить их на улице, одежда и волосы надолго пропитываются мерзким запахом. А какой мужчина возжелает воняющую женщину? Никакой. К тому же я сделаю ещё страшнее: сварю их в доме. Глядишь, выкурю светлого властелина отсюда на неопределённый срок…

* * *
        Луна делит сад на серебристое и чёрное. Из окна кабинета Октавиан неотрывно смотрит на бледнеющий диск, пытаясь понять, пора или не пора идти к Марьяне, ведь ночь перевалила за середину и стремительно идёт на убыль. На фоне завывает Бука:
        - Что она сделала с домом! Ты видел! Видел! Всё вверх дном! Просто ужас! Гнать её взашей! Выселить! Она… она… она само зло!
        Причитает он добрых три часа, но однообразно, поэтому Октавиан давно не вслушивается в жалобы, молчит, и это раздражает Буку ещё больше, он уже шерсть на щеках и голове рвёт, жёлтые клочки покрывают белый ковёр…
        Мысленно Октавиан проверяет неистовую работу вентиляции. Избранные Марьяной зелья настолько вонючие, что сработали охранные чары, но система дома справляется, ни один миазм не покидает кухню, и в ней самой, спасибо очистителям, тоже почти не пахнет.
        «Зачем ей это? - не понимает Октавиан. - Если это просто примета, можно было сварить быстрое зелье и не такое пахучее… и почему Марьяна не возвращается в спальню, почему не зовёт?»
        - Она нас погубит! Высели! Разведись! - Бука стучится полысевшей головой о ковёр.
        Октавиан отворачивается от окна, минует свой огромный, рассчитанный на работу со множеством документов, стол, переступает клочки шерсти. Дом сам выстраивает лестницу из коридора у кабинета на кухню. Едва в неё открывается проход, шелест одеяния утопает в бульканье.
        Лишь ступив на кухню, Октавиан улавливает отголоски неприятного запаха. Марьяна сидит за столом, уронив голову на руки. Рядом поблескивают ступки. Стопкой лежат опорожнённые мешочки. Два котла булькают на плите, ещё два полных остывают на столе. Но это Октавиан едва замечает, приближаясь к Марьяне. Он касается её блестящих чёрных волос, плеча, и кончики пальцев обжигает этим прикосновением, сердцебиение учащается.
        Замерев, Октавиан наслаждается острым ощущением. Наклоняется, утыкается носом в спутанные пряди. К их травяному запаху примешались горько-гнилостные нотки, но даже это воспринимается, как перчинка в блюде - нюансом, подчёркивающим прелесть основного вкуса.
        Шевельнувшись, Марьяна причмокивает. Октавиан склоняется к столешнице, заглядывает в сонное лицо. Густые тени залегли под её глазами.
        «Устала…» - понимает Октавиан и проводит ладонью по волосам, снова прижимается к ним, вдыхая её запах.
        Осторожно оттягивает Марьяну от стола, запрокидывая себе на руку, другой подхватывает под колени. Для Октавиана Марьяна легче пёрышка, совсем иная, томная тяжесть охватывает его тело, разливается огнём по жилам, заставляя зрачки распахнуться на всю ширину, а мысли путаться.
        Эта путаница в мыслях вынуждает Октавиана отказаться от прокладывания короткого пути до спальни, он подниматься по длинному: через чёрный холл, по широкой лестнице. В спальню, туда, где по бокам удобного ложа алеют цветы - его собственный вызов белизне.
        Опустив Марьяну на кровать, Октавиан не спешит выпрямляться. Он смотрит в безмятежное, но усталое лицо, ловит ощущение её дыхания на своих губах…
        Закрыв глаза, Октавиан пытается усмирить частый стук сердца.
        «Она слишком устала, не стоит её будить…»
        Но разбудить хочется. Он борется с этим желанием, с этой жаждой.
        «И спать в одежде неудобно, надо её раздеть», - мысли такие же алые, как цветы у постели.
        Кончиками пальцев Октавиан проводит по кружевам у декольте, скользит по груди, и стук сердца в его ушах превращается в бешеный рёв разгоревшейся крови…
        ГЛАВА 13. У КАЖДОГО СВОЯ БИТВА
        Ощущения просто сумасшедшие, каждый вдох - пытка и счастье. Октавиана ведёт, он упирается ладонью о постель и снова вглядывается в лицо Марьяны. Кровь шумит в ушах, внутри всё трепещет, и трепет разбегается по всему телу, до самых кончиков пальцев.
        Октавиан с трудом заставляет себя закрыть глаза, выпрямляется, восстанавливая дыхание из рваного поверхностного ритма.
        Он отступает от кровати, оглушённый чувствами. Октавиану немного страшно от того, что он не может их контролировать, от того, что они вообще есть.

* * *
        Когда Шутгар добирается до скрытого в лесах лагеря, свет горит лишь в одной избушке - его собственной.
        Недовольно оскалившись, вздыбив на загривке шерсть, Шутгар широченными шагами направляется к двери. Он так раздосадован, что едва ощущает чужие взгляды, направленные на него из темноты и деревьев. Но всё же чувствует, что лагерь не спит, как это может показаться со стороны, и хотя бы эта всеобщая осторожность его радует: не расслабляются, молодцы, они - свои, в отличие от некоторых легкомысленных ведьм.
        Старушки Арна и Верна, окутанные чёрными ведьминскими одеждами, попивают чай за добротным выскобленным столом, размачивают в отваре сухари из запасов негостеприимного хозяина. Красный свет очага и оранжевое пламя двух масляных светильников прокладывают на их морщинистых лицах замысловатые тени, придающие им сходство с лешими.
        Шутгар, сорвав с пояса глиняный диск с вдавленными в него камушками и тремя кожаными подвесами с перьями на конце, швыряет на столешницу кажущийся игрушкой амулет тайных троп.
        - Светлый властелин ей милее нас.
        - Марьяна так и сказала? - Арна, сощурив подслеповатые глаза, изгибает блеклую бровь, потянувшую за собой морщины на широком лбу.
        Плюхнувшись на лавку рядом с Верной, Шутгар хватает сухарь:
        - На ней его защита.
        Домик наполняется хрустом и ворчливым рычанием.
        Верна прихлёбывает отвар и берёт ещё один сухарь, взмахивает им:
        - Скотину тоже метят и защищают, но это не значит, что она с радостью принадлежит хозяину и сама это выбрала.
        - Но ваша-то выбрала.
        И снова в домике слышен лишь хруст да сопение. Утолив первый голод, Шутгар поднимается за спрятанным на верхних полках окороком, ворчит:
        - Ведёт она себя больно нагло, меня не испугалась совсем. Знала, что светлый властелин её защитит.
        - Не хватало нам ещё друг друга бояться, - Арна качает головой. - Нас и так мало, каждый тёмный на счету.
        - Не доверяю я ей, - Шутгар стягивает тряпицу с окороком и упрямо исподлобья глядит на ведьм. - Слишком много он может ей дать, чтобы от такой милости отказываться. К тому же он её не любовницей взял, а женой, всё честь по чести.
        - По людскому закону всё честь по чести, а по ведьминскому она ему любовница и есть, - кряхтя, Верна поднимается и направляется к низкой печи.
        - И что? - вскидывает мощные руки Шутгар. - Мне её в ведьмин круг отволочь и в жёны взять, чтобы на нашу сторону склонить?
        Открывая зев печи, Верна посмеивается:
        - Забыл, что ли: в ведьмином кругу только голоса сердец имеют значение, и оба должны говорить правду.
        - Да не разбираюсь я в этих ваших ведьминских штучках, - Шутгар бросает окорок на стол и, глянув на ведьм, неохотно вытаскивает из голенища нож, хотя предпочёл бы вгрызться в мясо зубами. - Это вам нужны проверки чувств, поручительства духов, а у нас всё проще и честнее. Но отволочь эту Марьяну в ведьмин круг и привязать её к себе я готов.
        Он яростно втыкает в окорок нож: пробежка по лесу помогла ему обдумать прелести союза, который привяжет к нему жену самого светлого властелина. Только одно «но»: он не знает, как её завоёвывать.
        - Может, ты и готов, да толку не будет, - Верна вытаскивает из печи горшок под плоской крышкой.
        - Да и не просит тебя никто о такой жертве, - Арна отламывает себе ещё сухарь. - Есть кому ввести Марьяну в ведьмин круг и связать её судьбу.
        - Кто этот тёмный?
        - Он человек, - плюхая горшок на стол, отвечает Верна.
        Шутгар презрительно фыркает.
        - Но он не хочет отдавать Марьяну властелину, - Верна снимает крышку, и по избушке растекается сладкий запах печёной с мёдом и орехами тыквы. - И это нежелание делает Рейнала злейшим врагом светлого властелина и нашим преданным другом.
        - Но человек, простой человек, - Шутгар качает головой и нарезает мясо ломтями. - Может, лучше я её…
        Арна и Верна снисходительно улыбаются, последняя треплет Шутгара по косматой голове и объясняет ласково, точно несмышлёному малышу:
        - Если жених не любит, ведьмин круг не даст ему подойти к невесте. Не пытайся взвалить на себя то, с чем точно не справишься.
        Шутгар терпеть не может, когда сомневаются в его силах, но тут он признаёт правоту ведьм: любовь - это не то, чем он умеет управлять. Хотя, если потребуется, готов попробовать.

* * *
        Слишком мягко, бельё гладкое и не хватает вездесущего запаха трав.
        Распахиваю глаза: чёрные драпировки на стенах - это ужасно. В одежде чёрный прекрасно смотрится, но тряпки на стенах… мрачно, неестественно, даже когда на них падает золотистый свет. Куда лучше выглядела бы отделка из морёного дуба или более радостная - из орешника. Обои с узорами, образцы которых показывали в магазине мебели, тоже смотрелись бы чудесно.
        Жаль, что я должна превращать дом в нежилой, иначе…
        Вздохнув, приподнимаюсь на локтях.
        Жор сидит в изножье. Жёлтые глаза вытаращены и такие стеклянные, что весь он напоминает чучело, я таких на базаре видела. Сердце ёкает: неужели светлый властелин его убил, выпотрошил и сделал чучело…
        Так, стоп, фамильяры после смерти исчезают, чучело из них не сделать.
        - Жор? - окликаю его.
        Он не шевелится.
        Может, светлый властелин его заколдовал. Перекинувшись на колени, сжимаю мохнатую тушку, и лишь тогда огромные, будто остекленевшие, глазищи обращаются на меня.
        - Жор, что с тобой?
        - Пытаюсь осознать.
        - Что?! - от его вида внутри холодно-холодно.
        - Что нам теперь жить со светлым властелином. - Он взвывает и обнимает меня за плечи. - Марьяна, прости, это была глупая затея - предлагать кому-то жениться, прости, это… а-а-а…
        Он разражается истошными рыданиями. Похлопывая мохнатую спину, утешаю:
        - Не плачь, выгонит нас светлый властелин.
        - Он спать к тебе приходил, не выгонит…
        - Выгонит, - бормочу я, косясь на вторую половину постели: она разглажена, и не скажешь, что ночью тут кто-то лежал.
        - Нет, и ты мне этого никогда не простишь, - завывает Жор.
        Рыдает так, что в ушах звенит.
        - Прощу, - сдаюсь я, наглаживая Жора, - уже простила, с кем не бывает, все мы допускаем ошибки. Да и властелину предложение я сама сделала.
        Всхлипнув, он отстраняется, растирает слегка подмокшие щёки и бодро заявляет:
        - Отлично, рад, что ты не сердишься и понимаешь, что сама виновата.
        Вот козёл шерстяной.
        Сажаю его на кровать перед собой и строго спрашиваю:
        - Где светлый властелин?
        - На службу отправился, он там шесть дней в неделю проводит, до ужина можно не ждать.
        До ужина… оглядываю задрапированные чёрным стены спальной…
        - Почему я здесь? Я же вроде была на кухне, - с раздражением вспоминаю, как стены проклятого дома всасывали воздух, поглощая так нужную мне для отпугивания властелина вонь. Ну как с ним бороться, если здесь ему даже стены помогают?!
        - Тебя принёс Он, - шепчет Жор. - Я не мог ему помешать, хотя, - он трагично прижимает лапку к груди, - я пытался, правда. Я встал на защиту твоей чести.
        Сложно представить такое, но киваю:
        - Спасибо, Жор…
        Итак, властелин и его дом преподнесли намного больше сюрпризов, чем я ожидала, но это не повод отчаиваться! Надо изучить территорию. У всех есть слабые места, должны быть и у светлых властелинов. А то, что эти места никто за время войны и после неё не нашёл… так это потому, что властелины прежде никого близко не подпускали. Или просто ищущие старались плохо.
        А я буду стараться хорошо!

* * *
        Октавиан покладисто занимается налоговыми документами в одном из восьми зданий в центре Окты - с вывеской: «Светлый властелин восьмой провинции». В той самой резиденции, которую местные почему-то называют собором.
        Шесть дней в неделю он по правилам должен весь день, кроме обеденного перерыва, находиться там, чтобы любой житель восьмой провинции мог к нему обратиться.
        И хотя за последние десять лет никто с обращениями не приходил (лишь тёмные в регламентированные законом дни давали клятву не причинять вреда окружающим, да мэр передавал документы по управлению провинцией), Октавиан обязанностями не пренебрегает. Предписано являться на службу - значит, надо являться. Вдруг кто-нибудь не по расписанию заглянет.
        Стол в рабочей резиденции в полтора раза больше, чем дома, но даже на этом монументальном сооружении не помещаются все необходимые документы. Последние разложены на стеллажах. Кабинет просто огромен: влево и вправо от квадрата, выделенного под рабочее пространство, на двадцать метров в каждую сторону, расходятся по восемь сдвоенных рядов стеллажей.
        Куда больше накопившихся за годы владычества документов законсервированы в подвале: свидетельства рождения и смерти, семейные связи, все данные о собственности, уплаченных налогах, нарушениях. Нет в восьмой провинции семьи, о которой или о родственниках которой не было бы данных в этом упорядоченном архиве.
        Взор Октавиана устремлён на столбцы цифр, но мысли… с Марьяной.
        «Рабочее время не закончилось», - напоминает себе Октавиан.
        Но соблазн слишком велик, и он пятый раз за предобеденное время смыкает ладони, а когда разводит их в стороны, между ними разрастается белая сфера, почти мгновенно наполняясь изображением: Марьяна задумчиво стоит у основания лестницы на третий этаж - к башне телепорта.
        До этого она обходила дом.
        Осматривала кабинет.
        Ощупывала стены в поисках тайных дверей.
        Из окна наблюдала за домиками насекомых, грызунов и земноводных.
        Теперь думает, посетить или нет почти запрещённое небезопасное место.

* * *
        Говорят, по дому можно определить характер его хозяина.
        Что можно сказать о светлом властелине по его жилищу?
        Что о лишнем он не думает.
        Красоту не любит.
        Намёков на что-то весёлое в доме тоже нет.
        Всё пресно, чинно… ровно.
        На фоне этого чёрные драпировки на стенах выглядят почти радостно.
        Рабочее место властелина тоже впечатляет: таких огромных столов раньше не встречала. Порядок идеальный. Может, на этой роскошной столешнице зелья готовить? Прожечь её в паре… десятков мест, закапать въедливыми ингредиентами. Или просто потребовать этот стол и комнату себе. Может, это властелина проймёт?
        Шерстяной поросёнок где-то бегает, и посоветоваться не с кем.
        Останавливаюсь перед тележкой со стопками папок. Открываю несколько наугад: имена, цифры… доходы, расходы, проценты… это же отчёты провинции по налогам. Не думала, что светлый властелин занимается ими лично…
        Собственно, никогда не думала, чем он занимается, кроме того, что пугает всех своей силой, принимает клятвы тёмных в верности принципам света да карает мятежников.
        А он, оказывается, занимается таким обыденным делом, как изучение налоговых отчётов.
        Помедлив, обшариваю ящики: запасы чернил, бумаги, перьев… белая пластина с чёрным отпечатком изящной ладони и подписью: «Марьяна Тёмная, ведьма Окты». С обратной стороны пластины выбита клятва не вредить никому своей магией, служить благим делам, соблюдать законы провинции и всего светлого Агерума.
        Клятва, которую я давала властелину в соборе несколько лет назад…
        Как-то тревожно на душе. Уронив пластинку на папку на дне ящика, отступаю от стола. Подрагивающие пальцы прижимаются к шее в невольном защитном жесте…
        Зачем светлый властелин держит мою клятву здесь, у себя? Разве не должны они храниться в соборе?
        Да и просто зачем её здесь держать?
        Пройдясь вдоль стола и чуть успокоившись, снова присаживаюсь перед ящиком и, стараясь не касаться пластины, вытаскиваю из-под неё папку.
        Внутри - документы по делу, из-за которого мэр лишил меня лицензии.
        Сначала накатывает холод: властелин поверил ему и накажет меня.
        Потом душу охватывает жар гнева: это ведь ложь! Подлог!
        Зашвыриваю папку с мерзкими документами обратно в ящик и задвигаю его ногой.
        Если обвиню мэра во лжи, на чьей стороне будет светлый властелин?
        И если светлый властелин знает об обвинениях, почему со мной это не обсудил? Что собирается делать? Если знает о проделках мэра, почему его не остановил, не наказал? Или не знает?
        Слишком много вопросов. Слишком мало я знаю светлого властелина, чтобы предположить, почему папка лежит в его столе без дела, и никаких последствий ни для кого не было.
        В конце концов, разве не должен светлый властелин насторожиться, узнав, что меня обвиняют в привороте?
        Стою я возле стола и пытаюсь понять, что делать. Ещё и странное ощущение, будто за мной наблюдают, отдаётся мурашками по спине.
        Так ничего и не надумав, отправляюсь дальше изучать жилище: надо всё тщательно ощупать, вдруг найду тайные переходы, по которым светлый властелин перемещается по дому.

* * *
        Судя по положению солнца, близится полдень, а есть мне, как и обещал властелин, не хочется. Тайных ходов в доме я не нашла, как не отыскала ничего интересного: белые стены, белые полы, белая скудная мебель, расположенная зеркально моей гостиная с выходом в спальню, ванную и комнату с одеждой: белыми одинаковыми балахонами, белыми халатами, белым нижним бельём…
        Если не считать вещей, полное ощущение, что я в нежилой части дома.
        Может, всё самое ценное властелин прячет наверху, в башне? Недаром же он против того, чтобы я туда заходила.
        Несколько раз обхожу подъём на третий этаж, оглядываю лестницу, пытаюсь высмотреть, что же там, но видно лишь белые ступени.
        Что там такое?
        И Жор пропал, уже как-то тревожно за него.
        Может, он забрался туда, наверх, и с ним что-то случилось?
        Волнение сбивает дыхание, учащает пульс.
        Не выдержав, подхватываю чёрную юбку и бросаюсь наверх…
        …и врезаюсь в широкую белую грудь.
        Сильные руки обхватывают меня за плечи и прижимают, бесстрастное лицо светлого властелина вдруг оказывается перед моим.
        - Марьяна, я же говорил не ходить сюда одной.
        - Жор пропал!
        - Он спит в саду под кустами.
        - Точно?
        - Да, я знаю.
        Облегчённо выдыхаю и только после этого соображаю, что это вполне в духе фамильяра!
        Только теперь из-за собственной неосторожности я в объятиях властелина, из которых отпускать меня явно не собираются.
        - Зачем пришёл? - мрачно уточняю я.
        Он же вроде был в Окте, как оказался в башне?
        - Скоро ты проголодаешься, - светлый властелин лёгким движением поднимает меня и, развернувшись, ставит на несколько ступеней выше. - Какую еду выбираешь?
        - Свою! - теперь я выше властелина, а он по-прежнему держит меня в объятиях, только руки почти неприлично низко.
        Привычная еда мало того, что вкусная, она же не такая, как у светлого властелина, значит, обедать будем раздельно, и он совсем быстро расправится со своим стаканчиком жижи.
        - Тогда пойдём пообедаем в Окту, - заявляет светлый властелин и, снова приподняв, несёт меня наверх.
        В Окту? Ни разу не слышала, чтобы он там ел… получается, обедаем мы вместе? Или он только посидит рядом? Или он может есть нашу еду?
        Властелин всё поднимается и поднимается по лестнице, и, похоже, ему ничуть не тяжело меня нести. Это сколько же в нём силищи?
        Наверное, у меня глаза такие же круглые и остекленевшие, как у Жора этим утром, потому что светлый властелин останавливается:
        - Что-то не так?
        Всё.
        - Это нормально, что мы пойдём в Окту обедать?
        - Что ненормального в том, что муж и жена отобедают вместе в городе?
        Нет, ну если так посмотреть…
        Властелин шагает дальше, и я, вцепившись в его плечи, уточняю:
        - Почему мы поднимаемся наверх, разве мы не на коляске поедем?
        - На коляске долго, а у меня короткий обеденный перерыв. И думаю, ты уже готова к такому виду путешествий.
        Если он хотел напугать, у него получилось.
        Властелин вносит меня в квадратную (естественно белую) комнату без окон и ламп, но удивительным образом наполненную мягким светом, и ставит на пол. Посередине вертикально возвышается белое кольцо с оттисками незнакомых знаков на ободе.
        - Что это? - скольжу взглядом по идеально ровному ободу, взгляд затягивает, крутит по кругу, будто затягивает в водоворот…
        - Телепорт, - светлый властелин мягко-твёрдым движением руки поворачивает мою голову чуть в сторону, и головокружение отступает. - Он связывает домашние и рабочие резиденции проконсулов и Агерум с Метрополией.
        Связывают мой мир с их светлой Метрополией? Так дело в этих… телепортах?
        Светлый властелин взмахивает рукой, оттиснутые на ободе знаки наполняются ярким светом. Внутри круга будто перетекает вода, и через миг всё снова выравнивается.
        - Одной тебе сюда лучше не ходить, тут можно встретить тех, кто тебя не поймёт. - Светлый властелин, глядя на руки, переплетает наши пальцы, сжимает мою ладонь.
        Что-то странное промелькивает на его холодном лице, прежде чем он шагает к кольцу. Мм, он хочет просто пройти сквозь дырку? И какой в этом смысл?
        Едва рука оказывается в плоскости кольца, по коже разбегаются холодные иголочки от контакта со светлой магией, они окатывают всё тело, пока прохожу через круг.
        Светлый властелин в обход кольца тянет меня к двери.
        И? Что это мы сделали?
        Вытащив из-за пояса ключ, светлый властелин отпирает дверь. Но она же была не заперта!
        И лестницы непосредственно за дверью нет: тут площадка, лестница спускается уже от неё, а в окнах… в окнах - центральная площадь Окты.
        С тихим щелчком светлый властелин запирает комнату с волшебным кольцом.

* * *
        - А-а-а! - пронзительный вой наполняет дом проконсула Октавиана.
        Пощипанный Бука наконец-то может свободно выразить отношение к происходящему.
        - А-а-а! - вопит он, тараща глаза на чёрные драпировки. Конечно, он всё это видел, но тогда приходилось держать себя в лапах, а теперь… можно высказать всё откровенно. - А-а-а!
        Прооравшись, он падает в обморок.
        Тут же вскакивает.
        И снова падает.
        А драпировки так и висят на прежних местах.
        - Чудовище! - Бука подскакивает, гневно присвистывает. - Она принесёт нам погибель! Дом, наш прекрасный белый дом, во что она его превратила?!
        Прокатившись по полу несколько раз, Бука выскакивает на крыльцо и снова истошно, пронзительно, страшно орёт:
        - Жо-о-ор!
        Жор выглядывает из-за угла дома. Глаза у него по-прежнему очень большие, круглые, изумлённые.
        Заметив врага, Бука кидается к нему, сгребает лапками шерсть на груди:
        - Почему она всё ещё здесь? Почему он её не выгоняет?!
        - Тебе лучше знать, - шипит Жор. - Твой хозяин глаз положил на мою Марьяночку.
        И он тоже взвывает, а из огромных глазищ брызгают слёзы.
        - Да она плохо старается его довести! - голосит Бука. - Да кто же так доводит?! Октавиан - он же светлый, он же возвышенный и одухотворённый, чтобы его довести надо очень стараться. А твоя ведьма ленится!
        - Сам ты ленишься, - раздувается Жор. - Кто говорил, что и малейшей перестановки светлый властелин не выдержит и выставит её? А он сам стены чёрным красил!
        - Потому что он благородный, - рыдает Бука и падает на грудь Жора, заливая её слезами. - А она пользуется, ведьма.
        - Марьяна такая красивая, - взвывает Жор и, обхватив Буку лапами, рыдает ему в шею. - А он на неё глаз положил, изверг.
        Запрокинув морды, они в один голос ревут:
        - Бедненькие!

* * *
        Планировка в соборе светлого властелина почти такая же, как в мэрии, но здесь совсем иной дух, и шаги отдаются гулким эхом, тревожно даже дышать - настолько всё белое, холодное, подавляющее.
        Помню, как первый раз оказалась здесь: дрожащая, точно от холода, с путающимися в голове словами клятвы, слишком испуганная. Одинокая. Светлый властелин по протоколу спросил моё имя, ответить я не смогла, а когда, наконец, выдавила первые звуки, заикнулась.
        Если бы мне тогда сказали, что стану женой этого жуткого, возвышающегося надо мной мужчины, я бы прямо на месте умерла от страха.
        Сейчас совсем не страшно - мысли заняты поиском выхода из невероятной ситуации, удивлением и почти шальным любопытством: а как прогулку властелина на обед воспримут горожане?
        Как самый настоящий влюблённый держа за руку, он выводит меня на крыльцо - на обозрение всему центру Окты.
        ГЛАВА 14. СВЕТЛЫЙ ВЛАСТЕЛИН УДИВЛЯЕТ
        Правда, в центре Окты всего пяток извозчиков, да несколько человек на крыльце противоположной мэрии. Со ступеней мы с властелином спускаемся незамеченными и почти пересекаем площадь, когда из мэрии, придерживая подол траурного чёрного платья, выходит горожанка.
        Всплескивая руками, она роняет кисет. Это привлекает внимание сначала к ней, а потом, когда все замечают её ошалелый взгляд, и к нам с властелином. Последнему, правда, всё равно, он ведёт меня к одной из радиальных улиц. Зато мужчина из очереди в мэрию криво надевает берет, один извозчик роняет поводья, другой случайно пускает лошадь вперёд, третий давится пирожком. Открытые рты и вытаращенные глаза можно не засчитывать.
        Но это в центре, где обывателей практически нет, лишь заглянувшие по делам, совсем иначе на отходящих от площади улицах: тут больше людей, коляски, повозки с товарами и вещами…
        И если светлый властелин в своём одеянии сливается с белыми домами, то я в чёрных кружевах, с чёрными распущенными волосами вместо положенного пучка или чепца, выделяюсь сразу.
        Первым нас замечает мужичок-возница, его телега с бочками скатывается на тротуар. Он успевает придержать зашоренного конька и никого не задевает, но это не мешает паре дородных женщин поднять крик.
        - Смотри, куда прёшь!
        - Глаза залил с утра?
        - Пускают тут всяких!
        Надо же, не думала, что в Окте ругаются, тут же всё должно быть благостно, под стать правителю.
        Вместо ответа мужичок указывает на нас с властелином, и женщины умолкают. Словно волна прокатывается по тротуарам, люди шепчутся, оглядываются, выступают на проезжую часть, подпрыгивают и наклоняются, чтобы увидеть нас из-за спин и плеч впередистоящих.
        Столько внимания… Не по себе, особенно из-за того, что светлый властелин держит меня за руку на глазах у всех.
        Позорное желание сбежать становится почти нестерпимым: при всём неоднозначном отношении к ведьмам, даже после безумной свадьбы на глазах у многих горожан Окты, ко всеобщему вниманию я непривычна.
        Светлый властелин окидывает толпу равнодушным взглядом, меня оглядывает внимательнее.
        - Тебе нужно новое платье.
        - Какое?
        - Лёгкое, светлое, соответствующее твоему положению в городе.
        Началось, теперь ему надо переделать меня под себя. Сощуриваюсь: значит, ему всё же не по нраву мой ведьминский вид, значит, это можно использовать.
        - Я ведьма, - гордо вскидывая подбородок, вытягиваю руку из захвата его пальцев, - и не собираюсь нарушать закон, надевая что-то помимо положенного мне чёрного балахона.
        - Ты уже нарушаешь, - спокойно замечает властелин. - Балахона на тебе нет. И шляпы тоже.
        Прикрыв глаза, вздыхаю: ну, правда, кого я решила законам поучить?
        Приоткрываю один глаз:
        - Почему я не наказана?
        Опять ничего не прочитать по лицу светлого властелина, лишь расширившиеся зрачки намекают на отклик на мои слова.
        Проходит минута…
        Что он делает? Решает, надо ли меня наказывать или нет?
        - Твой статус изменился, - светлый властелин проводит пальцем по моему запястью, белому браслету. - Теперь ты вольна одеваться, как пожелаешь.
        Предложение соблазнительное, но отказываться от возможности немного досадить супругу не буду:
        - Мне нравятся ведьминские наряды, я не собираюсь их менять.
        - Хорошо, только закажи новые, у тебя было мало одежды, и она не подходила к торжественным случаям.
        И это говорит мужчина (опять непробиваемый), который всегда ходит в однотипной одежде белого цвета.
        - Уж кто бы говорил, - выдыхаю я.
        Направляясь дальше по улице, светлый властелин признаётся:
        - Насколько мне известно, женщины любят красивую одежду. Но если не любишь, я не буду тебя принуждать, одевайся так, как тебе нравится.
        Кошусь на него: выглядит серьёзно, как всегда.
        Мы минуем большую витрину трапезной, с обратной стороны которой к стеклу липнут посетители. В неё-то светлый властелин и отворяет массивную дверь.
        Меня чуть не сносит ароматами мяса, чеснока, перца, горчицы, мёда, сдобы…
        Светлый властелин поддерживает меня под локоть, деликатно заводит в зал со столиками под белыми скатертями. Даже здесь белый цвет!
        И тишина мёртвая.
        А посетители (в основном мужчины, но есть и хорошо одетые женщины) больше похожи на статуи.
        Из чего можно сделать вывод, что светлый властелин своими появлениями подобные заведения не балует.
        - Есть отдельные кабинеты? - спрашивает он.
        Тишина…
        Наконец дородный мужчина с сединой, отделённый от зала деревянной стойкой, поднимает трясущийся палец вверх.
        - Н-а-а, - выдыхает мужчина, снова набирает воздух в лёгкие и выдыхает: - на-ав… на…
        - Наверху, - спокойно заканчивает за него властелин.
        Судорожно кивнув, мужчина оседает за стойку. Одна из дам в углу, пискнув, валится на руки соседа по столику, в другом конце зала звякает посуда.
        Единственная невозмутимая личность здесь - светлый властелин. Он протягивает мне руку. Вкладываю в неё ладонь раньше, чем успеваю подумать.
        Степенно, почти торжественно, светлый властелин подводит меня к лестнице. Из тёмного дуба, с резными пилястрами и изящными изгибами перил она выглядит роскошнее чётких ровных лестниц в белой башне, соборе, мэрии и любого другого здания центра Окты. Всё же хорошо, что люди пытаются сохранить естественную красоту нашего прежнего мира.
        Интересно, если бы я попросила подобную лестницу завести в светлой башне, властелин бы согласился?
        Он медленно шагает рядом, в зловещей тишине громко звучат шаги, шелестит ткань и кружево. Но наверху - там звучат голоса. Кто-то спорит, слов не разобрать, лишь раздражение в тоне.
        От нетерпения прибавляю шаг и вступаю на второй этаж быстрее, чем властелин.
        Пляшут на стенах отсветы масляных светильников, напротив лестницы - череда дверей. Одну из них распахивает раскрасневшаяся Саира, вспыхивают драгоценные камни в серьгах и ожерелье, на вышитой чёрной ведьминской накидке и в броши на сжатой в руке шляпе.
        Следом за Саирой выскакивает мэр с перекошенным от бешенства мерзким лицом - мне это выражение слишком знакомом по нашим беседам.
        Оба, точно громом поражённые, застывают при виде нас.
        Вот уж кого я меньше всего хотела видеть, так это Саиру с мэром. Только его секретаря Тинса в этой славной змеиной компании не хватает. Жду, что он тоже выскочит из отдельного кабинета, но никто не появляется.
        Зато мэр склоняется в заискивающем поклоне:
        - Господин проконсул, рад встрече. Весьма неожиданно увидеть вас здесь.
        Стрельнув в меня гневным взглядом, Саира кланяется ровно в сторону светлого властелина.
        - Великий проконсул, приветствую вас и вашу супругу.
        - Жуйен, Саира, - слегка кивает светлый властелин и направляется дальше, уводя меня за собой.
        А я не могу отделаться от мерзкого ощущения, что два взгляда сверлят затылок.
        В отдельном кабинете светло, мягкие кожаные диваны стоят по обе стороны стола под белой скатертью, изображения полей и холмов в рамках на стенах… уютно должно быть, но не могу избавиться от ощущения, что мэр и Саира готовят пакость. Светлый властелин для них недосягаем, но я… да и не только я, полно людей, которым эта парочка могла сделать гадость. Мои любимые старушки Мира и Эльза, например…
        Светлый властелин раскрывает кожаную книгу, лежавшую на краю стола, и протягивает мне. Сам берёт такую же.
        - Здесь описаны блюда, которые подают в данном заведении.
        Кивнув, смотрю на страницы, а мысли по-прежнему крутятся вокруг мэра и Саиры…
        Что они задумали?
        - Марьяна, ты определилась с выбором? - ровный голос светлого властелина вырывает меня из мрачных фантазий о том, кого та парочка может обидеть.
        - Нет, - честно признаюсь я.
        - Почему?
        Чего-чего, а такого вопроса не ожидала. Пожимаю плечами. Вздохнув, откладываю папку и потираю лоб:
        - Светлый властелин…
        - Октавиан, называй меня по имени, я твой муж.
        - Октавиан, - непривычно называть его так, трудно, особенно когда он так близко и смотрит внимательно. - Скажи, пожалуйста, почему мэр… почему ты принял на такую должность такого… человека, как он?
        Я бы резче высказаться могла, но кто знает, какие у мэра с властелином договорённости.
        - Он принял светлую власть, он вызвался исполнять обязанности, он выучил все законы и правильно ответил на вопросы, исправно выполняет возложенные обязанности. У меня нет причин отказывать.
        И мэр получается весь такой положительный, лишь последняя фраза цепляет, что-то с ней не то…
        - А ты хотел отказать? - шёпотом уточняю я.
        Словно мимолётная тень пробегает по лицу властелина, его зрачки на миг расширяются и снова становятся нормальными.
        - У меня нет причин ему отказывать. - Он раскрывает мою папку с названиями блюд и выкладывает передо мной. - Пора обедать. В это время суток предпочтительно употреблять супы и бульоны.
        - Откуда знаешь?
        - Проконсул должен знать всё о тех, кем управляет.
        Ароматы пробиваются даже сюда, в отдельную комнату, желудок потихоньку сжимается, намекая на необходимость поесть, и я сдаюсь. Не хватало ещё, чтобы мэр с Саирой помешали насладиться вкуснятиной! И как хорошо, что мама научила читать и считать, могу сама справиться с описаниями блюд… почти: понятия не имею, что скрывается за некоторыми названиями.

* * *
        Мясной с овощно-пряными нотами дух супа наполняет кабинет, меня, сознание. Блюдо, которое пахнет так изумительно, должно быть невероятно вкусным. Но я отвлекаюсь на властелина: у него такой же суп, как он будет есть его после своей жижи?
        Подавится?
        Удивится яркому вкусу?
        Скривится?
        Кромка наполированной ложки вспыхивает в свете и утопает в бульоне, покрытом капельками жира, точно солнечными зайчиками.
        Подцепив гущи с клёцками, светлый властелин чуть наклоняется и… ест. Нормально, по-человечески ест, ещё и хлебом закусывает.
        - Вкусно, присоединяйся, - предлагает он.
        Просто нет слов! Светлый властелин ест супчик. И довольно быстро. Сглотнув слюну, присоединяюсь. С губ чуть не срывается стон: невероятно! Просто восхитительно. Придвинув тарелку, начинаю работать ложкой с удвоенной скоростью, тёплый бульон согревает изнутри, по телу разливается радость, и, поймав себя на гонке со светлым властелином в поедании супа, невольно улыбаюсь. Он кивает, принимая улыбку.
        Следом за супом идут запечённые рёбрышки с тёртыми овощами…
        И снова замираю, ожидая, как светлый властелин, заказавший то же, что и я, справится с этим испытанием. Рёбрышки совсем не похожи на его жижу, не то что суп.
        Но и тут светлый властелин не пасует: закатывает рукава - на запястье чернеет кружевная подвязка, отчего к лицу приливает разогретая супом кровь - и лихо берётся за рёбрышки. В странных глазах появляется что-то живое, хищное, когда он, не сводя с меня взгляда, вгрызается идеальными зубами в мясо. Клыков у него, кстати, нет: все зубы ровные.
        - Ты клыки спиливаешь, - шучу я.
        Глаза… его глаза меняются, и по ним можно понять, что под маской равнодушия проскальзывает эмоция.
        - Правда спиливаешь? - подаюсь вперёд, локоть надавливает на тарелку, и рёбрышки скатываются с неё, я едва успеваю отдёрнуть руку. По белой скатерти растекаются жирные пятнышки. Поднимаю взгляд на светлого властелина, сжимающего в изящных пальцах рёбрышко с надгрызеным мясом. - Зачем?
        - Это необходимо.
        - Но зачем? - кажется, у меня сейчас глаза на лоб полезут. - Какой в этом смысл?
        Светлый властелин тянется за хлебом, явно собираясь уйти от ответа. Прихлопываю его ладонь привычным жестом, как делала это с Жором, тем ещё любителем умыкнуть вкусняшку.
        Осознаю, чью руку так прихлопнула, но поздно: светлый властелин смотрит на мою ладонь. Прямо чувствую, как у него в голове скрипит от такого непочтительного к себе отношения.
        Его ресницы вздрагивают, он поднимает взгляд почти почерневших глаз. Меня просто парализует от удивления: я совсем забылась.
        - Они напоминают о животном состоянии.
        - Что? - не понимаю я.
        - Клыки - это знак животных, тёмных эмоций, которым так подвержены жители Агерума и многих других миров. Мы спиливаем клыки как ещё один символ отказа от низменного.
        - Клыки - это всего лишь клыки, с ними есть удобнее, - отзываюсь я и вспоминаю о белой жиже. - Но вам это не надо, понятно…
        Убираю ладонь с его руки, но светлый властелин ею не шевелит, рассматривает, словно ищет, не запачкала ли я её.
        Я же хватаюсь за аппетитное рёбрышко. Вдохнув аромат, лизнув мясо и оценив его насыщенный вкус, киваю на рёбрышко в до дрожи стиснутых пальцах светлого властелина.
        - Наверное, и мясоедение знак животных, тёмных эмоций. Почему ты это ешь, а не хлебаешь свою безвкусную жижу? Скажи честно, отсутствие вкуса - это тоже символ отказа от чего-то низменного?
        - От наслаждения, - светлый властелин всё же берёт хлеб. - Я просто изучаю тех, кем управляю.
        - На мне ты женился только ради изучения брака? - неприятно холодеет внутри. - Тогда лучше было брать дочку мэра, у нас сейчас на ведьмах жениться непринято.
        - Знаю, у меня вся статистика по восьмой провинции.
        Застываю, так и не откусив от рёбрышка. И вспоминаются мне безумно вытаращенные глаза Жора, его уверенность в том, что светлый властелин женился на мне просто потому, что хотел жениться.
        Даже думать не хочу о таком варианте. Уставившись в окно, вгрызаюсь в рёбрышко, но наслаждаться его вкусом не получается.

* * *
        Более чем щедрое предложение властелина заказать себе одежду в лучших магазинах Окты я принимаю, но отправляюсь в Наружный город - те, кто живут и торгуют там, мне намного ближе и понятнее обитателей белых домов за белыми стенами.
        На меня, конечно, смотрят все, шепчутся… усиливая соблазн обзавестись обычным платьем, шляпкой и не выделяться в толпе, но надежда, что светлый властелин одумается, ещё жива, и я решаю обзавестись ведьминскими нарядами. Можно было к Ллосу заглянуть, но я у него все материалы выкупила.
        Теперь двери лавочек, возле которых раньше я лишь мечтательно вздыхала, для меня открыты, и я запасаюсь россыпями речного жемчуга, опалами, бисером, кисточками, пряжками, тёмными поясами с вышивками, тёмными перьями и перчатками. Заглядываю к ткачихе, втайне продававшей нам чёрную ткань, и выкупаю заказ Саиры… я не вредная - почти. Приходится нанять телегу. Как ни странно, вызывается много желающих помочь бесплатно.
        Закупаю и всё необходимое для шитья, даже мечту - ножницы с медными кольцами и стальными лезвиями.
        Не выдержав, ещё и ткани насыщенного синего цвета беру: по регламенту, если чёрный плащ в пол прикрывает платье, оно может быть любого, кроме белого, цвета. Подумав, и кроваво-красный отрез тоже прихватываю. И зелёный.
        Ещё прикупаю краски и кисточки.
        Старичок, которого я выбрала в доставщики, помогает загружать покупки. Устроив все запечатанные кадки краски, спрашивает с надеждой:
        - Теперь в белую башню?
        Бросаю взгляд через плечо. И пусть передо мной пёстрые домишки Наружного города, да лица зевак, сердце устремляется к прячущейся в той стороне ведьминской деревеньке. Если не вернусь в ближайшие дни, домик начнёт умирать. Мне срочно, просто срочно надо вынудить светлого властелина выселить меня из своего дома.
        - Да, в белую башню, - уныло соглашаюсь я.
        - Что так грустно, красавица? - глаза старичка хитро сверкают. - Как там с мужем?
        Зеваки поглядывают на него завистливо. Кажется, поняла: не только моих ведьм интересует личная жизнь светлого властелина.
        - Нормально с мужем.
        Покивав, старик припускает пегую лошадку. Из города он выезжает молча, но на тракте пускается в расспросы. И попытки отправить его с вопросами к светлому властелину проваливаются, потому что:
        - Ну что я буду у такого занятого мужчины время отнимать? А ты баба без детей, тебе ещё делать нечего, самое то лясы поточить.
        И ведь не поспоришь!

* * *
        Я не злая, правда. Может только чу-у-уть зловредная, поэтому за возвращением светлого властелина наблюдаю из-за драпировки на втором этаже.
        Светлый властелин быстро спускается с лестницы из комнаты портала и резко останавливается. Глаза его широко распахиваются, он как-то растерянно оглядывает преображённые второй этаж и лестницу на первый. Дёрнув рукой, подкрадывается к перилам и заглядывает в холл.
        Слов на это всё у светлого властелина, похоже, нет.
        Да что у светлого властелина, даже у Жора был шок от самой идеи, и он сразу предпочёл куда-то улизнуть, чтобы не попасть под горячую руку.
        А ведь я обошлась без чёрного! Правда, других цветов стало много: голубые перила, зелёные ступени, жёлтые, красные, синие разводы на частично освобождённых от драпировок стенах. Гробы по углам стоят - я их с помощью светлой магии перенесла!
        В холле внизу диван появился, его вместе с остальной мебелью оставили на повороте к башне, и я потратила немало сил и нервов, прежде чем с помощью браслета дотащила всё до дома.
        Каменные курганчики по всему дому покрыты траурными венками, а на их макушках торжественно сияют толстые жёлтые свечи.
        Потирая лоб, светлый властелин оглядывает цветные круги на полу холла и тяжело опирается на перила. Лица с моего места не видно, но поза, далёкая от привычной ровности и величественности, выдаёт всю степень его изумления.
        - Марьяна, - слабо зовёт властелин.
        Выгонит, как есть выгонит! Сияя улыбкой, выхожу из укрытия в углу, не могу удержаться от насмешливого:
        - Да, дорогой супруг. Что-то не так?
        - На ужин будешь свою еду или мою? - светлый властелин медленно оборачивается.
        Он немного растерян, но… выгонять меня определённо не собирается.

* * *
        Поужинали в том же солидном заведении Окты.
        Я уговорила светлого властелина прогуляться по городу.
        После города он согласился прогуляться по берегу реки, что потребовало моей выдержки, потому что все силы я вложила в преображение башни.
        Покатать меня на лодке властелин тоже согласился, он и вёслами работать умеет.
        И лес возле дома показал.
        Как раз в лесу нас застаёт ночь, которая должна стать брачной.
        Запрокинув голову, всматриваюсь в тёмно-синее небо с чёрным узором колышущихся на ветру листьев. Они мягко шелестят, заливается вдали одинокий соловей… протяжный, отчаянный крик «А-а-а-а-а» доносится откуда-то издалека.
        Светлый властелин обнимает меня за талию, жарко шепчет на ухо:
        - Пойдём домой.
        Крик, кстати, доносится как раз со стороны башни.
        - А кто это там кричит? - выворачиваюсь из объятий, но белые, точно молоко, волосы властелина спутываются с моими чёрными, как остывшие угли, и я не успеваю отойти, властелин вновь охватывает мою талию, но в этот раз обеими руками.
        - Кто там так страшно кричит? - повторяю я, отступая под его напором.
        Спина натыкается на широкий ствол дерева, дыхание властелина опаляет моё лицо, губы. Упираюсь в его мощную грудь ладонями.
        - Светлый вла…
        - Октавиан, зови меня Октавианом, - он прижимается губами к моей шее, по коже волной пробегают мурашки.
        - А-а-а-а-а! А-а-а-а! - по-прежнему доносится до нас.
        - Октавиан, кто там кричит?! - почти взвизгиваю я.
        Губы останавливаются на моей ключице, сердце бешено стучит, воздуха не хватает.
        - Мой фамильяр, - светлый властелин выпрямляется. - Это его эмоциональная реакция на изменения в доме.
        - У тебя есть фамильяр? - переспрашиваю я. - У светлых властелинов они бывают?
        - У проконсулов их не бывает. Обычно. У меня есть. Изучал этот аспект вашей жизни.
        - Знакомь! - хватаюсь я за призрачную надежду занять себя на всю вторую брачную ночь.

* * *
        Суслик… суслика фамильяром властелина я увидеть не ожидала. Да и суслика в катающемся по холлу разноцветном полулысом существе опознаю с трудом. Бедное создание где-то растеряло почти всю шерсть и измазалось в непросохшей краске. И он, похоже, не умеет чиститься, как это произошло с руками и одеждой светлого властелина, опёршегося на перила.
        Увидев меня, суслик оглушительно взвывает. Я зажимаю уши ладонями, а он принимается кататься от стены к стене, натыкаясь на каменные курганчики с венками и свечами. Судя по следам лап, Жор тут тоже был. Наверняка ведь знал о фамильяре, но мне ни словом не обмолвился.
        Визг суслика выжигает мысли, волосы дыбом встают от этого душераздирающего крика, но вдруг он обрывается на хриплый свист.
        Похоже, фамильяр светлого властелина сорвал голос. Если властелин любит своё создание (а любить должен) меня сейчас выставят…
        Кошусь через плечо на властелина: он задумчиво следит за катающимся сусликом. И никаких особых эмоций явно не испытывает.
        - Что это с ним? - спрашиваю под хриплый свист несчастного создания.
        - Переживает, что дом меняется.
        Слова властелина падают на меня каменной плитой осознания: все эти гробы, венки, курганчики, чёрные драпировки на стенах, вонючие зелья, план заграбастать стол под свои алхимические опыты, заказанная мебель, все сегодняшние усилия по покраске дома - всё это было напрасно.
        Потому что фамильяр - противоположность хозяина, и чем ярче выражена эмоция одного из них, тем противоположнее эмоция другого.
        Если фамильяр светлого властелина в такой истерике из-за перемен в доме, это значит одно: светлому властелину такие перемены глубоко безразличны. Возможно, властелина не проймёт даже полное уничтожение его жилища.
        Хрипы и звук катающегося по полу тельца кажутся оглушительными.
        Судорожно вздыхаю и закрываю лицо руками.
        - Марьяна, ты в порядке? - светлый властелин касается моего плеча горячей ладонью. - Хорошо себя чувствуешь?
        - Нет. Нет, я чувствую себя нехорошо. У меня голова болит, тошнит, плохо, никакого супружеского долга сегодня не будет. Давай фамильяра твоего мыть, пока он… - всплескиваю руками. - Пока он не самоубился от горя.
        - Он не может самоубиться.
        - Зато мучиться может очень долго. Давай, помогай, это же твой фамильяр.
        И светлый властелин, закономерно не опасаясь испачкать белое одеяние, проходит по краске к почти облысевшему, сипящему, но всё ещё бодро катающемуся суслику.
        ГЛАВА 15. БРАЧНЫЕ НОЧИ, БРАЧНЫЕ ДНИ
        - Лучше убейте меня, чем так мучить, - шипит охрипший суслик Бука, слезливо взирая на светлого властелина из ванной. - Я так не могу, я не могу жить с ней в одном доме…
        Значит, светлый властелин не только не против моего проживания здесь, он полностью за.
        И он не смотрит на несчастного облысевшего, плачущего суслика, властелин пристально смотрит на меня.
        - …ведьма, - сипит Бука, - ну зачем нам ведьма?
        Похоже, его хозяин просто извращенец, иначе как объяснить пристрастие светлого к тёмной? Но я-то таким не страдаю, у меня всё нормально, мне человек по сердцу. А светлого властелина ведьмы не смущают, значит, и предложение обзавестись другой одеждой было просто предложением купить одежду, а не попытками избавиться от напоминаний о том, что я ведьма.
        Я из белого флакона выливаю в воду белую пенную жидкость, вооружаюсь белой щёткой и по третьему кругу продолжаю оттирать стенающего суслика. К сожалению, лысый чистится он слишком быстро, на всю ночь возни с ним не хватит.

* * *
        Под пристальным надзором светлого властелина Буку я отмываю, вытираю, укладываю в отдельной спальне фамильяра на игрушечную кроватку и укрываю одеялом. Комнатка - уменьшенная копия покоев властелина, только раньше я в неё попасть не могла.
        - Спокойного тебе сна, Бука, - поглаживаю макушку с жидкими остатками пуха.
        Бука горестно вздыхает.
        За окном - ещё ночь. Рука светлого властелина опускается на моё плечо, и Бука вздыхает ещё горестней, подбородок у него дрожит.
        Бедняжка! Не повезло ему: светлый властелин должен жить один, как остальные, а наш…
        Наш помогает мне подняться с колен и выводит из белой комнатки фамильяра. Прижимает к стене. Я хмурюсь: неужели будет домогаться, пока Бука так страдает?
        Глядя в глаза, светлый властелин осторожно касается кончиками пальцев моих висков, тихо спрашивает:
        - Как ты себя чувствуешь? Голова ещё болит?
        Ой, совсем забыла, что жаловалась на это.
        - Болит, - с честным видом лгу я.
        Поцеловав в лоб, светлый властелин подхватывает меня на руки и направляется в сторону моих комнат. Похолодевшие внутренности проваливаются куда-то в пустоту, я ищу слова возражений, но властелин сворачивает на лестницу на первый этаж. Рядом с ней, в том месте, которое я простучала и точно не обнаружила намёков на тайные ходы, открывается проём на ещё одну лестницу, озарённую холодным белым светом.
        - Марьяна, сейчас всё будет хорошо.
        Ну, раз не в спальню несёт, то точно хорошо.
        Мягко шелестит ткань белого одеяния, меня кружит в белизне. Не сразу осознаю, что мы спустились с лестницы в полусферу зала. Его стены источают мягкий свет. Посередине с потолка спускается колонна, она завершается каменной плитой висящей в метре над другой такой же плитой, установленной на колонне, поднимающейся из пола.
        В это метровое пространство между плитами светлый властелин меня и укладывает, точнее, пытается, потому что я охватываю его шею руками, дрыгаю ногами и кричу:
        - Ты что?
        Вскрик множится эхом.
        - Хочу вылечить тебя, - поясняет светлый властелин, пытаясь уложить меня на камень под плитой, держащейся на какой-то жалкой колонне!
        - А если эта штука отвалится от потолка? - крепче впиваюсь во властелина. - Меня же раздавит.
        - Не бойся, всё надёжно.
        - У меня ничего не болит! Я уже поправилась! Да на мне воду возить можно!
        - Правда? - он пристально заглядывает мне в лицо.
        И тут я соображаю, что… э… если я такая резвая, то поводов для отказа нет.
        - Нет, - склоняю голову ему на грудь, всхлипываю. - Просто мне страшно.
        - Поверь мне, здесь всё надёжно, я сам здесь лежал не раз и до сих пор жив.
        С трудом разжимаю руки, бормоча:
        - Разве светлые властелины болеют?
        - У нас бывают травмы, раны…
        Значит, они уязвимы.
        Сердце сжимается от страха, но я растягиваюсь на белой плите. В тот же миг меня накрывает потоком белой магии. Кожу покалывает, но… в остальном ощущения даже приятные, расслабляющие.
        Светлый властелин смотрит куда-то поверх плиты.
        - Тебе нужен шрам на локте? - вдруг спрашивает он.
        - Нет, - растерянно отвечаю я. - А что, шрамы кому-то нужны?
        - Иногда шрамы - это память. Раз он тебе не нужен, его сотрёт.
        - Как это сотрёт? - приподнимаюсь на локтях, хоть и не жажду хранить память о том, как из-за медовухи свалилась с лестницы.
        - Его больше не будет, - властелин мягко укладывает меня обратно на плиту. - Этот аппарат лечит свежие раны, старые, проблемы со здоровьем. Ты много нервничаешь, это разрушает.
        Занервничаешь тут, когда сначала мэр, потом сам властелин меня возжелали.
        - Не переживай, процедура запущена, с этой плиты ты встанешь абсолютно здоровой. Просто расслабься, это займёт некоторое время.
        Сложив руки на груди, закрываю глаза: расслаблюсь, обязательно расслаблюсь так, чтобы «уснуть», ведь в прошлый раз спящую меня властелин не тронул, может, и в этот раз будет так.
        - Почему ты не вылечил здесь Буку? - спрашиваю перед тем, как провалиться в притворный сон. - Наверняка эта волшебная штука может лечить даже фамильяров, если уж ведьмой не подавилась.
        - Здоровье Буки сейчас зависит только от него: он не принимает подпитку от меня, и это не может исправить даже машина исцеления. Я уверен, Бука скоро одумается.

* * *
        Дыхание спящего - быстрый вдох и медленный выдох. Я стараюсь придерживаться ритма, ведь светлый властелин не сводит с меня взгляда.
        Проходит некоторое время, и он касается костяшками пальцев моей скулы, поглаживает.
        Сохранять ритм тяжело, но справляюсь. Сердце только колотится слишком быстро. Светлый властелин наклоняется, его дыхание касается моих губ. Кажется, я сейчас закричу, но нет - дышу ровно, правильно, хотя уши закладывает от гула сердца.
        Тёплые сухие губы касаются моих, замирают в ожидании ответа. Хрен тебе, а не ответ, властелин.
        Он скользит ладонью по моему бедру. Сердце бьётся так неистово, что правда начинает ныть лоб, но я дышу. Ровно. Как спящая.
        Ладонь проскальзывает под мои колени, тянет их вверх, и я чуть не выдыхаю от облегчения - светлый властелин просто берёт меня на руки.
        Безвольно обвисаю на его руках, причмокиваю губами. Он, приноровившись, перехватывает меня так, что голова укладывается на плечо, в шёлк длинных белых волос.
        Опять шелестит одежда. Похоже, светлый властелин возвращается на второй этаж по тому же пути, по которому пришёл сюда. Сами открываются и закрываются двери.
        Властелин укладывает меня на постель. Я по-прежнему ровно дышу. Почти всё: сейчас он укутает меня одеялом и уйдёт.
        Одежда шелестит совсем рядом, будто опадает на пол. Светлый властелин что, раздевается?
        Еле сдерживаюсь, чтобы не открыть глаза. Надо лежать смирно и правильно дышать.
        Последний раз прошелестев, одежда умолкает. Зато кровать проминается под тяжестью светлого властелина. Он медленно пробирается вдоль моих ног, и длинные волосы скользят по подолу. Дыхание обжигает кончики моих пальцев, поднимается до брачного браслета на запястье. Сердце бешено стучит, плавится. Оно меня выдаст! Боюсь, что оно меня выдаст, особенно когда губы касаются тыльной стороны ладони, подбираются к запястью.
        К счастью, светлый властелин пробирается дальше, по руке проскальзывают шёлковые пряди, и дыхание касается щеки. Властелин утыкается носом в мои растрёпанные пряди, шумно вдыхает.
        Он наслаждается… он правда наслаждается… мной. Его ладонь скользит по моей руке, сворачивает под грудь, охватывает одну. С трудом сдерживаю вскрик. Ладонь спускается обратно на живот, ниже. Властелин мягко прикусывает ухо. От волны ощущений кровь приливает к лицу, обжигает щёки.
        Дышать, Марьяна, надо ровно дышать.
        Кончик языка игриво проскальзывает по завитку уха, светлый властелин приподнимается на локте. Кажется, он рассматривает моё лицо. Сейчас притворяться надо особенно правдоподобно.
        Широкий рукав его одеяния проскальзывает по моей груди, так что к прикосновению пальцев к губам я готова, и всё равно это похоже на лёгкий разряд, как от наэлектризовавшегося кошачьего меха.
        Дышать ровно!
        Палец мягко очерчивает нижнюю губу, верхнюю… Светлый властелин склоняется, щекоча шею своими волосами, и осторожно целует.
        Ровно дышать!

* * *
        Октавиан в своё время прилежно наблюдал за женщинами, но их так и не понял. С Марьяной у него получается ещё хуже. Он знает, что она не спит, но не может понять, зачем притворяется.
        Его сердце гулко стучит, выламывает рёбра, кровь гудит, кипит и бесится…
        Не дождавшись ответа напряжённых губ Марьяны, Октавиан слезает с кровати и одевается. Его смущает раздражение, поселившееся под грудиной, пробегающее вспышками гнева по мыслям, которые должны сохранять кристальную ясность. Ничем не сдерживаемый зов плоти оказывается жёстче, разрушительнее и… приятнее, чем он ожидал.
        Тряхнув головой, Октавиан покидает спальню, минует комнату, разукрашенную Марьяной площадку второго этажа. И влетая в кабинет испытывает непреодолимое желание громко хлопнуть дверью, но вот досада - они открываются и закрываются сами.
        Окинув злым взглядом рабочее пространство, Октавиан стремительно проходит к тележке, сгребает несколько папок и со всей силы швыряет в стену.
        Шлепок, испуганный шелест разлетающихся листков успокаивает и подстёгивает одновременно, Октавиан хватает ещё несколько папок.
        «Потом разбирать придётся, может закрасться ошибка», - мелькает мысль, но и эта пачка отлетает в стену.
        Октавиан выдыхает. Дышит глубоко и размеренно, пытаясь восстановить привычное спокойствие, но кровь всё ещё бурлит, требует… чего-то.

* * *
        В кабинет Октавиан возвращается через полчаса. С волос капает ледяная вода, стекает по сильному, физически идеальному телу, добирается до полотенца на узких бёдрах.
        Ещё злой - на себя, на невозможность загнать в узду необдуманно выпущенные эмоции - Октавиан усаживается в кресло и вытаскивает из ящика дело Марьяны.
        Раскрывает папку и пробегает взглядом по заключению мэра, на основании которого её лишили лицензии.
        Облокотившись на стол, Октавиан соединяет ладони, сосредотачивается, связываясь с Октой, разводит ладони… и ничего не происходит.
        Закрыв глаза, Октавиан начинает дыхательную гимнастику - одно из первых упражнений, которым учат будущих проконсулов.
        Не сразу, но спокойствие к нему возвращается, он опять соединяет ладони, обращается к магическим цепям Окты, разводит руки, и между ними вспухает молочно-белая сфера.
        В ней появляется лицо молодого мужчины в обрамлении медного цвета волос: светлое, в россыпи веснушек, со зло сощуренными ярко-синими глазами и пухлыми, почти девичьими губами, сейчас презрительно изогнутыми. Затем и вся фигура - гибкая, жилистая, напряжённая. Потому что юноша с кем-то отчаянно спорит, то и дело взмахивает рукой в прогоняющем жесте.
        И Октавиан догадывается, с кем. Он изменяет угол обзора, чтобы захватить вторую фигурку - тонкую, сгорбленную горем.
        Положив шар перед собой, Октавиан сплетает пальцы и упирается в них подбородком.
        Ситуация сложная.
        Мэр решил, что Марьяна приворожила кричащего сейчас юношу к себе. Следы лёгкого тёмного воздействия на нём Октавиан после тщательной проверки обнаружил, но, судя по сопутствующим обстоятельствам, если Марьяна и привораживала мальчишку, то не к себе.
        Ранее мэр не был замечен в противозаконных действиях, что было причиной его поспешного и необоснованного решения: неверное умозаключение на основе жалобы родителей юноши или злой умысел? И кто воздействовал на Рейнала Башана тьмой? Неужели Марьяна? Зачем?

* * *
        После ухода властелина я долго не могла уснуть, ворочалась в постели, томясь волнением, полубредовой тревогой, страхом, ожиданием его возвращения. Порой казалось, что лучше бы он пришёл, чем в напряжении бесконечно ждать.
        Сон сморил меня на рассвете, когда оранжевые лучи вовсю пробивались в спальню, а когда просыпаюсь, они уже желтоватые, как и пристало дню.
        Желудок, сжавшись, измученно урчит.
        Сев на постели, накрываю ладонью ухо, которое вчера прикусил светлый властелин, касаюсь шеи, потираю место у запястья, к которому прижимались его губы. В воспоминаниях настолько отчётливо звучит шумный вдох, с которым властелин втянул запах моих волос, что невольно оборачиваюсь, но за спиной никого.
        Может, не мыться, чтобы избежать подобных прикосновений?
        Но разум заманчиво напоминает, какая тёплая вода наливается в ванну. Я обычно моюсь в реке холодной, а тут…
        Найду какие-нибудь другие способы избежать близости.
        Стянув обтрепавшееся платье, пробегаю в ванную и, как учил светлый властелин, выкручиваю вентили. Горячая вода с шумом вырывается в светлую полость, белый пар поднимается к белому потолку.
        У меня тоже полно всяких белых бутылочек со сладко пахнущими жидкостями.
        Желудок вновь стискивается в голодном спазме, но я сосредотачиваюсь на ожидающем меня блаженстве купания.

* * *
        Кажется, я умерла, и меня настигло счастливое посмертие в долине, куда уходят ведьмы со своими избранными, настолько хорошо распаренному телу, настолько мягкие полотенца, такой чудесно нежный халат меня обнимает…
        Ощущение блаженства портит лишь голод, всё чаще напоминающий о себе.
        Ну и светлый властелин, сидящий на кровати.
        Как хорошо, что я в халате. Властелин окидывает мою шею, руки, голые лодыжки жадным взглядом, отчего хочется нырнуть обратно в ванную и захлопнуть дверь. Глаза у него абсолютно чёрные из-за расширившихся зрачков, и слегка мутные.
        - Я принёс новое платье. Чёрное, как ты хотела, - в ровном голосе властелина снова низкие, сиплые звуки. Пальцы руки, которой он указывает на лежащее рядом платье, вздрагивают. - Время обеда. Какую еду ты выбираешь, свою или мою?
        От направленного на меня взгляда не просто бежать хочется: дышать тяжело, и сердце сбоит.
        - Мою, - выдавливаю я.
        - Жду. Тебя. У телепорта, - светлый властелин резко поднимается и выходит из спальни.
        Дверь за ним бесшумно закрывается, но всё равно ощущение, словно он ею хлопнул.
        Из-под кровати доносится выдох-писк, Жор высовывает морду с прижатыми ушами. Глаза опять круглые и остекленевшие, как у чучела.
        - Марьяна, мне страшно, - признаётся он. - Его даже Бука не понимает.
        Мне тоже страшно, но я подхожу к разложенному на покрывале чёрному новому платью и глухо отвечаю:
        - Фамильяры часто не понимают хозяев. Почему ты не рассказал мне о Буке?
        - Ну, - Жор опускает взгляд в пол, ковыряет лапкой белоснежный ковёр. - Он не хотел знакомиться. Необщительный он, понимаешь.
        Понимаю, что у властелина в этом случае может иметься тяга к общению, хотя по нему не скажешь.
        - Что ещё ты знаешь о своём новом друге?
        - Он мне не друг, - фыркает Жор. - Просто мы объединились для достижения общей цели. Мы же хотим отсюда уехать, и он хочет, чтобы мы уехали.
        А властелин этого не хочет.
        - Это он посоветовал тебе изменять дом?
        - Да, конечно, он ведь хорошо знает властелина, знает, на что надо давить.
        Это феномен фамильяров: почему-то они всегда пропускают мимо ушей, забывают, не хотят признавать факта, что мы - духовные противоположности. Конечно, у нас бывают общие цели, так, например, мы с Жором оба хотим домой, потому что боимся властелина, и мы вполне единодушны в нейтральных вопросах, но реакции Буки на нас… не оставляют сомнений в том, что это отражение противоположных устремлений властелина. Я качаю головой:
        - Лучше бы ты узнал, что любит твой приятель.
        - Зачем? - Жор хлопает глазками, а я, наконец, поднимаю платье, оглядываю: ткань мягкая, сшито добротно.
        Никогда у меня не было настолько хороших платьев, даже свадебное всё же сделано на скорую руку и не такое качественное. Судя по всему, размер у него мой.
        - Любопытно, - мрачно отвечаю Жору и распутываю шнуровку на спине. - Никуда не уходи, будешь шнуровку затягивать.
        - Как? - возмущается Жор. - У меня же лапы.
        Вздыхаю…

* * *
        Это странный, тревожный момент, когда властелин затягивает шнуровку, горячо дыша мне в затылок, мягко касается плеч, талии, проводит ладонью по плетению вдоль позвоночника, волнительно долог, откликается во всём теле напряжением, потому что я знаю, что властелин бы хотел меня раздеть. И он, кажется, тоже знает, что мне об этом известно.
        Он проводит ладонями по моим по-ведьмински распущенным волосам, и с них уходят остатки воды. Перебирает чуть вьющиеся пряди, вдыхает их запах…
        Кажется, моё сердце сейчас выпрыгнет, даже в глазах темнеет.
        Светлый властелин отступает к волшебному кольцу и, не глядя на меня, протягивает руку, предлагая держаться за него.
        А через минуту мы выходим в центре Окты, и мне по-прежнему тяжело дышать, а волоски на коже встают дыбом в сторону властелина, словно он их притягивает.
        - Можно после обеда прогуляться по городу? - сипло спрашиваю я.
        Властелин вытаскивает из-за пазухи мешочек звонких монет и, всё так же не глядя, протягивает мне.
        - Да. Вот тебе деньги на мелкие расходы. Если понадобятся крупные, записывай на наш счёт.
        Заглядываю в мешочек: золото и серебро. Взвешиваю. Мелкие расходы? Я за всю самостоятельную жизнь не потратила столько денег, сколько он мне сейчас даёт на «мелкие» расходы.
        - К ужину я буду ждать тебя в ресторане, - продолжает властелин. - Если захочешь покинуть Окту раньше, можешь воспользоваться извозчиком или зайти ко мне, телепортирую домой.
        Это что, мне можно свободно ходить куда угодно и сегодня тоже?
        - А завтра можно будет походить по городу? И по пригороду? И в ведьминскую деревню заглянуть?
        - Сколько угодно.
        Внутри всё сжимается, но уже не от голода, а от дикого волнительного предвкушения. Если я могу свободно гулять, я могу зайти… могу зайти в лавку родителей Рейнала.
        Сердце будто переворачивается в груди, пускается в бешеный галоп, а на губах расцветает счастливая улыбка. Но я тут же старательно её давлю: властелин не должен ни о чём догадаться, да и Рейнала за прилавком может не оказаться.
        ГЛАВА 16. ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
        С каждым шагом по светлой мостовой сердце бьётся быстрее. Оно колотится так неистово, что его рёв оглушает, а перед глазами всё плывёт, и я больше не вижу обращённых ко мне лиц прохожих, не слышу неотступно преследующего меня шелеста голосов.
        Невидящим взглядом скольжу по вывескам, пытаясь отыскать кондитерскую. Аромат свежей сдобы накрывает внезапно, и зрение проясняется. Я миную витрину с окороками и колбасами, следом идёт витрина с печеньем, пряниками, хлебами.
        Стук сердца сливается в мощный гул, я прибавляю шаг. Одёрнув платье, - у меня такого замечательного никогда не было! Вот бы Рейнал увидел! Представляю восхищение в его синем взгляде, - распахиваю дверь. Тонко взвизгивает колокольчик, аппетитные запахи окружают меня, со всех сторон блестят румяными боками пирожки, батоны, караваи, кексы. В стеклянных формах отливают сладкой корочкой засахаренные орешки и фрукты. На палочки нанизаны яблоки в карамели, горками лежат леденцы.
        Всё это, всего понемногу, я пробовала, и взгляд на сладости и хлеб возбуждает в памяти их невероятные вкусы, а с ними - воспоминания о поцелуях, прикосновениях, шёпоте над моим ухом, встречах украдкой, взглядах…
        Губы дрожат, складываясь в улыбку, полную горько-сладких воспоминаний о запретном и таком дорогом…
        Женщина за прилавком бледна, как полотно.
        - Ч-что вам угодно, го-госпожа жена светлого властелина?
        Будто ушатом воды окатывает, запирая рвавшийся из горла вопрос: «Где Рейнал?» Насколько знаю, он часто помогает родителям, стоя за прилавком. Сумасшедший стук сердца обрывается в болезненное затишье разочарования.
        Мне бы увидеть, просто увидеть Рейнала…
        К щекам приливает кровь, волнение сдавливает горло. Отворачиваюсь, делая вид, что изучаю товары. С улицы через роскошное стекло витрины на меня глазеют горожане, ещё не насмотревшиеся на такое чудо, как супруга властелина.
        Рейнала нет… Тоска ледяной иглой прокалывает сердце. Но я собираюсь с духом, прохожу вдоль прилавка. Орешки в карамели - поцелуй на берегу реки под прикрытием ракиты. Медовые дольки яблок - ночь костров, запах дыма, веселье горожан и мы с Рейналом обмираем от страха, слушая, как по другую сторону кустов, в которых мы укрылись, сосредоточенно сопит парочка, и от этих звуков огонь бурлит в крови. Сладкие булочки с маком - золото осени, горсть брусники пересыпается из моей ладошки в руку Рейнала, а он разжимает пальцы, ягоды багряными бусинами рассыпаются по золотому ковру, я приоткрываю рот возмутиться, а Рейнал наклоняется и срывает с моих губ поцелуй…
        Со скрипом приоткрывается внутренняя дверь, и такой родной, долгожданный, сильный голос Рейнала наполняет лавку:
        - Мам, там изюм привезли из седьмой провинции…
        Трепет охватывает меня, огнём вспыхивают щёки, я разворачиваюсь, мы с Рейналом встречаемся взглядами. И весь мир летит куда-то в бездну, рушится, растворяется, есть только я и Рейнал, и пламя радости в его синих глазах.
        - Я хотела бы купить кексов, - голос поднимается и опускается, пляшет вместе с моим восторженным сердцем. - На прогулку у реки…
        Заветные слова сказаны, Рейнал поймёт и, если сможет, придёт…
        - Д-да, конечно, - судорожно выдыхает его мать. - Вам сколько завернуть?
        Сколько? Это уже неважно. Совсем неважно, ведь Рейнал кивает и, улыбнувшись, ныряет вглубь лавки. Уверена, к реке на наше место он отправится немедленно.

* * *
        Зря я нанимала извозчика, чтобы скорее добраться до цели, глупо это было, хоть и вышла я намного раньше и направилась сначала в другую сторону. Надо было пешком идти, чтобы не мучиться сейчас ожиданием.
        Покачиваются узкие листья ракитового куста. Вспыхивают на солнце стрекозиные крылья. Маленькие летуньи снуют над водой, почти касаются её, взмывают ввысь, кружатся друг с другом, словно волшебные создания. И притихают, когда над водой тёмными стрелами проносятся чижи.
        В прозрачной воде вспыхивают чешуйки карпов. Только бы русалки не приплыли, эти любопытные создания весьма навязчивы и не раз их появление вынуждало нас с Рейналом уползать от ракиты к холмику в поле, за которым мы сначала целовались, а потом поднимались и расходились. Я - в ведьминскую деревню, Рейнал - в Окту.
        И всё же это место - самое надёжное для встреч: вдали от центральных дорог, добраться сюда можно по укромной рощице, и в ближайший лес не ходят, потому что за ним - старое кладбище.
        Топот отвлекает меня от воспоминаний, я разворачиваюсь - и тут же оказываюсь в объятиях упавшего на колени Рейнала. Он опрокидывает меня в тень ракитового куста, целует губы, лицо, снова губы, срываясь на шёпот:
        - Маря, Маря моя, моя…
        Жар и трепет разливается по телу. Обхватив Рейнала за шею, отвечаю на его поцелуй, наши языки сплетаются, их прикосновения током пробегают по нервам, распаляют кровь. Горячие ладони скользят по моей щеке, по бедру. Судорожными рывками Рейнал задирает подол, ласкает обнажившуюся кожу. Так несдержанно, жадно. Истома разливается по телу, сжигает мысли.
        Приподнявшись на руках, продолжая меня целовать, Рейнал подтягивает подол ещё выше, шарит по своему поясу одной рукой, почти падая на меня. Его губы отстраняются, я тянусь за ними в тщетной попытке избежать перерыва в поцелуях.
        - Погоди, секундочку, - шепчет Рейнал и встаёт на коленях, нервными движениями распутывает завязки на паху, тут же пытается стянуть штаны и опять путается в завязках.
        Всё тело гудит, в ушах гудит, мысли путаются, и я не сразу понимаю, почему он так осмелел. А потом доходит: он же думает, что я уже женщина, ведь я замужем.
        Мысль о светлом властелине охлаждает любовный пыль. Отшатнувшись, я стискиваю колени и бормочу:
        - Нет, ты с ума сошёл, он… - Вспоминая, как властелин вдыхал запах моих волос, касался меня, испуганно выдавливаю: - Он убьёт тебя.
        - Ну и что? Ну и что? - Рейнал надвигается на меня, почти утыкается носом в мой нос. - Марьяна, я просто не понимал, как ты важна для меня, как глуп я был, испугавшись связи с ведьмой, но когда потерял, только потеряв тебя, понял, что мне на всё наплевать, и на властелина, и на мнение толпы, на семью. Я должен был жениться на тебе, я!
        Его слова и музыка для моего сердца, и нестерпимая боль.
        Почему же так поздно?
        Касаюсь его веснушчатого лица дрожащими пальцами, провожу по алым от поцелуев губам.
        - Рейнал, - мой голос похож на стон боли и наслаждения. - Рейнал, я люблю тебя. Люблю, поэтому не позволю рисковать жизнью. Я жена светлого властелина…
        - По людским законам, но есть ещё ведьминские! - Рейнал прижимает меня к себе. - Маря, давай войдём в круг ведьм. Я готов. Я пройду испытание. И тогда я стану твоим мужем.
        Слёзы жгут глаза, наполняют душу горечью.
        - Он убьёт тебя. И это… это глупо! Ты же… ну зачем тебе это? Это же навсегда, и в земной жизни, и в посмертной.
        - Маря, я хочу, чтобы ты была моей, и я знаю, как важны для тебя ведьминские законы, знаю, что ты хотела замуж только по ним. Пусть даже этой светлой твари будет принадлежать твоё тело, но пусть твоя душа будет моей, и тогда мы сможем встретиться после смерти, сможем всегда быть вместе.
        Мёд и горечь белены его слова, лекарство и яд. Как и его поцелуи при полном осознании, что скоро мы расстанемся, я вернусь в белую башню, навеки связанная с властелином, а Рейнал вернётся к себе домой и может выбрать любую девушку в жёны. Жгучая ревность опаляет, травит, сводит с ума. Не хочу думать о том, что другая станет хозяйкой в его доме и постели, но думаю-думаю-представляю, и нестерпимо, до боли в сердце хочется привязать его к себе, переплести наши судьбы, знать, что его душа будет только моей.
        Но это так глупо. И так желанно. Это эгоистично, но об этом умоляет сердце. Это невозможно… но это ведь возможно!

* * *
        Два дня на раздумье. Именно столько я, сдавшись под напором поцелуев, дала нам обдумать безумное желание связать жизни ведьминским брачным ритуалом.
        Через два дня каждый из нас волен прийти или не прийти в условленное место, чтобы войти в круг ведьм для брачного обряда духов.
        Ноги гудят, так я спешу в Окту. Мы с Рейналом слишком долго целовались под ракитой, и теперь я опаздываю на ужин с властелином…
        Сердце болит. Рейнал прав: не воспринимаю я брак по светлым законам настоящим, для меня он пустой звук, и властелина своим мужем я не воспринимаю, но… всё сложно. Предавать я не хочу, только сердце… ему ведь не прикажешь.

* * *
        Октавиан сидит на диванчике в отдельном кабинете ресторана и поминутно создаёт между ладонями сферы, просматривая Окту и дороги вокруг.
        Марьяна опаздывает, вне города и дома наблюдение не действует, и Октавиану всё труднее справиться с нарастающим волнением, хотя он понимает, что никто не посмеет обидеть его жену, а если попробует напасть, сгорит в наложенной на неё защите.
        Но здравый смысл в который раз пасует перед эмоциями.
        «Где она? Где? Где?..»
        Лицо его, несмотря на волнение, остаётся привычно застывшим.
        Когда сфера, наконец, вылавливает на дороге к Окте чёрную женскую фигурку, Октавиан шумно выдыхает. Несколько минут он любуется гибкой грацией Марьяны, но это слишком будоражит его фантазию, и он смыкает ладони, гася любимый образ.
        Три года - с их первой и единственной встречи на клятве не причинения зла, когда Октавиана пронзило, словно молнией, незнакомым страшным и приятным чувством, - он запрещал себе вспоминать о ней, следить, интересоваться судьбой, а потом… она сама его позвала, и то чувство накрыло сильнее прежнего. Она его жена, а Октавиан всё не может в это поверить. Но Марьяна идёт к нему, чтобы поужинать вместе, и потом они вместе вернутся домой.
        Теперь, когда спокойствие возвращается, возвращается и раззадоренное ароматами чувство голода, незнакомое остальным проконсулам.
        Отвернувшись к окну, поглаживая чёрную подвязку на запястье и рассеянно наблюдая за неторопливыми прохожими, Октавиан вспоминает, как привыкал к местной еде… Его организм, не знавший иного питания, кроме стандартной смеси, долго отказывался воспринимать что-то иное, и всё же он себя переломил, любопытство было сильнее боли и прочих неприятных ощущений, а награда…
        Наградой стала не только возможность наслаждаться всевозможными вкусами, но и осознание, что компоненты питательной смеси подавляют эмоции и желания. Правда, порой побочный эффект использования обычной пищи казался Октавиану наказанием за нарушение устоев Метрополии.
        Люди шагают по своим делам… почтенные обитатели столицы, отобранные за отличное здоровье или готовность к служению свету. Их потомки станут первыми, кого по Плану приведут в соответствие нормам Метрополии. До этого ещё годы и годы гуманной очистки Агерума от созданий тьмы, от морально неготовых к чистой жизни, больных. Годы технической подготовки мира к автономному превращению в настоящую светлую провинцию, обитатели которой отличаться от жителей Метрополии не будут ничем.
        Годы и годы, и Октавиан один из тех восьми, кто должен привести мир к светлому идеалу. А он из-за глупого эксперимента над собой больше не ощущает абсолютной и такой привычной правильности происходящего, он сомневается.
        «Сомнения - первый шаг на пути во тьму звериной жизни», - эти слова золотом выложены в каждом бараке, они прописаны в разум Октавиана, вшиты в его тело тысячами часов тренировок, и всё же он сделал такой шаг, и не раз.
        Сцепив пальцы, он утыкается в них лбом, пытаясь подавить зарождающийся в груди звериный страх. Октавиан размеренно дышит, как учили, как привык дышать, восстанавливая спокойствие, но ловит себя на том, что прислушивается к шагам.
        Вместо того чтобы думать, что делать, определиться, побороть сомнения, он ждёт Марьяну.
        И когда вечность спустя тихий шелест её шагов - а он узнает их из тысячи - проникает сквозь дверь, сердце Октавиана сбивается с ритма, он поднимает голову. Вздохнув, складывает руки на коленях и… снова ждёт, когда Марьяна, наконец, войдёт.

* * *
        Тревога разъедает изнутри, всё кажется подозрительным, поступки - выдающими меня с головой. Сомнения не дают сосредоточиться.
        Почему светлый властелин спросил меня, где была? Он знает, что я встречалась с Рейналом, или это праздное любопытство?
        Мой ответ, что ходила на могилу мамы, прозвучал убедительно? Можно ли списать дрожь голоса на тоску по ней или очевидно, что я лгу?
        Есть какой-то смысл в том, что светлый властелин на ужин заказал запечённую голову поросёнка? Это намёк на судьбу Рейнала в случае свадьбы по ведьминским традициям или властелин просто пробует новый пункт меню?
        Он спрашивает, не случилось ли чего, предлагая самой признаться в содеянном, или мой вид настолько подозрителен?
        Хочется, точно маленькой девчонке, закрыть лицо руками, расплакаться и рассказать всё. Но стоит так подумать - и сердце трепещет, сжимается, напоминает о достижимости казалось недостижимой мечты.
        Зачем Рейнал пришёл, зачем растравил мою душу? Да, я сама позвала его, но я - глупая девушка, а он мужчина, он головой должен думать, а не сердцем!
        Только было бы мне легче, если бы Рейнал вовсе не пришёл? Нет, мне было бы во сто крат больнее знать, что он снова струсил, побоялся даже попрощаться со мной.
        И так страшно осознавать, что я была в шаге от счастья с ним, стоило только с кем-нибудь позаигрывать, показать, что Рейнал может меня потерять. Так больно понимать, что мне надо было лишь проявить чуточку хитрости, и сейчас не пришлось бы выбирать.
        Что-то светлое приближается ко мне, я не сразу осознаю, что это ладонь светлого властелина и широкий белый рукав протягиваются над столом к лицу. Мягкие тёплые пальцы скользят по моей щеке, собирая капельки непрошеных слёз.
        Эти капли сверкают в сиянии светильников, а властелин так рассматривает свои пальцы, будто впервые видит слёзы, и в его глазах… странное выражение. Непонимания?
        - Что тебя беспокоит, Марьяна? Я могу чем-то помочь? - в голосе помимо привычной сухости промелькивает намёк на какие-то эмоции.
        Этот вопрос - просто вопрос или предложение признаться?
        Наверное, я буду мучиться сомнениями все эти два дня.
        - Скучаю по маме, - опускаю взгляд на его тарелку с нетронутой едой, на мою тарелку с такой же нетронутой порцией.
        Кексы из лавки родителей Рейнала я отдала детям в Наружном городе, им, мне тогда показалось, они нужнее, а теперь я бы с радостью взяла один, вдохнула аромат выпечки, откусила нежную сладость теста…
        - И просто устала, - добавляю я. - Давай вернёмся.
        Говоря, что устала, я вовсе не хотела, чтобы светлый властелин подхватил меня на руки и нёс на глазах у всех. Но спорить бесполезно, и в ответе на мои возражения его голос приобретает новые ноты:
        - Ты устала, а я нет, мне ничего не стоит тебя донести.
        Усталость и тревога накатывают на меня. Я прикрываю глаза, чтобы не видеть опостылевших изумлённых лиц, не думать о своём нынешнем положении. И проявление заботы светлого властелина - от этого ещё горше. Пусть во время войны он уничтожал целые армии, убивал тысячи людей и тёмных, но ко мне он всегда добр, я знаю его только с этой стороны.
        Отступают запахи еды и вина, нас со светлым властелином окутывает вечерняя прохлада. А ведь он сразу, без испытаний на ревность, принял то, что я ведьма, не стыдился и не стыдится этого, и сейчас ему безразлично отношение окружающих к его поступку, а ведь мужчина, несущий женщину по улице - это неприлично, практически немыслимо, кроме случаев болезни. Я же просто устала.
        Правда устала, но никак не могу преклонить голову на плечо властелина, хотя так было бы удобнее.
        Он поднимается по ступеням и вносит меня в своё белое здание. Тихо шуршит одежда, пока он идёт на второй этаж. Плывя на сильных руках, я позволяю мыслям безвольно течь, позволяю воспоминаниям о Рейнале кружить меня, но они теперь отравлены: в них вкраплены мысли о светлом властелине, потому что он мой муж и хозяин по людским законам.
        Пробегают по коже иголочки светлой магии.
        - Искупаться хочешь? - спрашивает светлый властелин.
        Искупаться, смывая с себя прикосновения Рейнала, его поцелуи, память о нём…
        - Я слишком устала, завтра.
        Не осуждая, не спрашивая ни о чём, светлый властелин относит меня в спальню. И мне почти жаль, что сердце болит о другом.

* * *
        Ночью я несколько раз просыпаюсь от протяжных криков:
        - А-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а!
        Бедный Бука всё никак не может успокоиться.
        Этот же крик будит меня утром.
        Рейнал… я с усилием прогоняю мысли о нём: не сейчас, до момента выбора ещё так много времени, можно пока не думать.
        Зевая и потирая руки, расправляя измявшийся за ночь подол, выглядываю из комнаты.
        Посередине второго этажа помельчавший лысый Бука, схватившись за уши, голосит:
        - Домик! Мой домик! Во что она превратила мой уютный домик?! А-а-а-а-а! А-а-а-а!
        - Соберись! - командует Жор и встряхивает его за плечи. - Соберись, у нас ещё столько дел! Нам ещё их развести надо!
        - А-а-а! - заливается воплем-стоном Бука. - А-а!
        - Держись! - Жор обнимает его, похлопывает по лысой спине. - Ты сможешь, ты справишься! Там на кухне завтрак для Марьяны, давай опять его съедим, чтобы она голодная сидела и думала, что Октавиан о ней не заботится.
        - А-а-а-а! - орёт ему в ухо Бука.
        Просто замечательно: они уже сговорились. И Жор - вот ведь обжора! Злостно съедает мои завтраки.
        Я фыркаю.
        Фамильяры подскакивают, испуганно оглядываются на меня. Разрыдавшись, Бука уходит в сторону комнат властелина и своей, а Жор недовольно надувается:
        - Вот видишь, что ты натворила?
        - Я? - От удивления даже подпрыгиваю. - Я? Это не ты ли мне насоветовал изменить дом? И не с советов ли этого самого Буки?
        Жор раздувается ещё сильнее, топорщит усы.
        - А за завтраки тебя не прощу! - подхватив подол, устремляюсь вниз, на кухню.
        На несколько счастливых мгновений я снова чувствую себя прежней - почти беззаботной, до необходимости этого выбора, до столкновения с отвратительными желаниями мэра.
        Но на столе стоит завтрак: закутанный в шерстяную ткань горшочек с кашей, а в тарелке под платком - сладкая булка с корицей и засахаренные фрукты. Сладости, их запах напоминают о Рейнале. Я медленно опускаюсь на стул.
        Идти мне или не идти завтра на встречу с ним?

* * *
        «Что же её тревожит?» - Октавиан, помедлив, мягко проводит пальцами по сфере, стирая изображение сидящей за столом Марьяны прикосновением к её губам, и неохотно возвращает отображение кабинета мэра.
        Мэр развалился на кресле и ковыряет в носу. Подолгу разглядывает козявки, прежде чем вытереть их о кружевной платок.
        Октавиан занимается документами, проверяет, считает, временами поглядывая на мэра. Тот редко покидает Окту, а значит, почти всегда в зоне действия заклинаний наблюдения.
        Слежка за ним дело неприятное, но как подсказывает Октавиану опыт, в любых свидетельствах на допросах есть изрядная доля надуманного по злому умыслу или по недоумию, а когда дело касается его самого - из-за ужаса перед его силой или ненависти к ней. Не раз Октавиан сталкивался с тем, что люди предпочитали себя оговорить, чем продолжать следствие и общаться с ним. А служба мэра пока безупречна, чтобы по-настоящему на него давить. Быстрое решение по делу Марьяны может оказаться досадным недочётом. А может и чем-то большим.
        Скрытое наблюдение - самый верный способ выведать нужную информацию, и мэром Октавиан занимается всерьёз.
        ГЛАВА 17. КРУГ ВЕДЬМ
        Сердце болит. В груди тянет, опаляет холодом и согревает теплом надежды.
        Как часто я мечтала услышать от Рейнала, что он ошибался, он понял, как я дорога ему, и больше не боится порицания, готов войти со мной в круг.
        Мечта сбылась, а мне только хуже.
        Я брожу по своей комнате из угла в угол. Тесно. И страшно выходить наружу. Тошно от чёрных драпировок и траурных венков. Вышвырнуть, выкинуть это всё, но что тогда останется?
        Приближается обед, а значит, светлый властелин скоро явится за мной во всём великолепии своих белых одеяний и снисходительной доброты. Будет ли он так же добр, узнав о Рейнале, или во властелине проснётся великий маг, мановением руки стирающий города?
        Мне надо уйти, просто уйти сейчас, пока не сделала какую-нибудь глупость.
        Растрепав и без того растрёпанные волосы, я прохожу через площадку второго этажа в кабинет светлого властелина.
        Идеальный порядок.
        Даже нарисованные на стене цветочки не умаляют торжественной грозности этого помещения.
        Кладу лист бумаги наискосок, нарушая идеальное убранство стола. Капаю чернилами на белую бумагу, ещё более нарушая совершенство. И пишу размашисто, небрежно:
        «Я в деревне ведьм, вернусь вечером.
        Марьяна».
        Совет ведьм - вот что мне нужно сейчас, чтобы успокоиться и всё для себя решить. Они знают больше меня, лучше понимают жизнь и мужчин. Может, удастся посоветоваться с Арной и Верной, они - самые старые, они больше всех нас знают о круге ведьм.

* * *
        - Зачем мы пешком пошли? - бубнит шуршащий травой Жор. - Это утомительно и долго. И у нас там Бука один остался, надо бы за ним присмотреть, а то мало ли что.
        Ну точно спелись эти двое.
        - Так возвращайся и присматривай. - Запрокидываю голову, подставляя лицо солнцу.
        Так непривычно ходить вне деревни без высокой ведьминской шляпы, так… легко. Дальняя прогулка освежает, и вцепившаяся в сердце тоска чуть разжимает ледяные когти. Поля и леса, Окта - всё теперь открыто мне, я вольна идти в любую сторону, не прикрываясь тёмными атрибутами своего происхождения. Могу носить какую угодно одежду… это ведь свобода. Почти.
        - Надо было дома сидеть, - получив травинкой в нос, Жор мотает головой. - И попросить властелина больше еды приносить, а то тебе он её почему-то носит, а обо мне забывает.
        - Жор, может, мне тебя в Буку переименовать? - предлагаю я. - Кажется, это имя тебе больше подходит, будет у нас два Буки.
        Жор раздувается в настоящий шар, шипит гневно:
        - Ещё побрить предложи.
        Улыбнувшись, прибавляю шаг. За изломом поля открывается вид на ведьминскую деревню, где драгоценным камнем возвышается среди простых избушек двухэтажный дом Саиры. Но даже её роскошный, неприветливый ко мне дом - часть этого всего, часть меня. Дух захватывает от странного щемящего чувства. Подхватив подол, я бросаюсь к родным домикам.
        - Ещё и бежать удумала! - кричит вслед Жор. - А покормить меня, а?
        Трава хлещет по ногам, цепляет подол, но я бегу, пока хватает дыхания, я бегу, и снова оказываюсь в окружении ведьминских домов.
        - Я вернулась! - выкрикиваю сипло.
        Тихо… мои ведьмочки могут искать заработок в Наружном городе или близлежащих деревнях, Саира… тоже часто где-то пропадает, как и её помощницы.
        Неожиданно раскрывается дверь в приземистый, чуть косоватый дом Арны, в сумраке загораются зелёным глаза хорька, охватившего седую голову хозяйки, точно шапка. Старая ведьма пристально смотрит на меня. На её морщинистом лице давно застыло отрешённое выражение, свойственное ощущению близкой смерти.
        - Заходи, Марьяша, - скрипуче приглашает она и шире отворяет дверь.
        Болотные светлячки отлетают от входа, роятся в противоположном углу, заливая всё зеленоватым светом.
        В доме Арны горько, почти нестерпимо пахнет травами. На печи полулежит, гладя фамильяра-ворона, ещё более старая Верна. И она смотрит на меня пристально.
        - Покушать что-нибудь есть? - полушёпотом спрашивает жмущийся к моим ногам Жор.
        Самых старых ведьм он опасается, но не настолько, чтобы не наглеть, выпрашивая еду, которая ему для жизни не нужна, лишь для удовольствия.
        Вспыхивают на голове Арны глаза её хорька. Она вытаскивает из бочки с водой закупоренную бутылку молока. В тишине избушки плеск наливающегося в миску молока кажется оглушительным, а само молоко - зеленоватым.
        Арна ставит миску на стол.
        - С-спасибо, - забравшись на лавку, Жор утыкается в молоко, поверх кромки поблёскивают встревоженные глаза.
        Вздохнув, Арна усаживается за стол рядом с ним, изучает меня:
        - Ну, рассказывай, что тебя беспокоит.
        Невольно касаюсь сердца. Оно меня беспокоит. Но отвечаю я более подробно.

* * *
        До обеда Марьяна ушла, не появилась она и к ужину. Вернувшийся Октавиан застаёт лишь стенающего Буку.
        Браслет на руке Марьяны цел и тревоги не поднимает, просто отмечает, что рядом с ней много тёмной энергии. Что ещё ожидать от деревни ведьм?
        Побродив по дому, Октавиан садится за документы, краем глаза наблюдая за мэром: тот вернулся домой, и жена с дочерью Лиарой опять устраивают ему выволочку за то, что он не смог породниться со светлым властелином, что охладил их матримониальный пыл, говоря, будто Октавиана женщины не интересуют, а тот взял и женился.
        Ещё одна странная на взгляд Октавиана человеческая черта: какой смысл ругать за это мэра, если выбор делал сам Октавиан, и никто не мог на него повлиять? Тут даже установки Метрополии оказались бессильны, а эти люди полагают, будто могли решить за него, могли вынудить его жениться на Лиаре, если бы мэр подстроил им встречу наедине, во время которой она бы поцеловала Октавиана.
        Октавиан просто не понимает, почему он был бы обязан жениться на Лиаре, если бы его поцеловала она. Тут впору вспомнить старый закон о неприкосновенности проконсулов и обвинить девушку в нарушении.
        «Шла бы Лиара в несуществующую ночь и предлагала властелину жениться на себе! - выкрикивает побагровевший от злости мэр. - Если ей так надо!»
        «Нам надо!» - голосит его жена.
        Октавиан представляет этот момент: что вместо Марьяны предложение делает Лиара… он бы откупился.
        Постепенно ссора между мэром и семьёй утихает, они ужинают. Лиара с матерью уходят на посиделки к соседям, запершийся в библиотеке мэр читает пошлые книги с картинками и потягивает медовую настойку.
        За окном сгущаются сумерки. Октавиан работает, всё чаще обращаясь к браслету, но с Марьяной всё в порядке.
        Мэр уже спит в постели, когда она, наконец, заходит на территорию белой башни.
        Октавиан медлит, не зная, как лучше поступить: дать ей войти, переодеться, умыться или сразу встретить на пороге?
        Разум советует не мешать, но сердце… Октавиан бесшумно выходит из кабинета и опирается на высохшие после окраски перила. С высоты второго этажа оглядывает холл, свечи на каменных курганах… в доме стало веселее, хотя Бука с этим точно не согласится.
        Марьяна приближается очень медленно. А дверь распахивает громко.
        - Тсс! - шипит она, прижимая к груди ошалевшего, распушившегося фамильяра. И голос у неё другой, тягучий. - Мы всё сделаем тихо… тихо!
        Она натыкается на курган из камней, они с грохотом валятся на пол.
        - Тихо! - шатаясь, Марьяна грозит им пальцем. - Нас тут нет.
        Вырвавшись, Жор шмякается ей под ноги, шипит:
        - Ты зачем это пила?
        - Я уже взрослая, замужняя девушка, мне можно! - Марьяна, указывая себе направление рукой, проходит в сторону подсобки. Там что-то с грохотом валится.
        Жор шарахается от перемахнувшего через перила Октавиана. Ловко приземлившись на пол, он забегает в тускло освещённую подсобку: несколько гробов опрокинуто. Марьяны нет. Только из-под крышки одного из гробов торчит край тёмного подола.
        От удивления Октавиан застывает на минуту. Осторожно подходит, приоткрывает крышку. Лежащая на белом бархате Марьяна сонно приоткрывает глаза. Вздыхает, обдавая его запахом настоянных трав и ягод.
        «Отругать бы её за нанесённый здоровью вред…» - думает Октавиан, но не ругает.
        Они молчат ещё пару минут. Её веки тяжелеют, медленно опускаются, а Октавиан не может оторвать взгляд от длинных чёрных ресниц, и даже их изгиб кажется ему особенным и совершенным.
        - Ты что здесь делаешь? - тихо спрашивает он.
        - Сплю, - шепчет Марьяна.
        - Но почему здесь?
        - Чтобы долг супружеский не исполнять. Я не готова.
        - Достаточно было просто об этом сказать, - Октавиан наклоняется. Ему невыносимо хочется коснуться её губ, прижаться к шее, вдохнуть аромат волос. Но он просто вытаскивает её расслабленное тело. - Ты для этого гробы купила? От меня прятаться?
        - Может быть, - Марьяна утыкается ему в грудь, и сердце Октавиана, пропустив удар, принимается стучать вдвое чаще обычного.

* * *
        Голова раскалывается. Уют постели не перебивает мерзкого ощущения, вытягивает меня из спасительного сна. Неохотно разлепляю глаза.
        На тумбочке вместо алых цветов - белый кувшин. На белом листе чернеет единственная, но такая обнадёживающая надпись:
        «Поможет».
        Если Жор это выпил, я его придушу.
        Приподнимаюсь. Одеяло соскальзывает с обнажённого плеча… да я вся обнажённая! Память выплёскивает на меня образы вчерашней ночи: ванная, раздевающий меня властелин, его белые одежды, темнеющие и тяжелеющие от льющейся на них воды, губы на моей шее, его пальцы в моих волосах.
        Моё:
        - Ты же говорил, что достаточно просто сказать, и ничего не будет…
        Его сиплое:
        - А ничего не происходит, я просто тебя мою.
        И его руки везде-везде-везде.
        Резко сев, хватаю кувшин и жадно пью кисловато-солёную воду.
        Ещё немного, и брачная ночь состоялась бы.
        Напившись, откидываюсь на мягчайшие подушки. Дышать уже легче, медленно отступает головная боль, позволяя мыслям свободно течь, а памяти опять работать.
        Разговор с Арной и Верной…
        - Мужчина должен быть тот самый.
        - Его встречают лишь раз… нельзя такого упускать.
        - Сердце не простит предательства.
        - Людские, светлые законы - это ничто, ведьме муж лишь тот, с кем её соединили духи. Сейчас ты свободна ничуть не меньше, чем была неделю назад. Ты так же вольна в своём выборе. Светлый властелин, хоть и враг нам, тёмным, для тебя удобный муж, сейчас - надёжная защита, с ним может быть хорошо, но вы слишком разные, и духи никогда не примут его, и в посмертии ты останешься одна. Навечно.
        - Марьяна, загляни в свою душу, подумай, простишь ли ты себя, если откажешься от Рейнала? Сейчас, когда сама судьба дала вам второй шанс.
        - Месть светлого властелина?.. Он чтит законы, и за неверность у нас не карают смертью, только разводом. Не этого ли ты хочешь? Но даже если он забудет о законе, круг ведьм своих не бросает, духи берегут избранников.
        - Круг ведьм не обманешь, он не соединит тебя тем, кто тебе не пара. Ты ничего не теряешь, попробовав, но можешь многое потерять, отказавшись от этой возможности.
        - Светлый властелин не вечен, они из плоти и крови, их ранили в боях, значит, они при всей своей силе не бессмертны.
        Их слова выжжены в моей памяти, они пылают во мне, распаляя надежду. Робкую, пылкую, испепеляющую мою волю.
        - Лучше сделать, чем не сделать.
        - Не может быть будущего со светлым властелином.
        - Ты знаешь, что он наш враг.
        - Круг ведьм защитит. Даже от него защитит, иначе светлые властелины уничтожили бы их все.
        - Ведьмы слушают сердце, разум - это для простых людей.
        Время… сколько времени теперь?
        Подхожу к окну… Скоро полдень.
        Пора идти, если я хочу оказаться на месте к сроку.
        Если хочу узнать, что выбрал Рейнал, действительно ли он решился или то были лишь продиктованные страстью обещания?
        - Другого-то шанса у тебя и не будет. Кто ещё посмеет взглянуть на жену светлого властелина? Никто. А не придёшь - Рейнал никогда тебя не простит. В мужчинах гордыня всегда кричит громче любви.
        И платье моё лежит на стуле. Я успею дойти пешком, если отправлюсь прямо сейчас.

* * *
        Ветер овевает пылающее лицо, цепляется за подол трава. Хорошо, что Жор остался поддерживать Буку, мне сейчас не ворчание нужно, а шелест ветра и пение птиц. И одиночество. Но я не одна: во мне по-прежнему звучат скрипучие, старческие, преисполненные мудрости голоса Верны и Арны.
        - Отношения, не испытанные кругом ведьм, не отношения, а так, временное развлечение. Отказавшись, ты всегда будешь тосковать о недостижимом. Поверь, об этом болит сердце всех одиноких ведьм. Даже Саира, какой бы злой и холодной они ни была, страдает от того, что никого не приводила в круг ведьм, и не приведёт никогда.
        Если даже Саиру пронимает, то меня точно должно когда-нибудь накрыть. Да что там, я уже хочу в этот круг, слишком ярко мне расписали чудесное ощущение целостности и силы, которое с благословения духов можно получить только там. Так ярко и соблазнительно, что поблек образ Рейнала, и всё это кажется не моей мечтой, а лишь обезличенной мечтой каждой ведьмы о вечной искренней любви.
        - Этот юноша Рейнал, надо признать, очень смелый, раз решился на такое. Похоже, он тебя сильно любит.
        - Нет ничего прекраснее любви…
        - Любовь лучше всего доказывают действия. Посмотри на Рейнала: он ошибся, но пытается эту ошибку исправить самым верным способом.
        - Я бы сходила на место встречи хотя бы просто узнать, пришёл он или струсил.
        И я иду на место встречи. Мне тоже нужно знать, любит меня Рейнал или его обещания - пустые слова.
        - Как жаль, что такая юная красивая ведьмочка досталась врагу. Ты даже противопоставить ему ничего не можешь… Это сейчас в этом нет необходимости, но что случится, когда ты ему наскучишь?
        - Кто ты для светлого властелина? Развлечение?
        - Таких, как мы, он уничтожал сотнями.
        - Я видела его в бою: холодная и безжалостная сила, стирающая всё на своём пути. Земля была пропитана кровью, тела смешаны с землёй и камнями, стонали раненые, а на его лице не дрогнул ни единый мускул, он шёл по телам, и его одеяние ослепительно сияло, а всё вокруг разрушалось, рассыпалось. Он безжалостен, как огонь, и сердце его холоднее льда. Может ли тот, кто считает нас прахом под своими ногами, относиться серьёзно к песчинке вроде тебя?
        - Светлые - наши завоеватели, а мы их рабы. И ты хочешь смириться? Безропотно склонить голову, отказаться от любви, от счастья, от всего? Ради чего?
        - Не бойся, круг ведьм всегда честен. Он открывает наши сердца и позволяет заглянуть в сердце избранника. Там можно развеять любые сомнения.
        - Марьянушка… завянешь ты одна со светлым властелином, зачахнешь без любви…
        - Рейнал достойный молодой человек, и ты хорошо знаешь его, вы ведь столько лет вокруг друг друга ходили. Ты знаешь, чего хочешь, и глупо лгать себе, когда есть возможность получить благословение духов круга…
        - Лучше познать любовь на день, чем десятки лет не знать её вовсе.
        Трава цепляется за подол, будто мешает идти. Дурное предзнаменование? Я почти останавливаюсь, но вдруг сопротивление прекращается. Трава легко скользит по ткани, и ветер подталкивает меня в спину, помогая взобраться на холм. С его вершины открывается вид на бескрайний лес. Нетронутый властелином лес, неприкосновенный для жителей восьмой провинции.
        Лес ведьм. Манящий и отталкивающий, похожий на обычный лес, но какой-то другой. Не бывает таких лесов, даже там, где лешие правят.
        На опушке, сбросив сюртук на траву и держа в поводу рассёдланного коня, стоит гибкий юноша с отливающими медью волосами.
        Рейнал. Он пришёл. И… понимаю, что на коне он просто приехал сюда, но это так соответствует традиции, что щемит сердце: сама судьба предлагает по всем правилам войти в лес и добраться до круга.
        Беспокойно оглядывающийся Рейнал, увидев меня, улыбается. Запрыгивает на коня и припускает его. Глухо ударяются о землю копыта. Несколько томительных мгновений - и Рейнал нависает надо мной. Ветер треплет его волосы, белую рубашку.
        - Марьяна, поехали, - Рейнал протягивает руку.
        Ухватившись за неё, упершись на его выставленную ногу, я запрыгиваю на холку коня. Обняв меня, Рейнал съезжает с холма и направляется вглубь леса.
        Мы, как и предписывает традиция, на одном животном въезжаем под сень неподвижных деревьев. В лесу ведьм всё будто застыло. Ни единого звука, и только конь шуршит листьями папоротника.
        Лес ведьм пропускает нас к кругу. И хотя главное испытание ждёт там, я выдыхаю свободнее: лес пустил, значит, хоть немного, но он принимает Рейнала как моего избранника.
        ГЛАВА 18. РАЗБИТЫЕ НАДЕЖДЫ
        Тревожно ехать в лесу, где не слышно ни птички, ни шороха листьев. Сгущаются заросли папоротника, всё чаще переливаются на нём капли влаги, будто роса. И кажется, что помимо деревьев это единственное растение здесь - это бесплодное, разлапистое. Нет ни брусники, ни калины, ни земляники-черники, не поглядывают из-под листьев грибы.
        Лес… словно мёртвый.
        В чём причина его оцепенения? Эти капли росы, точно капли слёз, о чём нам говорят? О трудностях нашего пути, об испытаниях?
        Рейнал оглядывается по сторонам, тяжело дышит в затылок.
        - Тут… жутко.
        Мне самой не по себе, но я уверяю:
        - Это испытание нашей стойкости. Ты всегда можешь развернуться.
        Крепче обнимает меня Рейнал, шепчет в шею:
        - Не отпущу, моя милая, не смогу отпустить, ты моё сердце и моя душа, без тебя мне жизнь не мила. От души не отказываются.
        Улыбка наконец трогает мои напряжённые губы.

* * *
        Бесконечно долго тянется поездка по лесу. А ведь у него есть, должен быть предел. Папоротники вокруг блестят от росы. Прохладно, и свет блекло-холодный, будто сейчас раннее утро.
        Впереди показывается просвет, и Рейнал припускает коня. Моё сердце тоже стремится туда, хотя сердце замирает от страха.
        Испытание круга ведьм - каким оно будет для нас?
        Всё реже стоят деревья. Выпускают нас на огромную поляну. Дальняя её часть скрыта туманом, а сама она отделёна от леса выложенной неприметными валунами дугой. Они отстают друг от друга на шаг, почти теряются в папоротнике. И это лишь часть огромного круга на благословенную для ведьм землю духов.
        Натягивает поводья Рейнал, позволяет мне соскользнуть с коня, спрыгивает сам и тянется взять меня за руку.
        - Нельзя, - сипло напоминаю я, и хотя от страха стынет внутри, я отступаю на шаг, а затем ещё на шаг к кругу ведьм.
        Страшно, но и тянет войти в него, узнать, понять, определиться, что-то решить. Потому что даже сейчас - мы только на половине пути, ещё можно разойтись и забыть об этом.
        - Иди, - Рейнал улыбается немного тревожно, но прижимает ладонь к сердцу. - Я смогу войти в круг и увижу тебя - это точно. И надеюсь, что твоё сердце позволит тебя догнать.
        Да, так и должно быть на счастливом ритуале: духи не могут отвести глаза мужчины, и не дают ведьме убежать.
        Кивнув, разворачиваюсь к неприметной изогнутой линии из валунов и ступаю по влажной траве. Папоротник расступается передо мной. Сердце обмирает, когда я приближаюсь к границе.
        Набрав в лёгкие воздуха, перешагиваю её и прохожу ещё десять шагов, прежде чем нестерпимое желание увидеть Рейнала заставляет меня обернуться.
        Это миг правды. Возможность увидеть привязанности избранника…
        Рейнал стоит на границе камней.
        И он смотрит чуть в сторону, не прямо на меня, будто… не видит.
        Или он оглядывает лес, смотрит на что-то за моей спиной?
        Белые нити отношений связывают его с родными и друзьями. Но и алые ленты вспыхивают вокруг него. И в сердце будто вгоняют нож. Другие женщины. Не одна - четыре. Истаивают, истончатся три из них в едва заметные мерцающие нити: старые связи, давние, прекращённые. Но одна - одна алая и материальная, как настоящая атласная лента, тянется за его спину в лес. Крепкая привязанность, свежая.
        Она такая отчётливая, что… нет сомнений: пока клялся мне в любви, пока обхаживал меня, носил сладости, с кем-то Рейнал делил постель.
        Стон срывается с моих губ, и я опускаюсь на колени.
        - Марьяна? - Рейнал оглядывает поляну, присматривается.
        Он не видит меня, потому что… духи не признают в нём достаточной глубины чувств, они затуманивают его зрение.
        И раненое сердце кричит: это потому, что он просто человек, простому человеку не справиться с влиянием духов! А разум понимает: если чувства достаточны, духи не противятся даже связям с людьми.
        Слёзы щекотно бегут по щекам, я до крови закусываю палец, чтобы не закричать, не разрыдаться сейчас. Разжав зубы, вскрикиваю:
        - Кто она, кто?!
        - Марьяна? - Рейнал шагает на границу, но натыкается на невидимую преграду.
        Алая лента колышется. Дрожит и извивается, будто притягивает кого-то.
        Сухо щёлкает ветка. Рейнал оглядывается, а я просто поднимаю взгляд: из-за деревьев, ведя в поводу серую кобылку, выходит девушка.
        Знакомая девушка…
        Та самая косая, которой я гадала на суженого в несуществующую ночь.
        С её сердцем связана алая лента привязанности Рейнала.
        Девушка отчаянная, раз посмела войти в лес ведьм. И особенная, раз духи пропустили её. Или желание её попасть сюда было так сильно, что тронуло их. А может, они хотели показать правду мне…
        - Вейска, уйди! - Рейнал отмахивается. - Хватит за мной ходить! Я сказал - нет!
        Он разворачивается ко мне, бессильно ищет ослеплённым духами взглядом:
        - Марьяна, Марьяна, что бы она ни говорила - не верь ей. Она мне прохода не даёт, хочет женить на себе. Она сумасшедшая! Марьяна, Маря… пусти меня в круг, пожалуйста, я ведь тебя люблю, только тебя.
        Столько искренности в его голосе и отчаяния, и он, возможно, правда хочет войти за мной в круг. Может, попробовав другую, он понял, что хочет быть лишь со мной, и пытается уберечь меня от правды о своей измене, но я же вижу эту красную ленту.
        - Рейн… - по щекам девушки текут слёзы, она так крепко стискивает в руке какой-то предмет, что по пальцам струятся красные капли, падают на листья папоротника в бусинах росы - совсем как в видении из гадания в несуществующую ночь. - Ты же мне это подарил сам, подарил той ночью, говорил, что я особенная…
        Она разжимает окровавленную руку: ладонь проткнули зубья гребня, алое измазало, почти скрыло под собой его резной узор.
        Алые капли падают к росе. Своей судьбы и судьбы родных, близких людей ведьмы прочитать не могут, и то видение было… оно не обо мне, но как же мне больно!
        Лицо Рейнала искажает, уродует злость:
        - Уйди! Я знать тебя не желаю, ты была ошибкой!
        Словно лезвием по сердцу - страшные слова, больно слышать их даже со стороны.
        Вейска прижимает гребень к груди:
        - Не оставляй меня, я же люблю тебя, я всё тебе отдала, на всё согласилась, не бросай же меня сейчас, ты же знаешь…
        - Хватит! - Рейнал указывает в сторону. - Уходи. Я уже говорил и повторю: всё кончено, я на тебе не женюсь, ты была просто развлечением. Я люблю другую.
        Я поднимаюсь с колен.
        Медленно приближаясь к границе круга, разглядываю непривычно злое лицо Рейнала. Как нахмурены его брови, трепещут ноздри, обострились черты… Таким я его никогда не видела. Столько ненависти, и к кому?
        У Вейски от переживаний сильнее косит глаз, лицо красное от слёз, но ведь… помню её в несуществующую ночь, не так уж она плоха внешне, даже милая.
        Я совсем рядом с Рейналом, чувствую сдобный запах его рубашки, сладкие оттенки ароматов кожи. А он меня не видит и не чувствует.
        - Я же твоё дитя под сердцем ношу, - всхлипывает Вейски. - Как ты можешь такое говорить? Что мне делать?
        - Это ничего не меняет! - рявкает Рейнал. - Думать надо было, прежде чем ноги раздвигать!
        Выскочив из круга, со всей силы залепляю ему пощёчину. Её звон разлетается по поляне.
        - Как ты смеешь?! - выдыхаю я, и слёзы брызгают из глаз, искажают всё. - Как ты смеешь так говорить, это же твой ребёнок!
        Прикрыв запылавшую щёку, Рейнал выкрикивает:
        - Маря, не надо! Да, я поддался желаниям, я мужчина, и мне хотелось близости, а ты была несговорчивой, и я нашёл, с кем удовлетворить желание, но это ничего не значило для меня!
        - Ты говорил… - всхлипывает Вейска.
        - Да ничего я такого не говорил! Ты сама себе любовь придумала! Это просто желание было, не ты, так с другой бы уединился! И я не буду воспитывать этого ребёнка, сама им…
        Влепляю Рейналу по второй щеке. Он отступает.
        - Маря…
        - Ты знаешь! - почти рычу, меня трясёт, колотит всю. - Ты ведь знаешь, что отец бросил меня, оставил одну, ты знаешь, как это больно, как я к этому отношусь! Как смеешь при мне отказываться от ребёнка?! Как у тебя язык поворачивается, как…
        - Ты сама виновата! - он хватает меня за плечи, встряхивает. Лицо его багровеет от злости, стирается граница оставленных моими ладонями следов. - Сколько раз я говорил, что горю от желания, что я не могу так, что ты нужна мне! Сколько раз ты отказывала…
        - Из страха оказаться одной, как мама! - выпаливаю я и зажимаю рот ладонью.
        Меньше всего на свете я хотела остаться одна с ребёнком на руках, обречённым всю жизнь оставаться изгоем.
        - Я говорил тебе! Всё объяснял! Ты знаешь, как на меня действовали поцелуи и объятия, но ты не соглашалась, и я просто воспользовался случаем! Мне это нужно было просто физически! Я не мог больше терпеть!
        Рыдания Вейски разливаются по тихому лесу.
        - Маря… - Рейнал притягивает меня к себе, но я упираюсь:
        - Как ты мог?!
        - Это был удобный вариант, - он пытается дотянуться до моих губ, но я выгибаюсь, отстраняясь.
        - Если любишь меня, как ты мог, как ты смел?!
        Его лицо будто каменеет, и Рейнал отталкивает меня, кричит на весь лес:
        - Но ты тоже позвала замуж не меня, а властелина! Тоже выбрала удобный вариант! - Он ударяет себя кулаком в грудь. - Думаешь, мне было не больно?! Ну, да, он-то получше сына кондитера! Богаче! Влиятельнее! Ты ничем не лучше меня, Маря, ты тоже предала меня, продавшись светлому властелину.
        Со всей силы заряжаю ему по щеке, но Рейнал перехватывает запястье, не даёт ударить. Понимаю, что с его стороны это выглядит так, но всё ведь не так, у меня даже брачной ночи не было!
        - Маря, Маря, давай не будем решать сгоряча, я правда тебя люблю и хочу быть с тобой… Ну хочешь, я официально женюсь на Вейске и буду воспитывать ребёнка, а ты будешь с ней дружить, в гости ходить. Это станет хорошим прикрытием, чтобы светлый властелин не заподозрил нас в отношениях. А сейчас, когда всё выяснили и поняли, мы войдём в круг…
        Рыдания Вейски разрывают сердце.
        - Ну же, Маря… - Рейнал протягивает руку к моему лицу, и в его синих глазах снова появляется знакомая нежность. - Я хочу быть с тобой навсегда, разве ты не хочешь? Разве не ради этого ты привела меня к кругу ведьм? Так пойдём же и завершим ритуал, чтобы больше никто не мог между нами встать.
        Этого я хотела. Об этом грезила. И если соглашусь, всей душой соглашусь - круг должен пропустить Рейнала.
        - Рейн, - стонет Вейска, - пожалуйста, умоляю, останься со мной, я люблю тебя…
        Может, и есть доля правды в том, что терпеть он не мог, и я сама виновата, что по глупости слишком распаляла его, но…
        - Я так не могу! - оттолкнув Рейнала, бросаюсь прочь, зажимаю уши ладонями, чтобы не слышать переходящего в вой плача Вейски.
        Заросли папоротника расступаются передо мной.
        - Маря! Маря, остановись! - кричит в спину Рейнал.
        Отбежав, оглядываюсь: папоротник путается у него под ногами, сплетает листья, цепляет ноги.
        - Маря! - тоска и страх Рейнала так сильны, что в сердце на миг вспыхивает жалость.
        Я отступаю. Рейнал спотыкается и падает в папоротники, а Вейска бежит к нему, по-прежнему прижимая дарёный окровавленный гребень к груди.
        Не смогу я делить Рейнала с ней, с её ребёнком, не смогу не сгорать от ревности, зная, что между ними было и в любой момент может повториться.
        Сердце ломит от боли, но я разворачиваюсь и, подхватив подол, бросаюсь прочь из леса ведьм. Круг открыл правду, круг защитил меня от обмана…
        Круг оставил меня совсем одну, без надежды на счастье.
        Быть может, это его месть за то, что я предала свою силу, связавшись с врагом…

* * *
        В белой башне тихо. Сумрачно. Октавиан застывает на лестнице, прислушиваясь к ощущениям. Знает, что Марьяны нет, зато фамильяр её дома. Глупое создание почему-то торчит здесь, когда должно помогать хозяйке. Но в данном случае это к лучшему.
        Уловив присутствие Жора в комнате Буки, Октавиан проносится по оставшимся ступеням, бесшумно минует холл и влетает к своему фамильяру.
        Икнув, сидящий у кроватки Буки Жор пытается исчезнуть, но его охватывает белая сеть, и Октавиан вздёргивает его на уровень своего лица, цедит:
        - Ты!
        Жора трясёт до судорог: чёрное в глазах властелина вспыхивает белым светом.
        - Й-й-я, - соглашается Жор и изображает обморок.
        Тряхнув безвольную тушку, Октавиан строго спрашивает:
        - Где Марьяна? Показывай дорогу!
        И снова встряхивает, да так, что клацнувший челюстью Жор понимает: отпираться бесполезно.
        У наблюдавшего за этим Буки нервно трясётся подбородок. Он всплескивает лапками и как взвоет:
        - Что она с моим спокойным хозяином сделала? Ведьма! А-а-а!

* * *
        Почему слёзы не заканчиваются? Мне казалось, их на раз есть какое-то строго определённое количество, а они текут и текут. И уже вечерняя прохлада цапает меня за кожу, пробирается сквозь ткань, холодит особенно там, где подол мокрый и грязный. Слёзы же продолжают течь, словно их во мне бескрайнее озеро.
        Тихо всплескивается на реке рыба. Вертятся над водой насекомые, пытаются спасись от стрижей.
        И пусть этот склизкий склон, в размокшую грязь и глину которого влипло моё платье, ничем не напоминает уютный бережок возле ракиты, сам вид на реку рвёт сердце.
        И зачем здесь сижу? Зачем вспоминаю всё сказанное возле круга ведьм? Зачем перебираю слова Рейнала… пытаюсь отыскать ему оправдание? Нет его. Не может быть. Даже если мне хочется простить и забыть.
        Но я ведь не смогу. И все те сладкие, ароматные, вкусные воспоминания, составлявшие радость жизни, теперь подгнили, заплесневели, просто грязь и мрак.
        Как Рейнал мог?
        Опустив голову на скрещенные на коленях руки, всхлипываю и позволяю рыданиям снова меня захватить.
        - Эй, ты чего, ведьма? - доносится дребезжащий голос из воды. - Светлый властелин обидел, что ли?
        Ну вот, русалка явилась. А там где одна, там скоро другие соберутся. И расспросы начнут. И о том, что в штанах у светлого властелина тоже наверняка поинтересуются. Он передо мной так и не разделся, но судя по тому, что чувствовала через его мокрую одежду - у него там всё, как у обычных мужчин. Так что хотя бы на этот вопрос смогу ответить. Может, этого хватит, чтобы они отстали? Чтобы все отстали…
        - Ой! - охает русалка, тут же раздаётся нервный плеск воды.
        Ушла. И на сердце снова Рейнал, его жестокие слова, снова боль, и снова слёзы душат, а рыдания так сильны, что я завываю в голос, потому что не могу больше терпеть, не могу держать в себе. И это жалобное скуление заглушает все звуки, так что удары копыт я ощущаю по вибрации земли.
        Крепче обхватываю лицо скрещенными руками: не хватало, чтобы меня увидели в таком ужасном состоянии.
        Конь останавливается рядом. Только бы не Рейнал!
        - Марьяна…
        Светлый властелин. Сердце ухает куда-то вниз: он узнает, сейчас всё выспросит, узнает… а, какая разница? Какой смысл в жизни, если она пуста и цели нет…
        - Марьяна, - светлый властелин падает на колени, обнимает меня, охватывает широкими рукавами, прижимается губами к макушке. - Что случилось?
        Слабо мотаю головой.
        - Кто тебя обидел?
        Всхлипываю.
        - Тебе больно?
        Киваю.
        - Ты ранена?
        Мотаю головой, шепчу сквозь слёзы:
        - Уйди, оставь меня.
        Он пытается взять меня на руки. Я упираюсь, ударяю кулаком в грудь, пряча заплаканное лицо на плече, в шёлке волос. Вновь стукаю ослабевшим кулаком. И опять. Вцепляюсь в плечо властелина ногтями, царапаю ткань. Мне так больно, что хочется сделать больно ему, просто потому, что он рядом, потому, что кажется, что так мне станет хоть немного легче. Потому, что если бы светлый властелин не сказал мне «да», Рейнал не решился бы на круг ведьм, так и остался бы прекрасной, чистой и недостижимой мечтой. Он женился бы, как я и ожидала от него, на горожанке, и я бы не узнала об измене, жестокости, подлости.
        Если бы только светлый властелин не сказал мне «да»!
        Подхватив меня на руки, несёт к белому неосёдланному коню, на крупе которого болтается туго набитая седельная сумка в белой оплётке. Я даже не понимаю, как светлому властелину удаётся молниеносно взобраться верхом, практически не выпуская меня из рук.
        Сквозь туман слёз вижу грязь на его всегда белой одежде. Грязь от земли и глины на скате, от моего перемаранного подола. И вопреки всем прежним случаям, на этот раз грязь не истаивает, остаётся на нём. На этом светлом властелине, в безумстве своём согласившемся жениться на ведьме.
        Если бы только он сказал «нет» или «откуп», если бы просто наказал меня за неслыханную дерзость, я бы никогда не услышала и не узнала того, что услышала и узнала сегодня.
        - Ненавижу тебя, - шепчу, прижимаясь к его груди, чтобы задавить рвущийся из груди крик.
        Рыдания сотрясают плечи. Светлый властелин крепче меня обнимает и припускает коня.
        - Почему? - ровно звучит нечеловеческий голос властелина. - За что?
        Опять бью его кулаком по плечу, дрожу в его объятиях, всхлипываю и… начинаю рассказывать о Рейнале.
        Молчать я больше не могу.
        ГЛАВА 19. ЖИЗНЬ С ВРАГОМ
        Марьяна засыпает глубокой ночью. Растрёпанная, заплаканная, нервно вздрагивающая. И единственное достижение, которое Октавиан приписывает себе, это то, что Марьяна умылась и переоделась, хотя сначала не хотела.
        Он ещё полчаса сидит, просто держа её за руку, стараясь не думать о том, что услышал. Октавиан умеет не думать, выбрасывать лишние, опасные, неудобные мысли, но это всегда только временная мера, эти мысли возвращаются через день-два-месяц-год, пока он не обдумает их со всех сторон, не взвесит, и не придёт к какому-либо выводу.
        Сегодняшние мысли связаны с эмоциями, наполнены чувствами под завязку, и это не позволяет утопить их в глубине разума.
        Погладив наконец чуть расслабившиеся пальцы Марьяны, Октавиан поднимается с постели. Замирает, снова оглядывая Марьяну, красные пятна от слёз на её щеках, искусанные губы, тени под глазами, мокрые ресницы.
        Жжение разливается в груди Октавиана, тяжесть давит на сердце, душит, будто кто-то невидимый сжимает горло.
        «Нельзя терять контроль. - Октавиан старается ровно дышать, выходит из её комнат. - Я спокоен, я абсолютно спокоен».
        Резким движением руки он призывает воду. Она фонтаном вырывается на площадке второго этажа. Октавиан формирует кривой стакан. Притягивает со склада капсулы с сухой смесью питания, надеясь на успокаивающий эффект её компонентов.
        «Я не должен его убивать, он не нарушил закон», - повторяет Октавиан, дрожащими пальцами высыпая порошок, наполняя стакан водой, позволяя магии смешать это всё.
        Выпив сразу три порции, Октавиан твёрдой походкой спускается вниз. Жидкое хладнокровие рвётся в его кровь, привычную к веществам, подавляющим страсти, но в голове не желает расходиться туман противоречивых, непривычно сильных эмоций.
        На крыльце он останавливается вдохнуть прохладный ночной воздух.
        Спускается, идёт через двор, прямо в окружающую башню стену. Та расступается, открывая проход в лес.
        Октавиан опирается на широкий бок проёма, пытается медленно дышать, но чувства, которые ему при Марьяне удавалось держать в узде, слишком сильны и теперь рвутся наружу диким бешенством, страхом, болью, ненавистью - как ураган, как цунами.
        Вокруг Октавиана воронкой закручивается белое сияние.
        Выступив вперёд, зажмурившись, он коротко вскрикивает, и магия срывается с поводка. Белый разрушительный луч прорезает лес, выжигая полосу в три метра шириной и на километры длиной.
        Тяжело дыша, Октавиан открывает пылающие белым светом глаза.
        Тут же семь белых сфер вспыхивают перед ним полукругом, являя непроницаемые лица остальных проконсулов Агерума.
        - Твои физиологические показатели… - традиционно начинает Прайм.
        - …значительно отклонились от нормы, - добавляет Секунд.
        - И всплеск магии… - замечает Тертий.
        - …неоправданно высок для столь мирного времени, - продолжает Кварт.
        - Это требует пояснения, - вступает в разговор Квинт, а Секст поддерживает:
        - Учитывая нестандартность твоего положения.
        - И потенциальную угрозу в твоём доме, - заканчивает Септим.
        Их неспешный, несмотря на тревожную тему, разговор даёт Октавиану взять себя в руки, собраться с мыслями. Ответ его строг, голос размерен и не отличается от интонаций остальных проконсулов.
        - Физиологические отклонения связаны с изучением интимной стороны супружеской жизни, - поясняет он.
        Ни один мускул не вздрагивает на проконсульских лицах.
        - Твои выводы по данному вопросу? - спрашивает Прайм.
        - Физиологическая реакция вызывает специфические ощущения во всём теле, учащение сердцебиения. И в целом ускорение обменных процессов.
        - Понятно, - констатирует Прайм. - С чем связан магический всплеск?
        - Сделал дорогу до тракта. Собираюсь проложить ещё несколько в разные стороны.
        - Зачем? - уточняет Прайм.
        - Чтобы жене было удобно выезжать из дома. Порталом она не пользуется.
        Проконсулы внимательно смотрят на него, но им нечего возразить, все его ответы логически выверены, и Октавиан прекрасно это понимает.
        Один за другим проконсулы прощаются, их сферы истаивают.
        Оставшись один возле белой стены и огромной, в порыве эмоций выжженной просеки, Октавиан приходит к выводу, что ему надо заблокировать заклинание, оповещающее остальных о сильных изменениях его состояния, чтобы проконсулы не могли узнать, если с ним что-то не так.
        Но сначала - новые просеки. В разные стороны, как обещал собратьям. И светлая магия, повинуясь ему, послушно разрушает ни в чём неповинный лес.

* * *
        В окружающем башню лесе ещё потрескивают разряды тока и воздух тяжёл от изливавшейся туда магии, когда Октавиан возвращается в спальню Марьяны и приваливается к косяку.
        Так стоя и глядя на неё, он осторожно касается опутывающей его сети светлой магии. Изменять настройки защитно-оповещающих чар опасно и, учитывая существование недовольных им бунтовщиков, недальновидно. Но Октавиан как никто другой знает, насколько проконсулы опасны в своём стремлении следовать заветам Метрополии.
        Каждый следит за чистотой остальных членов восьмёрки.
        В случае изменения его характера и предательства идеалов они доложат в Метрополию, несмотря на то, что отступничество одного - приговор остальным, и их просто заменят другой восьмёркой.
        Сейчас остальные настороже.
        И это их пристальное внимание опаснее всех армий и магов, с которыми Октавиану пришлось сразиться ради завоевания Агерума, смертоноснее всех подосланных убийц, и неотвратимее, чем рассвет и закат.
        Пристальное внимание проконсулов и Метрополии будет с ним до последнего вздоха. С этим придётся жить. Увиливать. Бороться. Именно из-за этой вечной угрозы, распространяющейся на Октавиана и Марьяну, он столько времени отказывался даже думать о ней, но…
        Под действием воли Октавиана сеть защитно-оповещающих чар всё же изменяется, отсекая семи первым проконсулам возможность узнать о резких изменениях состояния его тела. Октавиан тяжело вздыхает и, потерев переносицу, опять смотрит на Марьяну.
        «Нельзя сейчас оставлять её одну. - Он подходит к кровати. Разглядывает сжатые в кулаки руки, нервно вздрагивающие ресницы. - Насколько знаю, девушки с разбитым сердцем склонны совершать глупости…»
        Вспомнив изничтоженный лес и переполох среди проконсулов, Октавиан качает головой: «И мужчины тоже. Даже проконсулы, если они достаточно безумны для этого».

* * *
        Я цепляюсь за сон, силюсь его удержать, пытаюсь остаться в дрёме, где так хорошо и никто меня не предавал, но воспоминания тянут из неги, когтями впиваются в сердце, разрывают и его, и душу - всё!
        Слёзы удушающей волной приливают, рвутся из глаз, наполняют солью рот. И я вся сжимаюсь калачиком, утыкаюсь лицом в одеяло, чтобы не закричать.
        Не хочу плакать о Рейнале, не должна, не хочу, но… Рыдания сотрясают меня, требуют кричать, бить подушку и одеяло. И рыдать, рыдать до хрипоты.
        - Хочешь воды? - спрашивает светлый властелин.
        Вздрагиваю. Слёзы разом высыхают. Медленно оборачиваюсь: рядом с моей кроватью теперь стол. И стул. И светлый властелин сидит спокойный и собранный, как всегда. А за ним тележечка с документами.
        Икаю.
        Так… сегодня вроде не выходной день. Сипло, потерянно шепчу:
        - Почему ты не на службе?
        - Ко мне вне расписания никто не приходит. А тебе сейчас нужна… поддержка.
        Поддержка нужна. От Эльзы и Миры. От Арны и Верны. От Жора на худой конец, но не от светлого же властелина! Что он вообще в этом понимает? В том, что тебя предают…
        Гнев быстро проходит: в предательстве своей избранницы он знает толк. Пусть для него наш брак просто развлечение, пусть он не любит, и поэтому ему не больно, но бить кулаком в грудь и кричать о том, что меня предали, как-то неразумно, если учесть, что я хотела завести второго мужа при живом первом.
        - Хочу воды, - соглашаюсь уныло.
        Вода у него тут, на столе: и кувшин, и два высоких белых стакана. Он наливает и протягивает мне полный.
        Кутаясь в одеяло, сажусь. Пью удивительно приятную на вкус, точно из лесного ключа, воду.
        - Это пройдёт, - светлый властелин отворачивается к стопке папок на столе. - Всё наладится.
        Он чего-то касается там, за пачкой бумаг, будто покатывает крупный шар.
        Горько усмехаюсь: какое ещё мнение о сердечной боли может быть у этого хладнокровного существа?
        Выпив воду до конца, опускаю стакан на пол и откидываюсь на подушки. С той же горечью отзываюсь:
        - Не пройдёт и не наладится. Я теперь одна.
        - У тебя есть я, - светлый властелин почти не шевелится. - Если для тебя так важен брак по твоим законам, я готов войти в круг ведьм, только предложи.
        У меня широко-широко распахиваются глаза, и от удивления в них высыхают только навернувшиеся от жалости к себе слёзы.
        - Ты светлый, круг не для тебя, не примет, даже если я захочу.
        - Ни один проконсул не входил в круг ведьм с целью женитьбы, поэтому нельзя точно сказать, примет круг кого-то из нас или нет, пока не попробуем.
        Он прав. Но для благословения круга ведьм нужны чувства, которых между нами нет.
        Пусть светлый властелин не смотрит на меня, но почему-то кажется, что ответа ждёт.
        И что говорить, если и так понятно - это бессмысленно?
        Стремясь заполнить неловкое молчание, тихо спрашиваю:
        - Нормальная еда есть?
        - Да.
        Есть совсем не хочется, но раз спросила, надо перекусить.

* * *
        Шутгар ведёт носом, принюхиваясь… никого чужого. Громадным волком он крадётся между деревьев на горьковато-травяной запах двух ведьм.
        Арна и Верна сидят на поваленном дереве на самой границе внутри леса, отделяющего лес обычный от зачарованного.
        Их внезапно стихший шёпот, мрачный вид, подчёркнутый тенями от высоких деревьев, сам запах лёгкой тревоги сразу говорят Шутгару о том, что дело не выгорело.
        Обе ведьмы внимательно следят за его приближением.
        Остановившись перед ними, Шутгар превращается. Судорожная волна ломает его тело, обнажая до человеческой плоти. Ничуть не стыдясь своего вида, Шутгар сипит:
        - Она отказалась?
        - Круг ведьм мне принял Рейнала, - поясняет Арна.
        - Юноша оказался не таким благородным, каким пытался себя показать.
        - Пф! - Шутгар кривится. - И что теперь? Как узнаем слабые места светлого властелина? Как выманим из его логова? Кто этой девчонке язык развяжет, кто её настроит, кто уговорит? Зря вы это затеяли, надо было просто убить предательницу! Р-р!
        - Марьяна не предательница, - качает головой Верна. - Она запутавшаяся маленькая ведьма.
        - Р-р, - гневно отзывается Шутгар. - Горло ей перегрызть и дело с концом.
        - Марьяна верит нам, а значит, может рассказать о том, что происходит в доме светлого властелина, о нём. - Арна опускает взгляд на свои морщинистые, искривлённые старостью руки. - Это более долгий путь, нам самим придётся подставляться, но ещё не всё потеряно.
        - Наберись терпения, Шутгар, - Верна успевает потрепать его сероватые лохмы прежде, чем он гневно отстраняется.
        - Выманим мы светлого властелина, - обещает Арна. - Только действовать надо осторожно и не спеша. Сам понимаешь, что зверь, за которым мы охотимся, сам охотник, силён и не ведает жалости.
        - Знаю, - рычит Шутгар, его глаза вспыхивают зелёным сиянием. - Кому ты это рассказываешь, ведьма?
        - Охотнику, - Арна наклоняет своё морщинистое лицо к его искажённому, почти превратившемуся в волчью морду, - хорошему охотнику, который знает, что такое долго загонять добычу в ловушку.
        Мгновенно обратившийся волком Шутгар снова рычит, щёлкает оскаленными зубами, и из звериной пасти доносится невнятное:
        - Загоняйте. Или я убью предательницу.
        Рыкнув, он разворачивается и трусит прочь.
        Арна и Верна переглядываются. В их глазах тёмными сполохами отражается ведьминская сила. Но вслух они ничего не говорят о дерзости волка, немыслимой во времена до прихода светлых - времена, которые Арна и Верна помнят очень хорошо, по которым страдают, о возвращении которых мечтают…

* * *
        На этот раз светлый властелин со мной не ест, только сидит рядом. Может, злится, а может, теперь я ему противна. Правда, тогда непонятно, зачем он остался на кухне.
        Мясо, хлеб, овощи, всё свежее, вкусное… даже если властелин недоволен, заботится обо мне по-прежнему хорошо.
        Ковыряясь в еде, выбирая кусочки повкуснее, - запечённую корочку, мясо с тонкими прожилками жира, - постепенно отвлекаюсь от мыслей о Рейнале и задумываюсь о Вейске. Судьба у неё незавидная: мало того, что с внешним недостатком, так теперь ещё ребёнок внебрачный. Ребёнок Рейнала.
        - Властелин…
        - Октавиан, - поправляет светлый властелин. - Для тебя я - Октавиан.
        - Октавиан, - глаза поднимать не смею. - Можешь как-то повлиять на Рейнала, чтобы он женился на Вейске? Жалко девушку.
        Сердце сжимается так, что трудно дышать.
        - Нет закона, предписывающего мужчине жениться на любовнице в случае её беременности.
        И снова как ножом по сердцу. Я с трудом поднимаю взгляд на застывшее лицо светлого властелина.
        - Октавиан, - голос плохо слушается. - Но ты ведь можешь повлиять незаконными способами. Просто намекнуть. Посулить ему что-то. Пригрозить регулярными проверками. Не знаю… ну что-то же можно сделать. Её же заклюют этим внебрачным ребёнком, со свету сживать будут.
        - Это тоже незаконно.
        - Да кому какая разница? - всплескиваю руками. - Люди могут - люди делают. Грубым словом, косым взглядом… есть тысячи способов изводить человека, не переступая дозволенное законом.
        - А ты уверена, что замужество за этим человеком для неё лучший вариант, чем осуждение людей?
        К Вейске Рейнал относился ужасно, а она его любит… в чём-то властелин прав: никто так не ранит, как близкие. Возможно, вымещение злобы Рейнала на Вейске для неё будет куда более страшным испытанием, чем неприязнь чужих людей.
        - Не знаю, - честно признаюсь я. - Мне просто хочется ей помочь, защитить, но я не знаю, как лучше.
        - Я помогу ей, если ты так хочешь. В рамках закона. Никого не принуждая к браку.
        - И что я буду должна за это?
        - Кому?
        - Тебе, - я укладываю на хлеб кусочек мяса. - Одолжения ведь не делаются просто так, за них надо расплачиваться. Что именно ты хочешь от меня?
        Светлый властелин не сводит с меня взгляда. Наверняка попросит о брачной ночи, я с ней затянула.
        - Пообещай и выполни обещание не делать глупостей.
        - Что? - вскидываю на него удивлённый взгляд.
        - Тебе сейчас плохо, в такие моменты можно наделать глупостей, поставить под угрозу свою жизнь. Пообещай, что не будешь этого делать, что дашь себе успокоиться, принять ситуацию.
        Прикрываю глаза, открываю, снова оглядываю властелина: ничего не выражающее лицо, жуткие глаза, которые теперь не очень-то и ужасают.
        Не понимаю его. Почему он заботится обо мне? Или законом не запрещено при живом муже кого-то другого в круг ведьм заводить, поэтому мой проступок ему безразличен?
        - Пообещаешь и выполнишь обещание? - повторяет властелин.
        Как тонко он играет словами, ведь если бы попросил только пообещать, я была бы вольна делать глупости…
        - Клянусь не делать глупостей, - потупив взор, мну в руках хлеб с мясом. - Я же ведьма, мы не убиваемся по мужчинам, это наше правило.
        К счастью, светлому властелину хватает такта не напоминать, как я рыдала на берегу, потом в его объятиях, потом в постели. И всячески убивалась, да.
        Меня передёргивает от отвращения к себе: не должна была так расклеиваться, недостойно это, глупо и ничего не изменит. Только слёзы опять наворачиваются, и сердце колет ледяными остриями.
        Потянувшись через стол, светлый властелин накрывает моё дрожащее запястье и сжимает.
        - Марьяна, просто знай: я всегда рядом, ты можешь на меня рассчитывать в любой ситуации.
        Прикосновение его руки удивительно сочетает твёрдость и мягкость, она по-человечески тёплая, надёжная.
        Киваю.
        - Хорошо… спасибо.
        Властелин проводит кончиками пальцев по моей кисти - щекотно и тревожно до мурашек - и откидывается на спинку стула.
        А я опять примеряюсь к измятому в руках бутерброду. И только теперь замечаю:
        - Странно, что Жор не прибежал попрошайничать.
        В тот же миг светлый властелин поднимается со стула и выходит из кухни. Что это с ним? Или он знает, где Жор?

* * *
        Сердце Октавиана стучит слишком быстро, даже когда он заходит на конюшню, где переминается так и не почищенный Букой конь. Снимает с него перехваченную магической сетью седельную сумку.
        Раскрыв, вываливает на пол помятого, ошалевшего Жора.
        - Тебя хозяйка ищет.
        Манул икает и, прижавшись к полу, отползает по-пластунски к двери. Октавиан задумчиво следит за его маневром.
        - Ты меня боишься? - спрашивает тихо.
        - Э-ы-у-у, - пищит Жор, задней лапой ощупывая порог.
        Перебравшись через него похудевшим от стресса пузцом, Жор разворачивается и даёт дёру.
        Октавиан провожает его взглядом и, отбросив сумку на перекладину, соединяет ладони. Разводит их, создавая сферу наблюдения. С минуту смотрит, как Марьяна обнимается с вытаращившим глаза фамильяром. «Кажется, глупостей она делать не собирается», - Октавиан касается белой поверхности, и на ней опять возникает лицо мэра: тот работает с документами.
        «По-прежнему ничего подозрительного», - Октавиан вновь касается белой поверхности, собираясь развеять сферу, но в последний момент решает продолжать плотную слежку за мэром.
        ГЛАВА 20. ДОГОВОРЁННОСТИ
        Сжимая в руке мешок с золотыми монетами старой чеканки, Октавиан выходит на крыльцо своей рабочей резиденции и окидывает почти пустую площадь взглядом. Он пять дней являлся в Окту только забирать приносимую из ресторана еду для Марьяны и себя, и никто, даже его секретарь, имевший доступ лишь к первому этажу и архивам, не заметил отсутствия проконсула на службе.
        Эти пять дней были трудными: из-за Марьяны, её тоски, коротких неохотных ответов на вопросы, её желания лежать и ничего не делать, словно она тяжело больна, из-за чувств Октавиана, с которыми он не знает, что делать, не умеет принимать, только подавлять, забивая всё глубже и глубже, чтобы освободить разум, контролировать себя, не натворить глупостей.
        Но эти пять дней он думал не только о Марьяне: над её просьбой защитить Вейску он тоже размышлял. Прикидывал варианты. Вспоминал всё, что знает о подобных ситуациях. И он видит только один хороший способ помочь.
        Первым делом он отправляет в расположенный тут же на площади центральный банк восьмой провинции. Неспешно. Пугая людей. Как всегда… Но впервые Октавиан ощущает страх расступившихся в банке людей так остро, и недоумение работника, перед которым выкладывает мешок с монетами… взгляды украдкой.
        Через полчаса он выходит оттуда с маленьким плотным конвертом. Идёт по улице, как обычный горожанин, и опять на него направлены все взгляды. И опять эта привычная реакция окружающих вызывает непривычное ощущение в груди.
        «Как сильно и быстро я изменился», - Октавиан, расфокусировав зрение и не сбавляя шага, изучает магией своё тело и покрывающую его сеть заклятий. Со стороны всё выглядит пристойно, даже если все проконсулы решат навестить его лично, даже если потребуется явиться в Метрополию. Пока ещё можно изображать, что всё по-прежнему.
        Пока они с Марьяной в безопасности.
        Октавиан заходит в мясную лавку. Запах крови ударяет его в ноздри, напоминая о давних сражениях, когда его магия размалывала тела, разрывала на части или просто испепеляла. Но на лице, конечно, не отражается ничего, и Октавиан, не обращая внимания на витрины с кусками мяса и трёх ожидающих в очереди служанок, упирает холодный взгляд в побледневшего седого мясника.
        - Мне нужно поговорить с вашей дочерью Вейской.
        Охает одна из служанок в очереди, остальные отступают к двери, но не выходят, вытаращенными глазами следя за Октавианом и растерянно моргающим мясником.
        - Она что-то натворила? Нарушила закон? - сипло спрашивает последний. - Что случилось, светлый властелин?
        - Проконсул, - напоминает Октавиан. - Ничего не натворила и закон не нарушала, я пришёл по просьбе моей жены. Приведите Вейску сюда или выделите комнату, где мы с ней можем поговорить.
        - Проходите, - мясник дёргает кожаный фартук, потирает об него дрожащие пальцы и снова повторяет: - Проходите.
        Опомнившись, суетливо откидывает часть торговой стойки и открывает расположенную под ней дверь.
        - Проходите…
        Так Октавиан оказывает во внутренней части лавки, на тёмной лестнице на второй жилой этаж. Всё здесь пропахло сырым мясом, его не перебивает даже щекотные ароматы перца и шафрана. Тёмное дерево стен, дверей и контрастом - белизна улицы за окном в конце коридора. В этой темноте Октавиану неожиданно тесно.
        Нервно звучит стук в дверь, и голос мясника подрагивает:
        - Вейска… Вейска, открывай, к тебе пришёл светлый… - мужчина тревожно косится на Октавиана и добавляет, - проконсул.
        По ту сторону двери что-то падает. Мясник переступает с ноги на ногу, взглядом скользит то по полу, то по двери. Наконец та открывается, и Вейска, прикрывая совсем косящий от испуга глаз ладонью, отступает в сторону. Спотыкается о валяющуюся на полу кружку.
        - Мы поговорим наедине, - Октавиан проходит в маленькую сумрачную комнату с пёстрыми ковриками и коврами, с шитьём у полузашторенного окна.
        Лёгким взмахом руки накрывает обоих звуконепроницаемым пологом и кладёт плотный банковский конверт на столик для рукоделия.
        - Марьяна всё рассказала. Здесь документы от твоего банковского счёта. Там достаточно денег, чтобы уехать из Окты в любую провинцию и там начать жизнь заново. Этих денег хватит в случае, если семья захочет отказаться от тебя. Или на приданое, если будешь связывать жизнь с отцом своего ребёнка. Деньги забирать можешь только ты. Остальное - в твоих руках.
        Так и не открывая косящего глаза, Вейска тихо, с затаённой надеждой спрашивает:
        - А может… Вы же можете заставить Рейнала на мне жениться. Пожалуйста! - она подступает к Октавиану и тут же в тревоге отшатывается.
        - Нет закона, по которому я могу заставить его жениться на тебе.
        - Вам же самому так будет легче, - шепчет Вейска. - Если Рейнал женится, если он будет занят, если за ним станут присматривать, гасить любовный пыл…
        Она осекается, потрясённая равнодушием, с каким смотрит на неё Октавиан. Он отвечает тихо, но уверенно:
        - Если человек действительно чего-то хочет, он своего добьётся. Ни жена, ни тюрьма, ни ссылка не остановят Рейнала, если он действительно пожелает быть с Марьяной, и она так же сильно будет желать того же.
        Судорожный всхлип Вейски нарушает тишину комнаты.
        - Вы так спокойно об этом говорите… Неужели вам всё равно?
        - Нет. Но это не имеет значения, если обе стороны пожелают такого союза. Деньги в твоём распоряжении, ты вольна сама определять свою судьбу. Желаю тебе самого лучшего выбора.
        Разворачиваясь, Октавиан разрушает полог тишины и покидает маленькую тёмную спальню с плачущей Вейской. Своё обещание он сдержал.

* * *
        Грызущий сыр Жор, навострив уши, вдруг прижимает их, стискивает кусок в зубах и ныряет под стол. Едва не врезавшись в мою ногу, выскакивает из-под стула и молниеносно уносится с кухни.
        Значит, светлый властелин возвращается.
        В груди словно что-то тяжёлое ворочается, меня накрывает противоречивыми чувствами: за несколько дней затворничества я привыкла к Октавиану, к тому, что он рядом. С другой стороны я вроде ещё жду подвоха. И стыдно за своё поведение. И кажется, что должна как-то отблагодарить за поддержку, за то, что Октавиан практически бескорыстно согласился помочь Вейске. И всё это никак не укладывается в мои представления о том, каким должен быть светлый властелин. Или не сам светлый властелин, но его отношение к нам, тёмным.
        Всё так непонятно, сумбурно. И Рейнал… так хочется знать, что он сейчас делает, понял ли, что творил, как ужасны были его слова и отношение к Вейске и их нерождённому ребёнку. И… не был ли мой отец таким же? Не потому ли мама всегда отказывалась о нём говорить?
        Тихие шаги за спиной. Октавиан проходит так близко, что рукавом задевает моё плечо. Выставляет на стол прикрытую салфеткой корзинку, и кухня наполняется ароматами мяса, специй, выпечки.
        - Я открыл на имя Вейски банковский счёт и передал ей документы.
        Ещё одна неожиданность: не думала, что у светлого властелина есть сокровищница. Точнее, это помещение больше похоже на склад хлама, но в нём хранятся старинные книги времён до завоевания Агерума светлыми, монеты с чеканными профилями прежних королей и герцогов, геммы, рельефы и живописные полотна, драгоценная храмовая утварь, расшитые наряды жрецов и даже ведьм. Словно само прошлое собралось там, сконцентрировалось, спасаясь от нового порядка.
        «Для изучения», - так пояснил Октавиан свою коллекцию и… попросил никому не рассказывать.
        Оторвавшись от этих мыслей, помогаю ему выложить еду в глиняных плошках на стол, приношу с полок тарелки и столовые приборы. Но судьба Вейски по-прежнему тревожит меня.
        - А если она не сможет распорядиться деньгами? - спрашиваю тихо. - Если передаст всё со счёта родным, чтобы их задобрить?
        - Это будет её выбор, мы не вправе решать за неё.
        Вскидываю взгляд на устраивающегося напротив Октавиана. Тоже сажусь и с некоторой досадой замечаю:
        - Мне кажется, ты считаешь нас сильнее, чем мы есть на самом деле.
        - Вряд ли кто-то сможет стать сильным, если все считают его слабым, постоянно помогают и решают за него. - Он вытаскивает из глубокой миски томлёное с овощами мясо и выкладывает мне на тарелку. - Сила не появляется сама по себе, её в себе взращивают: делая выбор, принимая ответственность за себя, противостоя обществу.
        - Но Вейска так уязвима сейчас…
        - Марьяна, она выбрала пойти этой дорогой.
        - Но Рейнал… - Щёки вспыхивают, я утыкаюсь взглядом в свою тарелку. - Он умеет быть убедительным. Особенно когда чувства… Устоять невозможно.
        - Но ты устояла.
        Жар заливает меня до самых ушей:
        - Ну… да.
        - Вейска выбрала другой путь. Ты помогла ей, но не надо принимать решения за неё, не надо сильно вмешиваться, иначе в случае любой беды ты останешься виноватой во всех её неприятностях.
        Он прав. И спорить, похоже, бесполезно. Берусь за вилку, но мысленно обещаю за Вейской присматривать. И если ей понадобится помощь, я снова вмешаюсь.
        Обедаем в молчании. Это так не похоже на трапезы с Жором с его бурчанием, восхищением едой или попытками выпросить добавку. И не приходится следить за тарелкой, опасаясь, что мохнатая лапа сдёрнет с неё лакомый кусочек.
        После тёплого медового молока с яблочным пирогом Октавиан помогает собрать посуду для возвращения её в ресторан и мягко произносит:
        - Сегодня у меня встреча с представителями гильдий. Рассмотрение предложений и жалоб занимает несколько часов.
        - Угу… - Пожимаю плечами, не в силах определить, как к этому отношусь.
        Тёплая рука накрывает мою ладонь, и Октавиан тихо спрашивает:
        - Ты справишься? К сожалению, Бука пока не может за тобой присмотреть.
        Эта необходимость за мной присматривать так остро напоминает о терзавшей меня боли, что наворачиваются слёзы. Голос немного дрожит:
        - Не ты ли говорил, что надо взращивать силу, отвечать за свои поступки.
        - Говорил, - Октавиан сжимает мою ладонь. - Но ты моя жена, супруги всё делят на двоих, разве нет?
        - Предлагаешь мне посетить встречу с гильдийцами и разделить это дело на двоих?
        - Если хочешь…
        Нервно смеюсь, мотаю головой, позволяя чёрным вьющимся прядям ударить по лицу, смазать дорожку от вырвавшейся слезы.
        - Я бы хотела навестить Эльзу и Миру, своих. Ты… разрешишь?
        - Если отправимся сейчас, я успею довезти тебя до ведьминской деревни. - Октавиан придвигается ближе, будто призывая уткнуться ему в грудь и снова расплакаться в надежде на облегчение.
        Сердце заходится, мне и хочется прижаться к нему, и не хочется опять падать в омут самобичевания.
        - Октавиан, - теперь намного легче называть его по имени, почти естественно. - Ты… добрый и справедливый, ты хорошо ко мне относишься и честно исполняешь законы, но ты уничтожил мир Эльзы, Миры, Арны и Верны, Саиры, Палши и Берды, ты разрушил всё, что было им дорого. Я не думаю, что это хорошая идея - являться к ним в этот последний свободный от тебя островок и бередить старые раны.
        Отпустив мою ладонь, Октавиан отступает на шаг, голос его привычно ровен:
        - Агерум не уничтожен, он изменился. И я не разрушал всё, что было им дорого, только тех, кто представлял угрозу, только то, что несло вред окружающим. Это входит в обязанности проконсула.
        Поджимаю губы: наверное, бесполезно спорить. Обе стороны уверены в своей правоте, а я не могу судить, потому что сама не видела Агерума до завоевания светлыми.
        - Твой Жор знает, где конь, если хочешь, можешь поехать верхом.
        - Спасибо. - Накрываю корзинку с пустой посудой салфеткой и вручаю Октавиану. - Действительно спасибо.
        - Не задерживайся, пожалуйста.
        Кивнув, выхожу из кухни, снова прокручивая в мыслях разговор. На вырвавшееся обвинение Октавиан ответил совершенно спокойно, но почему-то мне кажется, что это его задело. Или я просто приписываю ему обычные человеческие чувства?
        Не знаю. Теперь я совсем ничего не понимаю! Всё как-то слишком резко изменилось.

* * *
        Опять деревня ведьм встречает меня непривычной тишиной. Останавливаю белого коня перед своим покосившимся домиком. Жив ещё, значит, Эльза и Мира нашли способ его подпитывать.
        Жор, явно переусердствовавший с сыром, вчерашним караваем хлеба и двумя плошками джема, грузно сваливается с конского крупа на дорожку.
        - Ой, - он усаживается и потирает набитое пузцо. - А мне уже нравится жить у светлого властелина, сытно так.
        Из-за моей покосившейся избушки выскакивает ласка. Метнувшись стремительной тенью, валит его на землю и, уцепившись за ухо, безжалостно дерёт.
        - Злюка, хватит! - соскочив с седла, отдёргиваю её за хвост и прижимаю пузатого Жора к себе. - Он просто пошутил. Что, шутить у нас теперь нельзя?
        Злюка грозно фырчит, стегает хвостом из стороны в сторону. Презрительно глянув на меня, уносится к домику Миры и исчезает в стене.
        - Злая она, злая, - ноет Жор, поглаживая растрёпанное ухо.
        - А ты думай, что говоришь. И где…
        Но хоть и сержусь на него, а прижимаю к себе и поглаживаю. Жор раздувает шерсть, бормочет что-то невнятное.
        Но он прав: так вкусно, как в доме Октавиана, мы никогда не питались.
        Мира распахивает дверь и, теряя на ходу пуховый платок, подбегает ко мне, притиснув Жора, обнимает крепко-крепко:
        - Ты в порядке…
        - Да, - хотя это не совсем правда: во мне словно что-то разбилось, хрустит теперь черепками, колет, пускает кровь.
        Я усаживаю потрёпанного Жора к ногам.
        - Столько дней ни слуху, ни духу, - а глаза у Миры красноватые, влажные от слёз. - Уж думали, уморил тебя властелин.
        - Как на убой откармливал, - натянуто улыбаюсь я. - Он… понимающий.
        Замерев, Мира вглядывается в моё лицо, поправляет растрепавшиеся от скачки верхом пряди. Косится на белого коня, уже опустившего морду к траве на обочине нашей хилой, как иссыхающий ручей, дороги. Ведьминская деревня умирает, и к нам чужие не заходят - некому тщательно вытоптать этот путь.
        - Где Эльза? - Я тоже поправляю волосы Миры - жёсткие, с сединой. - Где все?
        - Эльза заказ получила вытравить гниль с ржаных полей. Саира с её помощницами кого-то врачуют, Верна с Арной болеют опять, из домов не выходят.
        На дом старых ведьм я не оглядываюсь, но вспоминаю то, что они говорили об Октавиане… так трудно совместить образ безжалостного запредельно жестокого завоевателя с тем мужчиной, что заботился обо мне эти дни.
        - Мира, - сжимаю её руку, - скажи, пожалуйста, правду. Без эмоций, без застарелых обид, без… Просто честно: светлые властелины действительно были так жестоки, как вы рассказывали?
        - Марьяша, - вздыхает Мира и, прикрыв полные слёз глаза, опять крепко меня обнимает. Я жду, что она скажет «Да» или «Всё было ещё хуже, чем мы говорили», может, посочувствует моей связи с Октавианом. А она вздыхает: - Просто забудь всё, что слышала от нас. Это прошлое. Далёкое. Старше тебя. А ты живёшь сейчас. И для светлого Агерума властелины всегда будут героями. Ты имеешь полное право считать так же.
        От неожиданности не знаю, что сказать. Вглядываюсь в её тронутое морщинами лицо, пытаюсь поймать взгляд…
        - Иногда, Марьяна, нужно уметь перешагивать через прошлое. - Мира подхватывает меня под руку и, так и не взглянув в лицо, тянет в сторону своего домика. - Как оно там, в светлой башне? Узнала о властелинах что-нибудь? Как они здесь появились, почему такие… традиции какие у них приняты? Остальных ты уже видела? Общалась с ними? Семь остальных властелинов на нашего похожи или нет?
        И меня почти потрясает мысль, что за всё это время я не узнала ничего нового, не поинтересовалась жизнью Октавиана, им самим - ничем. Щёки прижигает хлынувшая к ним кровь, мне… стыдно.

* * *
        В разговоре Мира больше не касается Октавиана: рассказывает, сколько болезней растений и скота они извели с Эльзой, о том, что Саира присмирела, теперь всегда им улыбается и интересуется моей жизнью.
        Мира по привычке заикается посетовать на светлый налог, но умолкает и, едва коснувшись восьмигранника лицензии на лбу, переводит взгляд на окно. С печки недовольно посверкивает глазищами ласка Злюка. Жор впервые на моей памяти не пытается пошариться в запасах…
        Тяжко. Словно одно моё желание спросить о прошлом, сомнение в ужасах завоевания перечеркнули все хорошие отношения прошлых лет.
        Стоя в мэрии во время обряда я думала, что своими выходками доведу Октавиана до того, что он от меня откажется, а получается… неужели от меня откажутся мои ведьмы?
        Протянув руки через стол, сжимаю тёплые мозолистые ладони Миры. Еле сдерживаю слёзы:
        - Прости, что спросила об этом. Я не должна была сомневаться.
        - Ты дитя нового времени, - поглаживая мои пальцы, Мира смотрит в окно. - Ты ко всему этому привыкла, не знаешь иного. И для тебя, наверное, лучше смириться. Мы же не сможем ничего изменить, не сможем вернуть прошлое, так зачем тосковать о том, чего не будет? А ты молодая, тебе ещё жить и жить, детей рожать.
        Вздрагиваю. Слёзы заполняют глаза.
        - Мира, не надо так, пожалуйста. Вы моя семья, вы меня воспитали. Я ведьма, и то, что светлый властелин мой муж, этого не отменяет, и меня не меняет…
        Грустная улыбка трогает губы Миры. Злюка фыркает с печи:
        - Как же не меняет, если ты уже сомневаешься в том, на чьей стороне правда, сомневаешься в нас, ищешь лазейки…
        - Злюка, довольно! - с моложавой резкостью прерывает её Мира.
        Ласка снова фыркает, а сидящий на скамейке Жор смело грозит ей кулачком.
        - Продался за еду, - буркает Злюка и уходит подальше на печь, скрывается с глаз.
        Сквозь стену влетает ворон. Приземлившись на край печи, вперивает в меня блестящий выпуклый глаз. И без слов понятно, что меня хотят видеть.
        - Надо же, наши старушки расшевелились, - Мира поднимается с лавки.
        - Не ты, - гаркает ворон.
        Удивлённо приподняв брови, Мира садится обратно.
        А мне становится совсем не по себе.
        Прошлый разговор с Арной и Верной проносится в голове - то, что я из него запомнила. Вот уж у них точно не стоит спрашивать, так ли страшна была война со светлыми властелинами. И старейшие ведьмы оказались правы: круг всё показал, всё вытащил наружу, не пропустил недостойного.
        Жор шлёпается на пол и встряхивает распушённой шкурой. Я неохотно направляюсь к двери. Ворон слетает мне на плечо, зацепляется колючими когтями. Склонив голову набок, разглядывает внимательно, аж мороз по коже.
        - Удачи, Марьяна, - глухо желает вслед Мира.
        - Спасибо…
        На улице пасмурно. Зябко охватываю плечи, хотя прохладно не из-за погоды - почему-то кажется, что Арна и Верна станут расспрашивать о круге ведьм, а я не хочу это вспоминать.
        Но вот и домик Верны.
        Я вхожу в запах трав и отваров. Горят под потолком болотные огоньки. Печь потрескивает, в избушке слишком жарко, но обе ведьмы одеты тепло, сидят у печи, грея старые спины. Я смотрю на их острые колени, страшась заглянуть в лица с белыми клеймами на лбах и увидеть осуждение за то, что плохо выбрала мужчину, что не приходила к ним долгие пять дней.
        Нахохленный Жор жмётся к моим ногам. Ворон так и сидит, сверкая чёрным глазом.
        - Марьяна, - неожиданно мягко произносит Арна. - Очень жаль, что так получилось с Рейналом. Но не всё потеряно.
        Зацепляюсь рукой за запястье, и пальцы натыкаются на белый брачный браслет.
        - Круг отверг недостойного, - поддерживает Верна, её узловатые руки приходят в движение на тёмном подоле, скользят, выписывая круги. - Но ты молода и красива, ты ещё можешь встретить того, с кем духи свяжут твою судьбу.
        - Я уже замужем за светлым властелином, - устало напоминаю я, обходя кончиками пальцев белый браслет. - Кто же на меня посмотрит, кто ещё посмеет узнать меня, приблизиться настолько, чтобы полюбить и согласиться на вечную связь?
        Арна вздыхает:
        - Светлый властелин, конечно, непобедим в белом городе - там сосредоточена его сила, там его даже стены защищают. И в его башне, наверное, тоже, хотя проверить это трудно: лес вокруг не пропускает чужаков.
        - Но в других местах, - тихо произносит Верна, - особенно местах старой силы, властелины уязвимы. Светлый властелин Окты уязвим. А значит, от этих пустых брачных обязательств ты можешь освободиться.
        ГЛАВА 21. НАРУШЕНИЯ ЗАКОНОВ
        Натянув поводья, останавливаю белого коня на тракте. Едва успеваю придержать Жора, чтобы не свалился. Сердце колотится, как сумасшедшее, мысли в полном сумбуре. Мне… страшно.
        В Окту тянутся лениво поскрипывающие обозы с продовольствием. Возницы посматривают на меня с любопытством, ближний чуть тянет поводья вола, чтобы объехать меня.
        Направляю коня на обочину.
        Возвращаться в дом Октавиана после побега от Арны и Верны не хочется. Разрывают противоречивые чувства: с одной стороны, я хотя бы в благодарность за поддержку должна рассказать Октавиану об их просьбе, с другой… я ведьма, как и они, и все эти годы они были - и сейчас остаются! - моей семьёй.
        «Попроси светлого властелина войти с тобой в круг, - отчётливо, будто на ухо шепчет, звучит в памяти голос Арны. - Приведи его в лес ведьм, туда, где он особенно слаб. Смерть одного вынудит остальных покинуть безопасные места, и тогда…»
        Дослушивать не стала - сбежала. Чтобы не спорить, не принимать решения, не услышать прямой просьбы убить…
        Убить я бы не смогла, они должны это понимать. Неужели хотят сами на него напасть? Эти старушки, которые с печей-то еле слезают. Как им в голову такое пришло? А если бы они попробовали, кара за покушение на властелина - смерть.
        Меня охватывает дрожь.
        - Совсем бабки от старости сбрендили, - Жор прижимает ушки. - Им бы травок каких попить от маразма.
        Нервно усмехаюсь. Только глаза у них были ясными, и уверенность такая сквозила в словах, будто они правда способны навредить Октавиану. Может, у них с войны остались какие-нибудь магические амулеты или жезлы, которые светлые властелины почему-то не нашли? Не может же быть, что они считают свои силы равными его силам, даже в ведьмином лесу.
        Да что там - я же была в том лесу, в самом круге и не ощутила прилива сил, не… Опускаю взгляд на белый браслет на запястье: что, если это пропитанное светлой магией украшение оттолкнуло силу леса? Что, если лес и впрямь сделает Арну и Верну очень сильными… но почему этим усилением не воспользовались на войне? Или пользовались? Или светлые властелины благоразумно не входили в места нашей силы, поэтому и оставили их нетронутыми - просто не стали рисковать?
        На это могли бы ответить мои ведьмы - если бы мне хватило смелости остаться.
        Катятся мимо обозы, запряжённые спокойными рогатыми буйволами, возницы уже предвкушают отдых в белом городе…
        А меня трясёт от жуткого внутреннего холода.
        От внезапной мысли: если бы круг ведьм связал нас с Рейналом, он попросил бы меня выманить Октавиана? Просто потому, что не хочет делить с ним… Не на расправу ли с Октавианом Рейнал рассчитывал, делая мне столь дерзкое предложение?.. В день свадьбы Арна и Верна стояли рядом с ним. Что, если это они его надоумили? И уж ему-то, связанному со мной духами супругу, я бы отказать не смогла.
        Кровь отливает от лица, сковывает льдом сердце.
        - Вы в порядке? - спрашивает проезжающий мимо старичок. - Помощь нужна? Вы так побледнели…
        Мотнув головой, припускаю коня вдоль тракта. Обычно докучливый Жор молчит. Тоже в ужасе от просьбы наших ведьм.
        В небе чёрным росчерком промелькивают вороновы крылья. Оглядываюсь: несколько чёрных птиц кружат надо мной. Следят? Или случайное совпадение?
        - Что делать будем? - тихо спрашивает Жор.
        Не знаю, но если продолжу метаться вдоль тракта, метаться в душе, Октавиан заподозрит неладное, а врать совсем не хочется.
        Если расскажу Октавиану, он должен будет наказать Арну и Верну за сговор с целью покушения. Возможно, не только их, но и Миру с Эльзой - кто знает, не говорили ли старейшие ведьмы с ними, и как всё повернётся.
        И в этом случае я стану предательницей, никогда не смогу вернуться, не смогу общаться ни с кем из них. Они вычеркнут меня из жизни. Навсегда.
        А Октавиан не покидает безопасных мест, он всегда в Окте или дома. Правда, выезжал ради меня. Но в лес ведьм он не ходит. Ему ничто не угрожает.
        Возможно, Верна и Арна правда от старости немного тронулись умом? А я их подставлю, хотя они безвредны для Октавиана…
        - Промолчим, - с тяжёлым сердцем отвечаю я. - Всё равно они ничего не могут ему сделать, их слова - просто слова. Глупость.
        - Промолчишь - нарушишь закон. Кажется, за это тюрьма грозит.
        - Никто ничего не узнает.
        Тяну коня за поводья, разворачивая его к одной из появившихся недавно просек в лесу возле башни. Деревья шуршат, будто пытаются что-то сказать. Впереди белеет стена вокруг дома Октавиана, в ней уже раскрываются для меня ворота.
        Жор, вздохнув, бурчит под нос:
        - Мне так не кажется. Это были не просто слова…
        Цыкаю на него. Я хочу, чтобы просьба Арны и Верны оказалось глупостью, бредом. Надеюсь на это. И, в крайнем случае, я просто позабочусь о том, чтобы Октавиан никогда не попал в лес ведьм.

* * *
        После всего услышанного находиться рядом с Октавианом, ужинать в его доме невыносимо. Даже Жор не пытается ничего умыкнуть из моей почти нетронутой порции, а я ухожу гулять в лес возле башни - подальше от спокойного голоса, ничего не выражающего лица и ощущения, что поступаю неправильно, хотя правильно поступить, наверное, просто невозможно.
        Поскрипывают стволы, шелестят листья. Темнеет, но в сумраке всегда можно увидеть белую стену с ожидающей меня аркой.
        Свежий, смоляной запах леса, ожидающей ночи земли - они должны успокаивать, а мне так тревожно, что хочется вынуть сердце.
        Что же мои ведьмы творят? Зачем предлагают такое?
        Снова и снова спрашиваю себя, воскрешаю в памяти разговоры сегодняшний и прежний, когда Верна и Арна уговаривали меня войти с Рейналом в круг, и всё больше уверяюсь, что они подталкивали меня к этому дерзкому решению, они хотели моего брака с ним. А если учесть следующую их просьбу, то хотели ради одного - чтобы я выманила и, возможно, убила Октавиана. Или они рассчитывали, что с Октавианом разберётся Рейнал? Простой человек против мага, сравнявшего с землёй прежнюю столицу? Безумие какое-то…
        Лес окончательно накрывает тьма. Небо сегодня беззвёздное, хмурое. Жёлтым огоньком сияет окно кабинета Октавиана. А я всё брожу по широким просекам. Хорошо, что они выровнены - не споткнусь.
        - Марьяна, спать пойдём? - шепчет из темноты Жор.
        - Не хочу, - откликаюсь я.
        Ноги гудят, я всё тут исходила, но во мне всё ещё кипит негодование: на глупость Арны и Верны, на их попытку мной управлять, на то, что не знаю, как теперь быть. Какой тут сон? К утру бы достаточно вымотаться, чтобы усталость тела заглушила переживания.
        - Уверена, что не хочешь?
        - Да. - Разворачиваюсь и снова шагаю прочь от белой башни и тёплого света в окне.
        - Глупостей делать не будешь? - Трава шелестит под лапами Жора.
        - Если не станешь надоедать, не буду, - огрызаюсь я: ну не хочется мне ничего ни с кем обсуждать, я не такая болтливая, как он!
        Правда… Октавиану я о Рейнале всё рассказала - намного больше, чем следовало бы. И это раздражает ещё сильнее! Та моя невозможность смолчать, непривычная откровенность с тем, кого я даже близким не считала.
        - Понял-понял, - ворчит Жор и, судя по шелесту, отступает к белой башне. - Сегодня ты не в настроении.
        - Будто оно может быть после всего!
        - Хочешь поговорить? - оживляется Жор.
        - Нет! Проваливай отсюда!
        Стиснув кулаки и тяжело дыша, жду, когда окончательно стихнут шорохи его шагов. Совсем у него ума нет: разговаривать о таком здесь, под носом у Октавиана!
        Потерев пылающее лицо, снова бреду по просеке… Далеко бреду, и к ноющим бёдрам добавляется ноющий крестец. Всё же верхом кататься я не привыкла, тяжеленько это даётся, особенно вместе с очень долгими прогулками.
        Обратно к белой башне еле шагаю. Сил нет, но мыслям бешено крутиться это не мешает. Не мешает бесконечно задаваться вопросом, правильно ли я поступаю?
        Добравшись до стены, я не вхожу в заботливо раскрытую арку, а вытягиваю руку с браслетом и сосредотачиваюсь на белой магии. Не сразу, но у меня получается вырастить из стены скамейку. Присев на неё, тяжело облокачиваюсь на колени. Волосы свисают, закрывают лицо удушливым пологом.
        Сцепив пальцы, сижу. Жду непонятно чего. А глаза жжёт - в них накипают слёзы.
        Мягко шелестит ткань. Октавиан садится рядом, бедром касаясь моего бедра. Короткую я лавочку сделала, надо было длиннее.
        И надо уйти, пока он не спрашивает, что опять случилось…
        Широкий рукав проскальзывает по спине, Октавиан обнимает меня за плечи, притягивает к себе. Горячее дыхание согревает макушку. Октавиан обнимает меня и свободной рукой, прижимая к своей широкой груди. Гладит по волосам.
        Ждут вопроса, который заставит солгать или предать ведьм.
        Но Октавиан целует меня в макушку и просто гладит волосы, спину. Чуть расслабившись, я опираюсь на него, и до меня доносится частый-частый стук его сердца. Такой быстрый, словно Октавиан куда-то бежит.
        Пальцы скользят по моим волосам, проникают сквозь пряди до шеи - горячие, трепетные, ласкающие. Никаких слов, просто прикосновения, просто безумный стук чужого сердца и непроглядная темнота вокруг…
        Октавиан крепче прижимает меня к себе и замирает. И следом замирают мои мечущиеся мысли, успокаиваются, прекращают мучить вопросами. И слёз тоже нет, лишь торопливое тук-тук, тук-тук, тук-тук…

* * *
        Просыпаюсь в постели… Похоже, так и уснула на лавочке в объятиях Октавиана.
        Он не спросил меня, почему переживаю. Наверное, подумал, что опять из-за Рейнала…
        Передёрнувшись, зеваю и направляюсь в ванную комнату. Наполняю ванну горячей водой с пеной. Это просто гениальное изобретение, всего несколько дней прошло, а я уже не понимаю, как могла столько лет жить без удобств, таскать воду вёдрами, мыться в холодной реке…
        Даже запах мой изменился, сменив привычные травяные ноты на сладко-ягодные, кожа на руках и пятках смягчилась. Тёмные следы травяных соков и так у меня исчезли, пока металась без лицензии, а теперь пальчики совсем светлые стали… У меня руки состоятельной горожанки.
        Закрыв глаза, опускаюсь в тёплую уютную воду. Пена шипит, охватывает шею до подбородка, пропитывает волосы. Блаженство… которое было доступно состоятельным ведьмам до прихода светлых.
        Несколько раз стукаюсь затылком о бортик: хватит думать об этом, сравнивать. Это бессмысленно. И опасно для нервов.

* * *
        Войдя в освещённую солнцем кухню, понимаю, почему Жора не видно и не слышно: Октавиан не отправился в город, а сидит за столом, читает толстый фолиант явно из тех, сложенных в его подвале - наследие старых времён.
        Ступаю как можно тише, потихоньку обходя стол и корзинку с завтраком, скрывающую от меня половину распахнутых страниц.
        - Круг ведьм? - удивлённо произношу я, наконец увидев заголовок и чёрно-белый рисунок.
        Октавиан не захлопывает фолиант, не пытается увиливать, просто признаётся:
        - Я не слишком углублялся в этот вопрос. Но теперь появился повод.
        Хмыкнув, вытаскиваю из корзины горшочки с кашей, свежий хлеб и крынку молока, приношу ложки и стаканы. Солнце светит Октавиану в спину, золотя его длинные белые волосы.
        - Хорошо тебе, - усаживаюсь напротив него, - захотел узнать о круге ведьм - книгу открыл и прочитал, захотел выяснить о наших магах - тоже какую-нибудь книгу открыл и прочитал.
        Октавиан поднимает на меня спокойный взгляд удивительных чёрно-голубых глаз:
        - Что-то не так?
        - Если захочу узнать о светлых властелинах, почитать мне негде. - Берусь за ложку. - Нечестно как-то.
        - Если хочешь знать о проконсулах, спроси у меня, я отвечу.
        От неожиданности промахиваюсь ложкой мимо горшочка.
        - Что, прямо ответишь?
        - Да.
        - На любой вопрос?
        Взгляд Октавиана слегка рассеивается, выражение лица едва уловимо меняется, словно он задумывается. Я жду со странным замиранием сердца: мне не особо нужны тайны светлых властелинов, но… их ведь никто не знает. А я могу выяснить.
        Мне, наверное, лучше не знать, но… это так интересно!
        - Есть законодательные ограничения на разглашение некоторой информации, но она настолько техническая, что ты вряд ли этим заинтересуешься. Спрашивай. Я отвечу.
        Он чуть склоняет голову набок, словно ему любопытно, что я спрошу. А я теряюсь: слишком много непонятного, с чего начать? Наверное, с чего-то нейтрального, такого, чтобы не навлечь на меня гнев остальных властелинов или любопытство ведьм.
        - Ну… Твои родители тоже были све… проконсулами? - правда ведь интересно, в кого он такой.
        - У нас дома детей воспитывает общество, поэтому не имеет значения, кто родители, мы их не знаем. - Выражение лица Октавиана не меняется, словно его такая ситуация ничуть не трогает.
        У меня же мороз по коже, я зябко передёргиваю плечами и опускаю взгляд на кусочек подплавленного масла в горшочке с кашей.
        - Это ужасно.
        - У нас так принято.
        - Но как можно отдать своего ребёнка? - снова передёргиваюсь. - Неужели вам всё равно? А у тебя дети есть? - только брякнув это, осознаю, насколько это личный вопрос. К лицу приливает кровь. - Прости, что спросила.
        - Проконсулы получают право на продолжение рода после полного завершения трансформационного цикла их провинции. Агерум не прошёл путь изменений даже на треть.
        - Что это за цикл и путь? - хмурюсь, ощущая в этих словах смутную угрозу. - Куда вы ведёте Агерум?
        Зрачки Октавиана расширяются, почти изгоняя яркие радужки, он опускает взгляд на книгу в своих руках и роняет:
        - К сходству с моей родиной.
        У меня нервно дёргается уголок губ. Втыкаю ложку в кашу и уточняю:
        - Той родиной, в которой детей отрывают от родителей?
        - Нас не отрывают, нас отдают добровольно, прекрасно понимая, что мы получим возможность полностью реализовать свой потенциал. Само наше рождение спланировано так, чтобы мы получались… эффективными. Никаких больных детей, никакого голода, мы с детства знаем, какую ячейку займём в обществе, готовимся к этому. У нас очень осмысленная, здоровая и благополучная жизнь, - рассказывает он чудовищно спокойно. - Агерум уже знает эту модель: скорняки, портные, пекари, мясники, плотники - все гильдейские с детства изучают ремесло. Ведьмы воспитываются ведьмами. Маги магами. Тебя же это не смущает.
        Хмурюсь, но тут он прав. И всё равно мне тревожно, неприятно, как-то паршиво на душе:
        - Но отнимать детей…
        - Нас не отнимают. Просто… - Вздохнув, Октавиан закрывает фолиант о ведьмах и откладывает на край стола, придвигает горшочек с кашей и берётся за ложку. - Мы привыкли, что все дети наши, общие. Поэтому все дети в безопасности, ведь никто не станет вредить своему ребёнку, и ни один ребёнок не может лишиться родителей, потому что их больше, чем двое или трое. Разве это плохо?
        На словах вроде нет, но… что-то тут не то, не так, хотя я пока не знаю, что возразить.
        - Это как-то… не по-человечески. Словно у зверей в стаях.
        Октавиан резко поднимает голову, радужки опять почти исчезают за расширившимися зрачками. Я невольно откидываюсь на спинку стула, чтобы оказаться хоть чуть дальше.
        - Прости, не хотела обидеть.
        - Ты не обидела… просто неожиданный взгляд на вещи.
        Мне такое сравнение кажется очевидным, но я не спорю, утыкаюсь в свой горшочек каши, и разговор стихает сам собой. Только кажется, что Октавиан почти неотрывно на меня смотрит.

* * *
        «Сравнить идеальное построение общества со звериными стаями», - эта мысль не даёт Октавиану покоя, он в очередной раз отвлекается от проверки налоговых документов.
        Облокотившись на стол, потирает лоб. Краем глаза зацепляет изображение в белой сфере: мэр собирается на обед.
        Постоянное поддержание следящего заклинания начинает утомлять Октавиана, но он слишком упрям, чтобы отступить без веской причины.
        Усилием воли вытряхнув из головы надоедливую мысль, он снова углубляется в бумаги: у него обед позже, чем у мэра, чтобы кто-нибудь из управляющих городом всегда был на месте. Правда, за всё время никто не воспользовался этой возможностью обратиться к Октавиану напрямую.
        Он считает. Сбивается. Устало вздыхает и, снова облокотившись на стол, закрывает глаза руками. Сидит так минуту, две… пять… десять.
        Октавиан просто не знает, что ему сейчас делать. Его учили выживать в незнакомом мире, учили завоёвывать мир и управлять его частью. Но завоёвывать любовь его не учили. Её просто отрицали в той форме, в которой он испытывает её сейчас.
        Вздохнув, Октавиан отнимает руки от лица и устало смотрит на опостылевшего мэра.
        Тот бледен и пытается заткнуть ладонью рот Палши. У той съехала набок ведьминская шляпа, волосы растрёпаны, глаза вытаращены от ужаса.
        Лёгким движением руки Октавиан присоединяет звук.
        - Тихо-тихо-тихо, - шипит мэр и вталкивает её в отдельную кабинку ресторана. Воровато оглянувшись, подхватив с пола упавшую ведьминскую шляпу, заходит внутрь и швыряет шляпу Палше. - Ты с ума сошла?
        - Да! - Палша вытирает слёзы. Шляпа соскальзывает с её колен на пол. - С ума сошла, когда тебя послушала. Что, если Марьяна расскажет светлому властелину, что, если он всё узнает?
        - Он знает, - шипит мэр. - И ничего не делает. Он просто забрал её дело, считай - закрыл. Ему нет дела до обвинения. Прекрати истерику. И прекрати искать встречи, иначе нас могут заметить вместе, возникнут вопросы, и всё выяснится.
        «О да, - думает Октавиан. - У меня сейчас возникло очень много вопросов».
        - Но ты же отказывался со мной встретиться, объяснить!
        - Да заткнись ты! - Мэр снова выглядывает в коридор, закрывает дверь и, наступив на чёрную ведьминскую шляпу, приближает лицо к лицу Палши. - Слушай меня, ведьма, ты нарушила закон, поэтому тебе надо сидеть тише воды…
        - Но это ты меня попросил! - Её лицо вспыхивает. - Даже потребовал. Ты меня нанял, чтобы я оставила на Рейнале след чёрной маг…
        Мэр опять зажимает ей рот ладонью.
        - Молчи об этом, дура. Исчезни из Окты, даже близко к городу не подходи, иначе я скажу, что ты просто хотела подставить Марьяну. Как думаешь, кому быстрее поверят, тебе, грязной ведьме, которая никогда не питала к ней добрых чувств, или мне, мэру города и безупречному служителю светлых?
        Подхватив сферу на ладонь, Октавиан вылетает из кабинета, проносится по второму этажу. Пока он входит в портал, перемещается, Палша под напором мэра сдаётся, обещает вести себя осторожно, молчать, как рыба, и забыть об их уговоре.
        «Поздно», - думает об этом её обещании Октавиан, ступая на улицу, где расположен ресторан, в котором мэр напяливает на растрёпанную голову Палши её измятую, грязную шляпу.
        С ведьмой Октавиан встречается на лестнице. Схлопывает белую сферу.
        Побледневшая Палша, поникнув плечами, разворачивается и направляется обратно к кабинке, где устроившийся на диванчике мэр рассматривает новое меню этого сезона. Увидев Палшу, мэр взвивается:
        - Ты что, не поняла, дура?
        И тут же бледнеет, падает обратно на диванчик.
        - На выход, - спокойно произносит Октавиан.
        Но это его спокойствие пугает мэра и ведьму до дрожи.
        ГЛАВА 22. ПРЕСТУПНИКИ
        Мэр и ведьма Палша остаются в рабочей резиденции Октавиана, запертые в столбах света, перепуганные.
        Вопреки правилам слушать их Октавиан не стал, он возвращается домой, вынимает из стола папку с делом Марьяны и проходит в её комнату.
        Марьяна сидит на окне, грустно наблюдая за домиками с жабами и насекомыми. Вздрогнув, оборачивается. В тёмных глазах мерцают слёзы.
        Сердце Октавиана сжимается, он медленно подходит и кладёт на подоконник рядом с её бедром документы дела, из-за которого её лишили лицензии.
        Марьяна хмурится и снова отворачивается к окну. Словно её совсем не интересует, что перед ней положили.
        «Наверное, видела у меня в столе», - догадывается Октавиан.
        Он хочет придать голосу мягкость, спросить ласково, но даже годы в Агеруме не отучили его от ровного безэмоционального говора Метрополии, поэтому вопрос получается сухим и безликим:
        - Почему тебя лишили лицензии?
        Вздохнув, Марьяна проводит указательным пальцем по стеклу:
        - Однажды мэр вызвал меня к себе. Когда пришла, сказал, что я околдовала Рейнала, поэтому он за мной столько времени бегает. Сказал, что есть неоспоримые доказательства моей вины, что на Рейнале следы тёмной магии, и так как я единственная ведьма, с которой он общался, и, учитывая его интерес ко мне, наказания мне не избежать. Но если я пересплю с мэром, он вернёт мне лицензию и сделает так, что ты эти документы никогда не получишь, а значит… наказания не будет.
        - Почему ты не обратилась ко мне? Я каждый день в Окте, я напротив мэрии сижу, ты могла просто перейти площадь и всё мне рассказать.
        - И кому бы ты поверил? - Марьяна пожимает плечами. - Какой-то ведьме или безупречному мэру?
        Это звучит так знакомо Октавиану, он только что слышал почти то же самое.
        - Марьяна, светлый закон одинаков для всех, я бы рассматривал дело беспристрастно.
        Она поднимает на него недоверчивый, влажный взгляд.
        - Я лгу, - признаётся Октавиан и, чуть наклонившись, целует её в макушку, в тёмные волосы произносит: - Я был бы на твоей стороне. Я бы искал тебе оправдание.
        Разжав кулак, он забирает с подоконника папку и разворачивается.
        И только в телепорте осознаёт, что у второй, ещё сжатой, руки ногтями прорезал ладонь.
        В Окте он спускается в зал, где его в лучах удерживающегося света ждут арестованные: ведьма лежит на полу, закрыв голову руками. Плечи дрожат, пальцы сжимают и дёргают лохматые волосы. Мэр стоит на коленях и, обхватив себя руками, покачивается из стороны в сторону, что-то бормочет.
        Секретарь с бумагами для ведения протокола заходит за Октавианом и, стараясь лишний раз не шуметь, устраивается за боковой стол. Бросив ему на столешницу папку с делом Марьяны, Октавиан проходит между двумя лучами света к белому креслу с высокой спинкой.
        Это кресло напоминает трон. Как выяснили в Метрополии, поначалу всем завоёванным нужна визуальная демонстрация власти привычными атрибутами, как правило, это троны, короны, плащи из меха, перьев или дорогих тканей, оружие. Первые годы вооружённый мечом Октавиан ходил в короне с голубыми камнями, но постепенно людям стало хватать лишь «трона», на котором он принимает посетителей.
        Усевшись на кресло, Октавиан с трудом расслабляет на подоконниках руки:
        - Кто хочет объясниться первым?
        - Я не виноват! - Мэр поднимается с колен. - Это всё родители Рейнала! Они пришли ко мне просить о расследовании. Считали, что Марьяна его приворожила. Очень просили помочь, просто умоляли, в ногах валялись. Я начал расследование. Попросил эту ведьму проверить, есть ли на Рейнале следы тёмной магии, она сказала, что есть.
        - Ложь! - подскакивает Палша. Она вся красная, нос распух от слёз. - Ты приказал мне оставить на нём следы тёмной магии! Ты мне приказал!
        - Это ложь!
        - Я правду говорю! Клянусь! - Палша молитвенно складывает руки, подползает к самой границе круга, и тот начинает её жечь, вынуждая отползти обратно в центр.
        - Я не делал ничего противозаконного, - срывающимся голосом уверяет мэр. - Я даже подозревал, что эта ведьма солгала, поэтому не дал делу хода, собирался тщательнее всё проверить.
        Подлокотники поскрипывают под пальцами Октавиана, его голос подобен грому:
        - Привести сюда родителей Рейнала.
        - К-какого Рейнала? - неуверенно спрашивает секретарь. Поймав взгляд Октавиана, бормочет, отступая к двери: - Понял какого, сейчас приведу.
        «Значит, слухи об их отношениях по городу ходили, - Октавиан старается думать отстранённо, хотя это трудно, почти невозможно. - Его родители могли из-за них беспокоиться».
        - Я верой и правдой служил, - лепечет мэр. - Клянусь, я не сделал ничего дурного, это всё какая-то ошибка, недоразумение.
        - Он приказал, он угрожал мне, обещал лицензию отнять! Я не могла отказаться…
        Одно движение пальца Октавиана - и оба световых луча уплотняются, гася звуки, почти полностью парализуя арестованных: ему нужно время, чтобы успокоиться и подойти к изучению обстоятельств благоразумно.
        Но благоразумно не получается: стоит ему только вспомнить предложение мэра, представить, как он сказал это Марьяне, и перед глазами Октавиана темнеет, а белый луч магии норовит испепелить замкнутого в нём пленника без суда и следствия.

* * *
        Свидетели идут на суд мучительно долго. Пару раз Октавиан проверяет их через сферу: плетутся, испуганы не меньше арестованных.
        Он снова и снова сдавливает подлокотники, и расцарапанная ладонь жжёт и кровит, требуя срочного исцеления.
        С каждой минутой мэр будто уменьшается в размере. Палша плачет до хрипа, то и дело бормочет:
        - …и зачем связалась?.. я дура-дура…
        Ничего нового, Октавиан на судебных разбирательствах видел подобное сотни раз, но сейчас это его раздражает, почти сводит с ума необходимость сдерживаться, ждать. Он сам как арестованные - изнывает, хочет вырваться отсюда, скорее всё прекратить.
        Наконец бледная женщина и ссутулившийся от страха медно-рыжий мужчина появляются в зале в сопровождении безликого секретаря. Рейнал набрал черт от них обоих, и это сходство свидетелей с соперником сразу настраивает Октавиана против них.
        Но его голос, выкованный годами в Метрополии, настолько сух, что даже мэр удивлённо приподнимает голову.
        - С какой просьбой вы обратились в Окту по поводу вашего сына Рейнала и ведьмы Марьяны?
        Палша вздрагивает и во все глаза смотрит на внешне безразличного ко всему Октавиана. Пытается понять его, предугадать, но… ничего не понимает.
        Свидетели почти синхронно падают на колени. Женщина заламывает руки:
        - Простите, мы не хотели её оскорбить.
        - Мы просто опасались… немного… - бормочет её муж. - Мало ли что, мы же в тёмной магии не разбираемся, просто убедиться хотели.
        - Мы обвинений никаких не выдвигали, просто спросили, возможен ли такой вариант.
        - Неправда! - Мэр снова поднимается. - Вы заявили, что вашего сына околдовала ведьма, и требовали немедленно принять меры.
        - Не было такого! - взвизгивает женщина и распластывается на полу. - Светлый властелин, пощадите, мы просто спросили, в этом нет ничего противозаконного.
        Рядом с ней расстилается на полу муж, тоже бормочет:
        - Мы не нарушали закон, светлый властелин, мы ничего не нарушали…
        В этом он, конечно, прав.
        - Я проконсул, - напоминает Октавиан. - И требую подробностей. Чётко, ясно, по существу: как всё происходило?

* * *
        Разбирательство длится до вечера. Свидетели и обвиняемые отвечают на вопросы, спорят друг с другом, пытаются выкрутиться, но… в этом нет ничего нового. И с некоторым облегчением Октавиан понимает, что нарушать закон ему не придётся: ему достаточно его исполнить, чтобы виновных наказать.
        Общая картина - хотя мэр всячески отрицает злой умысел - выглядит так: родители Рейнала беспокоились из-за его увлечения Марьяной (каждый раз при мысли об этом Октавиан сжимает подлокотники), побоялись, что не обошлось без тёмной магии. Они попросили мэра проверить, он… захотел этим воспользоваться (а эта мысль отзывается в душе Октавиана такой яростью, что ему приходится сдерживать луч магии вокруг мэра). Мэр заставил Палшу оставить на Рейнале след тёмной магии, а потом - уверив родителей Рейнала, что всё в порядке и проблему он решил - предложил Марьяне спасти её от обвинения, которое сам же сфабриковал.
        Об этом омерзительном предложении Октавиан не упоминает, и мэр вновь отчаянно пытается оправдаться:
        - Я ничего дурного не задумывал, - он мертвенно бледен, руки дрожат. - Просто хотел успокоить добропорядочных горожан, уберечь их сына от отношений, которые… плохо скажутся на его жизни, вынудят его покинуть родителей и переехать в деревню ведьм. Он же просто человек, он не смог бы привести ведьму в свой дом, продолжить обычную жизнь…
        Октавиан ловит его бегающий взгляд и чеканит:
        - Я. Всё. Знаю.
        Мэр вздрагивает, съёживается и опускает взгляд в пол:
        - Простите… простите, если бы я знал, что для вас она важна…
        - Ты не имел на это права. Независимо от моего отношения. Ты нарушил закон.
        Палша снова подвывает.
        Октавиан взмахом руки заглушает её стенания и переводит взгляд на распластавшихся на полу мужчину и женщину.
        - В ваших действиях не было нарушений, вы свободны.
        - Благодарим, господин све… проконсул, - лепечут они, торопливо отступая к дверям. - Благодарим, благодарим за милосердие…
        Октавиан вздыхает: «Нет в моих решениях милосердия, я просто следую закону. Когда они это, наконец, поймут?»
        Он переводит взгляд на Палшу и чуть ослабляет действие запершего её луча света.
        - Ведьма Палша, ты нарушила закон, оставив на горожанине метку тьмы.
        - Но мэр… - она впивается ногтями в кожу, - это же он мне приказал…
        - Получая лицензию, ты читала закон, ты знала, что твоей обязанностью было немедленно сообщить мне о нарушении мэра, но ты этого не сделала. Ты лишаешься лицензии на три года. - Он взмахивает рукой, и белый восьмиугольник на её лбу молниеносно развеивается. - Метка тёмной магии квалифицируется как агрессивные действия, наказание - год в трудовой колонии.
        Закрыв лицо руками, Палша опять рыдает.
        Обратив взгляд на мэра, Октавиан понимает, что хочет его убить, уничтожить так, чтобы и следа не осталось. Он стискивает подлокотники кресла-трона, пытаясь усмирить непривычный, буйный гнев.
        - За нарушение закона и использования служебного положения для противозаконных целей, - голос Октавиана почти ломается, но всё же удерживается в ровном безликом диапазоне, - Жуйен Ирзи лишается должности мэра, личного имущества, навечно изгоняется из Окты. Ему назначается, - Октавиана разрывают эмоции, но он заставляет себя действовать по самой строгой границе закона, не преступая его, - наказание - десять лет работ на соляных рудниках.
        Мэр вскрикивает, смотрит на него с нескрываемым ужасом.
        - С сегодняшнего дня лицензиями в восьмой провинции заведую только я, - добавляет Октавиан и поднимается. Под действием его воли лучи света обращаются в кандалы и ошейники на осуждённых. - Сдать их страже, пусть доставят на место отбывания наказания.
        Октавиану стоило бы передать их стражникам лично, но он не хочет рисковать и оставаться рядом с мэром ещё хотя бы минуту.

* * *
        До меня не сразу доходит, чем признание о домогательствах мэра может обернуться для него. После всего, что Октавиан для меня сделал, я больше не боюсь, что мэр выкрутится и представит меня виноватой.
        Ещё позже на меня обрушивается смысл фразы: «Я лгу. Я был бы на твоей стороне. Я бы искал тебе оправдание».
        Октавиан - светлый властелин! - в случае обвинения был бы на моей - ведьмы! - стороне? Как так? Почему? Ещё в то время, когда я не была его женой…
        Будь Октавиан простым человеком, сочла бы это признанием в любви, но…
        Эта мысль так обжигает, что я вскакиваю с подоконника и прохожу из одного угла комнаты в другой. Прохожу снова и снова - вспоминая, обдумывая.
        Неужели Октавиан в меня влюбился? Но когда? Он видел меня только на клятве и в ту несуществующую ночь, когда я с безумной самонадеянностью предложила ему брак. А с мэром у меня не заладилось раньше той ночи. Разве можно было влюбиться в те полчаса, что я была в соборе? Невозможно же…
        Но, походив по дому, разглядывая следы моего вторжения, все эти перекрашенные стены, курганчики из камней, свечи, погребальные венки, начинаю сомневаться в своём выводе. Даже если Октавиан не одержим сохранностью и белизной своего дома, как его фамильяр Бука, безропотно терпеть такие перестановки от безразличного человека странно даже для светлого.
        И тогда меня пробирает мороз: если Октавиан в меня влюблён - немыслимо, невероятно, не может быть! - то каково ему было слушать о моих чувствах к Рейнаду?
        Тряхнув головой, пытаюсь отогнать эту мысль, но она вгрызается в меня намертво.
        Октавиан не возвращается. Наверное, разбирается с мэром. После всего случившегося притязания нашего градоправителя кажутся такими далёкими, случившимися будто не со мной. Даже странно… Нет, я, конечно, хочу, чтобы его наказали, потому что он способен поступить так не только со мной, наверняка и обычные девушки могут попасть в неприятности, и не у всех хватит смелости пойти к Октавиану за правдой, а мэр умеет быть убедительным, вспомнить только его наглого секретаря Тинса. Если подумать, они вели себя так, словно для них подобный шантаж - обычное дело.
        Я ненадолго отвлекаюсь размышлениями о том, как важно лишить мэра и его помощника власти, но, выйдя в лес возле дома, бродя по просекам, опять возвращаюсь к гаданиям об истинных чувствах Октавиана.
        Что-то я о нём слишком много думаю…
        Присев под деревом, вздыхаю и закрываю лицо руками. Пора обедать, но есть не хочется. Ничего не хочется, какая-то глупая усталость накатывает на меня, и столь же глупое ощущение вины: если Октавиан влюблён, я сделала ему больно.

* * *
        Всё ближе вечер. Октавиана нет. Понятно, что разбирательства с мэром требуют времени, и дела в городе всякие есть, но я уже вся извелась. Я почти готова спросить Октавиана о его чувствах напрямую, хотя мне страшно получить чёткое и безоговорочное «да», ведь я не могу ответить ему тем же, не смогу просто отблагодарить за поддержку и помощь…
        Внезапная мысль заставляет подняться с земли и направиться обратно в дом, чуть розовый от гаснущего света солнца. Взбежав по крыльцу, миновав каменные курганчики, взлетаю на второй этаж.
        В комнате фамильяра Октавиана сумрачно. Возле кроватки сидит Жор с наполовину сгрызенным караваем.
        Бука, увидев меня, страдальчески вздыхает и натягивает одеяло на облысевшую голову. Ничего не сказав чуть не подавившемуся Жору, нависаю над кроваткой Буки и стягиваю одеяльце.
        - А-а-а! - визг Буки оглушает.
        Заткнув уши ладонями, позволяю ему проораться.
        Верещит Бука долго и с чувством, и ладони почти не спасают от высокого звука, но я терпелива. Наконец, вопль стихает, и Бука сипло интересуется:
        - Зачем пришла?
        Открыв уши, спрашиваю прямо:
        - Твой хозяин меня любит?
        Бука выпучивает глаза:
        - Как ты можешь такое говорить? Нет! Нет! И нет! Он просто с ума сошёл! Заболел! У него помрачнение рассудка! Он не может любить ведьму! Это просто невозможно!
        Значит, Октавиан с ним переживаниями не делился. Впрочем, Октавиан не выглядит любителем поговорить о чувствах, и, учитывая реакцию Буки на мой вопрос, такой разговор начинать не стоит.
        Обнимая недогрызенный каравай, Жор жалобно на меня смотрит снизу вверх.
        - Что? - хмурюсь я.
        - Зачем ты его огорчаешь? - шепчет Жор. - Бедного Буку хозяин мучает, ещё ты приходишь добить.
        Застонав, Бука откидывается на подушку:
        - Я умираю, я точно скоро умру, чувствую это…
        Жор бросается к нему, не забыв, правда, прихватить каравай.
        Они определённо стоят друг друга.

* * *
        Темнота накрывает лес, когда я выкидываю последние камни из холла и выметаю грязь. Похоронные венки уже лежат среди кустов за стенами, а свечи я прибрала в кладовку к гробам. Что с гробами делать, не знаю, но избавиться от них надо - а то совестно как-то издеваться над Октавианом.
        Закончив с уборкой, оглядываю холл: с покраской я явно перебрала, но… как вернуть дому белизну, не представляю.
        …не представляю, что теперь делать.
        Метёлку убираю в обнаруженную в саду нишу с инструментами.
        Останавливаюсь, вдыхая свежий воздух.
        Лягушки из чёрных домиков разбежались, насекомые и крысы тоже, а другое зверьё и насекомые в круг белой ограды не проникают, поэтому в саду при башне очень тихо, лишь ветер шелестит листьями.
        Медленно иду вдоль торца дома к падающему из входных дверей конусу света. На площадке перед домом он совсем блеклый, на ступенях намного ярче, но со своей дорожки я их ещё не вижу - только рассеянный отсвет на белых плитах. Именно тут остановилась привёзшая меня повозка, и я впервые ступила на личную землю Октавиана…
        Конус света перечёркивает тень.
        Замираю на полушаге, дыхание перехватывает. Вытянутая тень не двигается. И я не двигаюсь. Октавиан не должен меня видеть, но… такое ощущение, словно он знает, где я стою, и не просто знает - наблюдает за мной, пронизывая всё моё тело и мысли всевидящим взглядом.
        - Марьяна… - его ровный голос развеивает пугающее ощущение. - Я принёс ужин. Прости, что только сейчас: в Окте пришлось менять мэра, а это дело небыстрое.
        Вздрагиваю всем телом, судорожно вдыхаю: и всё? Весь тот ужас, что я испытала, пока мэр принуждал меня принять его помощь, мог закончиться за один день, стоило мне только обратиться к Октавиану? Хочется нервно рассмеяться, но я молчу.
        - Марьяна… что-то не так?
        - Нет, - шепчу я и иду вперёд, сворачиваю за угол и, не поднимая взгляда, всхожу на крыльцо.
        В руке Октавиан сжимает накрытую салфеткой корзинку.
        - Спасибо, - произношу я.
        - Кормить тебя - мой долг, ведь ты моя жена.
        - За то, что избавил город от мэра. - Осторожно касаюсь его запястья, тёплой мягкой кожи. Октавиан едва заметно вздрагивает. - Понимаю, ты опять скажешь, что это твой долг, но мэр тоже должен был следовать закону, а он этого не делал.
        Спросить напрямую, любит ли? Нет, нет - слишком страшно, слишком многое это изменит.
        - Поужинаем? - тихо спрашиваю я.
        - Да. - Октавиан разворачивается и, пропуская меня вперёд, мягко касается плеча, оправляет мои волосы. - Тебе разонравились курганы? Нужна помощь в перестановке? И мне передали, что новая мебель почти готова, скоро её привезут.
        Остановившись, оглядываюсь, почти набираюсь смелости посмотреть в лицо, но ограничиваюсь лишь подбородком. Сердце слишком быстро стучит, как от испуга, хотя уверена, что увижу лишь привычное холодное выражение, отметающее предположения о том, что светлый властелин, он же проконсул, Октавиан может испытывать чувства.
        - Прости, что устроила здесь погром. Мне… я не должна была это делать.
        - Почему? - Октавиан снова проводит кончиками пальцев по моему плечу, чуть сдвигая тёмную прядь. - Это и твой дом тоже, ты вольна изменять его, как пожелаешь. Единственное, у меня здесь хранятся служебные документы, их трогать не надо. В остальном ты свободна.
        Звучит так двусмысленно. Но даже если у последней фразы не такой широкий смысл, как подумалось, мне теперь окончательно и бесповоротно стыдно за своё прошлое поведение.
        ГЛАВА 23. СВЕТЛЫЕ ВЛАСТЕЛИНЫ
        Ужин проходит тихо. Октавиан, похоже, устал от разборок. Меня слишком тревожит догадка о его чувствах. К тому же он не упоминал Тинса, а секретарь мэра в шантаже активно участвовал. Но сегодня я не решаюсь говорить об этом: пусть Октавиан выспится, а завтра продолжит ловлю нарушителей. Только об одном я молчать не могу.
        Когда Октавиан откладывает столовые приборы и берётся за кринку с пряным морсом, тихо замечаю:
        - Ты должен помочь Буке.
        - Чем? - Октавиан поднимает на меня взгляд, и я прячу свой.
        - Он зависит от тебя. Ты ему нужен. Фамильяры… какими бы они ни были, как бы ни отрицали порой свою привязанность, но мы для них важнее всего на свете, и они очень болезненно переносят разлуку, нашу неприязнь, отчуждение.
        - Я не испытываю к нему неприязнь, не отчуждаюсь от него, Бука сам выбрал изоляцию, я лишь принимаю его решение.
        - Октавиан! - всплескиваю руками. - Он просто обижен. Но ты ему нужен. Без тебя он угасает. Чувствуя себя ненужным, он умирает.
        Пауза затягивается. Возможно, Октавиану всё равно?..
        - Что мне нужно сделать? - спрашивает он спокойно.
        - Показать Буке, что он тебе нужен или хотя бы небезразличен. Сходи к нему, поговори, обними… обычно так проявляют привязанность.
        - Хорошо, я навещу его.
        Я ожидаю продолжения «если ты так хочешь», но Октавиан разливает пряный морс по стаканам. И мне нравится, что этой фразы так и не следует. Было бы печально, если бы судьба Буки зависела только от моего желания или нежелания, а его создателю было бы всё равно.

* * *
        Жор теперь сидит с куском сыра. Подавившись, откашлявшись, вытаращивает на Октавиана глаза. Я скромно следую рядом с ним. Мы останавливаемся над кроваткой Буки.
        Тот смотрит на нас из-под одеяла огромными влажными глазами.
        На всякий случай зажимаю уши ладонями. Но Бука вместо истошного вопля всхлипывает. Если он и обиделся на пренебрежение Октавиана, сейчас ничего не высказывает, не возражает, не злится на меня - ждёт.
        Октавиан опускается на колено, подхватывает Буку вместе с одеялом и прижимает к себе, обнимает, точно младенца. Снова всхлипнув, Бука постанывает, поскуливает - и как разрыдается. Прижимается к Октавиану и громко ревёт.
        Смаргиваю навернувшиеся слёзы: хотя сам Октавиан выглядит совершенно равнодушным, это примирение такое трогательное.
        Сгребаю своего изрядно потяжелевшего Жора в объятия и выношу в коридор. Шепчу в мохнатую макушку:
        - Ты есть хочешь?
        Одним махом запихнув в рот остатки сыра, тот кивает:
        - Хощу, ощень хощу.
        Поглаживаю его и улыбаюсь: обжорка мой мохнатый.
        - Прости, что не обращала на тебя внимания. - Целую его в макушку. - Прости, я помнила о тебе, но мне было совсем плохо.
        Утыкаясь мне в грудь, Жор бормочет:
        - Спасибо?
        - За что?
        - За то, что помогла Буке. Он думал, что хозяин его бросил.
        - Это не так, просто Октавиан не умеет выражать чувства.
        Лишь произнеся это, я понимаю всю глубину этой простой, очевидной и… сокрушительной мысли.

* * *
        Тинса я сдаю во время завтрака. Услышав об участии в деле моего соблазнения секретаря мэра, Октавиан замирает, так и не донеся стакан до губ.
        Лишь совсем немного мрачнее взгляд, едва уловимо - возможно, мне только показалось - на краткий миг выражение лица чуть изменяется и возвращается к прежней каменной холодности.
        Похоже, я была права: чувства Октавиана привычным способом не отражаются. Не умеет он или намеренно их скрывает, точно не скажу, но в общении с ним стоит об этом помнить.
        - Я разберусь с этим вопросом. Кто-нибудь ещё участвовал?
        - М-м, - покачиваю стакан с тёплым медовым молоком. - Стражники. Но не уверена, что они были в курсе происходящего. Возможно, они считали, что выполняют правомерный приказ мэра.
        - Сегодня всё выясню. Насколько это возможно.
        - Насколько возможно? - опять заглядываю Октавиану в глаза.
        - Мы не всесильны, - произносит он. - Не умеем прозревать прошлое или будущее, нас можно обмануть, запутать. Мы, конечно, стараемся поддерживать репутацию всеведущих, но это… что-то вроде фокуса, опирающегося на удачное стечение обстоятельств.
        - А с мэром? - шепчу я. - Как ты всё узнал?
        Октавиан сужает глаза:
        - Я наблюдал за ним. Почти беспрерывно. Его выдала Палша, она оставила на… Рейнале след тёмной магии, чтобы в случае, если дело дойдёт до меня, был официальный повод тебя обвинить. Она паниковала, а мэр Жуйен Ирзи не захотел или побоялся встретиться с ней и всё толком обговорить. Тогда она подстроила их встречу, свидетелем которой я стал, и во время их пылкого разговора стало понятно, что тебя подставили. Когда я явился к ним, они - больше Палша - от страха стали признаваться.
        Сердце неприятно частит, и голос у меня звучит сдавленно:
        - Почему ты за ним следил?
        - Я не захотел поверить в то, что ты использовала приворот…
        Утыкаюсь взглядом в желтоватую поверхность молока. «Я бы искал тебе оправдание», - сказал вчера Октавиан, только забыл добавить, что именно так он и поступил.
        - …Это заставило меня усомниться в выводах Жуйена. Я полагал, что он, возможно, допустил ошибку из-за желания выслужиться или по небрежности. И стал наблюдать. Потому что если человек склонен к небрежности, это проявляется не единожды. И если настолько смел, чтобы нарушить закон, то сделает это снова. Нужно быть лишь достаточно терпеливым, чтобы поймать его на этом.
        - Поймал мэра, как рыбу на удочку. - Отпиваю сладкого молока. Облизываю губы, ощущая на них взгляд Октавиана. - Только… как ты за ним наблюдал?
        Октавиан соединяет ладони, а когда разводит их, между ними появляется молочного цвета сфера.
        - Следящее заклинание. Действует только в области повышенной концентрации светлой магии, вроде наших домов и столиц. Позволяет наблюдать и слышать происходящее в выбранной зоне.
        Молочная поверхность шара мутнеет, вздрагивает, и на ней возникает окно, показывающее центральную площадь Окты.
        Становится как-то не по себе.
        - Ты наблюдал за мной через него? - спрашиваю тихо.
        - Когда оставил тебя одну иногда заглядывал проверить, всё ли в порядке.
        - Я о другом: наблюдал ли ты так за мной прежде, чем я стала твоей женой?
        - Нет.
        По выражению его лица не определить, правда это или нет, но почему-то кажется, что он честен.
        - Значит, любой житель Окты может оказаться под таким вот наблюдением?
        - Да.
        Вздыхаю: теперь понятно, почему все столичные заговоры против светлых властелинов проваливались.
        - И часто ты наблюдаешь за людьми?
        Помедлив, Октавиан признаётся:
        - Да. Обычно следящее заклинание используется для проверки благонадёжности, подтверждения виновности или невиновности, но я пользуюсь им чаще.
        - Зачем?
        Развоплотив сферу, Октавиан берётся за стакан и перекатывает в нём молоко:
        - Мне интересны люди. То, как вы общаетесь, живёте, решаете проблемы… Я много знаю о выживании в незнакомой среде, но о жизни - очень мало. Я пытаюсь вас понять.
        Он умолкает, смотрит на меня, ожидая ответа.
        - Не очень хорошо наблюдать за людьми без их ведома, особенно если они не преступники и не подозреваемые, - произношу тихо. - А если ты хочешь нас понять, можешь… участвовать в нашей жизни, ведь пробуя её сам, ты быстрее поймёшь суть, быстрее проникнешься.
        А ведь сейчас он именно это и делает - пробует супружескую жизнь. Правда, жену выбрал неудачно.
        Помолчав, Октавиан отвечает:
        - Марьяна, кажется, ты забываешь одну важную вещь.
        - Какую?
        - Нас слишком боятся. Я не могу участвовать в вашей жизни иначе, чем в роли отвечающего за порядок чудовища. Я проверял. И единственный раз, когда мне показалось, что может быть иначе - эта несуществующая ночь, когда ты предложила стать моей женой.
        Сердце ёкает, я снова опускаю взгляд, судорожно сжимаю стакан.
        Залпом допив свою порцию молока, Октавиан поднимается и проходит мимо меня, останавливается возле двери:
        - С Тинсом я разберусь, стражников проверю. И постараюсь не пропустить обед. Хорошего дня, Марьяна.
        В его голосе не мелькнуло ни тени укора, он привычно спокоен, но мне неловко. Тогда, делая это глупое предложение, я просто хотела спастись, я и представить не могла, что для Октавиана это так важно.

* * *
        В обед мы не касаемся этой темы. Молчим. Умение Октавиана держать эмоции в узде просто подарок, когда хочешь избежать щекотливого разговора, но проблема в том, что здесь, в его башне, думать мне больше не о чем.
        Ведь я не хочу думать о Рейнале.
        Не хочу думать о ведьмах, потому что воспоминания о них разрывают меня сомнениями.
        Тем более не хочу думать о мэре и его секретаре, о Палше, которая так жестоко меня подставила.
        Остаётся только Октавиан.
        И это почти невыносимо.
        Насидевшись в своей комнате, я тихо выхожу, надеясь прогулкой по лесу развеять тяжесть в груди.
        На площадке второго этажа сидят Жор и Бука. Последний прилично так оброс рыжевато-серой шерстью, но по-прежнему худ, так что мой фамильяр-манул рядом с ним кажется настоящим шариком.
        Я застываю, чтобы не помешать им, не нарушить хрупкое душевное равновесие Буки. Но тот улавливает моё присутствие и оборачивается. Мордочка в проплешинах так трагически печальна…
        - Бука, - моё сердце просто разрывается от жалости, - если ты мне поможешь, давай… давай снова всё сделаем белым.

* * *
        Октавиан возвращается чуть позднее, чем обычно. Оказавшись в комнате телепорта белой башни, вздыхает, сбрасывая с себя накопившуюся усталость. Разбирательство с Тинсом затянулось. Секретарь прежнего мэра оказался тем ещё пройдохой: нашлось немало торговцев, которые бесплатно кормили его в обмен на то, чтобы он не затруднял им получение торговых лицензий.
        «Плохо я смотрел за своей столицей», - Октавиан открывает дверь с уверенностью, что нужна основательная проверка: вдруг ещё какие служащие расслабились и пользуются служебным положением. Он окидывает взглядом второй этаж, и его сердце пропускает удар.
        Всё белое. Чудовищно белое, словно Марьяны здесь никогда не было. Выронив корзинку, Октавиан проходит до перил, - снова белых! - с надеждой заглядывает вниз, но и там всё чисто белое.
        Как прежде.
        Октавиану нечем дышать, он стискивает перила, судорожно оглядывается, надеясь обнаружить хоть мазок другого цвета, но кругом - белое, белое, белое… Его захлёстывает паника.
        - Марьяна?!!

* * *
        Возглас Октавиана отрывает меня от созерцания качающихся на ветру макушек деревьев. Что-то в его интонациях мало радости.
        Соскользнув с подоконника, быстро выхожу из комнаты.
        Стоящий у перил Октавиан разворачивается. Глаза у него широко распахнуты, и в сочетании с ничего не выражающим лицом это выглядит странно.
        - Что-то случилось? - спрашиваю растерянно.
        - Почему? - он взмахивает руками. - Почему всё белое?
        - Чтобы Бука не переживал. Тебе не нравится? - Стукаю себя по лбу. - Ну конечно! Если твой фамильяр до дрожи обожает белый цвет, тебе он… не нравится?.. Но это ведь невероятно.
        Последнее я произношу совсем тихо, и между нами повисает почти зловещая тишина. Глаза Октавиана возвращаются к нормальному состоянию. Он оглядывается по сторонам, словно заново оценивая обстановку, наконец, произносит:
        - Просто иногда его слишком много. - Октавиан проходит к лестнице на третий этаж.
        Почему-то корзинка с едой валяется на боку, из неё течёт багровая жидкость. Прикрывающая еду салфетка пропиталась жиром и морсом. Осмотрев это всё, Октавиан поднимает корзинку, взмахом руки заставляет ступени и пол впитать грязь.
        - Я сейчас вернусь.
        Он закрывает за собой дверь в комнату, из которой переносится в Окту.
        Я так и стою на прежнем месте.
        Это что, получается… когда я здесь всё красила, в надежде на то, что Октавиан меня выгонит, ему это нравилось?
        Засмеявшись, прислоняюсь к косяку и качаю головой: вот уж не ожидала, что наш светлый властелин окажется таким интересным.

* * *
        Возвращается Октавиан с новым ужином и двумя бутылками вина.
        - Мне предложили вместо морса, - Октавиан оглядывает заплавленные воском пробки. - Сказали, самое то на вечер. И раз уж я пробую человеческую жизнь, решил приобщиться к этому аспекту вашего бытия.
        - Ты прежде пил вино?
        - Разумеется, я его пробовал. Пару глотков, больше было нельзя. Но я не понял, в чём прелесть. Возможно, имеет значение объём и компания?
        - Это определённо имеет значение, - серьёзно соглашаюсь я.
        Ужин мы начинаем с пары стаканов ярко-красного напитка, берёмся за вилки, пробуем запечённое в тесте мясо, а потом…
        Вино ударяет в голову неожиданно. Не знаю, как у Октавиана, а у меня всё смещается перед глазами, становится очень легко, развязно и весело. Весело нарезать ломти окутанного слоёным тестом мяса, весело пить сладкое с лёгкой горчинкой вино, нравится, что можно не думать о завтрашнем дне, улыбаться и легко ощущать себя рядом с Октавианом. Забавно наблюдать, как Октавиан каждый раз перед очередным глотком внимательно рассматривает содержимое стакана.
        В какой-то момент всё проваливается во тьму…
        …холл качается, Октавиан обнимает меня со спины. Своей рукой он держит мою с браслетом вытянутой вперёд, раскачивает её из стороны в сторону, горячо шепчет в шею:
        - …менять цвет. Это просто… как захочешь…
        И стены уже не белые, на стенах разводы жёлтого, алого, синего, зелёного… и кривое солнышко нарисовано, покосившаяся ёлка и мухомор. Я захожусь звонким смехом…
        …
        …двор. Горит костёр из гробов. Октавиан держит меня, а сам шатается. И всё шатается. В моих руках почти пустая бутылка. Бука и Жор бегают кругами. Останавливаются, хватаются за головы. Подвывают. И снова бегают кругами…
        …
        …Ночной лес. Лунный свет озаряет поваленное дерево, на котором я стою, и серебрится в волосах придерживающего меня Октавиана.
        - Неужели ты совсем умеешь улыбаться? - оттягиваю уголки его губ вверх. - Ты же должен уметь, хотя бы немного. Ну же, просто запомни это ощущение и попробуй повторить… всему можно научиться…
        …
        …Лестница на третий этаж. Синяя лестница. И пёстрые стены. Я пытаюсь взобраться по ступеням, но Октавиан крепко держит меня за талию и, опираясь на перила, удерживает в самом низу.
        - Марьяна, не стоит появляться в Окте в таком виде.
        - Я не хочу в Окту, я хочу в Наружный город, я хочу танцевать, как все люди. Наверняка там сейчас танцы, весело, а мы тут…
        …
        …холл второго этажа. Сладко постанывает музыка, пробирает до самого сердца. Я медленно кружусь в объятиях Октавиана, неловко переступая босыми ногами. Он тоже босой, в одних штанах и рубашке, волосы почему-то влажные.
        Запрокидываю голову: под синим с волнистой радугой потолком парят сферы. На их поверхности танцуют люди, и хриплая музыка лютней, струнных и ударных изливается из сфер на нас, словно мы тоже на площади Наружного города танцуем среди костров и людей.
        Прижимаюсь лбом к груди Октавиана. Музыка требует двигаться быстрее, но у меня слишком заплетаются ноги, тело неповоротливое, обмякшее…
        …
        …тьма закрытых глаз, ступенька врезается в ребро. Мне слишком одиноко, слишком хочется забыть, во рту ещё звучит соль слёз и бессвязных жалоб. Я обнимаю Октавиана и целую отчаянно, сумасбродно… горячие губы, жадные прикосновения… теперь он целует меня, ведёт… Слишком горячо, слишком чувственно - напоминая о поцелуях с Рейналом, после которых он обвинил меня в том, что я слишком его распаляла и не позволяла большего. Октавиан прижимает к себе, обнимает слишком крепко. Целует подбородок, шею, ключицы… сердце обмирает, потом стучит безумно быстро. Пальцы Октавиана то мягко, то настойчиво скользят по моему обнажённому плечу.
        Отталкивать я не хочу, и продолжать тоже. Судорожно вздохнув, утыкаюсь лицом в грудь Октавиана, прижимаюсь и… расслабляюсь, стараюсь ровно дышать. Его сердце стучит часто-часто, моё тоже - захлёбывается от непонятного страха. Я не шевелюсь. Октавиан целует меня в висок, поглаживает по плечу.
        - Марьяна? - шепчет едва уловимо.
        Притворяться спящей - самый простой вариант сейчас. Самый безболезненный.
        Полежав немного рядом, Октавиан садится, подтягивает меня себе на руки и встаёт. Его слегка ведёт, я предчувствую падение, почти ощущаю его, но Октавиан удерживается и быстро поднимается по ступеням, минует холл второго этажа и проносит меня через комнату в спальню. На этот раз моё сердце опять замирает, но от тревоги: что Октавиан сделает сейчас? После того, как я сама его поцеловала…
        Уложив меня на одну сторону постели и укутав покрывалом, Октавиан ложится рядом. Осторожно разглаживает пряди моих волос.
        Он долго на меня смотрит, от чего моё сердце опять то стучит очень быстро, то обмирает от непонятной тяжести.
        Вздохнув, Октавиан придвигается ближе ко мне, со своей стороны натягивает край одеяла и расслабляется. Его дыхание щекочет шею. Проходит минута, другая…
        Октавиан выбрал терпеливо ждать рядом со мной. От этого становится так спокойно, что я мгновенно проваливаюсь в сон.

* * *
        Голова раскалывается. Тошно и муторно. Неожиданно тяжёлое тело будто приковано к кровати. Не знаю, что там было в вине, но такого похмелья у меня никогда не было.
        Открываю глаза: Октавиан лежит рядом и неотрывно смотрит в потолок.
        - Зачем вы это пьёте? - спрашивает шёпотом.
        - Плохо? - сочувственно уточняю я.
        - Да.
        Постепенно накатывают воспоминания о моих буйствах. Со стоном закрываю лицо руками:
        - Спасибо, что не пустил в Окту.
        Октавиан садится на кровати:
        - Это надо лечить. Это состояние определённо надо лечить, как отравление. - Поднявшись, он тянет меня за руки. - Марьяна, нам нужно вниз.
        В голове такая муть, что я едва вспоминаю о волшебном лечебном алтаре. Октавиан прав - нам срочно надо туда. С трудом садясь, недоумеваю:
        - Как нас так развезло всего с двух бутылок?
        - С шести. Я ещё за четырьмя сходил. Зачем-то. Не понимаю, чем я в тот момент руководствовался.
        - Сначала человек пьёт вино, потом вино пьёт вино, потом вино пьёт человека.
        Опираюсь на плечо Октавиана. Он обнимает меня за талию и, глубоко вдохнув, наклоняется и подхватывает на руки.
        - Силён, - закрываю глаза и обессилено склоняю голову на его плечо. - В таком состоянии и такой бодрый. Я бы так не смогла.
        - Не думаю, что ты смогла бы нести меня на руках даже в абсолютно здоровом состоянии.
        - И то верно. - Вздыхаю, пряча лицо в прядях его пропахших дымом волос. - Гробы жалко.
        - Зато я наконец узнал, что ты купила их просто так, без определённой цели… Если не считать желания меня неприятно удивить.
        Будь я в нормальном состоянии, покраснела бы от стыда, но мне слишком плохо.
        - Прости, - только и могу сказать я.
        - Я не обижен. И я давно подозревал, что для людей важны мимические проявления эмоций, без этого вы многое трактуете неверно.
        Он шагает неспешно, покачивается, и меня начинает мутить. Крепче вцепляюсь в рубашку Октавиана, пытаясь побороть накатившую дурноту, особенно это тяжело на лестнице.
        Наконец мы оказываемся в подвале, Октавиан проносит меня в зал и укладывает на холодный каменный алтарь. Нависающая надо мной колонна больше не пугает: что угодно, лишь бы скорее прошла дурнота.
        Меня окутывает свет, проникает сквозь кожу. Октавиан стоит рядом, едва различимый за пологом сияния. Он почти сливается с белыми стенами, и… есть в этом что-то жуткое, словно эта белизна растворяет Октавиана в себе. Кажется, я понимаю, что он подразумевал под «иногда белого слишком много».
        Дурнота отступает. Тиски боли разжимаются на голове, в ней проясняется, и от этого мысли бегут быстрее и резвее. Судя по обрывкам воспоминаний и обмолвкам Октавиана, у нас были какие-то откровенные разговоры. Судя по ужасу фамильяров, ещё и разрушительные.
        Мне не просто становится лучше - приходит бодрая лёгкость, словно я спокойно спала всю ночь.
        Сияние гаснет. Октавиан протягивает мне руку, намекая, что и его пора допустить к исцелению. Я соскальзываю с алтаря:
        - Ложись скорее, не мучай себя.
        - Нужно запомнить это ощущение, чтобы больше не хотелось повторить. - Октавиан укладывается на алтарь.
        Его длинные волосы свешиваются с края. Теперь, придя в себя, я вижу, насколько бледна его кожа, и серовато-синие тени под глазами. Не могу удержаться от лёгкой насмешки:
        - Великий маг, потрясавший собой основы мироздания, уничтожавший армии и ровнявший с землёй города, оказался уязвим для обычного похмелья.
        - Что поделать, даже мы не до конца совершенны, - Октавиан разводит руками. Ладонью проводит над собой, и его окутывает заструившийся из среза колонны живительный свет.
        Я вдруг ощущаю странную неловкость: что сейчас делать? Смотреть на Октавиана как-то провокационно, в пустые стены - почти странно. Сцепив пальцы, рассматриваю их, но в поле зрения попадают пряди светлых волос, плечо, а если чуть скосить взгляд - расслабленная кисть. Довольно изящная, с аккуратными чистыми ногтями.
        Если подумать, Октавиан очень чистый, ухоженный. И щетины у него нет, хотя он с утра, кажется, не брился. А губы у него чётко очерченные и красивые. Нос тоже. Он во многом не похож на знакомых мне людей.
        - Почему у тебя чёрные глаза? - спрашиваю я.
        Длинные ресницы Октавиан вздрагивают, он приоткрывает веки, медленно скашивает взгляд на меня.
        - Не знаю. Эта информация не относится к доступной проконсулам. За неё отвечает другое подразделение.
        - У вас всё так делится: что-то знают только одни, что-то - другие?
        - Да. - Октавиан сцепляет руки на животе, свет блестит на гладких пластинках его ногтей. - Таков порядок.
        Снова уставившись на свои пальцы, покачиваюсь с носка на пятку. Октавиан так охотно отвечает, так открыт, что я решаюсь задать вопрос, годами мучавший не только меня, но и многих обитателей Агерума. Вопрос, внятного ответа на который никто так и не получил.
        - Октавиан… зачем светлые пришли в наш мир? Откуда? Я спрашиваю не о том, что вы обычно говорите, а об истинных причинах. Что вам здесь нужно?
        ГЛАВА 24. БЛАГОДЕНСТВИЕ МЕТРОПОЛИИ
        Это «что вам здесь нужно?» такое холодное, отрезвляющее и отдаляющее, несмотря на то, что мой голос подрагивает от волнения, и сейчас я совсем не хочу проводить между нами черту, нарушать налаживающееся понимание.
        - Ты думаешь, мы лжём о своих целях? - Октавиан переводит взгляд на средоточие света в колонне над ним, зрачки его сужаются, давая место ярко-голубым радужкам.
        - Принести нашему миру благоденствие - это немного неправдоподобно, прости за откровенность, - усмехаюсь. - Но поверить в то, что вы пришли сюда и завоевали нас только ради нашего счастья, невозможно.
        - Это правда. Нас так воспитывают: что мы должны помочь другим мирам обрести благоденствие, познать счастье высшей жизни. Никакого обмана. С самого детства мы, проконсулы, встаём с этой мыслью, учимся с этой мыслью, тренируемся с этой мыслью, засыпаем с ней. Убиваем с ней. Завоёвываем. Разрушаем старое. Всё ради будущего благоденствия очередного мира.
        Замираю, так и не качнувшись с пяток обратно на носки.
        - Серьёзно? - переспрашиваю недоверчиво.
        - Да. Это официальная политика моего мира последние несколько столетий. Следующий этап развития общества: от эгоистичного, как у вас сейчас, к общественному и после этого - к альтруистическому, цель которого не только благоденствие собственных граждан, но и всех иных обществ, встречающихся на пути.
        Наконец опускаюсь на стопы.
        - Зачем? И в каком смысле - встречающихся на пути? Где встречающихся? Как? Как можно додуматься до такого?
        Свет угасает. Пелены сияния, отделявшей Октавиана от меня, больше нет, и мне теперь кажется, что мы слишком близко друг к другу.
        - Я слишком молод, чтобы знать, как до этого додумались. Но это доктрина моего мира. К ней пришли после того, как наше общество стабилизировалось и исследователи открыли иные миры и возможность прокладывать между ними каналы связи.
        Во все глаза смотрю на Октавиана, пытаюсь осмыслить.
        - И вы решили приходить в эти миры и устанавливать свой порядок?
        - Приходить в эти миры и помогать им быстро достичь высшей стадии развития. Пройти коротким путём от хаоса и жестокости к порядку, процветанию и милосердию.
        - То есть все ваши разрушения и убийства - это было милосердие?
        Октавиан садится. Макушкой он почти касается среза колонны. Наши лица на одном уровне, и он внимательно на меня смотрит.
        - Прежде, чем наш мир стал таким, какой он сейчас, он несколько раз чуть не был уничтожен войнами. Учёные, наблюдая за развитием других цивилизаций, пришли к выводу, что подобные войны ждут всех, и не всегда заканчиваются выживанием разумных существ. Поэтому милосерднее брать миры под контроль и проводить их вперёд малыми жертвами. Это одна из основополагающих доктрин, мы не имеем права сомневаться в ней или оспаривать её. - Помедлив, Октавиан поднимается с целебного алтаря и, наклонившись ко мне, тихо добавляет: - Сомнения в этом наказуемы. И если кто-нибудь из проконсулов спросит тебя, что ты об этом думаешь, ты должна будешь сказать, что мы несём вам благо, помогаем и спасаем от самих себя.
        Отступив, снова заглядываю в глаза Октавиана, пытаюсь отыскать в них проблески чувств, но безуспешно: тёмные зрачки, тонкие ободки голубых радужек, чёрный «белок» и застывшие черты лица надёжно скрывают его эмоции.
        «Если нарушаешь правила - нужно уметь притворяться, - всплывает в памяти его чуть заплетающийся голос. - И чем больше нарушаешь их в своём разуме и сердце, тем непроницаемее должна быть оболочка, иначе сгоришь быстрее мотылька на огне костра».
        - Запомнила? - спрашивает Октавиан.
        Киваю.
        - Тогда самое время подкрепиться, - он выставляет локоть, предлагая мне взяться за него. И я, словно зачарованная, берусь, обхватываю его руку, склоняю голову на плечо.
        Завоевать нас, чтобы спасти от будущих войн? Даже если Октавиан и все светлые властелины верят в это, мне это кажется… безумием.

* * *
        Оставлять Марьяну одну Октавиану не хочется, но он понимает, что от эффективности его управления зависит их безопасность, поэтому после завтрака в обед он отправляется в Окту дальше разбираться с нарушителями законов.
        «Интересно, в других столицах тоже расслабились и есть те, кто идёт против закона и использует своё положение, или моя мягкость работает против меня? - размышляет Октавиан, просматривая дела, в последние месяцы проходившие через бывшего мэра и его отправившегося следом за ним на соляные рудники секретаря. - Эти проблемы - последствия моих ошибок или результат действия человеческой природы?»
        Документы, даже те, нарушения по которым уже рассмотрены в суде, оформлены безупречно. «В них я ничего не найду», - Октавиан откладывает папку, которую только что изучал.
        Ему не хочется прибегать к проверенному и хлопотному методу, но придётся…
        «Или оставить всё как есть?» - эту попытку дать слабину Октавиан тут же отметает.
        Он поднимается из подвала с документами на первый этаж, останавливается возле стола разом притихшего секретаря.
        - Разошли объявления, что я принимаю жалобы на самоуправство служащих и любое нарушение закона. Пусть приходят или пишут письма. Единственное условие - подписываться своими именами. Сохранность тайны имени обещаю. И пусть во всех населённых пунктах выставят ящики для жалоб таким образом, чтобы люди могли подходить к ним незаметно.
        - Будет исполнено, - кивает секретарь.
        Тонкий призыв заклинания-связи подсказывает Октавиану, что о проблемах его провинции стало известно в соседних.
        Октавиан поднимается на второй этаж и, едва войдя в свой кабинет, позволяет заклинанию распуститься перед ним лицом первого проконсула Агерума - Прайма.
        - Ты отправил своего мэра и секретаря на соляные рудники.
        - Они нарушили законы, - отзывается Октавиан. И прежде, чем Прайм успевает обвинить его в ненадлежащем исполнении обязанностей, произносит: - Проверь своих управляющих. Похоже, их природа не позволяет им безоговорочно принять благоденствие нашего правления, и они время от времени пытаются жить по-старому. Рекомендую всеобщую проверку.
        - Как ты поймал их на нарушениях?
        - По жалобе. - Октавиан практически не лжёт: всё началось с жалобы родителей Рейнала на Марьяну. - Далее провёл расследование, выявил нарушения, осудил. По поведению подсудимых у меня сложилось впечатление, что для них было важно просто воспользоваться властью. Это проявление их звериной натуры. Именно поэтому я рекомендую проверку служащих. В своей провинции уже начинаю.
        Прайм неотрывно смотрит на него. В отличие от Марьяны, Октавиан улавливает в выражении его застывшего лица признаки реакции на свои слова. И он знает, что надавил на самый действенный рычаг - веру в то, что сама природа толкает пока несовершенных обитателей Агерума на преступления.
        - Я начну проверку в первой провинции и посоветую остальным сделать то же самое.
        Объявив о решении, Прайм обрывает заклинание связи, и его лицо истаивает.
        Постояв немного, Октавиан облегчённо выдыхает: ему совсем не хочется, чтобы в его сложную супружескую жизнь лезли с проверкой, хотя и понимает, что рано или поздно проверка будет. Он просто надеется, что поздно, и к тому моменту Марьяна будет готова встретиться с холодной логикой Метрополии.

* * *
        Дом мы перекрасили знатно. Обхожу пёстрые комнаты. Везде яркие открытые цвета: зелёный, алый, синий, жёлтый. Просто какое-то безумие. Но забавное, особенно там, где кто-то из нас пытался изобразить пейзажи.
        Хорошо повеселились… Невольно улыбаюсь. Знать бы ещё, о чём говорили. Или лучше не помнить?
        Размышляя об этом, выхожу на крыльцо.
        От гробов осталась гора пепла и углей. Просто удивительно, что они сгорели почти без остатка.
        Башня Октавиана больше не белая. Точнее, её белую поверхность неровной лентой опутывает нарисованная радуга. А нарисованные паучки с лягушками и мышами бегут вдоль неё. Похоже, это как-то связано со свадьбой, но как?..
        Обхожу башню по кругу. Она ведь издалека видна, и все проезжающие по близлежащему тракту её наверняка разглядывают. Боюсь представить, какие слухи пойдут.
        Смутная тревога охватывает меня при этой мысли, инстинктивное ощущение, что надо это скрыть. Но почему? Может, пробивается память о каких-то ночных разговорах? Или просто стыдно, что все могут оценить последствия гулянки?
        Постояв немного в лучах припекающего солнышка, поднимаю руку с браслетом. Не помню точно, что нужно делать для изменения цвета, но… Кажется, надо захотеть и представить, а дальше магия сама сделает дело. Магия светлых требует большего вовлечения сознания, в отличие от тёмной, в которой, наоборот, нужна расслабленность, безмятежное следование образам и эмоциям.
        Не сразу, но рисунки на поверхности башни поддаются моему влиянию, постепенно выцветают, бледнеют, сливаются с первоначальной белизной стен. Даже если Октавиану моё самоуправство опять придётся не по вкусу, мне кажется, так правильнее.
        Есть у этого отбеливания и иная причина: яркие узоры на белом фоне словно кричали всем о моей связи с Октавианом, о слиянии наших жизней, а я не хочу напоминаний о том, чего нет - это как обман. И как обещание Октавиану, исполнить которое… не знаю, смогу ли.
        В груди становится тесно и тяжело, глаза пощипывают слёзы. Я поворачиваюсь, собираясь выйти за стены и прогуляться среди деревьев. Жор и Бука, наблюдавшие за мной из кустов, дружно в эти кусты прячутся.
        - Жор?
        - Что-о? - жалобно отзывается он.
        - Вы чего это прячетесь? - направляюсь к ним.
        - На всякий случай, - Жор явно удалился метров так на пять.
        Останавливаюсь. Пытаюсь вспомнить, что такого страшного мы творили с Октавианом ночью. Ну, гробы сожгли - да, некрасиво получилось. Покраска вроде дело уже привычное.
        - Вы что, меня боитесь? - потираю виски, пытаясь вспомнить, чем могла их напугать. - Я что-то не то сделала?
        - Всё хорошо! - совсем издалека отзывается Жор. - Ты только не сердись. У нас тут дела… свои, фамильярские, мы не будем тебя тревожить. Отдыхай… э… а мы тут сами как-нибудь э… разберёмся.
        Похоже, мы вчера сильно буянили.
        Вздохнув, направляюсь к стене вокруг башни. На ней виднеются рисованные следы животных, брызги, но в целом мы ограду вниманием обделили. Проём в ней открывается слишком быстро. Понурившись, выхожу на просеку, обдумывая странность этой торопливости, а снаружи поднимаю взгляд - и застываю…
        Просек стало больше. А стоящих деревьев меньше.
        Прикрыв лицо ладонями, вздыхаю, а потом выхожу на середину просеки и оглядываю результат нашей с Октавианом гулянки. Ну… в принципе… могло быть и хуже. Наверное. Даже есть какая-то логика в том, чтобы проложить между линиями просек поперечные дорожки, просто стоило сделать это аккуратнее и деревья убрать, а не сваливать на остальные.
        Только часть прореженных деревьев переломлены у основания, большинство вырваны с корнями - такие назад можно посадить… надеюсь.
        Хочется думать, что это Октавиан буянил, но… подозреваю, он был не настолько пьян, чтобы разучиться пользоваться магией, а значит, это мои не слишком удачные попытки окультурить лес вокруг дома.
        Пить мне нельзя. Совсем.

* * *
        Вечереет. Октавиан окидывает взглядом приведённый в порядок лес и, помедлив, осторожно обнимает стоящую рядом Марьяну за плечи. Она не сопротивляется, но он ощущает напряжение её мышц и, с сожалением скользнув ладонью по спине, её отпускает.
        Восстановление поваленных деревьев заняло несколько часов, зато теперь, если остальные проконсулы появятся, всё выглядит относительно пристойно.
        - Посидим вместе? - Октавиан едва сдерживается, чтобы снова не коснуться Марьяны. Желание побыть с ней так сильно, что он судорожно ищет причины продлить совместный вечер. - Возможно, у тебя есть вопросы? О светлой магии, жизни проконсулов? Или ты чего-нибудь хочешь? Тебе чего-нибудь не хватает? Чего-нибудь хочется?
        Марьяна поднимает на него печальный взгляд и пожимает плечом. Эта её тоска убивает Октавиана, но он не представляет, как её побороть, как зажечь в тёмных глазах Марьяны огонь.
        - Такой хороший, тёплый вечер… - тихо произносит он и не знает, что добавить.
        - Хорошо, давай… поговорим.
        Помедлив, Октавиан предлагает Марьяне руку. Она, поразмыслив, осторожно вкладывает тонкие пальчики в его ладонь. Сердце Октавиана пропускает удар, он сжимает её руку и быстро целует ноготки. Направляется к стене вокруг дома, будто ничего не случилось. Весёлая радуга на стенах башни была бы кстати, но возвращение дома к привычному виду Октавиан вынужден признать разумным и… необходимым.
        Повинуясь магическому импульсу, из стены вырастает скамейка. Сидение на ней обрастает подушками, и часть стены под спинами тоже.
        - Разжечь костёр? - Октавиан поглаживает кончики пальцев Марьяны.
        Она опять пожимает плечами, скользит взглядом по плотной дороге просеки. Октавиан мог бы сравнять окружающий лес с землёй, построить на его месте город, создать невероятную иллюзию, заставить всю растительность танцевать, спалить всё вокруг, притащить деревья из соседних лесов и сотворить здесь густую непроходимую чащу! Он полон сил, он жаждет сделать даже не эти мелочи, а что-нибудь невероятное, немыслимое, невозможное! Лишь бы Марьяна улыбнулась ему, посмотрела с нежностью, но… не представляет такого подвига, который тронул бы её сердце.
        В молчании они садятся на удобное сидение. Смотрят на исправленный лес. Октавиан почти не дышит, впитывая ощущение близости Марьяны, тепло её ладони в своей руке, запахи, трепет в груди - невероятные, яркие, острые переживания.
        - Хорошо, - медленно произносит Марьяна. На краткий миг Октавиану кажется, что она сейчас вытянет пальцы из его руки, но Марьяна этого не делает. - Расскажи о себе. Тебя готовили стать св… проконсулом. Как тебе достался именно Агерум? Жребий? Распределение? Случайность? Как вы выбираете миры для завоевания?
        «Даже выслушав меня, она продолжает считать наше появление только завоеванием, - Октавиан накрывает её ладошку. - Сейчас было бы уместно грустно улыбнуться».
        Но даже грустная улыбка ему не даётся.

* * *
        У Октавиана очень тёплые, мягкие руки, и его прикосновение было бы приятным, не думай я постоянно о том, что этим даю ему надежду на нечто большее.
        Задумчиво поглаживая мою ладонь, Октавиан смотрит перед собой.
        - Выбор мира - закономерная случайность. Мы не можем пробить канал просто так, но существуют моменты, когда расстояние между Метрополией и каким-нибудь из миров сокращается до минимума. Это случается, наверное, раз за жизнь мира, но именно в этот момент пробивается пространство, и группу проконсулов забрасывают на задание. У нас есть всего пять лет на то, чтобы построить… скажем так, пристань, с которой соединяется Метрополия, и тогда появляется стабильная дорога между мирами. Не все проконсулы справляются с заданием, и эти миры навсегда теряются, уходят слишком далеко, чтобы можно было их поймать.
        Меня обдаёт холодом:
        - Получается, если бы за этот срок вас победили, Агерум остался бы свободным? Или если бы канал нарушился сейчас?
        - Да. Наилучшим считается вариант, при котором до конца удаётся действовать тайно, а изменение мира начинается после установления прочной связи. Нас обнаружили и атаковали за полгода до завершения строительства пристани.
        Полгода… Зажмуриваюсь. Если бы их обнаружили раньше, если бы за эти полгода их победили, жизнь пошла бы иначе.
        Октавиан отпускает мою руку. Открыв глаза, наблюдаю, как он укладывает её мне на колено и сцепляет свои пальцы.
        А было бы здорово влюбиться в него, прижаться, согреться в объятиях и ощутить покой… или не покой, а восторг, и принять его рассказ как часть его жизни, а не историю завоевания моей родины.
        - И что это за пристань? Если нельзя рассказывать, не говори, но просто интересно, что вы такое грандиозное строили и почему вас не замечали столько времени.
        - Подземные части башен.
        - Дело только в них? - чтобы смягчить проступившее в голосе волнение склоняюсь на плечо Октавиана. Моё сердце стучит, как безумное, тело охватывает жар: неужели можно избавиться от власти светлых, уничтожив подземные части их башен?
        - В нас тоже. - Октавиан медленно, осторожно обнимает меня за плечи. - Мы - основа их магии, и каждый нужен для поддержания связи с Метрополией.
        - Поэтому вас так отчаянно и хотят убить, - понимаю я упорство самых старых ведьм. - Надеются разорвать связь, освободится.
        - Нас отчаянно пытаются убить потому, что ненавидят. Из местных никто, кроме тебя, не знает, что без любого из нас связь станет нестабильна, и мы лишимся поддержки Метрополии и… не сможем завершить дело своей жизни, потому что без её помощи усовершенствовать мир не сможем.
        По нервам пробегает оцепенение и почти мгновенно сходит. Я медленно выпрямляюсь и заглядываю в спокойное лицо Октавиана.
        - Зачем… почему ты мне это рассказал? Что, если я кому-нибудь расскажу об этом? Ведь это… ключ к освобождению Агерума.
        Октавиан проводит кончиками пальцев по моей щеке, убирает тяжёлую прядь за ухо.
        - Нас и так мечтают убить. Но если кого-то уберут, и связь с Метрополией нарушится, останутся ещё семь проконсулов, которые всё равно попытаются завершить миссию.
        - Но у них ничего не получится!
        - Это будет значимо только для следующих поколений, сами… освободители останутся при правлении проконсулов, всё будет продолжаться, как и сейчас. Возможно, чуть строже. Для текущего поколения ничего не изменится. И те, кто хочет нас убить, не понимают этого, не представляют Метрополии, запланированного будущего. У них нет твёрдой цели, лишь жажда мести. С каждым годом они теряют всё больше сторонников, потому что не могут подкрепить свои позиции ничем, кроме стирающихся воспоминаний о прежней жизни, а мы осторожны. И часто справедливы. С нами люди начинают забывать, что такое война, большинство не знает голода.
        Хотела возразить, что я знаю голод, но… лишь потому, что мэр нарушил закон проконсулов, если бы не это, я была бы сыта, хоть и ущемлена из-за своей тёмной магии.
        - Теперь я знаю о Метрополии, - напоминаю глухо и прижимаюсь к мягким подушкам на стене.
        - Тебе надо знать о Метрополии, потому что ты живёшь со мной. И когда-нибудь тебе придётся её посетить. Лучше, если ты будешь готова.
        Оглядываюсь на Октавиана. Тень, слабый отголосок эмоций, кажется, промелькивает на его лице. Тёплые-тёплые мягкие пальцы скользят по моей щеке, губам нежно, как пёрышко, но в этом жесте столько чувственности, что трудно дышать. Глаза Октавиана сейчас - как две чёрные бездны, ноздри раздуваются, выдавая его возбуждение. Мои конечности наливаются тяжестью, я не могу пошевелиться, пока он наклоняется, осторожно касается губами моих губ…
        «Почему мне так страшно?» - пытаюсь понять я. Дыхания не хватает, я приоткрываю губы вдохнуть, и Октавиан углубляет поцелуй. Судорожно притягивает меня к себе, прижимает. Я чувствую всё его тело, силу мышц так ярко, словно одежда нас не разделяет. Его мягкие пальцы теперь тверды, скользят по спине, бедру, будто прижигая, и к ледяному спокойствию его внешности дико контрастен голодный, упрямый, требовательный поцелуй.
        Когда мы, наконец, разрываем его, я дышу тяжело, как после быстрого бега, а Октавиан смотрит на меня широко распахнутыми глазами, так же тяжело дыша, почти задыхаясь и будто боясь коснуться снова.
        - Спокойной ночи, - сипло шепчу я и поднимаюсь. Ноги слегка дрожат, руки тоже. Невыносимо хочется убежать, но Октавиан будто выпил из меня все силы, волю, душу, и я просто медленно отступаю. Медленно прохожу сквозь открывшуюся в стене арку. Шатаясь, бреду к крыльцу, ощущая направленный в спину взгляд.
        И только оказавшись в разноцветном холле, выдыхаю. Подхватываю подол и взбегаю наверх. Захлопываю за собой дверь комнаты и прижимаюсь к прохладной створке. До сих пор меня слегка потряхивает, и сердце стучит, как безумное.

* * *
        После завтрака я остаюсь наедине с мучительными размышлениями о превратностях жизни. Жор с Букой не показываются, да и я, если честно, не горю желанием слушать их ворчание. И так на душе тяжело.
        По лесу я вчера нагулялась, сегодня меня это развлечение не прельщает…
        И ехать в город не хочется.
        А мысли о ведьминской деревне сжимают всё внутри, холодом пробираются в сердце.
        Но без дела сидеть целый день - это же с ума сойти!
        Я обхожу дом в поисках какой-нибудь хозяйственной работы, но всё здесь, похоже, решается магией: нигде ни пылинки лишней.
        Что же делать?
        Идея приходит внезапно: подвал! Подвал, в котором хранятся вещи со времён до завоевания. Октавиан не запрещал в него ходить.
        А ещё Октавиан открыл спуск туда в стене рядом с кладовкой.
        Пройдя к тому месту, поднимаю руку в браслете. Сосредотачиваюсь. В стене неторопливо проступают очертания арочного входа, он постепенно раскрывается. Удивительно, что я пользуюсь светлой магией, а она мне подчиняется.
        Белые ступени уходят глубоко вниз. Там пахнет старой бумагой, металлом и… древностью? Под потолком загораются тусклые лампы. Тускло блестит золото посуды и горки монет, старые зеркала в массивных рамах, богатые переплёты книг в ломящихся от их тяжести резных шкафах. Оглядывая зал, в этот раз я пытаюсь представить расположение и размер подвала относительно дома. Получается, что комната с вещами смещена в сторону от башни.
        Похоже, внизу действительно что-то спрятано.
        Таинственный инструмент, связывающий мой Агерум с родиной Октавиана.
        Цепь, на которой мы все сидим в ожидании, пока нас перевоспитают.
        В подвале довольно много резных красивых тронов, картин, есть статуи. Я прохожу по тропе между сложенными по непонятной системе вещами до самой стены, за которой должна находиться часть загадочной пристани.
        Поднимаю руку в браслете, давлю на преграду мыслью, но эта стена не откликается на приказ, остаётся непроницаемым монолитом.
        Попробовав её на прочность по всей доступной части, постояв понуро от невозможности вот так махом вмешаться, изменить судьбу своего мира, я снова разворачиваюсь к вещам, хранящим в себе его историю.
        В прошлый раз я едва взглянула на них, а теперь хожу, прикасаясь к резному, чеканному и литому металлу, дереву, камню, снимаю ткань с укрытых вещей. Работа изготовивших их мастеров поражает: лица и фигуры статуй, их одежда выточены так, словно настоящие люди вдруг окаменели. Тончайшие узоры металла как ниточки, каким-то чудом превращённые в золото или серебро. Книги украшены богаче горожанок Окты. А в книгах - имена, истории, сказки, даты… знакомые и незнакомые. Что-то я слышала от мамы и других ведьм, что-то промелькивало в песнях.
        Имена королей, ветви династий, гильдийские списки - и тут гильдии магов, ведьм. Справочники о волшебниках и тёмных существах, справочники о лекарственных настойках, фолианты по боевой магии, проклятиям, тактике боя, в которых говорится о многотысячных армиях - немыслимое число воинов, как их содержали, неужели их столько было нужно вне войны со светлыми? И всё украшено изумительными узорами и рисунками. Регламенты придворной жизни, контракты наёмников… письма: с рассказами о войне со светлыми, такие, в которых о светлых ни слова, письма о торговле, войне между королевствами, трепетные любовные послания… И у всего этого непередаваемый запах истории, так и хочется склониться над страницами, вдохнуть.
        Целый мир, которого я не знала, языки, написание которых мне незнакомо, невероятные по своей красоте творения старых мастеров, поразительно натуралистичные картины: кажется, будто можно протянуть руку и взять яблоко или кубок, ощутить тепло человеческой кожи или шершавость переплёта книги в пальцах величественной дамы в тёмном, холод камней в украшениях, мягкость перьев в шляпах…
        Я снова обращаюсь к книгам по магии. Читаю их, сидя на резном золотом троне. Сложные названия, формулы, знаки, расчёты векторов силы - ничему подобному меня не учили. Заклинания призыва и предупреждения, что магические существа могут быть смертельно опасны для призывающих.
        - Пора обедать, - спокойный голос Октавиана выдёргивает меня из задумчивости.
        Подскочив, захлопываю фолиант призыва. Даже если Октавиан злится на моё вторжение, этого не понять. Приближается неспешно. Протягивает руку. Сама отдаю ему толстую книгу. Октавиан возвращает её в шкаф:
        - Некоторые хранящиеся здесь знания могут быть опасны.
        - Зачем ты их оставил?
        - На случай, если придётся столкнуться с теми, кто такими знаниями владеет.
        - Разве это возможно? Вы же всех опасных тёмных уничтожили.
        Октавиан разворачивается:
        - Мы уничтожили тех, кто представлял угрозу своими делами. Кто-нибудь мог затаиться, передать опасные знания преемникам.
        Странно получается: они осознанно оставили потенциальную угрозу. Но почему? Они ведь могли избавиться от всех.
        - Почему вы не уничтожили тёмных? - нервно тереблю резную спинку трона.
        - Ты не поняла. - Октавиан вздыхает и направляется ко мне. - Цель Метрополии - не уничтожение, а спасение. Даже если ради этого часть населения нужно ликвидировать. Но не более, чем это необходимо для установления порядка. Среди имеющих лицензию тёмных хватает сильных магов, но пока они следуют закону, они в полной безопасности… Если, конечно, кто-то не попытается использовать закон в своих целях.
        Это он о нашем бывшем мэре и мне. Снова протягивает руку, на этот раз предлагая вместе уйти. Помедлив, вкладываю пальцы в его тёплую ладонь.
        Мы вместе поднимаемся по достаточно широкой лестнице. Похоже, Октавиан не имеет ничего против моего посещения подвала.
        Но почему-то проводит меня мимо кухни…
        - Мы отправляемся в Окту? - удивляюсь я.
        - Да. Тебе, наверное, скучно сидеть здесь одной.
        Не скучно, а мучительно из-за терзающих меня сомнений, но об этом я предпочитаю молчать.

* * *
        В городе на нас смотрят странно. То есть нас и раньше вниманием не обделяли, но сейчас как-то… ещё пристальнее разглядывают. Особенно в нашем обычном ресторанчике, поменявшим входную дверь на новую более светлую.
        По моим ощущениям, все уже должны привыкнуть, а не наоборот. Или что-то случилось?
        В ресторанчике привычно вкусно пахнет едой, сегодня - с примесью чеснока. Устроившись в отдельной кабинке и заказав суп из мозговых косточек с гренками, дожидаюсь, когда расшаркивающийся хозяин удалится, и поднимаю взгляд на озарённого солнечным лучом Октавиана. Он скалывает ладони на столе, и я снова обращаю внимание на его удивительно чистые пальцы и ровные ногти. На них даже следов чернил нет, хотя Октавиан занимается бумагами. Наверное, магией очищает…
        Качнув головой, выглядываю в окно: по тротуарам неспешно шагают женщины в солидных платьях из тяжёлых тканей. Сразу видно - им некуда торопиться, потому что с делами помогает прислуга. С некоторыми рядом столь же чинно вышагивают дети…
        - Октавиан, почему все так странно на нас смотрели? - Отбрасываю со лба прядь непослушных волос. В ведьминской шапке, в которой я должна бы ходить, они так не мешались. Похоже, пора подумать о причёсках наподобие тех, что носят почтенные горожанки.
        - Я был не совсем трезв, когда отправился за новой порцией вина. Это заметили.
        Перевожу на него взгляд: Октавиан внимательно смотрит на меня. Я же пытаюсь вспомнить, в каком он был состоянии, когда отправлялся в Окту.
        - Не помню, - признаюсь я. Потираю лоб. - Почти ничего не помню. Прости, что так получилось. Надеюсь, ничего страшного не случилось… Э… сильно заметно было?
        - Полагаю, что да. Судя по тому, как меня с тех пор встречают - да.
        Нервно смеюсь:
        - Прости, не хотела тебя подставлять. Надеюсь, никто не пострадал.
        - Пару фонарей я передвинул, но потом всё вернул на место.
        - Но зачем? - отнимаю руки от лица.
        - На дороге стояли. И почему-то лучшей идеей мне показалось их передвинуть, а не обойти.
        Его серьёзность делает признание ещё забавнее.
        Посмеиваясь, представляю величественного и грозного светлого властелина, нетвёрдо бредущего по тротуару и взмахом руки сдвигающего фонари.
        - А дома не сдвигал, нет? - ещё больше смеюсь я.
        - Один угол помял, - признаёт Октавиан и сцепляет свои красивые пальцы.
        - Тогда понимаю, почему все на тебя так смотрят, - киваю, снова отворачиваясь к окну, чтобы избежать слишком пристального взгляда. - Какая я страшная и коварная ведьма, даже тебя споила.
        - Если смотреть более глубоко, всё началось с хозяина этого заведения, предложившего вино.
        - Наверное, он обрадовался, когда ты явился за новыми бутылками.
        - Возможно, - Октавиан расцепляет пальцы. - Хотя, возможно, ему было не слишком радостно срочно искать мастера, чтобы заменить входную дверь.
        - Заменить входную дверь? - недоверчиво кошусь на Октавиана. - А дверь чем тебе не угодила.
        - Я привык, что дома двери в основном открываются сами, и рефлекторно приложил магию. - Он перебирает пальцами. - Но немного перестарался и развоплотил дверь.
        - Тебе тоже пить нельзя, - заключаю я. - В этом мы похожи.
        - Кажется, мне сейчас следует ласково или понимающе улыбнуться.
        Протянув к нему руку, пальцем приподнимаю уголок губ:
        - Этого достаточно.
        Медленно убираю палец. Лёгкая усмешка ещё держится на губах Октавиана, придавая лицу непривычное, странное выражение. Но постепенно уголок губ опускается.
        - Тебе следует потренироваться, и всё получится, - я сдерживаюсь и не отвожу взгляд. - Уверена в этом.
        - А ты бы хотела, чтобы я улыбался? - Октавиан осторожно касается уголка губ.
        Кажется, он серьёзно спрашивает. Или шутит?
        - Так мне было бы проще тебя понимать. - На этот раз я сцепляю пальцы. Упираюсь в них подбородком, внимательно разглядывая лицо Октавиана, его идеальную кожу, чуть резковатые скулы, чётко очерченный рот, подрагивающие ноздри и слегка пульсирующие зрачки. - Хотя, полагаю, со временем я научусь различать твои эмоции. Просто нужно привыкнуть.
        Октавиан долго смотрит на меня, прежде чем ответить:
        - Понимаю.
        В дверь стучат. Это хозяин лично несёт суп. Выставляет на стол и, помявшись, опасливо спрашивает:
        - Что пить будете?
        Представляю Октавиана, сдвигающего фонари и небрежно уничтожающего дверь, и не могу сдержать смеха. Отворачиваюсь к окну.
        - Морс, - отзывается Октавиан. - Мы будем пить морс.
        Кажется, хозяин облегчённо выдыхает. Он уходит, а я, посмеиваясь, берусь за ложку, и в глазах Октавиана мне тоже чудится веселье, ну самое меньшее - удовольствие.
        ГЛАВА 25. МИР СВЕТЛЫХ
        Строго одетая женщина, выйдя из-за угла, оглядывается по сторонам, скользит по нам с Октавианом взглядом - и, перейдя дорогу, исчезает за углом дома.
        Да и едущий на телеге с бочками возница, заметив нас, позёвывает и зорко следит за своей норовистой кобылкой.
        Жители Окты, наконец, относятся к нашим с Октавианом прогулкам после ужина довольно спокойно. А ведь неделю назад мы нашими ежевечерними прогулками собирали толпы зевак.
        - Как я и говорил, они привыкают, - Октавиан поглаживает мою ладонь, лежащую на его предплечье, - через пару лет наш брак никому не будет казаться странным. Все привыкнут, и люди, и тёмные.
        Он прав - люди ко всему привыкают, но брак ведьмы и светлого властелина всегда и всем будет казаться странным, потому представители его народа поставили целью уничтожить тёмных. Или, как это называется в Метрополии, естественным путём позволить неблагоприятным элементам сойти на нет.
        Чем больше о Метрополии узнаю, тем меньше она мне нравится. Я пыталась спорить с холодной логикой Октавиана, но мои доводы разбиваются об аргументы в духе «Метрополия на практике доказала, что это наиболее благоприятный путь из всех возможных» и вопросы «Как лучше, достичь цели: меньшими жертвами или большими?» Это просто убивает: тем, что не могу подобрать достойных аргументов, тем, что Октавиан с завидной твердолобостью повторяет свои, тем, что в старых книгах мир вовсе не такой прекрасный, как в рассказах ведьм: тогда хватало и притеснений, и несправедливости, и войн ради власти, и эпидемий. А я и не знала, что бывают такие жуткие болезни, против которых слаба сама магия.
        Даже разумный совет Октавиана не говорить лишнего ради моей же безопасности теперь раздражает.
        В остальном Октавиан… идеальный муж: не торопит, помог расставить наконец-то изготовленную мебель, кормит, поит, разрешает выезжать, чем я не пользуюсь, и поэтому он меня выгуливает. Поначалу по белым улицам Окты мы ходили молча, так же молча обходя часть улицы, на которой располагается лавка родителей Рейнала. Но с каждым днём сопровождавшая нас толпа редела, и теперь во время прогулок можно поговорить.
        Только с общими, не вызывающими споров темами беда. Пробовали о службе Октавиана беседовать. Он рассказал, что сейчас рассматривает немногочисленные жалобы на нарушения закона, о сборе которых объявил по всей провинции, но примечательных результатов пока нет. Его вопросы о моём самочувствии и желаниях тоже не клеятся. О ведьмах моих я отмалчиваюсь, чтобы не сболтнуть лишнего. Порой рассказываю, как фамильяры наши бегают по территории дома и причитают, что мы сотворили ужас, а им бедным разгребать.
        Удобнее всего просто молчать. Это привычно. И спокойно. Октавиан всегда двигается по одному маршруту, следить за дорогой мне не надо, я иду шагаю, иногда от усталости чуть преклоняя голову на его плечо.
        Думаю…
        О том, что уже привыкаю к белоснежной Окте. И к браку с Октавианом. И к такой жизни между его миром и своим, чужая и там, и там.
        О том, что чем дольше общаемся, тем он кажется красивее, потому что привыкаю и к его бледной коже, почти неестественно белым волосам, ничего не выражающему лицу, странным глазам с чёрными «белками». Так привыкаю, что, наверное, через год-другой это станет привязанностью, молодость возьмёт своё, и однажды, когда Октавиан меня поцелует, всё тело вспыхнет от нестерпимого жара. Потому что я девушка, а он - привлекательный мужчина, и никуда мы друг от друга не денемся.
        - Тебя что-то печалит? - Октавиан снова поглаживает мою ладонь. - Почему ты больше не ездишь в ведьминскую деревню?
        Надо бы съездить, а то и впрямь это выглядит подозрительно, но… не хочу.
        - Нам стало сложнее общаться, - рассеянно отзываюсь я. - Они ждут от меня, что поделюсь… впечатлениями, буду рассказывать о совместной жизни, а мне…
        - Неприятно?
        - Слишком о многом придётся умалчивать. Давай не будем об этом, - отмахиваюсь.
        Мы уже возвращаемся к собору под вывеской «Проконсул восьмой провинции», из которого вернёмся домой, а фонарщики разжигают первые светильники. Бродящее между домов эхо разносит цокот копыт, голоса.
        Невольно вспоминаются рассказы о прежних столицах: в них в это время кипела жизнь, люди ходили в многочисленные увеселительные заведения, развлекались, а на улицу начинали выползать воры и убийцы - всё это кипело, бурлило. И, возможно, горожане тех времён многое бы отдали за то, чтобы их столицы были такими же благообразными и тихими, как наша Окта.
        Вот ведь, уже начинаю примерять образ мыслей светлых.
        Вечерняя прохлада пощипывает обнажённые руки и запястья, лицо, когда мы с Октавианом поднимаемся по белым ступеням и скрываемся от холодка за массивными дверями.
        Благодаря белизне стен и проникающему в окна свету внутри и без светильников видно хорошо. Придерживая мою руку, Октавиан направляется к лестнице на второй этаж.
        Резко останавливается.
        Прямо перед ним возникает белая сфера наподобие той, через которую он показывал праздник в Нижнем городе. Только эта показывает непонятные символы.
        Предплечье Октавиана под моей рукой напрягается, воздух густеет.
        Сфера исчезает. Октавиан прикрывает глаза, а его ноздри раздуваются. Кажется, сам воздух вокруг сгущается, предвещая беду.
        - Что случилось? - от испуга меня начинает потряхивать. - Что это значит?
        - Вызов в Метрополию.
        - Ты был там четыре дня назад и говорил об этом совершенно спокойно, как о чём-то обыденном. Что в этот раз не так?
        - Тебя тоже вызывают.

* * *
        - Пей, - произносит стоящий передо мной на коленях Октавиан, едва я останавливаюсь.
        Посмотрев на него поверх стакана, неохотно наклоняю посудину, позволяя белой безвкусной жиже течь в рот. Она гуще, чем та, которой Октавиан меня кормил, и насыщает быстрее.
        С трудом допив эту дрянь, вкладываю стакан в руки Октавиана. Безмятежностью лица меня не обманешь: судя по тому, как поспешно Октавиан вернул нас сюда, как ходил из стороны в сторону по площадке второго этажа, и как на кухне судорожно смешивал для меня порошок, всё плохо.
        - Марьяна. - Октавиан отставляет стакан на стол и сжимает мои холодные руки. - Я рассказал тебе о нравах Метрополии, её целях и методах.
        Киваю.
        - Со мной ты можешь спорить сколько угодно, но с другими проконсулами, в Метрополии ты должна соглашаться с тем, что планы Метрополии - высшее благо. Ты должна соглашаться со всеми законами и принципами, на словах поддерживать их, говорить, что высшее благо Агерума - связь с Метрополией и превращение в её подобие.
        Я отстраняюсь, вглядываясь в его лицо, пытаясь отыскать следы тревоги в чём-то ещё, кроме расширившихся зрачков.
        - Эмоции. - Октавиан протягивает ко мне руки, осторожно гладит скулы, очерчивает брови, губы. - Ты не должна проявлять эмоции. То, чем я тебя напоил, должно их притупить, но у этого препарата накопительный эффект, он не сможет сразу подавить все переживания.
        - Октавиан, - перехватываю его руки. - Я не умею скрывать эмоции, я этому не училась, я…
        - Марьяна, ты хочешь жить?
        Растерянно моргаю. Целей у меня нет, дальнейшее существование видится довольно унылым, но умереть?.. В груди разливается холод.
        - Хочу жить, - шепчу я.
        - Тогда ты должна сохранять внешнее спокойствие и соглашаться с тем, что Метрополия - наивысшее и неоспоримое благо.
        - Иначе меня убьют?
        Руки Октавиана вздрагивают, я сочувственно поглаживаю их.
        - Вероятнее всего да, - сказав это, Октавиан поспешно добавляет: - Я не прошу тебя принять идеологию Метрополии, я прошу лишь формально согласиться - для консулов. Потому что… там против них я ничего не смогу сделать.
        Опускаю взгляд на его напряжённые пальцы. Обдумываю…
        - Мне надо притворяться, вести себя, как ты? - опять заглядываю ему в лицо. - Так же холодно, бесчувственно, соглашаться с ними?
        - Да.
        И это говорит тот, кто всё время пытался убедить меня, что Метрополия и её миссия - наше спасение. Отчаялся мне это доказать?
        Наклоняюсь вперёд. Цветочно-травяной запах его кожи и волос почти сбивает с мысли, сердце ускоряется, прыгает в груди, словно каждый миллиметр сближения сводит его с ума. Мои губы оказываются возле уха Октавиана.
        Мне страшно отправляться в эту страшную Метрополию, но я сжимаю его ладони и обещаю:
        - Октавиан, я постараюсь.
        Помедлив, он высвобождает руки и обнимает меня. И хотя он признался, что там будет уязвим, мне почему-то становится легче и спокойнее.

* * *
        К комнате с телепортом Октавиан ведёт меня за руку. Чувства слегка притуплены, словно просеяны через сито, но в самом сердце пульсирует страх. Успокоиться до конца невозможно: если даже хладнокровный Октавиан опасается, дело плохо.
        На ступенях я останавливаюсь, он крепче сжимает мои пальцы. Помолчав, я почти шепчу:
        - Если связь с Метрополией зависит от твоей башни и тебя, почему она не нарушается, когда ты оказываешься там?
        Октавиан заглядывает мне в лицо, лишь на миг медлит с ответом:
        - Связь между мирами становится менее стабильной, и башня в этот момент уязвимее, но это не критично. Магия объединяет меня и основу башни даже на таком расстоянии.
        - А если вы все отправитесь туда? - глупый вопрос, но что-то тянет его задать, какая-то безумная, невозможная надежда.
        Октавиан мягко поглаживает мои пальцы:
        - Даже если отправимся все. Но обычно мы так не рискуем, хотя вероятность того, что кто-нибудь именно в этот момент нападёт силами, достаточными для прорыва защиты башни, ничтожно мала.
        О да, теперь, когда все сопротивляющиеся уничтожены, они могут действовать свободно. Рассеянно кивнув, поднимаюсь на одну ступень. Ещё выше. Октавиан удерживает меня за руку, не сразу, медленно и неохотно разжимает пальцы. Такое ощущение, что и он мечтает отсрочить момент отправления в Метрополию.
        - Получается, вы отслеживаете, кто и когда отправляется туда, чтобы не допустить одновременного ухода?
        - Не отслеживаем, но можем узнать, кто и когда собирается туда отправиться, чтобы учесть это в своём расписании. И встреча с консулами в любом случае требует предварительной договорённости, если они не вызывают кого-либо срочно из-за… нестандартных ситуаций или ради проверки.
        - Нестандартная ситуация, - усмехаюсь я. - Определённо наш случай.
        Октавиан распахивает передо мной дверь в белую комнату. Я пробегаю взглядом по ободу удивительного магического прибора. А ведь он, если подумать, по свойствам схож с тайными тропами… Память пронзает сцена из недавнего прошлого: оборотень, сбежавший из моего дома тайной тропой. Откуда у него такие возможности? Что он от меня хотел?.. Не связан ли он как-нибудь с безумной просьбой старых ведьм?.. И зачем? Неужели они сопротивление, последние из не смирившихся?
        Раздумья нарушает ровный голос Октавиана:
        - Ни один из известных проконсулов не женился на коренных жительницах. Это уникальная ситуация.
        Из мыслей о сопротивлении я вырываюсь, точно из загустевшего мёда:
        - Почему же меня вызвали не сразу?
        - У консулов много дел, мой брак не повлиял на исполнение обязанностей, поэтому вызывать тебя в ущерб собственному расписанию причин не было. - Октавиан оглядывается.
        Я тоже: на площадке второго этажа, прижавшись друг к другу мохнатыми боками, сидят Жор и Бука.
        - Что-нибудь случилось? - спрашиваю я.
        - Маря, ты только не помирай там, - всхлипывает Жор и утирает слезу. - Я этого не переживу.
        - Она там не умрёт! - неожиданно резко осаживает его Октавиан и захлопывает дверь. Повторяет: - Ты там не умрёшь. Это просто встреча. Тебе достаточно вести себя спокойно и со всем соглашаться. Ты можешь?
        - Да, - вглядываюсь в его лицо. Не выпей его белого зелья раньше, сейчас бы всерьёз взволновалась, но опять мои чувства просеивает через неведомое сито.
        Октавиан за руку подводит меня к ободу посередине комнаты. Отпускает мою ладонь.
        - Там мы не должны касаться друг друга. Просто идти рядом. Приказы консулов исполняй незамедлительно. Вопросы можно задавать только о том, что ты видишь, но не понимаешь, как то о назначении тех или иных вещей. Никаких споров. Никаких идеологических вопросов и двусмысленностей. Ты согласна с политикой Метрополии, и считаешь её наивысшим благом для Агерума.
        - Понятно.
        Октавиан проводит рукой. На ободе вспыхивают магические знаки, и внутри круга мгновенно, точно развёрнутое кем-то полотно или вид за распахнутой дверью, возникает белый город с поразительно высокими, невиданными домами.
        - Проходи, - Октавиан чуть медлит, ступает через границу обода одновременно со мной.
        Мы оказываемся на белом отполированном камне площадки. Кажется, он выточен из одного огромного куска, словно кто-то срезал целую скалу. Позади нас обод намного больше, чем в доме Октавиана.
        Безликие одинаковые высокие дома и позади, и слева, и справа, и впереди нас. Разница только в том, что площадь с огромным ободом со все сторон обрывается, так и не сомкнувшись с улицами, и лишь впереди видна лестница на платформу с белыми зданиями.
        - Идём.
        На этот раз Октавиан не задерживается, чтобы подстроится под мой шаг, а отправляется вперёд твёрдо, размеренно, словно и не было его беспокойства о моей судьбе.
        Помедлив лишь мгновение, догоняю его и столь же чинно вышагиваю рядом, стараясь сохранить бесчувственное выражение его лица.
        - Можешь оглядеться, - ровно предлагает Октавиан.
        Сохраняя на лице маску безразличия, бросаю взгляды по сторонам, приглядываюсь к тому, что ждёт нас впереди, оглядываюсь назад. Всё жуткое. Одинаковое. Конечно, позади есть кольцо, через которое мы сюда попали, впереди лестница, но сами здания одинаковые во всём. Всё ослепительно белое. И даже небо бесцветное, источаемый им свет не добавляет живых оттенков.
        Несколько минут мне требуется на то, чтобы понять, почему эти дома так меня ужасают, хотя здания в Окте тоже до зубовного скрежета одинаковые. Здесь больше этих одинаковых домов - до самого горизонта. И в Окте между строениями есть некоторые различия - где-то камень чуть неровно лёг, где-то вывеска другая или угол выровнен чуть хуже. Здесь же здания абсолютно одинаковые, их углы ровные, вертикальные, окна тоже хоть по линейке мерь - все на одинаковой высоте, ровные, никаких даже мельчайших дефектов. И чем дольше смотришь, тем сильнее ощущение противоестественности этих домов и самого города.
        Мы всё дальше уходим по широкому каменному мосту без перил, будто созданному из единого монолита. Под нами расстилаются новые площади, в сторону уходят улицы. Жители здесь тоже есть, хотя не сразу удаётся различить беловолосые фигуры в белом. Все они идут тем же ровным шагом, что и Октавиан. Чаще шеренгами по восемь… человек? Нет, на людей они не похожи: люди не двигаются настолько синхронно, настолько одинаково, ведь у каждого своя особенность походки, а тут…
        Зажмурившись на миг, чуть сбиваюсь с шага и после этого смотрю только на гладкий белый камень под ногами.
        - Иди за мной, - Октавиан сворачивает в сторону. Я за ним. Он останавливается. - Замри. Не пугайся.
        Под нашими ногами вспыхивают символы, вытягиваются в дорожку. В следующее мгновение часть каменного полотна вдруг приходит в движение, увлекая нас вперёд. Только когда воздух ударяет в лицо, замечаю ещё одну странность: ветра до этого я не ощущала вовсе.
        Здания и площади всё быстрее проносятся мимо, кажется, что я упаду, и невыносимо хочется ухватить Октавиана за руку, но я помню его наказ не прикасаться друг к другу. Наверное, поэтому он не встал на эту движущуюся полосу сразу, но когда я сбилась с шага, решил, что я устала и не дойду.
        «Я справлюсь», - то ли уговариваю себя, то ли приказываю собраться. Расправляю плечи и смотрю строго вперёд, чтобы не осознавать так ясно огромную скорость нашего движения. А там, впереди, возвышается здание, совершенно непохожее на остальные - огромное восьмигранное с куполом и колоннами.
        - Консулат, - поясняет Октавиан.
        Движение постепенно замедляется, нас останавливает прямо перед ступенями такого же восьмигранного, как здание, возвышения. Символы гаснут. Октавиан, не взглянув на меня, поднимается по лестнице. Опять мне приходится чуть поторопиться, чтобы оказаться рядом с ним.
        Консулат огромен. Одни колонны его фасада выше самых высоких домов в Агеруме. И все колонны одинаковые, даже тени лежат на них с тошнотворной мерностью.
        Эхо шагов и тихо шелестящей ткани разносится по огромному холлу. Лестниц наверх нет, только двери в боковых стенах и впереди. Ужас сковывает сердце, но я шагаю рядом с Октавианом, подстраиваясь под его безликий шаг.
        Створки высоких дверей перед нами неспешно отворяются, раскрывая белый восьмиугольный зал с колоннами, подпирающими балконы почти под самым куполом. Удивительно, но тот источает ровный бесцветный свет, точно небо над городом.
        - Выходи на середину, - приказывает Октавиан и сам остаётся возле закрывшихся дверей.
        Сердце безумно колотится, но я шаг за шагом приближаюсь к этой самой середине. На меня кто-то смотрит - будто со всех сторон смотрят. Запрокидываю голову и проворачиваюсь вокруг своей оси: на каждой из восьми сторон, на каждом её балконе восседает мужчина с бледной кожей, белыми волосами и ничего не выражающим лицом.
        Я встаю прямо и опускаю взгляд в пол. Пусть разглядывают - я же должна быть покорной, согласной на всё.
        Мгновения ползут. Сердце, сначала неистово стучавшее, постепенно угомоняется. А когда времени по ощущениям проходит слишком много для простого разглядывания, ускоряется вновь.
        Они начинают говорить внезапно, сначала один, затем второй, третий, но издаваемые ими звуки не похожи на привычную речь, и раздавшийся за спиной голос так мало напоминает голос Октавиана, что я невольно оборачиваюсь убедиться, что говорит действительно он. Он - спокойный, безразличный ко всему, больше похожий на искусную куклу, статую, чем на живое существо.
        Что говорят эти чужаки? Решают мою судьбу? Как они собираются проверять меня, если говорят на непонятном языке?
        С каждой минутой короткие и раскатистые фразы, размноженные эхом, всё сильнее давят, ввинчиваются в разум, пугают. Так хочется отступить, спрятаться за дверями, бежать прочь, но побег - это не то, что ожидается от девушки, считающей Метрополию прекрасной, от девушки, уверенной в правоте её властителей и избранного ими пути.
        Поэтому я стою на месте. Невероятным усилием запрещаю себе стискивать кулаки.
        Я справлюсь. Должна.
        Жуткие голоса стихают, гаснет последнее эхо. В густой тишине Октавиан объявляет:
        - Тебе позволено осмотреть Метрополию.
        И всё? Никаких ко мне вопросов? Или само это изучение города - проверка.
        - Спасибо за оказанную честь, - на всякий случай произношу я, и мой слабый голос разлетается по огромному залу.
        По лицу Октавиана, его чёрным, как у консулов, глазам не понять, правильно я поступила или нет. Он разворачивается. Ждёт, когда я поравняюсь с ним, и только после этого направляется к выходу. Как и прежде эхо подхватывает шелест шагов и ткани, но сейчас эти звуки кажутся злобным шёпотом, и по коже расползаются мурашки.
        На улице не легче - тут даже воздух мёртвый, без единого запаха, и неестественно тихо.
        Спустившись по ступеням, Октавиан проходит на соседнюю сторону восьмигранника и останавливается на такой же каменной висящей над площадями и домами дорогой, как та, по которой мы попали сюда.
        - Начнём с сектора подготовки проконсулов.
        От неожиданности разворачиваюсь к нему, но почти сразу понимаю, что выбор очевиден - в том месте Октавиан рос, там, можно сказать, его дом.
        Чтобы попасть в сектор подготовки проконсулов нам приходится спуститься по вырастающим прямо из полотна дороги ступеням и прокатиться по радиальной полосе. Дома здесь стоят более разреженно, а по дорогам шеренгами по восемь бегают мальчишки и юноши. Самым маленьким, наверное, лет пять, но их покрытые потом лица не выражают ничего, их движения лишь чуть менее синхронны, чем у старших. Они словно не дети вовсе - никакого любопытства, по нам скользят безразличные мёртвые взгляды чёрных глаз с голубыми радужками, и к моему горлу подступает тошнота.
        Приглядывающие за ними наставники пропускают нас без вопросов, будто вовсе не замечая. Здесь тоже всё белое, ровное, одинаковое. То и дело доносятся звуки ударов, а чужеродная речь раздаётся совсем редко, так что даже пояснения Октавиана кажутся сильным нарушением безмолвного порядка:
        - Это тренировочные площадки.
        На нескольких восьмигранных полях будущие проконсулы отрабатывают удары на манекенах - и магические атаки, и вполне обыденные физические. На других площадках восьмёрки сражаются против других восьмёрок, и не всегда одного с ними возраста. Есть пара групп, в которых мальчишки сражаются друг с другом внутри группы.
        - Нужно знать, на что способен каждый из твоего звена, чтобы правильно рассчитывать силы друг друга, - поясняет Октавиан, когда я замираю, потрясённая жестокостью, с которой мальчишки бьют друг друга, заламывают, швыряют через себя, при этом сохраняя те же почти безразличные выражения лиц.
        С трудом отведя взгляд от дикой своей холодной яростью сцены, следую за Октавианом. Он проводит меня в сад с ровными цилиндрами деревьев, между которыми воспитанники читают сменяющиеся на тонких пластинах символы. Показывает бассейны, в которых восьмёрки плавают на скорость. Внутри отведённого им здания есть библиотека для тонких пластин с информацией, столовая, где разливают белую жижу. Спят будущие проконсулы тоже группами по восемь, в их комнатах нет мебели, кроме кроватей и тонких рам с вешалками с одинаковой белой одеждой.
        И везде, безразличные к нам, ходят, тренируются, читают дети и подростки.
        - Почему их так много? - сипло спрашиваю я.
        - Миров много. Возвращаются не все.
        Из сектора подготовки проконсулов мы поднимаемся по лестнице на следующую радиальную улицу и устремляемся дальше.
        В Метрополии много жителей, много секторов. Самый обширный из них, состоящий сразу из четырёх, разделённых на мужские и женские, принадлежит месту обучения рабочих.
        - Обучение раздельное для мальчиков и девочек? - уточняю я при виде разделяющей сектора высокой стены.
        - И обучение, и проживание, - поясняет Октавиан.
        В одинаковых строениях и на одинаковых площадках бесчувственные ко всему беловолосые мальчики и девочки - будущие рабочие - занимаются физическими упражнениями, раскручивают и собирают механизмы, изучают чертежи, спаивают металлические детали, отливают детали из белого вещества, отвечают на какие-то вопросы, а управляют ими равнодушные однотипные мужчины и женщины.
        В отдельном секторе из порошков вываривают, высушивают и перетирают белый порошок - тот самый, которым меня кормил Октавиан.
        Имеются в городе библиотеки для взрослых. Тут помимо пластин хранятся сферы, на поверхности которых от прикосновений посетителей появляются что-то вещающие лица, и просторные белые залы наполняются шелестом чужой, жуткой речи.
        По скользящим линиям мы объезжаем весь город, заглядываем в самый маленький сектор подготовки - учёных и управителей, где встречаем всё тех же безразличных ко всему мальчишек и юношей с чёрными «белками» глаз и голубыми радужками, чаще всего занятых чтением. Некоторые из них упражняются в применении магии, избиении манекенов и друг друга.
        - Консулы не слабее своих подчинённых, - кратко извещает Октавиан.
        И снова мы скользим между до головокружения одинаковых домов. Места проживания и впрямь разделены для мужчин и женщин. На границе расположено несколько зданий практически без окон.
        - Какое у них назначение? - я едва сдерживаю дрожь в голосе - мне страшно в этом городе, невыносимо хочется убежать, но нельзя.
        - Здесь оплодотворяют женщин.
        Мороз пробирает по коже.
        - То есть у вас не заключают браки, а просто…
        - Специальная комиссия выдаёт разрешения на размножение наиболее здоровым или обладающим высокими показателями интеллекта жителям, партнёра выбирают так, чтобы не было близких родственных пересечений или вероятностей наследования нежелательных признаков.
        Октавиан умолкает, а я не могу отвести глаз от однотипных зданий почти без окон. Как можно вот так - по решению некой комиссии явиться сюда, лечь с кем-то незнакомым. Хотя равнодушное выражение делает их, светловолосых, физически хорошо развитых, всех будто на одно лицо. Даже Октавиана.
        Сглотнув подступающий к горлу ком, тихо прошу:
        - Идём дальше.
        И мы отправляемся в дальнейшее путешествие по городу, заглядываем на очистные сооружения, фабрику по производству вещей. Приближаемся к окраине города, где становится очевидно, что он накрыт куполом, как и Консулат, только немыслимо огромным. Даже от природы здесь отгородились, от солнца, заменив настоящее небо искусственным. Со станции у границы купола по тоннелям к другим городам Метрополии отходят длинные составы.
        Мы минуем крематорий, куда как раз завозят прямоугольную повозку с телами.
        Всё здесь выверено, работает чётко, жители действуют, словно детали механизма, но это вызывает у меня лишь нарастающую тошноту и внутреннюю дрожь.
        Наш круг по центральной части Метрополии заканчивается почти возле кольца телепорта, я инстинктивно шагаю к нему, надеясь скорее вернуться в свой нормальный, разноцветный Агерум.
        - Мы должны ещё раз встретиться с консулами, - сообщает Октавиан.
        Сердце вмиг испепеляет ненависть к этому городу, миру, его консулам. Медленно разворачиваюсь к Октавиану: такой же беловолосый, безразличный ко всему, одетый в белое, с этими нечеловеческими глазами. Как сотни, тысячи обитателей Метрополии. Неотличимый от них ничем.
        - Теперь они будут говорить с тобой, - продолжает Октавиан, будто не замечая, что меня разрывает желание уничтожить здесь всё и всех. - Ты ждала этой великой чести, не стоит от радости терять дар речи.
        Радости? Во мне клокочет ярость, но его слова заставляют вспомнить уговор, и я отзываюсь с трудом, едва сдерживая дрожь в голосе:
        - Боюсь, я недостаточно совершенна, чтобы не застыть от восторга, переполняющего меня от этой радостной вести. Поторопимся же, нельзя заставлять великих консулов ждать.
        Он подводит меня ближе к краю каменной дороги, под ногами снова загораются символы, и полотно приходит в движение, увлекая нас к Консулату. Всё ближе к гигантскому восьмиугольнику под куполом, мимо однообразных домов и улиц, наполненных однообразными существами. К горлу опять подкатывает тошнота, то ли от отвращения к Метрополии, то ли от скорости.
        Борьба с накатывающей дурнотой смазывает момент восхождения по ступеням и переход через холл в зал. Лишь оказавшись в центре восьмигранной огромной комнаты под нечеловеческими взглядами консулов я обретаю ясность мысли - от страха, сдавившего всё внутри, убившего тошноту, лишние мысли, оставив одно единственное: я должна убедительно лгать, чтобы уйти отсюда живой, чтобы… что-то сделать, как-то помешать этой невыносимой, омерзительной Метрополии вмешиваться в жизнь Агерума.
        Сверху на меня обрушивается непонятная речь, будто надавливает что-то невидимое, голова опять идёт кругом, белая магия обжигает лоб, продавливается сквозь кости, и вдруг чужеродная речь становится понятной, хотя голос звучит смазанно, будто в колодце.
        - Дитя Агерума, увидела ли ты величие Метрополии и уготовленного вам будущего?
        Горло сдавливает спазм, и я лишь киваю.
        - Ни преступлений, ни смертей от болезней, ни голода, - вдавливается в голову другой вибрирующий голос. - Блаженная жизнь без тревог и горестей. Желаешь ли ты её для своего мира?
        Кивать второй раз, наверное, подозрительно непочтительно, и я выдавливаю:
        - Да. Желаю. Метрополия… - Сглатываю. - Я не видела ничего более совершенного. О большем просто мечтать нельзя.
        - Большего не существует, Метрополия - венец развития общества.
        - У меня нет слов, чтобы описать восторг, - глядя в пол, произношу я. - Нет… мне просто не высказать все впечатления, я слишком поражена вашим величием. Такому ничтожному существу, как я, можно лишь молча внимать вашей великой мудрости.
        - Это хорошо, что ты понимаешь своё место и правильность нашего пути, - соглашается пробивающийся в мозг обжигающий голос. - Значит, ты не будешь мешать восьмому проконсулу Агерума исполнять план.
        Снова в груди испепеляющим пламенем разливается ненависть к этим бесчувственным тварям.
        - Я готова помогать ему. Чем смогу. Хотя я слишком ничтожна, чтобы надеяться быть вам чем-то полезной.
        - Достаточно того, что ты не мешаешь. Хотя, возможно, твои познания о характере местных жителей могут пригодиться для корректировки воздействия на них. Эксперимент по отношениям с коренной жительницей разрешаю продолжить.
        Кулаки сжимаются, я не могу заставить себя распрямить пальцы, расслабиться, изобразить радость или хотя бы почтение.
        - Свободна.
        Мгновение перевариваю это слово. Можно уходить? Оглядываюсь - двери за спиной Октавиана открываются. Меня передёргивает от его равнодушного вида, хоть и понимаю, что для него это нормальное состояние. Он смотрит мне в глаза и не разворачивается. Значит, дело ещё не закончено?
        Ну конечно! Я же должна изображать готовность им всем служить. Слова не хотят выходить, но я с силой выталкиваю их из немеющего горла:
        - Благодарю за оказанную честь, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь Октавиану выполнить план.
        Теперь он разворачивается к дверям. Направляюсь за ним. Нас провожает шелест одежды и шагов. На крыльце я едва сдерживаюсь, чтобы не побежать, не встать на то место, откуда нас должно перевезти к кольцу перемещения.
        - Сюда, - Октавиан встаёт на противоположной стороне навесной дороги.
        Я подхожу к нему может чуть слишком поспешно, и он награждает меня взглядом, по которому опять невозможно ничего прочитать.
        На камне вспыхивают символы, он приходит в движение, но не такое быстрое, как прежде. Дома и площади лениво проплывают мимо.
        - Можешь насладиться видом, - предлагает Октавиан. - Неизвестно, удастся ли тебе побывать здесь ещё раз.
        - Надеюсь, что удастся, - отвечаю я, с ненавистью глядя на одинаковые здания, на одинаковых существ, идущих по улицам одинаковыми походками.
        Они ведь правда одинаковые, даже ростом похожи друг на друга, только дети больше отличаются, потому что некоторые растут быстрее, а некоторые медленнее, но взрослые жители словно вышли из-под руки безумного мастера, раз за разом вытачивающего одинаковые фигурки.
        Белое, всё слишком белое. Опять накатывает тошнота. Побежать бы вперёд, броситься в круг, оказаться дома - подальше от этого проклятого города и его обитателей. В одном из окон стоит такое же белое, как все, существо. Чёрные точечки глаз ярко выделяются на блеклом лице. И не понять, следит он за нами или просто стоит у стекла.
        Движение продолжается - мерное, словно в кошмаре. Дома сменяются друг другом, и лишь по отдалению от нас других радиальных улиц можно ощутить, что мы отдаляемся от Консулата. Внутри всё сжимается. Темнеет в глазах.
        Вдали появляется кольцо. Я вздрагиваю от желания броситься к нему, сбежать. Но каменная лента движется так же мучительно медленно. Ещё немного, ещё чуть-чуть. Дома будто надвигаются на меня, а блеклый купол прижимает сверху. Они меня раздавят, этот мир меня раздавит.
        Колени дрожат. Кольцо уже совсем близко. Движение замедляется. Гаснут символы. Нетвёрдым шагом я направляюсь вперёд, Октавиан так же медленно идёт рядом. Меня мутит всё сильнее.
        На ободе вспыхивают белые символы, и по ту сторону кольца вместо очередных одинаковых домов появляется белая комната. Октавиан чуть задевает меня плечом, и это слабое прикосновение заставляет меня опомниться и не броситься вперёд, а чинно перешагнуть границу. Ещё несколько шагов, и я останавливаюсь. Оглядываюсь: сквозь кольцо просматривается стена комнаты.
        Мы вернулись, мы больше не в Метрополии. К горлу опять подкатывает тошнота и голова идёт кругом. Октавиан протягивает ко мне руку, но я отступаю:
        - В это вы собираетесь превратить мой Агерум? Такими хотите сделать людей?
        - Да.
        По его лицу, по тону голоса не чувствуется ничего - ни сожаления, ни раскаяния. Он шагает ко мне, но я выворачиваюсь и отступаю.
        - Они за нами не наблюдают? - срывающимся шёпотом спрашиваю я.
        - Нет, я бы это почувствовал.
        По телу пробегает дрожь, снова, превращается в нервную судорогу, желудок опять скручивает. Попятившись, нащупываю дверь. Шагаю на лестницу и наступаю на что-то мягкое. Дом оглашается истошным воплем:
        - А-а-а!
        Жор кубарем скатывается по ступеням. Бука хватает его за прищемленный хвост и начинает на него дуть.
        - Как ты могла? - причитает Жор. - Мой хвост!
        После Метрополии всё это выглядит таким… странным, недосягаемым, ненастоящим, словно я всё ещё заперта в жутком белом городе.
        - Марьяна…
        Тёплые пальцы Октавиана обжигают запястье, я бросаюсь вниз. Подхватив подол, переступаю через фамильяров и бегу дальше - на улицу, за границу белой стены, подальше от выжженных просек - в лес, в зелень, в царство запахов и звуков. Пение птиц, стрекот насекомых, шелест листьев - как это прекрасно! Как невыразимо восхитительные многоликие цветы и сотни оттенков листьев. Ароматы с примесью терпкого запаха смолы иначе кружат голову - приятно, чарующе.
        Как можно променять это всё на безликое однообразие? Как?
        Наворачиваются слёзы. Пошатываясь, добредаю до ближайшего дерева, обхватываю мощный ствол и прижимаюсь к нему. Кора покалывает щёку, запах смолы здесь острее. Чёрный муравей упорно бежит вверх, а его собрат спускается, придерживая в лапах былинку. Жизнь кипит в этом лесу, в городах и деревнях, пусть с болезнями и убийствами, но она такая настоящая, такая насыщенная… правильная.
        Метрополия в тысячу раз страшнее наших самых жутких фантазий о светлых властелинах.
        ГЛАВА 26. ЗАГОВОР
        Октавиан останавливается шагах в двадцати от обнявшей ствол Марьяны. Не зная, как лучше поступить, просто стоит, оглушённый шелестом листьев, яркостью цветов и запахами, всегда особенно впечатляющими после Метрополии - ни один из её учебных полигонов не может подготовить к многообразию животного и растительного мира, и каждый раз возвращаясь сюда Октавиан вспоминает первое соприкосновение с Агерумом. Тогда ему было страшно, но в то же время разум жаждал всё понять, разобраться в немыслимом многообразии окружающего.
        Так же и башня не могла в полной мере подготовить Марьяну к встрече с Метрополией. Не тот масштаб - башня не даёт такого ощущения, что тебя поглощает, растворяет в себе бескрайняя белизна. Глядя на вздрагивающую Марьяну, Октавиан думает: «Метрополия не вызвала у неё ни капли любопытства или удивления, только испугала… И что с этим делать?»
        Позади него разламывается ветка. Марьяна оборачивается, и в её глазах Октавиан видит лишь страх.
        - Да что такое? - ворчит Жор, перебираясь через заросший мхом старый ствол. - Мы за вас переживали, а вы…
        - …просто убежали, ничего не сказав, - поддерживает его растрёпанный Бука и топает лапой. - А перед нами отчитаться?
        - Вон, - приказывает Октавиан.
        Бука раздувает щёки, и сразу видно, что шерсть у него ещё редкая. Жор выгибает спину.
        - Вон!
        Подскочив, Жор отступает на несколько шагов. Бука делает обиженную мордочку, глаза наполняются слезами.
        Отшвырнуть их магией было бы проще всего, Октавиану хочется разрешить эту ситуацию быстро и резко, снова повернуться к Марьяне, но он сдерживает порыв.
        - Ушли. Немедленно. Нам надо поговорить наедине.
        Фамильяры, посверкивая глазами, пятятся. Октавиан снова разворачивается к Марьяне: бледная, чуть подрагивающая, она смотрит на него. Понимая, что надо что-то сказать, но не зная, что именно, Октавиан медленно приближается. Мох гасит звук его шагов, совсем рядом заливается трелью птица.
        Отступив на шаг, Марьяна сглатывает и встряхивает головой, будто избавляясь от наваждения. Октавиан останавливается перед ней:
        - Ты в порядке?
        Он снова протягивает руку, но Марьяна отступает, её голос звучит глухо:
        - Не надо.
        - Почему?
        Она обжигает Октавиана странным, полным непонятных эмоций взглядом. Снова сглатывает.
        - Мне… нужно успокоиться. Эта Метрополия… страшная. Все вы страшные.
        Холодок разливается в его груди, наполняя её тяжестью, сковывая сердце и дыхание.
        - Я не причиню тебе вреда, - тихо обещает Октавиан.
        - Но ты… ты ведь должен… превратить Агерум в такое вот… А людей? Разве можно людей сделать такими вот одинаковыми… такими…
        Она задыхается, и Октавиану тоже словно нечем дышать, но и лгать он не хочет и не может:
        - Путём отбора и воздействием на их тела особых веществ. Они не будут внешне повторять нас, но со временем останется несколько наиболее усреднённых типажей. И это будет не скоро, очень не скоро. За пределом наших жизней.
        Нервно засмеявшаяся Марьяна снова отступает, когда Октавиан протягивает руку, и он застывает, пытаясь понять, что сейчас делать: всё же обнять её или отпустить?
        - Мне нужно развеяться, - шепчет Марьяна бледными губами. - Прогуляться, проехаться. Я… я не могу войти в этот белый дом, просто не заставляй, не сейчас.
        - Хорошо.
        Она приседает и закрывает лицо руками.
        - Приведи коня, пожалуйста.
        - Марьяна…
        - Пожалуйста.
        Её голос дрожит. Октавиан прикрывает глаза, снова пытается решить, что же делать.
        - Пожалуйста, - повторяет Марьяна. - Мне нужно побыть одной. Подумать.
        Октавиан не может заставить себя уйти, не может найти слов, чтобы выразить переполняющие его чувства.
        - Я понимаю, что тебе страшно…
        Марьяна молчит.
        - …Метрополия… пугает. Она… её трудно понять и принять, не всё, что они делают…
        - Перестань, перестань, пожалуйста! Я не хочу думать о Метрополии! Я хочу о ней забыть!
        Это Октавиан понимает. Он и сам иногда мечтает забыть Метрополию, но это невозможно: его сила, его облик, его белый дом и обязательства каждое мгновение напоминают о ней. И Октавиан знает, что, в отличие от Марьяны, ему от этого никуда не убежать, как невозможно убежать от себя.
        - Ты могла бы употреблять питательную смесь, она помогает успокоиться.
        - Я не хочу становиться как вы! - Отдышавшись, Марьяна нервно спрашивает: - Ты приведёшь коня или мне идти пешком?
        - Приведу.
        Развернувшись, Октавиан направляется к невидимому за деревьями белому дому.

* * *
        Поля, леса, река - невозможно насмотреться на них, на синее бескрайнее небо, на буйство цветов. Ветер треплет волосы, гладит кожу, будто приветствуя меня после возвращения из застывшего мира светлых.
        Дышать полной грудью, видеть всё вокруг - такое яркое, разнообразное, где ни одной одинаковой травиночки, ни единого похожего камушка. Я точно оголодавший зверь, который никак не может насытиться, смотрю на это всё, дышу, смеюсь… и плачу.
        Конь подо мной нетерпеливо перебирает копытами, храпит - засиделся взаперти. Припускаю его, и он мчится вперёд, грива хлещет по рукам, ветер бьёт в лицо. Я здесь, я вырвалась из Метрополии, я никогда туда не вернусь, ни за что!
        Бросаю взгляд в сторону - Окта лежит белым пятном. Она будет разрастаться, точно лишай, точно болезнь, захватывая всё больше земли, обесцвечивая, вытягивая из людей чувства, превращая их в марионеток. Постепенно. Пусть не при моей жизни, но это случится… Сердце ломит, грудь будто сдавливает тисками, невозможно вдохнуть.
        «Я ничего не могу сделать, - убеждаю себя. - Я ничего не могу сделать, не могу помешать».
        Но дышать от этого не легче. Склонив голову, я несусь дальше, содрогаясь в такт мощным скачкам коня.
        - Я ничего не могу сделать, ничего не могу сделать, - беспрестанно шепчу я, но это не избавляет меня от ощущения, что я предаю Агерум, его жителей, себя, ведьм…
        Зажмурившись, позволяю коню нести меня неведомо куда, но мысли уже приняли определённое направление. Распахнув глаза, я окидываю взглядом поле и тяну поводья, направляя коня в сторону ведьминской деревни.
        И снова будто вымерли все. Цокот копыт неестественно громко звучит меж домиков, среди которых только один двухэтажный, почти роскошный - Саиры. Контрастом к нему - тёмный покосившийся мой. Спрыгнув на землю, поднимаюсь на крыльцо, прижимаю ладони к старому, рассыхающемуся дереву.
        Лицензии у меня нет, но сейчас это кажется таким неважным, пустым. Буря чувств. Растревоженная, разросшаяся на них сила, сейчас невидимая, точно вода подо льдом, выплескивается из меня, наполняет брёвна и доски, каждую деталь дома, и он поскрипывает, стонет, кричит, выпрямляя сгорбленную крышу, выдирая из земли завалившийся угол.
        Дом выравнивается, расширяется, поднимается выше, и крыльцо тянется за ним, обзаводится тремя новыми ступенями, резными подпорками для козырька, а невзрачная дверь перед глазами высветляется до свежеструганных досок. Магия вырывается из меня вместе со стоном отчаяния, и вокруг окон завиваются резные наличники, ручка выгибается, обретая форму вздыбившейся кошки, дерево обращается в медь, на крыше скрипит и пощёлкивает нарастающая вместо деревянного покрытия черепица.
        Поток магии прерывается так же внезапно. Я прижимаюсь лбом к тёплому дереву, перевожу сбившееся дыхание и, отворив дверь, шагаю в зеленоватый свет. Единственная комнатка теперь большая, лавки и стол новые, печка солидная, выбеленная с растительными узорами, и на расширившемся потолке пучки трав теперь висят не так густо, как прежде. Весело перемигиваются болотные огоньки.
        Бесшумно затворив за собой дверь, я неровной походкой добираюсь до стола и почти валюсь на лавку. Облокачиваюсь на столешницу и утыкаюсь лицом в ладони.
        Этот всплеск силы такой бессмысленный, глупый, а душу и сердце разрывает желание сделать что-то серьёзное, нужное, правильное, что-нибудь, что навсегда избавит меня от жуткой белой Метрополии, снова захватывающей память, давящей на меня даже здесь, в моём доме, пропахшем травами и дымом, пропитанном тёмной магией, таким далёким от неё…
        Напротив меня кто-то садится. Кто-то вошедший бесшумно. Не знаю, сколько времени прошло в полубредовых мыслях и воспоминаниях, от которых бросает в дрожь. Я не хочу отрывать руки от лица.
        - Что случилось, Марьяна? - Арна, наша вторая по старшинству ведьма, касается моей руки. - Расскажи.
        Вот она здесь, рядом, и меня тянет поделиться с ней. Я рассказываю всё от начала до конца. Срываясь на крик, выдавливая из себя шёпот, содрогаясь от ужаса, ненавидя своё бессилие. Отвечаю на вопросы, хотя не всегда понимаю их суть, скорее просто говоря, говоря - выговариваясь.
        И, наконец, умолкаю. Арна тоже молчит. Странно, что она пришла без Верны.
        Слёзы текут по моим рукам, капают на стол.
        - Значит, достаточно… - у Арны срывается голос. - Получается, каждый из властелинов неотъемлемая часть связи с их миром?
        - Я не смогу его убить, - всхлипываю я и, уронив руки на стол, склоняю на них голову. - Не просите, я не смогу. Не смогу…
        - Тихо-тихо…
        Тёплая ладно опускается на мою макушку, гладит так знакомо - так меня утешали все мои добрые ведьмы.
        - Тебе и не надо, ты девочка добрая, это не для тебя.
        - Не просите, - лихорадочно повторяю я, чтобы она точно запомнила, чтобы не попыталась уговорить позже, никто не пытался.
        - Если он и впрямь привязался к тебе, можно обойтись без этого. Если ты для него важнее его мира, он сам поможет разрушить связь, сам уничтожит основу башни или убьёт одного из своих.
        Слова эти укладываются в сознании, и на смену растерянности приходит удивление:
        - Ради меня?
        - Конечно. Ради любви чего только ни делают. Пригласи его в круг ведьм, он ведь этого хочет.
        - Но зачем? - Я поднимаю голову, сквозь слёзы пытаюсь рассмотреть её морщинистое лицо. - Я же не люблю его, круг нас не пропустит.
        - Возле круга мы сможем переговорить, не опасаясь за свою безопасность, мы сможем уйти оттуда, если светлый властелин не пожелает с нами договориться.
        Утирая остатки слёз, я всё пытаюсь прочитать выражение её глаз, но в них лишь добродушная безмятежность. И снова узловатая рука гладит меня по голове.
        - Марьяна, не думай, мы не жестоки, и не стремимся убивать, если можно решить дело миром. Хотя, признаю, у нас немалые счёты к нашему светлому властелину. Но мы готовы договориться. Попытаться договориться. В лесу ведьм сделать это надёжнее всего - там он ослабевает, а мы, наоборот, сильнее защищены собственной магией. Тебе просто нужно уговорить его явиться туда в назначенное время, и проще всего сделать это, если пообещать ему желанный брак по ведьминским законам.
        - Но почему бы просто не пригласить для разговора?
        - Потому что если он будет знать заранее, он может привести других властелинов, и тогда нас убьют. От одного мы сбежим, от восьми - нет. Ты же не хочешь, чтобы нас убили, Марьяна?
        - Нет, нет… но… я бы могла сама предложить ему… попросить его, ведь если он откажется, я скажу, что это моя и только моя идея.
        - Если он откажется, мы не сможем застать его врасплох.
        - Врасплох? - я отодвигаюсь.
        - Если он откажется, нам придётся принудить его к сотрудничеству.
        - Убить его? - Внутри холодеет, я растерянно смотрю на Арну: и спина у неё сейчас ровнее обычного, и в голосе, взгляде непривычная сила.
        Оборотень заходил ко мне после свадьбы и ушёл тайной тропой, словно ему помогали маги или ведьмы. Не от одной себя сейчас Арна говорит - от лица тех, кто борется за свободу Агерума.
        - Мы помним доброту к нашим, а к тебе светлый властелин был добр, - Арна наклоняется над столом и касается моего плеча. Улыбнувшись, поглаживает по разметавшимся по нему волосам. - Если он откажется помочь, ты войдёшь к нам в круг, и мы будем угрожать ему твоей смертью, если он не уничтожит основу башни или не вызовет к себе другого светлого властелина. Ты же сама говорила, его мир ужасен, и мы должны спасти Агерум.
        Опускаю взгляд. Она права, мы должны помешать им сотворить подобие Метрополии с нашим миром, помешать уничтожению нас, тёмных, превращению людей в кукол, но… но…
        - Марьяна, ты понимаешь, чем обернётся твоё бездействие? Ты будешь помогать светлым?
        Понимаю и помогать светлым не хочу. Дыхания не хватает. Мне страшно. И Октавиана жаль. Зажмуриваюсь. Снова накрывает видение Метрополии, белых одинаковых домов, белых, будто неживых существ. Октавиан ведь один из них, неотличим от них, он ломает наш Агерум, он выполняет задание Метрополии, он…
        - Марьяна, мы должны это остановить, разве нет?
        - Должны, но…
        - Ты можешь это сделать, весь Агерум, жизни всех тёмных сейчас зависят от тебя.

* * *
        Арна закрывает за собой дверь своей избушки, отрезая затухающий перестук копыт. Останавливается, в зеленоватом сиянии болотных огоньков разглядывая морщинистую ладонь.
        - Что у неё случилось? - Верна ссыпает из ступки в миску порошок и закладывает новую порцию сухих корешков для перетирания.
        - Она была в мире светлых.
        Из скрученных пальцев Верны выпадает каменный пестик, глухо ударяется о столешницу.
        - Что?
        - Марьяна была в мире светлых, узнала, чего они добиваются. Узнала, как избавиться от них. Я помогла ей рассказать, - Арна потирает ладонь, через которую незаметно, аккуратно касалась Марьяны заклинанием развязывания языка, а потом и убеждения. - Девочка совсем запуталась.
        Пальцы Верны дрожат, она приподнимается на лавке, снова плюхается на неё.
        - Как от них избавиться? - В глазах старой ведьмы поблёскивают слёзы. - Что надо сделать?
        - Надо убрать одного. Любого - и связь с их миром разрушится, они останутся одни, без поддержки, без цели в жизни. Таких врагов побеждать легче.
        - Да что там?! - Верна выходит из-за стола. - Что у них за мир? Зачем они здесь? И как мы от них избавимся?
        - Завтра Марьяна приведёт своего светлого властелина к ведьминому кругу. Надо собрать остальных, тогда и расскажу.
        - Но… зачем? Что? - Верна ухватывает Арну за ладонь. - Что мы будем делать?
        Переведя спёртое волнением дыхание, Арна поясняет:
        - Завтра светлый властелин Окты будет возле круга ведьм, будет в наиболее уязвимом положении, нам надо решить, убьём ли мы его сразу, пользуясь тем, что он не ожидает с нами столкнуться, или попытаемся договориться. Нужно собрать всех, немедленно.
        - Но почему завтра? Почему так скоро?
        - Пока Марьяна согласна его привести, пока она не обдумала всё спокойно, пока не передумала.
        - Ты ей не доверяешь? Думаешь, Марьяна может нас предать? - Верна заглядывает в лицо Арны, и та хмурится:
        - Она добрая. Я боюсь, что она может просто его пожалеть.
        - Его?! - Верну перекашивает, в глазах вспыхивают зеленоватые отсветы, она стучит пальцем по лбу, по восьмигранной печати лицензии. - Того, кто велел клеймить нас, как скот? Того, кто разрушил наш мир?
        - Иногда ты забываешь, что Марьяна нашего мира не знала, она знает только тот, в котором есть светлый властелин, их порядок, он сам. - Арна чуть снисходительно улыбается. - Не надо требовать от девочки больше, чем она может сделать.
        - Хорошо, тогда не будем тратить время на пререкания. - На лицо Верны находит выражение надменного величия, она накрывает печать на своём лбу ладонью, второй очерчивает круг, и прямо перед старыми ведьмами, вспоров пространство, выстраивается тайная тропа в лесную деревушку.

* * *
        Тяжело до тошноты, словно я опять заперта в Метрополии, гонюсь по бесконечным улицам, но не могу вырваться. Предложение Арны разумно: говорить с Октавианом там, где она сможет защититься от него, а я должна скрыть истинную цель путешествия в круг ведьм, чтобы он не привёл подмогу, не приготовился заранее схватить её.
        Может, мне всё же попытаться с ним договориться? Но Арна права, если он откажется, больше выманить его к кругу ведьм не получится, а лишь там Октавиана можно шантажировать моей жизнью. План ведь в целом хорош: я вхожу в круг, Арна и Верна приставляют к моей шее нож и требуют уничтожить основу башни - связь с его миром - в обмен на мою жизнь. Круг должен удержать светлую магию и Октавиана на расстоянии, поставить его в безвыходное положение…
        Вот только после знакомства с Метрополией я сильно сомневаюсь, что кто-то может быть настолько дорог Октавиану, что он способен испытывать эмоции хотя бы близкие к нашим. Но попытаться нужно - и просьбой, и шантажом. Только если из этого ничего не получится, потребуются более решительные меры, и тогда…
        Думать не хочется, что начнётся, если Октавиан откажется нам помогать, но и стоять в стороне, когда могу повлиять, могу что-то сделать - нельзя, нельзя бездействовать!
        Надо быть жёстче, придушить сомнения, действовать, только… Октавиан лично мне ничего плохого не сделал, он… есть в нём что-то живое, но именно на это живое и надежда.
        Направляю коня по просеке. Белая башня поднимается впереди. Мне надо обмануть Октавиана, выманить в круг ведьм так, чтобы он не догадался об истинной причине приглашения. Как его убедить в моём внезапном желании заключить брак? Или не обещать ему этого, а просто предложить проехаться до круга, посмотреть на него?
        Цокот копыт гаснет среди шелестящих деревьев. Сердце всё тревожнее стучит в груди, будто с запинкой. Как начать разговор? Как убедить во внезапно вспыхнувших чувствах?
        В стене раскрываются ворота, пропускают меня в пустой двор. Коня я оставляю прямо здесь. Поднимаюсь по ступеням крыльца.
        - Смотри, она даже не подумала его в конюшню увести! - возмущённо фыркает из-под крыльца Бука.
        - У неё печаль, погоди, так-то она работящая, - шепчет в ответ Жор.
        Вот ведь… повезло им: никаких сложных решений, отдыхают себе, болтают, а я… Захлопываю за собой дверь. Эхо отдаётся под высоким сводом холла, я вскидываю взгляд - и натыкаюсь на выходящего со стороны кабинета и своей комнаты Октавиана. Белые волосы, бледная кожа, чёрные глаза, ничего не выражающее лицо. Мороз пробирает по коже.
        - Проголодалась? - Октавиан подходит чуть ближе. - Поужинаем в Окте?
        И кажется, что застывшие мышцы его лица всё же принимают какое-то чуть иное выражение. Или это самообман?
        Есть не хочется, но совместный ужин - отличное начало для того, чтобы пригласить Октавиана в круг ведьм.
        - Поужинаем, - обречённо соглашаюсь я.
        - Ты не хочешь? - Октавиан опирается на перила. - Если не хочешь…
        - Хочу. Я хочу с тобой поужинать, мне… мне очень одиноко сейчас, я хочу, чтобы ты был рядом.

* * *
        Смятение Марьяны не остаётся для Октавиана тайной, но его причиной он считает только знакомство с Метрополией, и не знает, как подступиться, как ещё утешить её кроме известия, что полная трансформация Агерума случится не при их жизни.
        Он смотрит на Марьяну, застывшую над тарелкой с остывающим ужином, и пытается подобрать слова утешения, но невозможно найти слова к тому, чего не знаешь. Самому Октавиану кусок в горло не лезет. За пределами отгородившей их кабинки кипит жизнь, внизу кто-то что-то празднует, сквозь стены доносятся радостные восклицания, смех, песни, а здесь, в этом замкнутом пространстве, озарённом сиянием масляных светильников, невыносимая, давящая тоска.
        - Марьяна, - касается её ладони Октавиан, Марьяна вздрагивает, и он убирает руку, но, вспомнив высказанное дома желание, тут же снова накрывает её ладонь. - Марьяна, переход к такой жизни занимает много времени…
        - Что ждёт нас с тобой? - Она не поднимает на него взгляд, так и смотрит в тарелку.
        Вопрос, над ответом на который Октавиан и сам думать боится. Время тянется бесконечно долго. Октавиан ловит себя на том, что боится и того, что Марьяна поднимет на него взгляд, просто посмотрит с укором.
        - Не знаю, - выдыхает он. - Такого никогда не было, никто из проконсулов не женился на местных жительницах, и…
        - То есть, соглашаясь, ты не знал, позволят ли тебе это? Не представлял последствий?
        Эмоции её голоса, её взгляд на миг выбивают Октавиана из колеи, но он почти сразу приходит к выводу, что Марьяна опасается за свою жизнь.
        - Не надо думать, будто Метрополия только и ищет причины кого-нибудь уничтожить, самое тяжёлое из возможных последствий - запрет на совместную жизнь. Мы не нарушали законов.
        - Это просто эксперимент. - Марьяна усмехается и отворачивается к окну.
        - Не для меня. Я… никогда не рассматривал это так. Экспериментом было позволить себе чувствовать больше остальных, всё остальное - последствие.
        - Тогда… в этом случае нам следует…
        Марьяна резко поднимается.
        - Что? - Октавиан тоже встаёт, обходит стол, чтобы оказаться к ней вплотную. - Что ты хотела сказать?
        Накрыв лоб ладонью, Марьяна почти шепчет:
        - Ничего, ничего. Просто есть не хочу, давай… уйдём отсюда.
        Помедлив, Октавиан обнимает её за плечи и прижимает к себе:
        - Прости, что не защитил от посещения Метрополии, я надеялся подготовить тебя к этому, надеялся, что они дадут больше времени.
        Плечи Марьяны вздрагивают, глухой всхлип едва слышен во взрыве внезапного смеха внизу. Сердце Октавиана стынет, он крепче обнимает Марьяну, надеясь успокоить, согреть, защитить.
        - Марьяна, - шепчет он. - Марьяна, я… позабочусь о тебе, сделаю всё возможное, чтобы защитить.
        Октавиан крепче обнимает вздрогнувшую Марьяну, запутывается пальцами в её волосах, зажмуривается, стараясь не думать о будущем.

* * *
        Когда не надо, время так быстро летит, мчится, будто нарочно приближая страшный момент. Вот и сейчас оно быстрее стрелы просвистывает мимо: минует и полный неловкости ужин, и напряжённая вечерняя прогулка с Октавианом, во время которой мы почти не говорим, и попытки Жора меня разговорить, и купание, и ночь - уже ночь сходит на нет, небо в окне медленно светлеет, а в оживающем лесу звенят трели, я не пригласила Октавиана в круг ведьм, хотя скоро настанет уговоренное с Арной время.
        Вновь я переворачиваюсь на другой бок и пытаюсь обдумать её предложение, но мысли тянутся вяло, путаются от усталости и беспрестанного напряжения. Предложение Арны такое простое и может навсегда избавить наш мир от связи с Метрополией, почему мне так страшно? Страшно, что Октавиан откажется исполнить мою просьбу, страшно, что даже когда Арна и Верна приставят нож к моему горлу, он скажет «нет», и тогда старушек ждёт жестокая расплата за покушение на меня, ведь они не смогут вечно прятаться в круге ведьм. Или смогут? Арна сказала, что они готовы пойти на риск ради Агерума, а я… чего опасаюсь я? Того, что Октавиан захочет меня убить или сослать на рудники за такую выходку - нет, не боюсь, потому что не верю, что он так поступит. Боюсь за Арну и Верну - да, но дело ведь не только в этом.
        Опять переворачиваюсь на другой бок и сжимаюсь калачиком. Я боюсь, что Октавиан тоже от меня откажется, как отказался неведомый мне отец, как едва не отказались ведьмы, почувствовав, что я испытываю симпатию к светлому властелину, как практически отказался Рейнал своим предательством. Пусть мне не нужны чувства Октавиана, но я не хочу, чтобы от меня отказался ещё и он…
        - Не спится? - Голос Октавиана раздаётся совсем рядом.
        Вздрогнув, откидываюсь на кровати. Октавиан в белом халате на фоне раскрашенной стены похож на призрака из легенд. Смотрит на меня не мигая.
        - Не спится, - сипло соглашаюсь я. В мыслях противно зудит: «Самое время предложить ему войти в круг ведьм, уже пора». Но я молча утыкаюсь в подушку.
        Октавиан садится на постель. Подождав немного, вытягивается рядом со мной, обнимает, придвигаясь ближе, прижимаясь к виску губами. Я чуть поворачиваюсь, собираясь отодвинуться, но вдруг оказываюсь притиснута к его груди. Сердце Октавиана стучит, как сумасшедшее.
        - Я не хочу тебя терять, Марьяна, - шепчет он, покрывает поцелуями скулу, шею, от его горячего дыхания по телу бегут мурашки, жарко.
        Я должна ответить «Я тоже не хочу тебя терять» и пригласить его в круг ведьм.
        - Ты мне дорога как никто и ничто другое…
        Надо ответить «Ты мне тоже» и пригласить его в круг ведьм.
        - Марьяна… - Его дыхание опаляет мои губы, и я сама тянуть, сама ныряю в поцелуй, чтобы не говорить «Октавиан, пойдём со мной к кругу ведьм».
        Пряди светлых волос щекочут лицо, Октавиан легко отдаёт мне право вести в этом безумном поцелуе, но его руки… они скользят по спине, бёдрам, я не замечаю, как оказываюсь верхом, полностью открытая для прикосновений, и теперь уже мои чёрные волосы скользят по лицу Октавиана, и он целует мой подбородок, шею, ключицу…
        - Хватит-хватит-хватит, - судорожно шепчу я, накрывая губы Октавиана ладонью, и поспешно соскальзываю на кровать рядом с ним. Меня лихорадит от переизбытка чувств и ощущений. - Хватит…
        Перехватив мою ладонь, Октавиан целует её и перекладывает с губ на грудь. Как же безумно быстро стучит его сердце, просто вырывается. Вздохнув, я поворачиваюсь на бок и прижимаюсь лбом к его плечу. Моё сердце тоже колотится, как сумасшедшее.
        Сейчас самое время предложить посетить круг ведьм, но это значит дать надежду, а потом безжалостно разбить сердце. Сердце Октавиана я разбивать не хочу. Он нежно касается моей щеки, тоже поворачивается на бок, так что теперь мой лоб упирается ему в грудь, прямо там, где сердце. Он гладит меня по волосам, он… мне доверяет. И ценит. Если он откажется от своего мира, предаст Метрополию ради меня, я останусь с ним навсегда, я буду уверять его, что люблю, я собой заплачу за это предательство.
        Да, именно так и сделаю, если он выберет меня, а не свой мир. Так будет почти честно, почти не отвратительно, ведь я его практически не обману приглашением в круг, он действительно сможет получить меня всю. Если я на самом деле ему дорога, а не просто эксперимент.
        - Октавиан, давай… Октавиан, давай съездим к кругу ведьм.
        Как же быстро, неистово стучит его сердце, и голос непривычно срывается:
        - Ты правда этого хочешь?
        - Да.
        Сбивчиво вдохнув, Октавиан крепко-крепко меня обнимает.

* * *
        Ни единого звука не слышно в предрассветном лесу, кроны деревьев неподвижны, сквозь них с трудом просачивается серый свет, и в царящем под ними полумраке группу сорока вооружённых тёмных можно различить лишь потому, что все они двигаются: две ведьмы, восемнадцать магов, четверо леших и шестнадцать полуобернувшихся оборотней с арбалетами.
        - Долго ещё идти? - голос оборотня Шутгара больше похож на рык. - Вы должны были открыть тропу прямо к кругу.
        - Лес ведьм сам решает, кого, когда и как пускать, он сильнее любого из нас, - Арна тяжело опирается на магический посох, - именно поэтому мы выманиваем светлого властелина сюда.
        - Будь почтительнее, Шутгар, - скрипит перешагивающий через корягу громадный леший.
        - Но он прав, - тёмный маг из седьмой провинции тревожно оглядывается по сторонам. - Странно, что нас не пускает к кругу сразу. Как бы чего не вышло: здесь таится своенравная сила.
        - Какой бы своенравной сила ни была, - уверенно смотрит вперёд Арна, - круг никогда не примет светлого, а значит, будет на нашей стороне, даже если кто-то из нас ему пришёлся не по нраву своим характером, настроем или неуважением.
        Она бросает многозначительный взгляд на Шутгара, и тот скалится:
        - Я особенно буду уважать лес ведьм, если он порвёт этого проклятого властелина за дерзкое появление здесь. Вот это будет дело так дело!

* * *
        Коня Октавиан выводит неосёдланного, в первых лучах восходящего солнца шкура у того лоснится розовым.
        - Ты знаешь традиции? - спрашиваю я, поглаживая тёплую морду животного.
        - Да, я читал о круге ведьм и ритуалах.
        Плохо, значит, когда всё закончится, его не удастся обмануть, сымитировав ритуал, чтобы он считал мою любовь искренней.
        - Почему вы не уничтожили круги ведьм?
        - Это сложно. В основе их очень мощные и не вполне понятные силы, но они ограничены местом существования, проще их оставить как есть, всё равно не мешают.
        - Получается круг ведьм сильнее тебя?
        - Да.
        Хорошо, это значит, Арна и Верна в круге будут в безопасности, и Октавиан не сможет войти в него и «освободить» меня, ему придётся или помогать отвязать Метрополию от нашего мира, или отказаться от меня.
        Он запрыгивает на спину коня и протягивает мне руку, но смотрит так внимательно, словно догадывается об обмане.
        - Марьяна, ты можешь передумать в любой момент.
        Неужели он знает об уговоре? Или не уверен в моих чувствах? На миг меня охватывает панический страх разоблачения, но потом накрывает странное отрешённое спокойствие. Вместо ответа я сжимаю руку Октавиана и забираюсь на холку белого коня.
        Догадывается или нет, получится или нет, но останавливаться сейчас глупо, надо что-то делать, как-то эту ситуацию разрешить.
        ГЛАВА 27. РАЗБИТОЕ СЕРДЦЕ
        Вместо оцепенения снова возвращается страх лишь когда на горизонте тёмной линией выстраивается ведьминский лес. Где-то там, в его сердце, меня уже ожидают Арна и Верна. Наверное, беспокоятся, сомневаются, надеются…
        Уже у опушки леса меня пронзает запоздалая мысль, что лес Октавиана может просто не пустить, и тогда мы раз за разом будем выезжать из него, не в силах отыскать дорогу к кругу.
        Под копытами коня тревожно похрустывают мелкие ветки, но в остальном лес кажется обычным: шелестят на ветру листья, бегают тусклые поутру солнечные зайчики, обмениваются трелями птицы, только я почему-то никак не могу отыскать в их голосах знакомых переливов…
        И папоротников в этот раз нет, хотя мы с Октавианом въезжаем с той же стороны, где я въезжала с Рейналом. А в самом лесу неожиданно светло, словно сейчас полдень. Что-то эти перемены да значат.
        Извернувшись, наклоняюсь посмотреть за спину Октавиана: сквозь деревья покинутое нами поле не просвечивает. Странно, вроде его ещё должно быть видно.
        - Что-то не так?
        Мотнув головой, снова устраиваюсь на холке коня удобнее.
        - Этот лес для каждого принимает свой облик, - тихо произносит Октавиан и плотнее перехватывает меня под грудью. - Внутри него пространство нарушено и запутано так, как ни один леший не может закрутить, и даже они здесь бессильны.
        - Я знаю, - тревожно оглядываюсь по сторонам, но светлый, какой-то радостный лес как угрозы будто не таит.
        - Так вот он какой, - вдруг тянет поводья Октавиан, конь останавливается.
        Переведя взгляд вперёд, я закрываю глаза и провожу по ним ладонью, но когда открываю, от изумления приоткрываю рот.
        Перед нами расстилается поляна, с противоположной стороны затянутая туманом. Посередине её дугой пересекает линия из простых на вид камней.
        Круг ведьм.
        Это на самом деле круг ведьм, и возле него мы оказались удивительно, просто невероятно быстро. Так быстро, что я не успела подготовиться, не успела…
        Октавиан ловко соскальзывает на траву и тянет ко мне руки. В растерянности я позволяю снять меня с коня. Подол моего платья и его накидка шелестят о мягкую ярко-зелёную траву.
        Сердце заполошно стучит, не хватает дыхания, я не могу втянуть наполненный ароматами цветов и утренней свежести воздух.
        - Насколько я знаю, ты должна пройти за линию камней, - напоминает Октавиан, - а потом, если твоему сердцу будет угодно, я тоже смогу это сделать.
        Туман клубится по ту сторону поляны, выкатывается на неё, чуть приближаясь к границе круга, будто выходит навстречу. С Рейналом было всё иначе, совсем иначе. Неужели сейчас круг ведьм гневается на то, что я привела сюда светлого? Или на то, что я задумала чувства использовать как оружие?
        Но Октавиан прав, мне надо войти в круг, даже если тот захочет меня покарать - всё равно в этом лесу воли круга не избежать.
        Кивнув, направляюсь вперёд. Трава стелется под ногами, солнце согревает меня, греет воздух и землю. Октавиан, чуть подождав, направляется следом. Дыхания опять не хватает, я прибавляю шаг - невыносимо хочется понять, что приготовил круг, оборвать томительное, убийственное ожидание.
        Лишь чуть медлю перед тем, как переступить выложенную камнями границу. Всё, я внутри, я во власти круга, ему теперь решать, чем всё это закончится.
        - Марьяна…
        Разворачиваюсь. Октавиан стоит на границе камней, белые нити связей всколыхивают воздух, уносятся прочь, соединяя его с другими проконсулами. Ладони Октавиана будто прижимаются к чему-то невидимому. Круг его остановил, но… Октавиан смотрит на меня, видит меня. Я отступаю в сторону, и он смещает взгляд следом за мной. Он точно видит меня, а это значит…
        Сердце ломит, рвёт на части - его чувства, его любовь ко мне настоящая, искренняя, глубокая. Пусть его лицо ничего не выражает, пусть взгляд кажется бесчувственным, но любить он может и любит.
        Не выдержав, перевожу взгляд на белые тонкие ленты связей. Белые ленты. Все. Ни одной алой, никаких женщин в его прошлом, даже ради эксперимента.
        Первые чувства, первая любовь, первая страсть - это всё для него я. Почему же мне так больно и страшно? Почему хочется подойти и его обнять?
        Октавиан опускает руки, и только когда шагает внутрь круга, я понимаю, что он уронил их, когда исчезла преграда. Медленно, шаг за шагом Октавиан приближается. Не может быть! Не должно так быть! Я пячусь, но он всё равно здесь - я, моё сердце пропустило его.
        Подхватывая подол, разворачиваюсь и бросаюсь к туману. Последнее испытание - если ведьма не хочет, жених никогда не поймает её в нём, никогда не найдёт, просто выбежит случайно за границу круга.
        Ныряю в туман, бегу в его молочном сумраке, натыкаясь на кусты и деревья, глотая слёзы. Как же так? Почему Октавиан в круге?
        Сильные руки обхватывают меня. Извернувшись, я снова бросаюсь вперёд, Октавиан хватает меня, вместе мы падаем на удивительно мягкий мох, я оказываюсь под тяжёлым напряжённым телом.
        Туман вмиг развеивается, оставив меня лицом к лицу с Октавианом, с его чёрными нечеловеческими глазами.
        Нет рядом деревьев и кустов, и мха нет, просто поляна с травой, солнце. И нависший надо мной Октавиан. Мы оба тяжело дышим. Не могу поверить, что это происходит на самом деле. Не может быть, но… это есть, трудно не заметить напирающего на меня Октавиана.
        Сила из земли ударяет внезапно, пронизывая мои нервы странным щекотным ощущением. Судя по судорожному вздоху и шире распахнувшимся глазам, Октавиана сквозь ладони и колени тоже прошило этой силой, тоже накаляет его нервы, воспламеняет кровь. Эта сила связывает наши души здесь и сейчас, наполняет тела кипучей энергией жизни, распаляет страсть перед последней, почти формальной частью ритуала.
        Октавиан наклоняется, и на этот раз на его поцелуй я отвечаю искренне, без оглядок, больше не думая об отступлении - в этот миг в сердце круга ведьм оно бессмысленно, уже невозможно, и нежеланно, потому что я слепа от другого желания.

* * *
        Долго плутают сорок тёмных по лесу, в котором так и не наступает рассвет, прежде чем признать очевидное, прежде чем заговорить об этом и произнести страшное.
        - Нужно уходить: лес не позволит нам исполнить задуманное.
        - Согласен с Арной, - Шутгар презрительно оглядывает окружающие деревья, - нужно уходить, пока за упрямство с нами что-нибудь не сделали. Давай в вашу деревню, так ближе и быстрее, а то что-то у меня шерсть дыбом от этого места.
        Арна и Верна удивлённо переглядываются: Шутгар с ними соглашаться не любил, а тут согласился и обходится без ругательств за проваленный план.
        Оставаться здесь и дольше бессмысленно и опасно, поэтому они вкладывают силы в создание тропы, уводящей их из волшебного леса прямиком в тайную лесную деревню, освещённую дневным солнцем.
        Оказавшись на земле своего убежища, Шутгар вздыбливает шерсть на загривке, злобно сверкает глазами.
        - Я просил в деревню!
        - Опасно появляться там такой толпой, - Арна вытирает проступивший пот.
        - Давай в деревню вашу всех перекидывай, - взмахивает когтистой рукой Шутгар. - Оттуда пойдём к лесу, поймаем их на выходе.
        Все тридцать девять тёмных отряда и выглядывающие из домиков жители недоверчиво смотрят на него.
        - Ну что застыли? Если лес отказывается нам помогать, надо напасть вне его пределов! - Шутгар стискивает кулак. - Напасть и убить. Вы же слышали: убрать одного властелина - и связь с их миром оборвётся, потом останется вырезать остальных и освободиться.
        - Ты понимаешь, - осторожно начинает Арна, - что значит покровительство леса Марьяне и светлому властелину? Это значит, они могут заключить брак, значит…
        Шутгар гневно перебивает:
        - Значит, после ритуала он будет расслаблен, беспечен - уязвим. Этот ритуал одуряет - то, что нам нужно!
        - Но если властелин женился на ведьме… - пытается возразить Верна.
        - Вы можете гарантировать, что ваша девчонка останется на нашей стороне, а не примет такую удобную сторону светлых? Уверены, что он откажется от подмоги своего мира теперь, когда она привязана к нему намертво? Ну же! Мы должны напасть сейчас, решить всё одним ударом, пока он этого не ожидает! - Шутгар оглядывает остальных. - Только подумайте - это может быть последним нашим шансом освободиться от светлых! Или вы так и хотите всю жизнь провести с клеймом на лбу, точно скотина?
        - Я не пойду против воли леса ведьм, - Арна отступает на шаг, и Верна пржимается к ней.
        Вдвоём они открывают тропу в свою деревню. Синхронно шагают туда, и пространство захлопывается, оставив остальных заговорщиков в тайном селении.
        Фыркнув, Шутгар направляется в свой домик.
        - Без них обойдёмся: у меня есть пара амулетов тайных троп, на всех хватит.
        Участники отряда - маги, лешие, оборотни - переглядываются, невольно скользят взглядами по лбам собратьев с восьмигранными метками. И остаются ждать Шутгара.

* * *
        По телу ещё гуляет слабость и сладкая истома, голова слегка кружится, и всё видится в таком радужном свете, что хочется петь и смеяться, хотя стоит думать, как не свалиться с коня. С Октавианом должно твориться то же самое, ведь мы вдвоём напились пьянящей силы круга. Он расслабленно покачивается. Стянув с моего плеча свою накидку, прикусывает шею, целует… Я всё же смеюсь, и разорванное на гуди платье разъезжается.
        Только бы по дороге никто не встретился: белая одежда Октавиана вся в зелёных следах травы, моё платье местами порвано, и тонкая белая накидка поверх него ситуацию почти не спасает. Вид для молодых супругов естественный, но… смущающий.
        От более ощутимого укуса я вздрагиваю, запрокидываю голову на плечо Октавиана. Он вольно или невольно натягивает поводья, конь останавливается. Октавиан обнимает меня крепко-крепко, шумно выдыхает в шею, и я опять смеюсь. Лес тих, спокоен, дружелюбен, и я больше не опасаюсь, что Арна или Верна внезапно появятся и попытаются провернуть задуманное: они не глупые, если увидят нас, поймут, что в круге ведьм от Октавиана им не спрятаться.
        Позже попробую уговорить его разрушить основу башни и разорвать связь с Метрополией, ведь теперь нет сомнений в чувствах Октавиана, даже если они не проявляются в мимике и интонациях голоса. Удивляет то, что и с моими чувствами теперь всё ясно. Не понимаю, когда успела прикипеть к Октавиану, не знаю, хорошо ли, что круг ведьм открыл глаза так резко, не позволив постепенно прочувствовать любовь и смириться с ней, а просто швырнул в водоворот чувств, нежности и страсти.
        И я до сих пор не понимаю, как вести себя с Октавианом, как примирить в сознании его внешнюю холодность с довольно… бурную деятельностью наедине. Я накрываю рукой скользнувшую на грудь ладонь и шепчу:
        - Не здесь. Давай вернёмся домой.
        - Хорошо, - выдыхает в шею Октавиан, почти целомудренно обнимает меня за талию и припускает коня.
        Мы проносимся между деревьев, Октавиан всё же умудряется целовать меня в шею, прихватывать губами мочку уха, будто не может насытиться прикосновениями, нежностями. Наверное, и вправду не может - слишком долго в его жизни ничего такого не было, сейчас…
        Между стволов вспыхивает солнечный свет, деревья растут всё реже, конь пробивается сквозь небольшие заросли кустов, выбегает в полевую траву, похрапывая, мотая головой.
        Что-то взвизгивает. Воздух гудит, как от удара гонга. Октавиан дёргает коня в сторону, обхватывает меня рукой поверх плеча и пригибает к холке. В нас врезается пласт тьмы, отталкивая вместе с конём, вышибая дух. Вздрогнувший Октавиан отпускает меня, что-то тёплое льётся на плечо. Гул нарастает, хлопают взрывы, качается земля. Колет кожу всплеск светлой магии. Несколько полетевших в нас пластов земли отскакивают обратно, в траву под копытами шатающегося коня впивается арбалетный болт. С треском и воем, окрасив всё багрянцем, на нас падает стена огня и разбивается о светлый щит, лишь чуть опалив жаром. Кожу опять колет от магии. Снова взрыв. Кто-то вскрикивает.
        - Держись! - Октавиан даёт шенкелей.
        Конь, пошатываясь, припускает прочь. Кажется, упадёт, но он выравнивается и скачет быстрее. Октавиан прижимает меня к холке сильнее. Свистит ветер, грохочут копыта, сердце. От ужаса мысли разбегаются: что случилось? Что это было? И точно молнией пронзает понимание: на Октавиана напали. Напали те, кто знал, что он будет здесь, а об этом знали Арна и Верна… Внутри всё сковывает холодом, я ниже пригибаюсь к холке коня, ощущая спиной тяжесть Октавиана.
        На него напали из-за меня. Это всё - из-за меня… По спине и груди струится тёплое, капает на руки. Поднимаю влажную ладонь - она алая от крови.
        - Октавиан… - Оглядываюсь, пытаясь разглядеть его рану, взгляд зацепляет движение позади нас.
        Волки… нас преследуют огромные волки. Несутся, расталкивая мощными телами траву. Молча. Не сводя с нас горящих взглядов.
        - Октавиан, Октавиан, они гонятся за нами.
        - Держись крепче, - тихо просит он и вкладывает поводья в мои дрожащие руки.
        Освободившейся рукой отмахивается, и за нашими спинами раздаётся глухой рёв. Оглядываюсь: несколько волков отлетают изломанными шкурами и валятся в траву, но четверо избежали удара светлой магией, отчаянно рвутся нас догнать.
        Октавиан снова тяжело опирается на меня. Он ведь ранен… От отчаяния хочется кричать, но я заталкиваю этот крик обратно и перехватываю руку Октавиана, заставляя обнять меня за талию.
        - Теперь ты держись крепче, - я ударяю коня пятками, прижимаю ладонь к его шее, шепчу заговор на скорость. Текущая по плечу кровь отвлекает, страх отвлекает, хрип коня отвлекает, но я концентрируюсь на ритмичных словах, позволяя силе в такт им перетекать в мышцы коня, и он всё быстрее несётся вперёд, трава мелькает так, что рябит в глазах - отвлекает. Я зажмуриваюсь и продолжаю читать заклинание.
        Роняя пену, конь перебегает тракт и ныряет в тень на просеке к белой башне. За нашей спиной взвывают нарвавшиеся на защиту волки. Впереди уже открываются ворота, копыта звонко цокают по каменным плитам двора.
        - Октавиан, Октавиан, - сбивчиво шепчу я. Всё моё платье в его крови, её слишком, слишком много. - Держись.
        Я будто разделена на две части: одна, насмерть перепуганная, сжалась где-то внутри, отказывается мыслить и действовать, вторая, наоборот, не чувствует ничего, просто понимает, что нужно делать.
        - Держись. За гриву держись, - накладываю бледные пальцы Октавиана на холку коня, и он неуверенно её сжимает.
        Немыслимым движением выворачиваюсь из-под него, соскальзываю с коня одной ногой, вторую оставляя на нём. Конь храпит, если его не выходить - сдохнет, но мысль об этом проходит как-то в стороне сознания. От сильной растяжки ноют мышцы, но я всё же слезаю с коня, не уронив Октавиана. Весь его изодранный рукав алый от крови и… и… Надеюсь, мне только кажется, что…
        Поднимаю взгляд на склонённое к коню лицо.
        - Октавиан, - тяну к нему руки.
        Он чуть поворачивается - мертвенно-бледный, и будто ко всему безразличный, лишь взгляд - в нём столько всего. Веки Октавиана закрываются, он медленно оседает.
        - Тихо! - успеваю подхватить его и падаю под тяжестью безвольного тела. - Октавиан… Октавиан!
        Он не слышит меня. И его рука… всё же руки у него нет, только кровоточащий обрубок.
        Не важно.
        Я сейчас должна думать о другом. Не о том, что он закрыл меня, не о том, что его застали врасплох из-за опьяняющего действия ритуала, не о том, что он умирает, а о том, как довести или донести его в подвал, к целебному постаменту.
        - Октавиан, очнись! - С усилием удерживаю его в сидячем положении. - Октавиан, соберись, мы должны спуститься в подвал.
        Нет ответа. Так, надо собраться. Остановить кровь. Задираю подол и дёргаю более тонкий подол сорочки. Трещит ткань. Лоскутом перехватываю плечо Октавиана поверх рукава, затягиваю. На пару минут хватит.
        Придерживая Октавиана, перебираюсь на другую сторону и ухватываю его за руку, - краем сознания отмечаю, что именно на ней чёрная подвязка, которую я использовала вместо брачного браслета, - закидываю себе на плечо. Я должна его поднять. Другие варианты не рассматриваются. Присев, ухватив получше, дёргаю Октавиана вверх, плечо и рёбра простреливает болью, но я тяну. Без толку! Снова дёргаю, и снова он бессильно валится на плиты, марая их кровью. Её слишком много. И он сам прерывисто дышит, лицо в испарине, губы белые, как стены его башни.
        Так, мы в башне Октавиана, значит, тут действует светлая магия, которая всё меняет. Подняв руку с белым браслетом, сосредотачиваюсь на том, что нужен тоннель с гладким полом прямо отсюда до зала с целебным алтарём. Я очень чётко представляю себе этот тоннель и зал, и сам алтарь.
        - Что случилось? - взвизгивает Жор. - Что с вами? Как? Кто?
        - Молчать! - Усиленно сосредотачиваюсь на тоннеле прямо до лечебного алтаря.
        Открываю глаза: у основания дома и впрямь появилось отверстие.
        - Марьяна! - У Жора глаза так вытаращены, что кажется, сейчас выпадут. - Ты что? Ты чего? Что? Там Буке плохо…
        Конечно фамильяру плохо, если Октавиан в таком состоянии.
        - Коня выходи, - требую я и перехватываю запястье Октавиана: не может идти, я его так дотащу.
        И тащу. Он неожиданно тяжёлый, оставляет за собой красный след. Какой же он тяжеленный! Но вот и провал в земле. С натугой ступаю в его тень, стараюсь не думать, что рискую не успеть, что проще оставить Октавиана здесь - ведь с его смертью связь с Метрополией разорвётся. Но остановиться, бросить его так я не могу.
        Рядом раздаётся сопение - это Жор тащит Октавиана за окровавленный рукав. Я сильнее упираюсь в пол, волоку дальше, почти не замечая ничего за пеленой слёз, задыхаясь от натуги, а ведь вниз тащить легче. Кажется, будто время разрывается, расставлено неровными, не всегда совпадающими фрагментами.
        Вот и пол зала с алтарём. Лицо Октавиана в тени или от потери крови приобретает синеватый оттенок. Наконец и сам алтарь. Дёргаю Октавиана вверх. А потом опять разрыв в сознании, и я уже затаскиваю на алтарь его ноги, ещё разрыв - и я укладываю Октавиана на спину.
        И что теперь делать? Как заставить работать алтарь? Или он уже действует? Стучу по верхней колонне ладонью.
        - Лечи его, - не узнаю свой сиплый голос.
        Кажется, Октавиан проводил под колонной рукой. Я поднимаю его целую руку, вожу ей под срезом верхней колонны. Надеюсь, сработает.
        Свет падает на Октавиана, озаряет заострившееся лицо с запавшими глазами, маслянистую от крови рубашку, безвольные пальцы. Я опускаю эту руку ему на грудь и падаю на колени, боль в плече и боку, на которые пришёлся удар тёмной магии, набирает силу.
        Та перепуганная, бездействующая я внутри меня снова берёт вверх, я сгибаюсь пополам и взвываю от отчаяния: я не должна спасать Октавиана, но больше всего на свете сейчас хочу, чтобы он выжил, чтобы снова… попытался жить по-человечески, попытался понять меня и внезапно настигшие его чувства. Мы ведь там, в круге, так и не поговорили.
        - Маря, - тихо зовёт Жор.
        - Коня выходи! - сипло приказываю я. - Уйди! Уйди!
        Даже перед фамильяром стыдно за слёзы, за то, что Октавиан ранен по моей вине или, скорее, глупости. Сердце разрывается из-за долга перед миром, страхом за Октавиана, боли предательства - Арна и Верна предали меня, возможно, они и не собирались договариваться, сразу планировали Октавиана убить.
        Камень алтаря тёплый, я прижимаюсь к нему лбом, шепчу сквозь сдавленные рыдания:
        - Пожалуйста, пожалуйста, помоги ему…
        Меня трясёт, запах крови невыносим, давит, удушает, как и чувство вины, как мерзкий липкий страх. Мы связаны с Октавианом и в этой жизни, и в посмертии, но я так невыразимо хочу, чтобы он сейчас остался со мной, чтобы он… просто жил.

* * *
        Шерсть Шутгара слиплась от крови. Пошатываясь, он с трудом переставляет немеющие лапы по траве. Его тело жаждет жить, бредёт в сторону ведьминской деревни в надежде на помощь, а его разум, не чувствуя боли, вязнет в воспоминаниях. Перед остекленевшими жёлтыми глазами снова и снова всплывает образ выехавшего из леса Октавиана, который был так близко, так одуряюще близко, что Шутгар, лежащий в созданном лешими клапане подпространства, нажал на спуск арбалета, хотя первыми должны были атаковать маги.
        «Так близко, - крутится в голове оборотня. - Он был так близко, если бы я прицелился лучше, не торопился, дождался…»
        Стрелять оборотни должны были после того, как лешие вернут их в нормальную реальность. Искажение пространства нарушило траекторию болта, тот просвистел над плечом Октавиана, предупредив его об опасности. Объединённый удар восемнадцати магов, для которого все эти искажения не помеха, задержался на какие-то доли мгновения. Такая маленькая задержка, и невероятной силы удар почти увяз в разворачиваемом щите светлой магии. Растянувшееся для Шутгара мгновение, когда казалось, что не вовремя спущенный болт будет стоить им победы, и потом - всплеск крови на белом. Металлически-медный запах - сладкий запах приближающейся смерти врага.
        Но чем дальше Октавиан отступал от леса, тем сильнее становился, и его щит уплотнялся. Удары магов, швыряемая лешими земля, выпущенные из арбалетов болты - всё было напрасно, а ответный удар смёл нападавших.
        Только оборотни - самые резвые - увернулись, они-то и бросились за раненным, по ним пришёлся ещё один удар. Шутгар не обернулся взглянуть на убитых отлетающих назад соратников, он мчался за белым конём на запах крови, уже не думая ни о чём, кроме того, как будет рвать зубами глотку светлого властелина. Эта мысль толкала вперёд, ослепляла, придавала сил. Вчетвером оборотни мчались за ним, уже видя, что у Октавиана не хватит сил защититься, их цель была так сладостно близка, что все с разбега врезались в защиту белой башни.
        Их отшвырнуло, точно щепки, обломки старого мира. Перебросило через тракт и почти размазало о землю. Шутгар долго не мог вдохнуть, осознать, а когда вдохнул, понял, что добыча ушла, опять светлый властелин улизнул - и теперь из-за ведьмы, что не помогла своим, не сбросила его с коня. Маленькая паршивая ведьма…
        Захлёбываясь кровью, Шутгар бредёт к другим ведьмам, не в силах даже понять, что это бессмысленно. Он идёт, снова и снова переживая момент приближения к мечте и её крах, и порой в надвигающемся бреду ему кажется, что он всё же сомкнул зубы на ненавистном горле, разорвал его, вырвал из светлого властелина жизнь, как тот вырывал её своей магией из других тёмных.
        Взойти на крыльцо первого попавшегося домика ведьм у Шутгара не получается. Он падает на траву, хрипло, прерывисто дышит. Закрывает глаза, и снова ему кажется, что его челюсти сжимают горло Октавиана.
        «Я убью, убью тебя», - крутится в затухающем сознании, и Шутгару кажется, что стекающая в горло кровь - кровь Октавиана, и чудится, что всё получилось, что, несмотря ни на что, Шутгар прыгнул, поймал, впился зубами в горло и, смертельно раненый, утаскивает в посмертие своего врага.
        Веря в это, очарованный собственным бредом, Шутгар умирает счастливым.

* * *
        Крик будит меня, и лишь несколько мгновений спустя понимаю, что это мой крик. Надо мной - срез колонны. Я лежу на целебном алтаре. Плечо и бок, противно занывшие, когда страх за жизнь Октавиана отступил, теперь не болят.
        В подвальном зале я одна. Кровь на платье застыла коркой. Похоже, времени прошло прилично. Приподнимаюсь. Ткань мерзко колет, я, подумав, сдёргиваю с себя изорванное, истлевшее на боку и рукаве платье. На сорочке тоже кровь, но её не так много.
        Зато на полу и плите крови нет. Похоже, башня работает, как прежде.
        Октавиана нет… а кажется, что он должен быть здесь. Сердце сжимается. Он может отчитываться перед Метрополией, может искать нападавших, но сгущающийся внутри холод подсказывает, что Октавиана здесь нет потому, что он догадался, откуда тёмные узнали, где его искать.
        Трудно не догадаться, что без меня планирование покушения не обошлось.
        Придётся всё рассказывать.
        Не хочу. И в то же время хочу скорее убедиться, что Октавиан в порядке, всё ему объяснить. Касаюсь брачного браслета - Октавиан его не снял, значит, объясниться ещё можно.
        Под коленками тянет от слабости и тревоги. Держась за стену, я поднимаюсь по лестнице. Лестница выводит на второй этаж, и дверь меня пропускает - значит, я не под арестом.
        В башне тихо. Постояв на площадке между левым и правым крылом, направляюсь к комнатам Октавиана.
        Одетый в белоснежные одежды, он с открытыми глазами лежит на постели. Обе руки сомкнуты на животе. Перед тем, как задремала, я заметила, что культя удлинилась, и надеялась, что руку можно восстановить. Теперь облегчённо перевожу дыхание: ничего физически непоправимого не случилось.
        С ним не случилось. Что там с остальными тёмными - большой вопрос.
        Будто не заметив моего появления, Октавиан продолжает разглядывать изрисованную нами стену - цветные отпечатки рук, криво намалёванные цветы и деревья.
        Так и не найдя, что сказать, захожу в спальню и ложусь рядом. На запястье Октавиана по-прежнему чернеет моя подвязка. Это ведь хороший знак, да? Я на это надеюсь.
        Прижимаюсь к плечу Октавиана лбом. Надо объясниться, но едва открываю рот - дыхание перехватывает. Я не знаю, как начать.
        - Это ведь ты им сказала, что мы будем там, - по ровному голосу Октавиана, по спокойному выражению его лица не понять, какие чувства он испытывает, говоря это, осознавая это.
        - Да. Но план был другим. Я обиралась попросить уничтожить основу твоей башни, чтобы разорвать связь с Метрополией. Если бы ты не согласился, я вошла бы в круг и там меня взяли в заложницы, потребовали бы от тебя уничтожить основу башни или выманить туда другого проконсула.
        Не так страшно признаться. Страшнее молчание Октавиана и невозможность даже примерно понять, что он чувствует.
        - Разумный план. А если не соглашусь - можно убить, потому что в лесу ведьм мои силы ослаблены, даже на его опушке я слабее обычного. И слишком расслаблен близостью и чувствами, не ожидаю нападения.
        Приподнявшись, склоняюсь над ним, прижимаюсь лбом ко лбу.
        - Октавиан, я не хотела твоей смерти, я не думала, что так получится.
        Он просовывает между нами выращенную заново руку и так резко откидывает меня на кровать, что дыхание выбивает. Я растерянно смотрю в забрызганный краской потолок. Октавиан продолжает не сразу:
        - Это… ощущение в груди сейчас… оно больнее, чем оторванная рука.
        - Октавиан…
        Подняться мне он не даёт, а когда я пытаюсь снова, встаёт с постели сам. Мне теперь тоже больно в груди: из-за того, что больно ему, из-за того, что он стоит ко мне спиной, уходит, а я не знаю, что сказать…
        ГЛАВА 28. ВЫБОР ОКТАВИАНА
        Браслет Марьяны позволяет ей хозяйничать в башне, но не в том случае, когда Октавиан что-то запрещает. Сейчас под прямым запретом вход в комнату телепортации - для всех, даже для фамильяра. Октавиан сидит напротив огромного кольца и смотрит в его отверстие на стену. Благо своевременное изменение следящих за его здоровьем заклинаний позволило сохранить покушение в тайне от остальных проконсулов. Пока удалось сохранить.
        Октавиан так сидит давно.
        Обдумывая. Прислушиваясь к ощущениям. Время от времени запуская следящие заклинания и через сферы наблюдая, как Марьяна мечется по дому, заламывает руки. Как сидит, склонив голову на стол, как её утешает Жор, а затем даже Бука. Именно Бука приносит ей еду на исходе дня, но Марьяна к ней не прикасается. Не притрагивается она к еде и на следующее утро.
        Октавиан всё это время тоже не спит. Думает. Взвешивает. Просчитывает варианты.
        Он всё же дитя своего мира, и когда оптимальный план вызревает, на лице не отражается ничего. Ни единый мускул лица не вздрагивает, когда Октавиан запускает цепочку магических команд, отозвавшихся в каждой из остальных семи башен Агерума и ушедших в Метрополию с просьбой о немедленном высоком собрании для обсуждения кругов ведьм - этой загадки мира, о которой он получил новые неожиданные данные.
        Безразличие не покидает его лица все несколько часов ожидания. Внешне Октавиан не изменяется и когда приходит приказ явиться в Метрополю на внеочередное собрание. Он поднимается, привычно взмахивает рукой, и на кольце телепорта загораются символы. На мгновение там, с той стороны, возникают белые высотки, но символы уже изменяются, и далёкий пейзаж, фигуры семи выходящих в Метрополию проконсулов Агерума покрываются рябью, сменяются видом белой стены.
        Октавиан шагает в телепорт. Вокруг будто ничего не меняется. Он резко выходит из комнаты в холл второго этажа - ослепительно белый, такой, каким был его собственный холл до того, как в доме появилась Марьяна.
        Башня подчиняется белой магии и открывает ему путь вниз. По ступенькам сбежав к пульсирующему в подземелье свету, Октавиан зажмуривается, чтобы не видеть сердца башни - живого, бьющегося, выращенного седьмым проконсулом с огромным трудом - и вкладывает в удар всю свою светлую магию.
        Чёрная, как «белки» глаз Октавиана жижа выплёскивается на него, на опутанные капиллярами стены. Башня содрогается. Весь Агерум вздрагивает, резонируя с дребезгом оборванной нити связи между мирами.
        Пошатнувшись, Октавиан прижимается к стене. Он оглушён, всё внутри него дребезжит, разрывается, и несколько мучительных мгновений он верит, что смерть чужой башни его убьёт.
        Но время идёт, сердце Октавиана бьётся, спазм отпускает рёбра, позволяя вдохнуть.
        Пол идёт рябью, стены оплавляются. Лишённая сердца башня умирает, разлагается на глазах. Не тратя время на оттирание жгучей жижи, Октавиан бросается вверх по проминающимся ступеням. В комнату телепорта он забегает, когда диск начинает крениться. Октавиан успевает запустить процесс переноса и шагнуть в шестую башню до того, как седьмая окончательно разрушится.
        Здесь, в шестой башне, где всё такое же белое, как было когда-то в восьмой. Теперь Октавиану торопиться не обязательно, но он опять всё делает в спешке, потому что боится думать, боится смотреть на пульсирующие основы башен перед их уничтожением. И не уничтожить их не может - без хозяев эта сила слишком опасна.

* * *
        Вторая ночь, как я не знаю, где Октавиан, что с ним, почему дрожала башня. Не представляю, что он думает сейчас, как относится ко мне. Пытаюсь заставить себя успокоиться, поесть, лечь спать, но голода не ощущаю, не хочу спать, и успокоиться не могу. Точно дикий зверь мечусь по своей комнате, иногда выхожу в холл, спускаюсь во двор. Зову Октавиана. Он не откликается.
        В дверь заглядывает Бука, в его глазах зеленоватыми бликами отражается свет.
        - Он здесь. В кабинете, - шепчет Бука и прижимает уши.
        Жор наваливается на него со спины, спрашивает поверх головы:
        - Ты пойдёшь?
        Надо. Я просто должна ещё раз объяснить.
        Но идти страшно.
        Жор надувается, топорщит шерсть:
        - Ну, что встала? Иди!
        Кивнув, утирая проступившие слёзы, выхожу в холл. Каждый шаг даётся с трудом, небольшое расстояние между моей комнатой и кабинетом Октавиана сейчас кажется таким огромным…
        Лишь последние четыре шага я проношусь решительно, распахиваю дверь.
        Октавиан сидит в кресле, облокотившись на подлокотник, и смотрит в тёмное окно.
        Фамильяры придвигаются к моим ногам, осторожно заглядывают внутрь. Резко шагнув в кабинет, закрываю дверь перед любопытными мордами. В кабинете воцаряется мрак. Морды, лишив себя материальности, заглядывают прямо сквозь створку. Приходится на них цыкнуть и пригрозить кулаком - только тогда они отступают.
        Октавиан совершенно не обращает на это внимания. Он будто не слышит, как я подхожу.
        - Я не знаю, что делать. - Октавиан не шевелится, и из-за этого кажется, будто его голос мне мерещится. Я застываю перед разделяющим нас столом, и Октавиан повторяет громче: - Я не знаю, что делать: я привык решать организационные вопросы, я почти всё время уделял поддержанию порядка, но сейчас, когда Агерум вышел из-под власти Метрополии, я не знаю, чем себя занять, зачем я вообще нужен.
        Мысли толкаются в голове, я сама себя переспрашиваю, правильно ли расслышала.
        - Агерум вышел из-под власти Метрополии?
        - Да. Я уничтожил основы семи остальных башен, вы свободны, можете возвращаться к привычной жизни.
        Мгновения тянуться, а я никак не могу понять:
        - Ты… разорвал связь с Метрополией? А как же другие проконсулы?
        - На момент разрыва они были там. Вы свободны. Совсем.
        - Но… почему ты это сделал? Почему? Ведь я же сделала тебе больно, ты… - растерянно взмахиваю руками. - Почему ты предал своих?
        - Потому что даже эта боль лучше, чем не чувствовать ничего.
        Помедлив, Октавиан трёт лоб:
        - Это лучше, чем проживать день за днём, механически выполняя обязательства, ни о чём не переживая, ничего не желая - однообразно, рутинно, бесконечно в окружающей тебя белизне.
        Значит, Октавиана Метрополия тоже отталкивала, он понимал, что я чувствую, он чувствовал то же самое!
        - Спасибо, - обогнув стол, я падаю перед ним на колени, прижимаюсь к его ногам. - Спасибо, Октавиан.
        Октавиан не касается меня, смотрит в окно, и тогда я поднимаюсь, забираюсь к нему на колени. Обняв, склоняюсь к плечу.
        - Октавиан, пожалуйста, прости меня. Я… ты… надеюсь, ты в безопасности? То, что ты сделал, как это скажется на тебе? Ты… ты сможешь защититься, если тебе захотят отомстить?
        - Моя башня жива, силы при мне, если ты об этом. Но я не знаю, что с ними делать, мне нечем заниматься.
        Дыхание перехватывает. Облизнув губы, я скольжу ладонью по его груди вниз.
        - Почему же нечем? Ты можешь любить меня, а я тебя. Пока этого достаточно, а там придумаем тебе - нам! - дело.
        Наконец Октавиан отворачивается от окна. Чёрные глаза так близко, дыхание касается моих губ. И я шепчу в них:
        - Я переживала за тебя, когда ты пропал. Не из-за того, что ты можешь кого-то наказать, отомстить моим ведьмам, а именно за тебя - что тебе больно, плохо. Октавиан… - Зажмурившись, обнимаю его. - Я не хочу тебя терять. Я… я… люблю тебя…
        Обнимаю крепче. Не в круге ведьм, не в момент чувственного наслаждения, а здесь, возле исцеляющего алтаря, боясь его потерять, я поняла, что не представляю жизни без Октавиана, что хочу учить его улыбаться, показать прелести нашей жизни. Не хочу, чтобы его любовь ко мне угасла.
        И мы похожи больше, чем кажется: одиночки, чуждые и непонятные собственным мирам: он - чувствующий, хотя не должен чувствовать, и я, не знавшая прежнего Агерума, не тосковавшая по нему так истово, как остальные. Никто не поймёт меня так, как Октавиан, никто не поймёт его так, как я.
        Мои плечи дрожат, слёзы льются. Похоже, я сейчас разрыдаюсь.
        - Марьяна, я ведь разрушил башни, чтобы ты улыбалась. Я искал способ зажечь в твоих глазах счастье. Я тоже тебя люблю. - Октавиан поглаживает меня по спине, сердце ёкает, наполняется теплом, и рыдания отступают, судорожные всхлипы больше не давят на грудь. Судорожно вдохнув, я улыбаюсь - нервно, на грани слёз, но улыбаюсь.
        - Спасибо…
        Тёплые пальцы Октавиана скользят по моим губам. Улыбка - это самое малое, чем я могу его отблагодарить.

* * *
        - Что происходит? - Саира, натягивая платок на плечи, пытается скрыть дрожь. - Кто-нибудь может объяснить, что происходит?
        Она дико оглядывает Арну и Верну, бледных Эльзу и Миру. Вшестером они набились в небольшой домик Верны, фамильяры их следят за хозяевами с тёплой печи, сверкают глазищами.
        Арна торжественно сообщает:
        - Семь светлых башен… просто исчезли. Растворились. И властелины тоже.
        - А наш? - недоверчиво спрашивает Саира и постукивает по белому восьмиграннику на лбу. - Наш ведь никуда не делся? И башня вроде стоит.
        - Стоит, - соглашается Арна и переглядывается с Верной.
        - И что нам делать, старейшие? - визгливо спрашивает Саира. - Давайте, выполняйте свои обязательства: выясните всё, нам советы дайте. Может, нам пора заглянуть в Окту и напомнить о том, что мы обладаем силой?
        - Силой, но не разумом, - ворчливо замечает Верна. - Нашего светлого властелина принял лес ведьм, а то и сам круг, его башня единственная уцелела, и то, что он ещё не показывается, вовсе не значит, что по твоему длинному носу не щёлкнут за нарушение законов Окты.
        - Предлагаю ждать, - поддерживает её Арна. - И ещё подумать о том, как организовать проживающих здесь тёмных на случай, если кто-то решит покуситься на нашу территорию.
        Саира недовольно закатывает глаза, но спорить не смеет.
        - И не надо делать такое лицо! - у Верны гневно раздуваются ноздри. - Ты видела оборотня, что испустил дух возле дома Палши, а помимо него ещё тридцать восемь тёмных были переломаны и разорваны светлым властелином. Большая часть - у леса ведьм, в месте его слабости!
        Бледность находит на лицо Саиры.
        - Хорошо, - цедит она. - Я поняла. Буду ждать, что решат старейшие.
        Последнее она выплёвывает без малейшего почтения и уходит с собрания, а за ней и её помощница Берда.
        Впрочем, собрание ничего толкового решить не может, ведь они не знают, что творится в белой башне, а подходить к ней боятся.

* * *
        Солнечный луч светит в лицо. Застонав, сдвигаюсь по груди Октавиана и утыкаюсь в пряди его волос. Хорошее начало очередного ленивого дня.
        Октавиан гладит меня по голове, перебирает пряди. Опять проснулся раньше меня - привычка, воспитанная службой. Ему надо либо дольше от неё отдохнуть, либо найти себе занятие. Пока наше времяпрепровождение - внимательное изучение друг друга ласками и неспешными разговорами, молчанием, которое тоже может многое сказать. Например, молчание о будущем, о том, что творится в Агеруме после исчезновения проконсулов - оно говорит слишком о многом.
        О том, что мы не готовы столкнуться с последствиями своих действий.
        Не готовы выйти к людям и об этом узнать.
        Жор и Бука, доставляющие еду, говорят, что в Окте неспокойно: весть о разрушении остальных башен добралась до города, и всем до ужаса интересно, жив ли Октавиан, и если да, почему не появляется. Ответ, думаю, многих бы смутил: бездельничает, большую часть времени проводя в постели.
        - Я плохо на тебя влияю, - шепчу я, утыкаясь подбородком ему в грудь и рассматривая тонкие, чётко очерченные губы.
        - Почему?
        - Ты сильнейший маг Агерума, а сейчас, когда мир перестраивается на новый лад, предаёшься любовным наслаждениям вместо того чтобы вмешаться.
        - Любовь для меня имеет намного большее значение. Со всем остальным как-нибудь справимся. К тому же у местных жителей хватает ума не соваться на нашу территорию.
        Это «нашу» греет сердце, я улыбаюсь. Октавиан скашивает на меня взгляд, привычным жестом касается губ, будто ему нужно дополнительно увериться в реальности моей улыбки.

* * *
        В кухню Октавиан и Марьяна спускаются намного позже. Ему нравится радостные жёлто-зелёные стены, пол под морёные доски, деревянная мебель.
        - А где обед? - возмущённо вопрошает Марьяна, и из стены доносится неожиданный ответ:
        - В Окте.
        В груди Октавиана неприятно отзывается ощущение неправильности, незавершённости дела: он слишком долго отвечал за провинцию, чтобы легко отпустить её в свободное плаванье. Она ведь дело многих лет его жизни.
        - Бука, прекрати. - Марьяна забавно хмурится, и Октавиан, любуясь ей, заботливо поправляет выбившуюся из-за её уха прядь. - Бука, неси еду!
        - Нет, - на этот раз отвечает Жор. - Мы всё съели, за остальным идите в Окту, хватит нас гонять, это жутко неудобно.
        Шумно вздохнув, Марьяна смотрит на Октавиана, а он в ответ следит за её лицом, пытаясь разобрать чувства.
        - Ты как? - Марьяна касается его ладони. - Согласен прогуляться туда?
        - Хоть сейчас. Окта в полной моей власти, мы там будем в безопасности.
        Марьяна оглядывает своё платье, поправляет пояс Октавиана, и в её взгляде помимо тревоги появляется любопытство.
        - Идём, - решительно заявляет она. - Пора посмотреть, что там в мире.
        Октавиан знает, что в мире неспокойно. Скрытые телепорты расположены по всей провинции, и с них он может следить за местностью заклинаниями. Исчезновение проконсулов всех всполошило, и на его земле порядок поддерживается только потому, что башня ещё стоит, держит жителей в страхе. На территории других провинций началось деление и борьба за власть - неизбежное следствие свободы.
        - Давно пора, - ворчит Бука. - Мы вам уже который раз это говорим, а вы знай в постели валяетесь.

* * *
        Иногда я завидую непоколебимости Октавиана, его внешней безмятежности. Из своей резиденции в Окте он выходит совершенно спокойно, придерживает передо мной дверь, удобнее перехватывает корзинку для еды и подаёт мне руку.
        На центральной площади людей немного. Заметив нас, они застывают с открытыми ртами. Провожают взглядами.
        Не похоже, что исчезновение Октавиана на несколько дней всерьёз нарушило жизнь Окты. Как так-то? Разве городу и самой провинции управление не нужно?
        Наше появление на улице останавливает движение. Горожане разглядывают нас, точно привидений. Мне неловко, а Октавиан спокойно продолжает путь к нашему любимому трактиру.
        Внутри с нашим появлением воцаряется жуткая тишина, перебивающая аппетит, несмотря на божественный аромат мяса и специй. Посетители смотрят во все глаза, даже приподнимаются, чтобы проводить наверх взглядами.
        Наша кабинка свободна. Октавиан неохотно отпускает мою руку и садится напротив. На улице, под окнами, собирается народ, тихо переговаривается.
        Владелец заведения, как всегда, является обслужить нас лично. Дрожащей рукой вручает меню, а когда Октавиан распоряжается наполнить корзину запасами, смотрит так оторопело, что вряд ли что-то из сказанного запоминает. Удивлюсь, если хозяин принесёт именно тот суп, что мы заказали.
        Он, кланяясь, отступает из кабинки и, закрыв дверь, убегает вниз.
        Октавиан тоже косится на окно. Там собирается всё больше людей.
        - Как думаешь, зачем они здесь? - нервно тереблю прядь. - Только на тебя посмотреть?
        - И узнать, что случилось. Не каждый день правители всего мира бесследно исчезают.
        - Ты не исчез.
        - Марьяна, до нашего прихода землями управляли маги и ведьмы, а тёмные ясно показали, что я им как правитель не нужен, я не собираюсь подставлять тебя под удар, поэтому можно сказать, что я тоже исчез. - Он накрывает мою руку ладонью. - Если потребуется, мы сможем перенести башню или настроить телепорт в другое место, оставаться в Окте не обязательно.
        Не скажу, что не мечтала посмотреть мир, но… здесь мой дом.
        Люди внизу пытаются рассмотреть нас сквозь стекло, переговариваются, и по их поведению не скажешь, что они пришли нас изгнать. Возможно, мы сможем остаться, а сокровищ Октавиана хватит на всю жизнь.
        Шум внизу нарастает - размеренный рокот. В нём вроде по-прежнему нет ничего угрожающего, но кусок в горло не лезет. Поковырявшись в тушёных овощах (а мы суп заказывали), снова берусь за морс. Октавиана скопление людей явно не беспокоит.
        - Не бойся, Окта - место моей силы, если потребуется, я их всех передвину, создам для нас новую улицу. Вреда нам не причинят.
        Мне всё равно слегка не по себе. Октавиан откладывает вилку:
        - Домой?
        Киваю. Он поднимается и протягивает руку, другой заранее вытаскивая из-за пояса пару серебряных монет старой чеканки.
        К счастью, в коридоре никого нет, и лестница тоже свободна. Хозяин с нашей корзиной нервно переминается у стойки. Остальные посетители так и сидят молча.
        Положив монеты на стойку, Октавиан забирает корзину:
        - Благодарю. - Он открывает дверь, но меня вперёд не пропускает, выходит сам.
        Вмиг притихшие жители отступают, без понуканий освобождают нам путь к центру - коридор в толпе - и тут же смыкаются стеной за нашими спинами. По коже бегают мурашки. Не привыкла я к такому вниманию. Октавиан берёт меня за руку и переплетает пальцы. От этого сразу спокойнее.
        В гробовом молчании мы проходим мимо горожан. Многих из них я знаю в лицо, но если раньше они меня почти не замечали, сейчас смотрят во все глаза.
        Нас пропускают до здания с телепортом, но там на крыльце стоит группа, которая явно не собирается так просто уходить с дороги: ведьмы. Все мои ведьмы - без традиционных шляп, в цветных платьях. Я отвожу от них взгляд. Рядом с ними, судя по посохам, маги из других районов провинции. Водяной, промокающий лицо влажной тряпкой. Пара оборотней. Леший, склонившийся, чтобы не задевать ветками навес над крыльцом. Ни у одного из них на лбу больше нет белого символа лицензии. Фамильяры сидят на плечах хозяев. А Жор с Букой почему-то тоже здесь - устроились на руках Миры, словно так и надо. Помимо тёмных на крыльце стоят немного встрёпанные мужчины в мантиях с гильдейскими нашивками, секретарь Октавиана, мужчина с белым ключом на шее - похоже, новый мэр.
        Мы останавливаемся в десяти шагах от них. Они молчат. Я тоже молчу. Октавиан, как всегда, непроницаем.
        Толпа, как я понимаю, делегатов, почему-то выталкивает вперёд несчастного блеклого секретаря. Видимо, как человека, больше всех общавшегося с Октавианом.
        - П-проконсул, - выдавливает тот. - Мы тут вот это…
        Секретарь умолкает. Тяжело переводит дыхание и продолжает:
        - Кхм, провинция… э-э-э. Кхм. Стражникам платится исправно, порядок в городах провинции поддерживается. Налоги… налоговые документы ожидают завершения проверки. Единственное, на границе появились вооружённые отряды из седьмой и шестой провинций. И ещё к нам оттуда несколько сотен семей просятся на постоянное проживание. Мы тут… хотели спросить… когда вы… вернётесь к делам? И сможете ли вы защитить нас от чужих военных?
        Военные? От которых надо защищать? Что происходит? На сердце так нехорошо, хотя понимаю, что места проконсулов кто-то должен занять, но вооружённые отряды на нашей границе?
        - Мне казалось, - Октавиан само спокойствие, - обитателям Агерума власть представителей моего мира не желанна.
        - Ну, у вас же хорошо получалось, - нервно напоминает секретарь. - И вы же можете защитить нас от завоевания?
        Его оттесняет дородный седовласый глава гильдии ремесленников:
        - Прошлая королевская династия магов прервана, новой подходящей по силе на нашей земле нет, а вы всё знаете, нас знаете, у вас налажено всё, и гильдии такой порядок устраивает. Правда, мы хотели бы послаблений налоговых и собственных проверяющих поставить, но в остальном, особенно если вы по-прежнему можете армии одним взмахом руки сметать, мы за то, чтобы вы поддерживали порядок. И судили преступников.
        Это представители обычных людей, неужели и тёмные, неужели и мои ведьмы, Арна и Верна, явились попросить Октавиана вернуться к управлению провинцией? Да не может быть!
        На ведьм оглядываются представители гильдий. Покашливающий секретарь тоже косится на них.
        - В городе всё в порядке, - пискляво от волнения отчитывается мэр. - Все прежние распоряжения выполняем, на подпись несколько приказов ждут. То есть приказы… то есть… Мы светлым законам и предписаниям следуем, кроме того, что касается тёмных. - Он тревожно поглядывает на меня и дёргает висящий на шее ключ от города.
        Октавиан тоже смотрит на ведьм и остальных тёмных, и им от его бесчувственного взгляда явно не по себе. Старейшая Верна передёргивает плечами, потревожив сидящего на левом фамильяра-ворона, выступает вперёд:
        - Светлый или тёмный, вы маг. Мы согласны, - на миг она всё же запинается, - принять власть того, кого принял круг ведьм. Если вы разделите эту власть со своей тёмной супругой, как и положено делить её между королём и королевой. И, конечно, при вас должен быть совет, чтобы мы могли совместно принимать решения, касающиеся одарённых силой, как это было в прежние времена.
        С каждым её словом моё изумление всё больше и больше, и просто нет слов.
        - Мы подумаем, - отвечает Октавиан и тянет меня вперёд. - Решение сообщим завтра, а сейчас дайте нам пройти.
        Делегация расступается, открывая нам путь к дверям в здание. Поднявшись к ним, оглядываюсь на ведьм. Мира - единственная, поддержавшая мою привязанность к Октавиану - ободряюще улыбается, шепчет беззвучно: «Поздравляю».
        Бука и Жор спрыгивают с её рук и гордо следуют за нами. Едва дверь закрывается, тишина за ней взрывается рокотом голосов.
        - И правильно, что сразу не согласились, - заключает Жор, - пусть помучаются в неизвестности.
        - Это вы их надоумили? - спрашиваю строго.
        Жор надувается:
        - Мы лишь объяснили ведьмам, что Октавиан им не враг и принят кругом. Он же тоже маг, ну подумаешь, магия чуть-чуть другая, сути это не меняет. У него даже фамильяр есть!
        - Я важное доказательство, - с присвистом соглашается Бука и выпячивает грудь.
        Только Октавиан молчит.
        Уже дома, вынимая из корзины копчения, осторожно начинаю:
        - Интересно, почему тебе предлагают и дальше править.
        - А так проще, - вставляет Жор и утаскивает из-под руки ломоть сыра.
        - Отдай, паразит! - тянусь за сыром, но Жор пробегает мимо Октавиана и скрывается в коридоре, а Бука просто следует за ним сквозь стену. - Кажется, твой фамильяр тоже стал больше есть.
        - Он прав, - Октавиан, помедлив, садится за стол. - Провинции будет легче пережить перемены, если я встану во главе и избавлю их от необходимости заводить армию, разбираться с последствиями борьбы за власть. Они знают, что примерно от меня ждать, и это их успокаивает. Даже тёмным так проще, потому что сильных среди них мало, они справедливо опасаются, что не выдержат борьбы со множеством людей или соперниками из своих. Остались ведь самые осторожные, они понимают, что лучше поделиться властью, чем вскоре умереть, обладая всей её полнотой.
        - Так послушать - получается, проконсулов надо было оставить?
        - Они попытались бы убить меня за нарушение закона. И не уверен, что они смогли бы управлять провинциями без цели превратить Агерум в подобие Метрополии.
        Оставив копчёности, подхожу к Октавиану и сажусь на корточки. Облокотившись на его колени, снизу вверх заглядываю в лицо:
        - А что ты думаешь по поводу этого предложения? Хочешь снова управлять провинцией?
        - Мне… наверное, нравится управлять. Я себя без этого, если откровенно, не мыслью. Но…
        - Но?
        - Я не знаю, как к этому отнесёшься ты.
        - Если тебе будет хорошо, то и мне хорошо, - улыбаюсь, и он опять касается моих губ.
        - И ещё один момент: они пытаются сделать из нас короля и королеву, как в былые времена, а это значит, нам придётся носить короны и ещё множество бестолковых регалий. Почему-то им так легче принимать власть.
        - У нас, если что, есть старые короны, - высовывается из стены Бука: ну конечно, если Октавиану короны не нравятся, он от них должен быть в восторге. - Несколько комплектов. Принести для примерки?
        ЭПИЛОГ. НОВЫЙ АГЕРУМ
        - Точно её нет? - прижимаюсь к шёлковой стене, пытаясь заглянуть за массивный комод. - Ты внимательно посмотрел? По всей длине проверил?
        - Нет, Марьяна, её нет, - Жор вылезает из-за комода и возвращает себе материальность. - Ищи там, где вы с Октавианом развлекались.
        Покачав головой, с сожалением вытаскиваю из уха серёжку, идеально подходящую к короне, но уже только одну, потому что вторая выпала неизвестно где. И, возможно, Жор прав - в лесу при башне, где мы с Октавианом… миловались. Придётся теперь надевать другой комплект, а я так хотела пойти именно в ажурном, своём любимом, подаренном на первую годовщину свадьбы.
        - Не переживай, - Жор подёргивает шкурой, сбрасывая пыль. - Сделают копию оставшейся.
        - Понимаю, но несуществующая ночь бывает раз в году, и я хотела пойти именно в этой. - Укладываю серьгу на комод. - Второй комплект мне меньше нравится.
        - Иди без серёг, - Жор дёргает хвостом. - И хватит этих беременных капризов.
        Фамильяр, что с него взять? Никакого сочувствия! Никакого понимания! Никакой любви к подаркам Октавиана.
        Ладно, всё равно спорить бесполезно, поэтому просто вытаскиваю из шкафа шкатулку с драгоценностями - хорошо, что перевезли их в городской дом, иначе пришлось бы возвращаться через телепорт, а судя по нарастающей музыке, веселье уже началось.
        - Пусть Октавиан тебе новые украшения подарит, - примирительно советует Жор. - Я ему подскажу так сделать.
        Прежде, чем успеваю возразить, он сбегает сквозь стену. Не понимает ведь, что украшения - это просто украшения, меня огорчает то, что я посеяла серьгу от подарка.
        Пока никто не помешал, снимаю ожерелье из ажурных лепестков и заменяю более массивным рубиновым. Это уже подарок горожан, так что появиться в нём на несуществующей ночи тоже хороший вариант.
        Сменив украшения, надев золотой обруч короны - прав был Октавиан, с ними не очень удобно - спускаюсь по лестнице в холл и оправляю чёрное платье. Стоит открыть дверь, и меня чуть не сносит громкой музыкой, пением. Народ толпой валит к выходу из города, но не потому, что празднование в городе запрещено: просто в Окте нет площадей, способных вместить всех желающих повеселиться.
        Замечая меня, горожане кланяются, улыбаются, кое-где звучит до сих пор непривычное «Ваше величество».
        Приближение Октавиана издалека заметно по волне расступающихся людей. Вот мелькают среди нарядов белоснежные одежды, а затем и сам Октавиан выходит ко мне. Слева от него шагает наш сын Аделиз - его маленькая белокурая и черноглазая копия. Я сразу расплываюсь в улыбке, Аделиз тоже, а Октавиан улыбается одним уголком губ. За одно это я готова обнимать его крепко-крепко, и так бы и сделала, если бы не многочисленные свидетели, направляющиеся к кострам за стенами белого города.
        Октавиан предлагает мне руку, я с удовольствием подхватываю его под локоть.
        - Мама, мама, - Аделиз обходит его и ухватывается за мою ладонь. - Там делегаты прибыли, ещё одна область просится войти в состав королевства.
        - Я же просил не говорить, - замечает Октавиан, но Аделиза это не останавливает:
        - Они с дарами. Мама, можно их принять? Можно посмотреть? А когда?
        У Аделиза сильный дар к светлой магии, а значит, он сможет управлять и большим королевством, но всё равно как-то тревожно - оно и так занимает площадь почти трёх провинций.
        - Подожди, надо сначала всё обдумать, - прошу я и обнимаю его за плечи. - Сначала давайте праздновать. Несуществующая ночь особенная, она очень много значит для нас.
        Улыбаясь, переглядываюсь с Октавианом, и он наклоняется, целует меня в висок.
        Вместе с радостной, поющей толпой мы двигаемся к воротам. Сын Вейски выскакивает из людского потока и отвлекает Аделиза воодушевлённым рассказом о том, что в этот раз русалки и ведьмы приготовили что-то особенное, о чём никому не рассказывают, но сейчас над рекой натягивают ткань, закрывая её от людей.
        Сама Вейска кланяется мне из толпы, но от своей семьи, принявшей её с сыном, не отходит.
        Возле Наружного города пылают костры, напоминая о несуществующей ночи семилетней давности, в которую я высказала своё дерзкое предложение Октавиану. Только здесь сейчас веселится намного больше людей, и среди них хватает тёмных, мои ведьмы в эту ночь развлекаются, а не работают, с магами кокетничают, улыбаются.
        Октавиан обнимает меня за плечи, согревая своим теплом, а я смотрю по сторонам: в этой толпе из людей, леших, оборотней, ведьм и волшебников есть место и мне, и светлым магам Октавиану и Аделизу, и если следующее наше дитя унаследует магию папы, ему тоже будет место в Объединённом королевстве...

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader, BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к