Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ДЕЖЗИК / Дашук Алена: " Картофельная Яблоня " - читать онлайн

Сохранить .
Картофельная яблоня (сборник) Алена Дашук
        Автор пишет о себе и книге: «Я была каждым из тех, о ком писала. Я смотрела их глазами, трогала кончиками их пальцев тончайшие паутинки их бытия, я ненавидела их врагов, болела их болью, радовалась их радостью. Я любила каждого из них, как самоё себя. Я проживаю множество жизней, принимаю десятки смертей. И я не раскаиваюсь».
        Алёна Дашук
        Картофельная яблоня
        Картофельная яблоня
        С детства робела перед закрытыми дверями. Любыми. Трепет был иррациональным, увещеваниям и аутотренингу не поддавался. Просто казалось, открою, а там…
        Однажды так и случилось. Отворила входную дверь и жизнь оборвалась. Точнее, оборвалась прежняя, где всё просчитано и логично. Новая жизнь смотрела раскосыми азиатскими глазами, переминалась с ноги на ногу и бубнила что-то про «познакомиться». Яшар был таким - въехав в девятиэтажку, считал своим долгом представиться всем соседям. Странный. Ко мне его визит затянулся.
        Мы отмечали деревянную свадьбу. Я вручила ему расписанную хохломскими завитушками ложку. Ответного презента не получила и дулась. Похоже, Яшар этого не замечал. Он разливал по пиалам зелёный чай и разглагольствовал о каких-то пустяках.
        -Всё у тебя не как у людей!- наконец, вскипела я.- Далась тебе эта крыша! Пошли бы в ресторан, посидели.
        Яшар улыбнулся.
        -Это не крыша,- он похлопал ладонью по ковру, который приволок сюда через чердачное окно.- Это небесный достархан.
        -Не иначе,- буркнула я, ёжась от назойливого воя автосигнализации.- А там верблюд орёт?
        -Ишак,- уточнил супруг, протягивая пиалу.
        Отхлебнув пахнущий мёдом напиток, я пригрозила:
        -Вот простыну в твоей тысяче и одной ночи. Октябрь на дворе!
        Яшар встал, прошёлся. Остановился неподалёку, глядя в распахнутое навстречу индиговой бесконечности небо.
        -Сейчас май,- не оборачиваясь, сказал он.- Неужели не слышишь?
        Прозвучало это так веско, что на миг я прислушалась. Из желтевшей фонарями ночи долетал монотонный гуд машин. Где-то в смертельной схватке сцепились два голоса, мужской и женский - семейные разборки. Истерично рыдала сирена. Привычные звуки, которые перестаёшь замечать, живя в бурлящем мегаполисе. Вдруг сквозь белый шум бессонного города пробилось едва слышное иа-иа. Я потрясла головой. Яшар, конечно, непостижим, но получить на годовщину осла…
        -Что… это?
        -А! Я знал, что услышишь!- Чёрный миндаль глаз радостно сверкнул.
        -Ты собой, вижу, доволен,- я закусила губу.- Куда мы его денем? Держать на балконе, выгуливать в наморднике?!
        -Кого?- Яшар растерялся.
        -Осла! Ты б ещё гюрзу притащил!
        Неожиданно мой оригинал расхохотался и, усевшись рядом, обнял меня за плечи.
        -А я так старался! Столько всего намалевал! Цикад разве не слышишь? А ручей?
        Я вслушалась. Из неуловимых эфиров неслось кудахтанье.
        -Куры,- констатировала я, чувствуя, что схожу с ума.
        Яшар вздохнул.
        -Ясно, даже тут слушаешь только то, что сгодится в хозяйстве. Боишься открыть дверь.
        -Какую дверь?
        -Какая отделяет рацио от…- он запнулся - от жизни. Иногда дверь, которую мы боимся открыть, это дверь нашей собственной тюрьмы.
        Медитации, философия - без меня! Это к Яшару. Он инструктор по восточным боевым техникам, они без этого, как без рук. Мой же мир давно сложился и объяснялся законами физики, химии и физиологии. Заумь Яшара, признаться, пугала - точно с обрыва в пропасть смотришь. И так же, как пропасть, тянула и тревожила… Срочно сменить тему.
        -Умствования в подарок, гм. Я-то рассчитывала…
        -К тому и веду,- перебил Яшар.- Подарок здесь, но ты упорно не желаешь его видеть. Упростим задачу.- Я с готовностью зажмурилась. Ни хруста фольги, ни шелеста бумаги, в какую пеленают букеты. Только прелый осенний воздух начал наливаться пьянящей свежестью. Духи? Банально. Я разочарованно открыла глаза и… оцепенела. Октябрьское небо, растворённые в темноте хмурые крыши. На одной из них яблоня, окутанная пенной дымкой цветов. Кружево из лепестков и соцветий.- Нравится?
        -Очень!
        -Она здесь с вечера. Просто не укладывается в привычную схему, поэтому ты её не замечала.
        -Почему же сейчас вижу?- Снова казалось - я смотрю с обрыва в бесконечную бездну.
        -Мои предки были рисовальщиками миражей. Воспользовался их методикой. Миражи видят все. Но ты-то способна не просто увидеть, ты могла прочувствовать иллюзию в полной мере: видеть, слышать, осязать…- Он осмотрелся и досадливо прищёлкнул языком.- А какие тут чинары! Эх!
        Но с меня хватило и яблони.
        -Что рисовальщики, говорил, но миражей…
        -Да, тысячи лет рисовали в пустынях иллюзии.
        -Зачем?!
        -Пустыня - это безысходность. Небо белое, песок белый. День идёшь, два - всё то же. Словно на месте стоишь. Белизна и пустота. А человек так устроен - ему в пустоте идти трудно, обязательно видеть надо, к чему идёт. Надежда. Сил прибавляется. Поэтому и рисовали. То оазис, то город…
        Я глянула на яблоню.
        -Не напьёшься из того оазиса, в городе от жары не спрячешься. Хотя… красиво, конечно.
        -Не хлебом единым…- Яшар полюбовался на своё творение. Цветки на яблоне приобрели сиреневатый оттенок и стали напоминать картофельные. Видно, так ему показалось эффектней.- Сила у тебя есть, да разбудить её ты побоялась. Могла бы таких яблонь целый лес натворить.
        Вспомнилось - в окно ломится седой от пурги ветер. Я у постели умирающей. В груди - тот самый иррациональный ужас, являвшийся всякий раз, когда требовалось открыть незнакомую дверь. Открыть и войти в погружённое во мрак пространство. Всего-то и требуется прошептать за прабабкой какую-то абракадабру. Сплетням суеверных сельчанок я не верила. Я верила в науку. Но отчего-то повторять бред уходящей родственницы поостереглась. Дверь осталась закрытой.
        -Забавно,- пробормотала я.- Чего же раньше молчал?
        -Нельзя, если человек сам не спрашивает. И не ради любопытства. Но я понял, ты не спросишь. Боишься. Вот решил подарок сделать,- Яшар невинно моргнул в сторону яблони.- Чтобы видела, чего лишаешься… и других лишаешь.
        Я подошла к дереву. Акварельные соцветия туманились в синей ночной взвеси. От тонких, утонувших в белом пару, листьев исходило неуловимое тепло, какое излучает всё живое. Невольно я протянула руку, чтобы коснуться этого майского чуда застывшего посреди октября. Пальцы скользнули сквозь лепестки и ветви.
        -Мираж…
        -А радость настоящая,- ввернул Яшар.
        Внизу стихла так раздражавшая меня перебранка.
        -Глянь, яблоня на крыше!- заорал нетрезвый, судя по голосу, мужик и восторженно матюгнулся. Потом почему-то захохотал.
        -Допился!- взвизгнула женщина.
        Зазвенело открываемое окно. Через мгновение полуночные скандалисты бурно обсуждали увиденное и строили предположения одно другого чудовищней.
        Я собралась с духом.
        -Попробую…

* * *
        Заклинаний, шипящих зелий и чёрных кошек не было. На кухне, как обычно, кастрюли, да поварёшки - ни летучих мышей, ни жабьего яда. Тоска! Зато мы теперь частенько выбирались за город. «Старайся уловить не то, что привыкла, а что действительно видишь и слышишь. Вселенная ничего не скрывает, бери, пользуйся. Мы сами отщипнули крошку знаний, и большего не хотим» - говорил Яшар.
        Сначала эти походы казались мне утомительными и бессмысленными. Сколько ни пыталась, деревья и травы молчали. Небо безмолвствовало. Солнце оставалось источником ультрафиолета. Мы часами сидели у ничем не примечательного валуна, не проронив ни слова. Когда вставали, Яшар светился, как ёлочная гирлянда (болтливый попался камень); яже лишь уныло расчёсывала комариные укусы.
        -Научи лечить,- ныла я - а иллюзии твои мне ни к чему!
        Яшар разводил руками.
        -Всё равно к ним придёшь. Пророчество - иллюзия будущего. Врачевание - изгнание иллюзии, что человеческое тело несовершенно. Наше дело - работа с иллюзиями, а сила в том, что мы способны иллюзию создать или развеять.
        И я покорно бродила по полям и лесам, медитировала у воды и огня, обнималась с деревьями, пыталась разговорить камни.
        Что-то стало получаться. Пока мои яблони напоминали растрёпанные мётлы, а снег сыпался вперемешку с солью, но кривоватые чудеса начались.
        Первое полноценное чудо помню до мелочей.
        В то утро у двери кабинета я не обнаружила своего верного рыцаря, деда Аркашу. В пансионате (так деликатно величают теперь дома престарелых), где я работала геронтологом, он был старожилом. Когда я, врач-ординатор, здесь только появилась, дедок взял надо мной шефство. Семенил рядом, знакомил с обитателями, рекомендовал, как «всамделишную докторшу». Каждое утро дед Аркаша норовил под благовидным предлогом пробраться в кабинет, чтобы излить на мою голову ушат местных новостей. Старики подтрунивали: «Опять на рандеву попёрся. Нашкандыбает тебе Яшарка! На дуель вызовет!». За всё время деда Аркашу на посту я не застала дважды: три года назад - криз; ивторой - визит внучки, не упомню уж когда.
        Обеспокоенная, я пошла в комнату, где жил «рыцарь».
        -Собирается,- тихо сообщил сосед.
        Аркадий Матвеевич лежал на спине, уставив острый нос в потолок. Я тронула сухонькое запястье старика. Тахикардия, наполнение слабое.
        -Чего придумали?- ободряюще ворчала я.- Новый год скоро, вся программа на вас, а вы…
        Дед Аркаша повернул в мою сторону голову. Склеры красные, слезотечение - конъюнктивит? Вряд ли…
        -Помру я, Алёнушка,- сказал негромко, как о чём-то решённом.- Хватит уж.
        -Что за идеи!- Сердце ёкнуло. Я уже безошибочно узнавала эту смиренную уверенность. Так говорят те, кто устал и просто уходит.
        -Хорошо пожил. Жаль, до осени не дотянул. По осени пшеница… куды там твоим колечкам-сережкам, переливается. Да что ты знать можешь, городская!- он фыркнул.- Видала хоть раз поле-то?
        -Видела, Аркадий Матвеевич. Прабабка в деревне жила.
        -Тогда ладно,- смягчился дед.- А я сына-то всё просил, свози, мол, на поле в последний раз поглядеть. Плещет ведь, волнится…- Он прижмурился и счастливо вздохнул.- А Колька мой, стало быть, всё занят да занят.
        Конверты с корявым почерком деда давно падали в почтовый ящик, как в чёрную дыру. «Пишут!» - кричали ему разносящие почту и прятали глаза.
        Что случилось потом, сама не пойму. Навернулись слёзы. Сквозь дрожащую пелену сверкнуло солнце. Заиграло на разлитом до горизонта пшеничном золоте. То в ответ отразилось в солнечном диске, заставив его полыхать в сотни раз ярче. Полные, клонящиеся от щедрот земли колосья пили сияющее марево.
        Дед Аркадий открыл глаза.
        -Снимать пора, на землю ляжет, не подымешь,- прошептал он.
        Наверно, я была ещё очень плохой колдуньей. Чудо выбралось на свет без моего на то позволения. Ну и что! Зато дед Аркаша, приподнявшись на локте, жадно вглядывался в мою золотисто-солнечную иллюзию и, кажется, уходить раздумал.
        С того дня к моим прямым обязанностям прибавились и другие. Где только ни побывали мы с моими стариками. Таёжные реки и Невский проспект, вишнёвые сады Молдавии и виноградники Грузии, забытые московские дворики с натянутыми поперёк них бельевыми верёвками и Потёмкинская лестница… Попадало мне нередко.
        -Это где ж ты, милая моя, рыло такое у Ришелья видала!- возмущённо вопила бывшая одесситка баба Капа.- Я тебя внимательно спрашиваю! Вдребезги и пополам такое Ришельё!
        И я послушно искала в Интернете одесский памятник, чтобы в другой раз угодить дотошной бабе Капе.
        Или дед Олег и Сергей Александрович, коренные ленинградцы, цапались на предмет оттенка скамеек в Летнем саду 38-го года. Доходило чуть не до драк. Разбушевавшихся стариков приходилось разводить по разным комнатам и выдавать каждому по иллюзии: с белыми лавками одному, другому - с бежевыми.
        Жизнь в пансионате бурлила.

* * *
        И всё же я была плохой колдуньей. Не увидела… Но Яшар-то не мог не знать! «Бывают иллюзии, которых мы не вправе касаться» - неужели это правило было ему дороже собственной жизни?
        Подтекающий на бензоколонке шланг. Лужица бензина. Искра. Почему Вселенная порой объявляет неприкосновенной случайность? Мне плевать, Вселенная, на тебя и твои правила! Я бы легла поперёк порога, собачонкой вцепилась, не пустила, я бы… я бы…
        Единственное спасение от дежурных соболезнований - дверь, замок. Вырвать с мясом телефонный шнур. Потом лежать. Перед глазами на обоях блёклые полоски. Если от них отвернуться, мир напомнит - в нём есть кресло, в котором Яшар любил сидеть, подобрав под себя ноги; его книги; большая щербатая кружка… А зачем они теперь?
        На работе я взяла отгулы. Потом ещё. И ещё. Потом уволилась, продала квартиру и купила подальше от города крошечную избушку. Да и полоски на обоях стали лезть не в своё дело - твердили, что Яшар грозился учинить ремонт. В новом жилище обоев не было. Не знаю, что в нём было. Квадратик стены у кровати. Его помню до мельчайшей трещинки. А ещё страх - оторви от стены взгляд, сознание само нарисует мираж. Будет он стоять передо мной большой, неуклюжий, конфузливо улыбаться и… всё.
        Зачернённые временем и сыростью жилки на деревянной стене бежали перед глазами и ныряли в мир за пределами моего квадрата. В иллюзию. Когда растворялись там, мне до них не было уже дела. Дерево… Эхо нежности, рождённой очень давно. Где-то за пределом. Дерево - не только стены. Иногда это тёплые, живые цветы. Немного смешные, похожие на картофельные. Яшар тоже был таким - тёплым, немного смешным и…
        Я села. Страшно. Но видеть ту яблоню мне было необходимо. Память всколыхнула подобие тепла, а я так замёрзла. Яблоня… цветущая… в октябре… на крыше. Я принялась судорожно вызывать иллюзию прошлого. Перед глазами бежали чёрные прожилки на деревянной стене.
        Ещё раз - тусклые полоски на обоях.
        Я снова легла. Раз мой дар не желает являть то, что я хочу, шёл бы он!
        Но он не шёл. Он бунтовал. Действовал на своё усмотрение. Только, наверно, сломался. Теперь, как заезженная виниловая пластинка, повторял одно и то же - чёрные прожилки, блёклые полоски. Куда ни глянь, перед глазами проклятые стены. Всюду! Да такие - упираешься в иллюзию лбом и идёшь сквозь неё на ощупь.
        Впрочем, иногда эти стены мне нравились. Приходили какие-то люди из иллюзорного мира, охали, потом заводили шарманку: «молодая, ещё встретишь», «не последний на свете». Раньше в такие минуты казалось, что Вселенная жестоко поглумилась, забросила в мир, где я единственный представитель своего подвида. Другие жили по каким-то иным правилам. Свои я им не умела растолковать. Как объяснишь, есть-де такие белковые образования, вроде меня, которые не умеют и не хотят заменять одного другим? Поток слов перекрывал доступ кислорода, вскипал, жёг горло, но так и не проливался. Только бессильная ярость и удушье.
        Теперь хорошо. Едва кто-то запевал опостылевшую песнь, перед глазами падала стена. И славно. Стены молчат.
        Только вот моя картофельная яблоня пробиться сквозь них тоже не могла.

* * *
        Погас свет. Я шарила на полке, погрузив руки по локоть в иллюзорную стену. Где-то была керосинка, но чёртовы полоски загородили обзор. Рядом кто-то вздохнул. Я отпрянула.
        Яшар сидел у стола, подперев щёку ладонью.
        Я стояла с керосинкой в руках, пытаясь вжаться спиной в стену давно проданной квартиры.
        -Я, между прочим, давно здесь. Нагородила городушек!- Яшар указал на выцветшие обои.- Опять видишь только то, что привыкла видеть.
        -Ты… созданная мной иллюзия?
        -Самомнение! Иллюзию души вызвать Вселенная не позволит. Человек сам Вселенная. Что хочет, то и воротит.
        Его насмешливый тон немного привёл меня в чувства.
        -Выходит, и яблоню я не могла вызвать, потому что…
        -…яблоней для тебя был я?- Он пытливо уставился мне в зрачки. Признаваться в попытках надуть Вселенную, наделив дерево душой человека, не хотелось. Муж поднялся.- Пойдём.
        Я пошла. Куда и зачем, не спрашивала. Мы ступили за порог. Тут же я увидела её. Яблоню. Ту самую! Только белые цветы ничем не напоминали картофельные.
        -Она!
        Сколько я билась, чтобы воскресить этот мираж. А пришёл мой джинн - и всё так просто. Вот моя яблоня - тепло в груди, радость и щемящее чувство, какое появляется при виде чего-то прекрасного, но мимолётного.
        Яшар взял мою руку - ветерок в ладони - положил на шершавый ствол. Прохладный, жёсткий, со шрамами от резцов оголодавших зимой зайцев.
        -Это обычная яблоня,- сказал он.- Невозможно создать иллюзию, если не видишь реальность.- Я стояла и гладила холодными пальцами «всамделишную», как говорил дед Аркаша, кору. Как он там без меня, мой «рыцарь»? Яшар вдохнул сладковатый аромат сада.- Май!- и стал удаляться. Не растворяться в воздухе, как положено призраку, а просто уходить в сиреневый сумрак. Подойдя к калитке, обернулся.- Знаешь что значит моё имя?
        -Нет,- призналась я.
        -Живущий,- ответил он и подмигнул.
        Потом вышел. В ночной тишине я долго ещё слышала, как кто-то насвистывал «Bayramingiz Muborak» - любимую песенку Яшара. Взлаивали сонные собаки. У соседей истошно орал телевизор.
        Кого ищут машины
        -Простите, но это не мой заказ…- Я с трудом вынырнула из тягуче-сладкого фиолета ночного Майнца.
        -Вам передали с того столика,- официант наклонился к самому моему уху, точно сообщил что-то интимное. Непристойно интимное. Я с отвращением отодвинулась от его сладострастно-влажных губ.- Там записка,- он обиженно выпрямился и отправился прочь, виляя бёдрами. На моём столике осталась стоять крошечная чашка эспрессо. На блюдце аккуратно сложенная треугольником салфетка. Полевая почта - я презрительно усмехнулась и обернулась на столик, на который указывал обидчивый официант.
        В этом маленьком кафе, спрятавшемся в полуподвальном помещении старого особняка, меня не мог обнаружить ни один из моих знакомых. Они в такие не ходили. Да и знакомых у меня было немного, если честно. Здесь всегда клубилась синеватая тишина с оттенком едва слышного блюза. Наполненный задумчивым сигаретным дымом полумрак. В любом городе можно отыскать такое местечко. Разумеется, если город тебя любит и доверяет.
        За столиком в противоположном углу сидел крупный мужчина в толстом свитере. Сквозь облака дыма и сонное освещение его лицо рассмотреть было трудно. Он едва заметно кивнул. Я наклонила голову, благодаря за угощение. Чувствовала я себя глупо. Меньше всего мне хотелось стать объектом полуночного пик-апа. В это забытое Богом и людьми кафе я приходила специально, чтобы весь мир оставил меня в покое. Я брала с собой книгу, садилась всегда за один и тот же столик, спиной к полупустому тесному зальчику, пила кофе, читала и курила. Такие ночи помогали мне смириться с суетой похожих один на другой дней.
        Я развернула записку.
        «Вы странная» - шепнула мне записка и тут же стыдливо самоликвидировалась, упав в лужицу кофе, разлитого по блюдцу. Тонкая салфетка мгновенно пропиталась влагой, растворив буквы, точно их и не было. Ощущение было инфернальным: мерцающий свет свечи на столике, неясные силуэты людей-теней вокруг, фата-морганы плывущего дыма…
        -Рыжая женщина с Кафкой в ночном кафе - это что-то из четвёртого измерения.
        Я вздрогнула. Мужчина в свитере присел на стул слева от меня. На расстоянии вытянутой руки мне удалось, наконец, рассмотреть его. Он был неуклюж, бородат, с взлохмаченными иссиня-чёрными волосами.
        -Благодарю за кофе, но мне надо идти.
        Ночное знакомство в кафе противоречило всем моим понятиям о морали и чести.
        -Никуда вам не надо,- он уверенно тряхнул своими лохмами.- Вы просто считаете, что я вас «клею».
        -А вы не «клеите»?- я неприязненно глянула на собеседника. Как ни странно, пьян он не был.
        -Нет. Просто это, действительно, очень странно - женщина, одна, с книгой в кафе.
        -Вы из тех, кто считает, что женщина выходит одна с единственной целью, подцепить кого-то?- меня передёрнуло.
        -Чаще бывает так,- деликатностью мой ночной собеседник не отличался.- Но тут что-то другое. Вы недовольны своей жизнью.
        Мужчина не расспрашивал, а ставил диагноз. Меня это разозлило.
        -Я полностью довольна своей жизнью. То что я читаю Кафку ночью в кафе ещё не говорит, что…
        -Не уходите, пожалуйста.
        Я оторопела. Передо мной явно был сумасшедший. Что ему от меня нужно? Он закурил и жестом попросил у официанта чашку кофе. На прядь его слипшихся волос упал блик от огня свечи. Почему-то мне расхотелось уходить.
        -Я замужем,- на всякий случай буркнула я, чтобы не подумал чего.
        -Вам никогда не казалось, что ночью машины едут сами? В них нет водителей. Днём ими управляют люди, а ночью они становятся, наконец, собой. Они едут туда, куда их гонят собственные мысли, и от этой свободы у них светятся глаза. А ещё, когда одинокая машина въезжает ночью во двор, лучи фар начинают бегать по тёмным закоулкам. Кажется, что она кого-то или что-то потеряла. Всюду заглядывает, даже в окна. Лежишь иногда, смотришь в потолок. И вдруг по нему начинают метаться лучи от фар. Тревожно становится. А, может, тебя потеряли?
        Точно сумасшедший! Вот только…
        -Или сам что-то потерял и забыл уж. А эти лучи напоминают.
        -Верно,- мужчина тряхнул лохматой головой.
        Мы молча курили и смотрели на огни машин за окном ищущих свою неясную потерю. Почему-то стало их жаль. Мне-то было сейчас спокойно, точно я вошла из колючей пурги в тёплый, пахнущий берёзовыми поленьями в печурке, дом. А они всё ещё там, в холодной промозглости темноты.
        По оконному стеклу дождинки прокладывали длинные извилистые дорожки, вспыхивающие оранжевым светом отражённых фар. Капли тоже бежали в судорожном поиске, сталкивались друг с другом, сливались в одну большую каплю и стекали на грязную раму. Там они превращались в бесформенный мутный натёк. Он постепенно вспухал, и, не выдержав собственного веса, проливался вниз. Наверно, под окном уже образовалось безобразное месиво из пыли и воды.
        -А вы почему ночью здесь?- Мне хотелось, чтобы глаза мужчины ожили. Сейчас они напоминали мне эти самые дождевые капли. Я чувствовала к нему ту же больно обжигающую жалость.
        -Но вы же здесь,- он недоуменно посмотрел на меня. Оказывается, радужки глаз могут быть оранжевыми. Они вобрали в себя тёплый свет догорающей на нашем столике свечи. Дождинки из них, наконец, испарились.
        -Вы следили за мной?- я улыбнулась.
        -Нет, просто ждал.
        -Вы меня пугаете.
        -Почему?- в его вопросе я не услышала никакого подтекста. Он спрашивал, как спрашивает ребёнок, почему трава зелёная.
        -Но…- я растерялась.
        -А вы разве не чувствуете, что нам не нужно друг за другом следить, чтобы знать всё? Я имею в виду, знать главное.
        -А что, по-вашему, главное?
        -Например, то, что когда я к вам подошёл, ваше одиночество закончилось.
        -Забавно. Я понимаю, когда так говорят молоденьким, красивым девушкам, но мне… Вы считаете меня красивой?
        -Не знаю,- мужчина пожал сутулыми плечами.- Вот разве возможно точно сказать, добрый человек или злой?
        -Наверно, нет. Мы можем быть жестокими и равнодушными, а потом неожиданно для всех отдать за кого-то жизнь. Так?
        Он прикрыл глаза, что означало согласие.
        -С красотой дела обстоят так же. Не находите? Вот тот официант наверняка скажет, что вы обычная тётка в очках и дурацкой кофте.
        Я удивлённо откинулась на спинку стула и расхохоталась.
        -Вы просто верх деликатности!
        Мужчина усмехнулся в ответ.
        -Вы же всё равно знаете, что я думаю.
        -Для вас я тоже тётка в кофте?
        -По сути, так оно и есть. Такова объективная реальность. Но вам же безразлично, что у меня всклокоченная борода и старый свитер. Или нет?
        Я проанализировала свои смутные ощущения.
        -Пожалуй.
        -И вам очень не хочется идти сейчас домой.
        Я машинально положила руку на обложку книги, чтобы скрыть дрожь пробежавшую по лопаткам. Том был тёплым. Словно мистические метаморфозы мира Кафки стали оживать, наполняться кровью и жизнью.
        -Не хочется…
        -Вы любите фиалки и незабудки. И терпеть не можете гладиолусы и пионы,- подвёл итог мужчина.
        -А вы обожаете самолёты и ненавидите цирк,- я не знала, откуда пришла эта мысль. Она всегда жила во мне.
        Он спокойно кивнул и встал.
        -Подождите здесь пять минут. Я скоро вернусь.
        Не дожидаясь ответа, мужчина быстро вышел из кафе. Я знала, что вернётся.
        Он поставил на столик небольшой прозрачный стакан. Для лилово-сиреневого марева фиалок никакой другой посуды в кафе не нашлось. Он не вручил их мне торжественно, как делают многие мужчины, страшно гордые своим рыцарским подношением. Просто привнёс в нашу с ним вселенную прохладный туман неброских цветов. На Луне он их что ли добыл? Или синтезировал из ночных туч?
        -Здесь недалеко круглосуточный цветочный магазин,- развеял он мои подозрения.- Сегодня четверг?
        -С четверга на пятницу,- уточнила я.
        -Тогда до следующего четверга на пятницу.
        Он поправил взъерошенный под дождём букетик и ушёл, не оглядываясь.
        Такси я вызывать не стала. Шла, подставляя струям небесной воды пылающее лицо. Мне хотелось, чтобы одинокие капли падали на мои веки, губы, щёки. Хотелось, чтобы они обрели покой и перестали вить паутинки ненужных, чуждых им тропинок. Хотелось, чтобы они не стекали в пыль и не превращались в бездушную, тоскливую грязь. Пытаясь согреть как можно больше дождинок, я подставила им ладони. Неприкаянные машины всё шарили своими потерянными огнями по тёмным подворотням, всё искали.
        Мой муж, как обычно, сидел у компьютера. Он очень хороший человек. Его было жалко, как те капли, которые я пыталась обогреть своим теплом. Наверно, ему тоже было холодно, но он этого не знал. Так был погружён в свои замысловатые программы. Жаль, как те машины, но он никого не искал. Он даже не замечал, что его трясёт от холода и одиночества. Но согревать того, кто не чувствует этого ледяного дыхания - пустое дело. А, может быть, ему нужно просто другое тепло?
        -Я ухожу,- сказала я спине.
        -Сейчас, сейчас…
        Ему что-то нужно было срочно доделать, потому что, если отвлекаться во время такой тонкой работы, можно загубить неделями вынашиваемый проект. Я его понимала. Но согреть не могла. Про него я ничего не знала. Знала только, что сейчас по ночному городу идёт большой, неуклюжий, бородатый мужчина и ему тоже жалко бегущие куда-то безоглядно машины.
        Один вечер из жизни вершащего судьбы
        Боль является чудодейственным средством, которое пробуждает радость. Лууле Виилма
        В голове гудело, как в трансформаторной будке. Ломило всё: лоб, виски, затылок. В глазницах пожар. Во рту авгиева конюшня. Махорыч страдал. Господи, хоть бы глоточек пивка! Он бессмысленно таращился на дверь пивной и дрожал той мелкой непрекращающейся дрожью, какая знакома всякому горемыке со стажем. Зря он приплёлся сегодня сюда. Сердобольный бармен Колян, выносящий порой страждущим недопитое клиентами пиво, не работал. Не его смена. У барной стойки мельтешился незнакомый парень, которому не было никакого дела до мучений потрепанного жизнью и возлияниями мужика у дверей.
        Махорыч тоскливо взирал сквозь стеклянную дверь на пару подвыпивших весельчаков. Они о чём-то громко говорили, хохотали и то и дело похлопывали друг друга по спинам. Перед ними на столе выстроился ряд пустых кружек из-под пива. Прозрачный графинчик лукаво посверкивал оранжевым бликом. За долгие годы Махорыч научился безошибочно определять - нальют-не нальют, если со всей искренностью описать свои муки. Эти точно не нальют. Махорыч примагнитился взглядом к очередной кружке в руке одного из посетителей. Кружка поднялась в воздух, описала дугу и неуклонно двинулась к губам весельчака, сидящего у окна. Махорыч почувствовал, как ноги затряслись сильней. Он сглотнул слюну в унисон с чужим глотком пива.
        -Ы-ы-ы-ы,- тихо заскулил Махорыч.
        -Тяжко?
        Подсматривающий за чужим праздником жизни Махорыч испуганно оглянулся. Это мог быть сердитый мент. А от них добра не жди. Перед ним стоял высокий темноволосый господин в длинном чёрном пальто. Глаза странные - мрачные со смешинкой. Как правило, такие не наливали, но, если у них бывало хорошее настроение, могли ссудить на безвозмездной основе рублей двадцать, а то и пятьдесят. Махорыч снизу вверх заглянул в шоколадные глаза господина и вздохнул.
        -Угу…
        -Пойдём.- Господин уверенно шагнул к дверям пивной. На Махорыча он не оглядывался. Не сомневался, тот семенит следом.
        Господин заказал для Махорыча графин ледяной водки с такими закусками, о существовании которых Махорыч уже давно забыл. Упругие хрусткие груздочки, пахнущая подсолнечным маслом и укропом квашеная капуста, солёные огурчики дислоцировались в боевой готовности перед ошалевшим взором Махорыча. Пока до них дело не дошло. Махорыч залпом осушил первую стопку водки. Вторую. После третьей он обрёл способность изумляться.
        -А чё это ты… вот…- он кивнул на изобилие, невиданное им даже в самых сладких снах.
        Господин едва заметно улыбнулся. Сам он не пил.
        -Людям надо помогать,- сказал господин тихо. Точно тайные знания передал. Махорыч махнул ещё одну стопку и с беспокойством посмотрел на стремительно опустошаемый графин.
        -Ты пей, закусывай.- Господин подвинул к Махорычу тарелку с груздями.- Ещё возьму, если надо.
        Махорыч поёжился. Приключение не вписывалось ни в какие известные ему рамки. Был бы этот хлыщ пьян в дрибадан, тогда ладно. Пьяных господ иногда пробивает на благотворительность и сентиментальность. Но этот был безобразно трезв.
        -А чё сделать-то надо?
        Однажды Махорычу поручили разбить в шикарном авто стекло и выудить оттуда какую-то папку. За это ему обещали шесть бутылок «беленькой». Но тогда он был моложе и шустрее. Папку он принёс, за это и роскошный «гонорар» получил. Но там-то всё ясно. Сначала работа, а супер-приз потом. А сейчас что?
        -Ничего,- благодетель равнодушно пожал широким плечом и отвернулся.
        -То исть, это так, халява?- уточнил Махорыч, подозрительно осматривая непроницаемое лицо своего vis-a-vis. История ему не нравилась. Но остановиться он не мог. Стопки были до обидного маленькие. Он хлопнул уже пятую. По телу разлилось блаженство.
        -Ты пей,- незнакомец собственноручно налил очередную рюмку.
        -Может, ты того…- Махорыч судорожно пытался найти объяснение происходящему.- В завязке? Небось, знаешь, как «трубы горят». Самому нельзя, так посмотреть хотя бы охота, да?
        Господин приподнял широкие чёрные брови и неожиданно рассмеялся. У него были белые крепкие зубы и низкий, бархатистый смех.
        -Вероятно,- отсмеявшись, ответил он.
        Теперь всё встало на свои места. У «зашитых» там, или у «кодированных» каких, иногда просто смерть, какое желание появляется глянуть, как пьют другие. Тоска по весёлому времени что ли? Трезвенники Махорыча настораживали. Те же, кто завязал, вызывали сочувствие. Господин в пальто стал симпатичен до пушистой теплоты в груди.
        -Тяжело в завязке-то?- Махорыч подпёр голову рукой и уставился на собеседника слезящимися от умиления глазами.
        -Ничего, справляюсь.- Из глаз незнакомца смешинка никак не улетучивалась.
        -Я раньше тоже хотел завязать. Жена уж больно пилила. Приду, бывало, под градусом, а она в крик сразу. А чего особенного-то? На заводе вкалывал в две смены. Уставал же. А тут аванс или получка там… Ну, знамо дело, с мужиками отметим. Не понимала глупая баба, что мужику хлеба-то с картошкой это мало. Ему же общения надо! Так ведь говорю?- Господин молча кивнул. Махорыч погладил его взглядом и снова прослезился.- Это ж только мужик понять может. Вот ты меня, знамо дело, понимаешь. А моя понять не могла. Билась больно, если получку до дома не доносил. А мужик ведь это такое дело,- Махорыч покрутил пальцем в воздухе.- Мужику вот жрать не давай, деньги отыми, а о жизни поговорить требуется.- Господин продолжал молча кивать, а по его губам скользила туманная ухмылка.- Ты того…- Махорыч сконфуженно заёлозил на стуле.- Взял бы пивка чуток. А то водка без пива… Ну, сам понимаешь.
        На прощание господин в пальто протянул Махорычу яркий пакет с аляповатой картинкой - голая девица в обнимку с ягуаром на капоте спортивной машины. В пакете сладко позвякивали бутылки и банки. Махорыч принял подношение ослабевшими от неистовой благодарности руками.
        -Звать-то тебя как, мил человек?
        -Павлов Андрей Семёнович,- официально представился господин.
        -Андрюха, значит!- почему-то обрадовался Махорыч. Потом смутно вспомнил, что так звали его сына. Но тут же забыл.- Ты, Андрюха, не сомневайся. Во век не забуду! Вона в том доме я живу. Квартира номер 105. Если надо чё, ты заходи!
        Павлов пожал Махорычу руку. Сам, первый протянул большую холёную кисть. По щекам Махорыча стекла ещё одна благодарная слезинка. Андрей Семёнович сел в огромный серебристый автомобиль и махнул через стекло Махорычу. Машина медленно отползла от бордюра, а пьяный и счастливый Махорыч ещё долго стоял на мокром от дождя асфальте, глядя вслед удаляющимся огонькам. Если бы сейчас его попросили ради таинственного Павлова броситься под колёса приближающегося рефрижератора, он сделал бы это, не раздумывая.
        Павлов неспешно вёл своего серебристого железного «коня» сквозь вечерние огни. Второй раз встречаться с Махорычем не придётся. Несчастный алкоголик и без того теперь будет вспоминать его до конца своих бесполезных дней. Это люди делят себеподобных на первый сорт, второй и пересортицу. Для Павлова же истина была одна: живая душа - она и есть живая душа.
        Сейчас надо было заняться другим. Андрей Семёнович набрал на сотовом номер Ирины. Она с мужем сегодня собиралась в театр. Билеты на спектакли заезжих знаменитостей были раскуплены за несколько месяцев до гастролей. Труппа давала представления на старояпонском языке. Трудно представить, чтобы в городе набралось столько знатоков специфических традиций загадочной Азии. Зато цена билетов была астрономической. Для большей половины зрителей этот факт был решающим. Выложить такие деньги на культурное мероприятие - значило позиционировать себя, как человека не только успешного, но и не лишённого определённой утончённости. Это был некий акт, демонстрирующий свою принадлежность к кругу избранных. И при чём здесь, скажите, душераздирающие, но неясные в силу языкового барьера страсти на сцене?
        -Добрый вечер,- пролил в трубку бархатистый баритон Павлов.
        -Здравствуйте, Андрей Семёнович!- Голос Ирины Николаевны зазвенел от радостного возбуждения.
        -Позвонил узнать, какие у вас новости. Результаты уже известны?
        -Просто не знаю, как вас благодарить! Антоша принят на ура. Все от него в восторге! Преподаватель, принимавшая экзамен, сказала, что у него чистейший лондонский выговор. Она не верит, что язык он учил в России!- Ирина засмеялась счастливым смехом. Ей не терпелось вывалить все добрые вести на голову репетитора своего сына. Ведь это его заслуга. Ему, наверняка, будет приятно.
        Сын Ирины Николаевны Антон был вялым и ко всему равнодушным семилетним увальнем. Поздний ребёнок, он вызывал в родителях то самое убивающее всё живое, обожание, которое заставляет стареющую одинокую мать ненавидеть всех и вся, что может хотя бы на миг отвлечь внимание её взрослого дитя от неё. Любое мимолётное «Хочу!» сына выполнялось с судорожным благоговением. Любое «Я сам!» пресекалось на корню. С течением времени Антоша перестал проявлять инициативу и полностью отдался убаюкивающей заботе своих родителей.
        Мальчик безоговорочно должен был получать всё самое лучшее. Это касалось, разумеется, и образования. Устроить сына в престижную гимназию с углублённым изучением английского - было самой заветной мечтой Ирины Николаевны. Проблема состояла в том, что Антоша был беспросветно глуп. Репетиторы чередой проходили через их дом. Каждый из них безуспешно бился с вселенской тупостью и ленью ученика и рано или поздно складывал оружие. Срок вступительных испытаний приближался, а сонный Антоша так и не освоил хоть что-то сверх хрестоматийного My name is… Мать и отец были в отчаянии.
        После позорного бегства очередного репетитора Ирина Николаевна сидела в кафе в полном унынии, граничащим с истерикой. Тогда-то к ней и подошёл высокий красивый мужчина средних лет с тёмными вьющимися волосами и мрачно-насмешливыми глазами.
        -Я бы никогда не посмел побеспокоить вас,- вступил он негромким, но сильным голосом - но в заведении катастрофически не хватает мест. Вы позволите выпить в вашем обществе мой кофе?
        Ирина Николаевна неприязненно оглядела мужчину и качнула головой. Одет он был прилично. Трезв. Правда, чрезмерно красив, но у каждого свои недостатки. Ей было не до него. Мысль о том, что её Антоше грозит сесть за парту с детьми из типовых многоэтажек приводила её в ужас.
        -У вас что-то случилось?- спустя несколько минут вдруг спросил мужчина. Он подловил именно тот момент, когда на Ирину Николаевну внезапно накатило иссушающее желание выплеснуть весь свой страх и боль. Она заговорила. Сначала осторожно, точно пробуя ногой тонкий лёд. Мужчина слушал внимательно. Иногда сочувственно кивал. Ирина Николаевна заговорила уверенней. Мужчина продолжал слушать и молчать тем обволакивающим уютным молчанием, которое говорит о высшей степени соучастия. Неожиданно для себя Ирина Николаевна взахлёб выложила ему не только о беспомощности преподавателей английского, но и о том, каким болезненным был Антоша в младенчестве; как трудно он достался ей, учитывая годы лечения от бесплодия и тяжёлые роды; как она располнела после беременности; каким безразличным стал её муж; как боится она ещё одного дефолта и ещё много чего. Откровения лились горным потоком. Только, когда Ирина Николаевна остановилась, чтобы вдохнуть воздуха для новой порции жалоб, она поняла, что плачет. На них со всех сторон косились гости кафе. Одни с отвращением, другие с укоризной, а кто-то с любопытством. И только
мужчина за её столиком продолжал смотреть мягко и участливо. Ирина Николаевна разрыдалась в голос.
        Павлов накрыл её руку своей широкой прохладной ладонью и осторожно похлопал, утешая.
        -Я помогу вам.
        Вот и всё что он сказал тогда.
        На другой день он явился в дом к безутешным родителям, очаровал всех, включая ко всему безучастного Антошу, и за свои уроки взял символическую сумму.
        Присутствие Павлова в жизни семьи не замедлило сказаться. Спустя уже пару месяцев, Антоша сносно лопотал на языке великого Шекспира. Кроме того, всезнающий Андрей Семёнович дал весьма полезные советы, связанные с ценными бумагами и курсами валют. За год финансовое положение семьи ощутимо упрочилось, а любимый отпрыск свободно мог переводить беглую английскую речь. Но и на этом благодеяния Павлова не закончились. Он свёл Ирину Николаевну с неким диетологом-чародеем, который помог женщине легко избавиться от двадцати семи килограммов. Выяснилось, что под лишним «культурным слоем» пряталась удивительная красавица. С кем ещё свёл новый репетитор Ирину, мужу было лучше не знать. Но факт остаётся фактом - Антоша без сучка, без задоринки поступил в престижнейшую гимназию и слыл там первым учеником; сама Ирина Николаевна в свои сорок три неожиданно превратилась в невероятную красотку; иеё, наконец, стали боготворить. И не какой-то там бесцветный и набивший оскомину муж, а… Впрочем, не надо имён.
        -Вы ангел!- не унималась трубка с придыханием.
        -Да что вы!- Павлов изобразил смущение.- Просто мне приятно помочь вашей семье. В наше время семейные ценности сошли на нет. Ваша любовь к сыну и преданность мужу заслуживают самого глубокого уважения.- В трубке помолчали, видимо обдумывая параметр «преданность мужу».- Разводы в наши дни стали нормой,- помог побороть неловкость Павлов.- При вашей красоте и уме другая женщина уже перебрала бы под марш Мендельсона ни один вариант. А вы остаётесь хранительницей очага, женой и матерью.
        Это было правдой. Ирине Николаевне даже в голову не приходила мысль о разводе. Её новое увлечение был молод и чертовски красив, но она привыкла к своей двухуровневой квартире в центре, к тому, что её муж не контролировал расходы и, вообще, ни во что не вмешивался. Молодой же любовник был страстен и ревнив. К тому же имел довольно зыбкую творческую профессию. Нет, о разводе и речи быть не могло. Андрей Семёнович прав, она хранительница очага, мать и жена. На сердце стало ясно и светло. Последняя кошка, нещадно скребущая сердце, покинула своё насиженное место. Захотелось сделать для Павлова что-то очень-очень хорошее.
        Он точно почувствовал это.
        -А у меня, Ирина Николаевна, к вам разговор личного свойства,- в мягком баритоне послышались просительные нотки.
        -Андрей Семёнович, вы же знаете, для вас всё, что в моих силах!- Ирина выдохнула это и даже зарделась от удовольствия. Похоже, она сможет хоть как-то быть полезна своему ангелу-хранителю, так перевернувшему всю её жизнь.
        -Племянница моего знакомого попала в весьма неприятную историю. Её компания немного повеселилась и перебрала с алкоголем. Одно слово, дети! Так получилось, что подростки угнали машину и сбили человека. Старик в больнице скончался. Поверьте, не столько от травм, сколько…просто пришло время. Теперь у ребят могут быть серьёзные проблемы. Девочке одной из всей компании исполнилось восемнадцать. Девочка умненькая, талантливая. Ей бы в институт поступать, а тут такое.- Павлов грустно вздохнул.- Вы прекрасный юрист. Может быть, что-то посоветуете? Или… кого-то.
        Трубка потрескивала в ответ. Павлов напрягся.
        -Удивляюсь вам, Андрей Семёнович,- ожил, наконец, телефонный эфир.- Вы хоть когда-нибудь что-то просите для себя? Сколько вас знаю, всё о других да о других.
        Павлов скромно улыбнулся.
        -Вероятно, мне это нужно даже больше, чем тем, кому я помогаю.
        -Вы, правда, наверно, святой…
        -В каждом живая душа, которая хочет радости.
        Павлов не лукавил. Живая душа - вот она истинная ценность. И она трепыхается в любом из этих тел: стареющей матери, честолюбивого юноши, больного бомжа или некрасивой девчушки. И все хотят быть счастливыми. Хотя бы на мгновение. На ослепительный миг. Все. И он может дарить эти невероятные мгновения. Так он устроен.
        -Мне нужны детали происшествия,- голос Ирины Николаевны стал рассудительным. Она снова превратилась из размякшей от восхищения девочки в деловую женщину, компетентного специалиста, готового весь свой профессионализм и благодарность бросить к ногам того, кто просил сейчас о помощи. Помощи не себе. Помощи другому человеку. От сознания этого у Ирины Николаевны почему-то потеплело внизу живота и перехватило дыхание. Ах, как жаль, что этот непостижимый Павлов ни разу не ответил на её знаки. Он точно не замечал их. Всё улыбался своей благородной и тихой улыбкой сфинкса.
        Ради такого человека можно пойти на всё. Даже на то, чтобы немного подвинуть давным-давно установленную границу своих принципов. Да, она судья, о котором ходят самые невероятные слухи: она никогда не берёт взятки, не передёргивает факты и не взирает на чины и регалии. Ирина Николаевна очень гордилась этими слухами, ведь на поверку они оказывались самой что ни на есть правдой. Она была наслышана, что даже на зоне о ней говорили с удивлённым уважением. Ей это льстило. Неподкупная судья. Много ли наберётся таких? Имидж бесстрастной богини правосудия приятно щекотал самолюбие. А деньги… Что деньги! Муж зарабатывает достаточно, чтобы можно было позволить себе быть неподкупной.
        Ирина Николаевна не сомневалась - девушку, за которую просил Павлов, она сумеет спасти от печального старта в жизнь. Гуманность Павлова потрясала её. Кому и помогать, как не ему. За год их знакомства он ни разу не попросил ничего для себя. Даже увеличить смешную оплату за уроки английского. А ведь мог. Они с мужем семья состоятельная (кстати, не без помощи всё того же Павлова), а на любимого Антошку ничего не жаль. Он знал всё это, но ни разу… Ни единым словом!
        Андрей Семёнович несколько секунд слушал прерывистое дыхание своей собеседницы. В этом дыхании мелькали все мысли женщины: от готовности исполнить любую его просьбу до недвусмысленной тяжести в лоне.
        -Если я подъеду прямо сейчас, вы меня примете?- спросил он, проверяя самозабвенную жертвенность женщины на крепость. Он знал, насколько важен был для неё сегодняшний выход в театр. Там её обещали представить директору Антошиной гимназии, дружба с которым могла существенно повлиять на дальнейшую судьбу сына. Безусловно, в положительную сторону.
        Трубка недолго била в ухо щелчками и шорохами, выдавая, что на другом её конце колебались. Потом точно в холодную воду нырнули:
        -Да, подъезжайте!
        -Спасибо!
        Павлов удовлетворённо нажал «отбой» и вымарал из списка номер Ирины Николаевны. Больше он ей никогда не позвонит. Ещё одна победа, от которой становится скучно.
        До встречи, которая обещала что-то нетривиальное, было ещё пара часов. Их можно было провести с пользой. Павлов остановил машину на автостоянке роскошного ночного клуба. Заведение было закрыто для праздношатающейся бедняцкой публики. Ревностный фейсконтроль отсеивал недостойных с тщательностью мелкого сита. Павлов пробился сквозь толпу разряженных в пух и прах девушек и юношей, не допущенных в святая святых. Они уныло топтались у входа, ожидая неизвестно чего. Иногда стражи у дверей развлекали себя тем, что манили пальцем кого-то из массы. Толпа в полном составе подавалась вперёд, сминая тех, кто стоял ближе к заветному входу. Глаза девочек и мальчиков наполнялись такой подобострастной надеждой, что охранники не могли удержаться от смеха. Призывный жест не был адресован кому-то конкретно. Просто было забавно смотреть на эту волнующуюся, одуревшую от желания быть избранной биомассу.
        -Привет!- Павлов пожал руку одному из стражей.- Что тут сегодня?
        -Здор?во!- Огромный детина бережно ответил на рукопожатие.- Да хрен какой-то закордонный приехал. Вадик на закрытую вечерину выписал. Малолетки, как с цепи посрывались. Их в дверь гонишь, в окно лезут.- Охранник выругался и сплюнул.- Уже троим скорую вызывали. В обмороки от чуйств падают, язви их.
        Страж хмыкнул.
        Вадик был известным в городе авторитетом. Он любил покутить в этом заведении в обществе самых неприступных «звёзд» шоу-биза. Сами они его мало интересовали. По большей части, он их презирал. Зато имел статус всесильного даже среди ничем не интересующихся тинэйджеров-меломанов. Во-первых, детки подрастут и придут на смену его людям. А «текучка кадров» в сфере криминального бизнеса очень велика. Во-вторых, всё те же пустоглазые подростки неплохо справляются с реализацией мелких партий дури. Что ни говорите, а Вадик в плане воспитания подрастающего поколения в своём духе смотрел далеко вперёд.
        Павлов заезжал сюда нечасто. Интересной игры здесь не предвиделось. Скорее, добирал количество. Он придерживался той точки зрения, что всяк человек ценен. Почему бы и не один из этой стонущей изнемогающей биомассы. Любая биомасса - это совокупность уникальных душ, если разобраться.
        Он обернулся и наугад протянул руку. Его пальцы коснулись плеча хрупкой сероволосой девушки.
        -Пойдём, проведу,- спокойно сказал он, осознавая, что в эту секунду полностью изменяет судьбу неприметной мышки.
        Девушка посмотрела на него с ужасом. Ужас был порождён мыслью, что неизвестный зло пошутил. Её сердце рванулось к горлу. Вернуться в положение, в котором она находилась ещё секунду назад, было бы, несомненно, смертельным ударом. Её глаза расширились. Со щёк спал румянец. Неужели… Толпа взвыла. В спину счастливицы полетели сжигающие взгляды и грязные ругательства. У людей так заведено - ненавидеть того, кто проскочил туда, куда тебя не пустили.
        -Ну и вкус у тебя,- фыркнул охранник, провожая пару внутрь неприступной пещеры сорока разбойников.
        Павлов сидел и потягивал вечный свой кофе. Хозяин заведения был ему многим обязан и всегда оставлял этот столик за Павловым. Алкоголь Андрей Семёнович не пил. От алкоголя раскрепощаются эмоции. Тоска, живущая в нём, может выплеснуться чёрной волной, и тогда берегись. А ещё презрение. Презрение - это гораздо хуже ненависти. Ненависть - сильное чувство. Вроде обратной стороны любви. А презрение рождает только внутреннее одиночество и скуку. Бездонную, беспросветную скуку существа, которому нет ни друга, ни достойного противника.
        Павлов смотрел вниз, где перед сценой извивалась ещё одна толпа. Такая же биомасса, что и у входа. Только частицы этой массы искренне считали себя избранными. Их пустили туда, куда большинству был вход заказан. Где-то среди них упивалась своим превосходством и восторгом сероволосая девушка. Её звали Люда. Впрочем, какая разница. Павлов даровал ей ощущение своей исключительности и значимости. Теперь её жизнь сильно изменится. А ещё она будет названивать ему, плакать в трубку, молить о встрече… Люди очень быстро впадают в зависимость от тех, кто дарит им ощущение собственной избранности.
        Пока же она счастлива. И это счастье бросил ей он. Как кусок мяса голодной дворняге. За мимолётную тень счастья люди также готовы платить любую цену. Например, жизнь. Но пусть она не боится. Её никчёмная жизнь ему не нужна. У неё, как и у любого представителя биомассы, есть кое-что гораздо более ценное. Бессмертное. Вечное. Надо только, чтобы обладатель этого вечного полностью зависел от воли Павлова и был готов платить за его услуги своей собачьей верностью. А подписание кровью каких-то там купчих - прошлый век. Сказки для любителей дешёвых триллеров. Просто, когда надо будет сделать выбор, преданные ему люди изберут его, не задумываясь.
        Сероволосая Люда уже была готова. Осталось только закрепить полученный результат и идти дальше.
        Павлов нехотя встал и проследовал за кулисы. Со сцены в полумрак закулисья метнулся молоденький паренёк в широких штанищах и бейсболке. Он тяжело дышал и вращал очумевшими от ударной дозы глазами. Павлова он узнал сразу. Паренёк изъяснялся по-французски, что для Павлова было, впрочем, глубоко безразлично. Не он ли сам способствовал языковому разобщению людей? Давно это было…
        -Андрэ, ёу!- выкрикнул паренёк и проделал какой-то ритуальный танец в знак приветствия.
        -Как дела?- Павлов строго оглядел старого знакомого.
        -Клёво! Как сам?- парень расплылся в бессмысленной улыбке. Его сильно «плющило и корячило». Кажется, именно так называют то состояние, которое является следствием щедрого унавоживания мозгов дурью.- Твоими молитвами!
        -Так уж и молитвами,- усмехнулся Павлов.
        -Три года в топах! Слыхал?
        -Я не меломан,- сдержанно напомнил Павлов.
        -Один хрен, ты крут, парень! Если бы не ты…- неожиданно именитый DJ расчувствовался и стиснул Павлова в объятьях.- Подох бы я в своей сраной провинции. На фабрике, бля, пробки бы строгал, мать их!
        -Талантам надо содействовать.- Павлов отстранился от благодарного протеже.
        -Слышь, перец, а как ты тут, в Раше-то?- «Звезда» вдруг ухватила за кончик хвоста остатки ускользающего интеллекта, сопоставила факты, проанализировала временные и пространственные изменения.
        -Считай, что отслеживаю твои успехи,- Андрей Семёнович уселся на стоящий рядом барный табурет и взглядом отогнал вертящихся неподалёку людей, желающих чем-нибудь услужить «суперстар».- За одним, хотел тебя об одной услуге попросить.
        DJ метнул в воздух какой-то сверхмодный жест.
        -Для тебя, хоть задницей по наждаку!
        -Знаю. Тем более, тебя моя просьба, думаю, не обременит. Задница твоя, уж точно, не пострадает.
        -Валяй!
        Павлов подошёл к черте, отделяющей закулисье от вспыхивающей короткими световыми ударами стробоскопов сцены. Поманил парня пальцем. Тот послушно подошёл, сопя и кривляясь. Его тело не могло зафиксироваться в одном положении ни на секунду.
        -Девушку видишь?- Павлов указал на тусклые волосы Люды, затерянные в толпе рыжих, золотистых и иссиня-чёрных шевелюр.
        -Вон ту, что ли? Мышь пятицентовая!- «Звезда» поморщилась.
        -Надеюсь, тебе несложно будет уделить ей немного твоего внимания?
        Парень почесал в паху и заскучал.
        -Трахнуть что ли?
        -Вульгарный ты,- заметил Павлов.- Подарить человеку радость, о которой она не смела и мечтать.
        -Окей, договорились.
        Со сцены донеслись оглушительные вопли ведущего программы. Толпа под сценой вспенилась и принялась истошно скандировать псевдоним суперстар. Кто-то сорвался на визг. Кто-то швырнул на сцену пластиковую бутылку. «Звезда» осклабила в улыбке белоснежные виниры и, отсолютовав на прощание, выпрыгнула на залитый ослепительным светом пятачок.
        Павлов вышел из клуба и вдохнул полной грудью сырой прохладный воздух. Здесь было хорошо. Здесь не было людей. Позже он позвонит сероволосой Люде и убедится, что теперь она полностью принадлежит ему. Безраздельно и навечно. К сожалению, он в этом не сомневался. Звонок будет только «контрольным выстрелом».
        Скучнее всего вербовать людей с унылыми лицами именно в таких местах: возле помпезных клубов; вшикарных, многим недоступных бутиках; урядов с дорогим тряпьём или побрякушками. С ними партия заканчивалась, не успев начаться. Достаточно было исполнить одно-два их вожделения. Павлов не любил этих людей ещё и за то, что, по сути, его функцию по отношению к ним мог выполнить любой смертный, на чьих банковских счетах каталось чуть больше нулей, чем у среднестатистического представителя рода человеческого. Это Павлова унижало. За это он не упускал случая заполучить в своё пользование побольше душонок тех… которые с нулями. С ними возиться было любопытней. Тряпки, тачки, цацки и прочая мишура их, как правило, не очень занимала. Они вожделели по - крупному. К ним требовался индивидуальный, творческий подход.
        Павлов посмотрел на часы. Время клонилось к часу ночи. Андрей Семёнович потёр руки. По его лицу скользнуло что-то вроде удовольствия. Впервые за вечер. Пора. Старик, лет десять как перепутавший день с ночью, уже проснулся. Можно наведаться в гости. Павлов быстро прошёл к машине, вспугнув полами длинного пальто в неоновом свете клубной вывески фейерверк дождевых капель. Потом подумал и не стал открывать дверцу автомобиля. Взметнулся вверх пронзительной бело-голубой стрелой и, расколов небо искрящейся молнией, исчез в пространстве.
        Николай Николаевич чувствовал, что Павлов сегодня придёт. Он ждал и страшился его визитов. С одной стороны, кто ещё навестит восьмидесятилетнего старика, поиграет с ним в шахматы и поговорит о делах, отвлечённых от суетного. С другой, Николай Николаевич боялся сдаться.
        Старик поставил на конфорку помятый, тусклый от времени чайник, заварил крепкий чай с мелиссой, проверил, есть ли ещё в банке любимый Павловым зерновой кофе. Кофе был на исходе. В эту секунду раздался требовательный звонок.
        В дверях стоял Павлов и сжимал в руке вакуумную упаковку с кофейными зёрнами. Николай Николаевич к таким чудесам давно привык. Эффектными, но дешёвыми фокусами, вроде появления в виде адского пламени, Павлов никогда не увлекался. Его действия, которые кто-то мог отнести к паранормальным способностям, всегда носили предельно прагматический характер. Допустим, предвидеть, что у Николая Николаевича заканчивается кофе, было вполне в духе Павлова.
        -Как ваше здоровье?- добродушно поинтересовался Павлов, переступая через порог.
        -Скриплю помаленьку,- отозвался старик.- Когда приберёте-то уже?
        -Не время ещё,- Павлов пожал плечом.- Вы мне интересны. С кем поболтать, как не с вами? Да и кофе у вас всегда отменнейший получается.
        -Вы и в другом месте поболтать со мной сможете,- проворчал дед.- Какая вам разница?
        -А вам какая? Другие только и просят, продли-и-и дни мои,- Павлов кого-то передразнил противным ноющим голоском - а вы всё норовите вразрез с общественным мнением проскочить. Нехорошо это - обществу себя противопоставлять. Мало вас жизнь учила?
        -Жизнь много чему учила,- нехотя согласился старик, жестом приглашая гостя сесть.- Только устал я. Мои все уже там. А я что? Тяжело. Болит всё. Тоскливо одному-то. Жить хорошо, да место пора освобождать. Надо и честь знать.
        -Ну, что вы, Николай Николаевич!- Павлов сердечно рассмеялся.- Разве же это проблемы! Только скажите, и мы вашу спину, да ноги так вылечим, марафоны бегать будете. А одиночество…- что-то мелькнуло в чёрных глазах Павлова и провалилось в бездонную пропасть.- Одиночество, Николай Николаевич - понятие философское. Как там Шопенгауэр говаривал?
        -Кто не любит одиночество, тот не любит свободу,- задумчиво процитировал старик.
        На кухне призывно зашипел чайник. Николай Николаевич зашаркал туда. Павлов откинулся на спинку кресла, с наслаждением закурил. Из кухни слышался звон чашек, жужжание кофемолки и хрипловатое старческое дыхание. Скоро по дому разнёсся умопомрачительный аромат свежемолотого кофе. Павлов втянул кофейный дух ноздрями, и на душе стало покойно. На его собственной, давно не знавшей покоя, душе.
        В комнату вошёл старик и поставил перед гостем поднос с дымящейся туркой. Себе налил чашку столь же ароматного чая.
        -Честное слово, Николай Николаевич!- воскликнул Павлов.- За один ваш чудный кофе я вас никуда не отпущу. Боюсь я, вдруг при переходе утеряете свой уникальный талант. С талантами я, вообще, предпочитаю не связываться. Тончайшая, поверьте мне, структура. Вот, вроде, всё учтёшь! Всё до микрончика выверишь. А, на поверку глянешь - не то! Возьмите хоть Николо Паганини. Сколько же мне он нервов попортил! И так гений его срисую, и эдак скопирую. Другому отдаю - всё не то. Не так скрипка разговаривает, да и всё тут. Бился, бился, а этот подлец только смеётся. Нет, говорит, второго Николо Паганини! Что ты с ним поделаешь. И, вправду, нет. Приходится признать. В полную силу играть ТАМ не желает. Или не может? Уж и сам теряюсь. Гении, они народ капризный, своевольный. Так что без его музыки сижу. Обидно, но факт. Так, сыграет, бывало, чепушинку какую, да и снова без дела валяется. Книжки читает, вино пьёт, со Страдивари и папами римскими в карты играет. А наказать рука не поднимается. Вдруг талант попорчу. Жаль.
        Вот и с вашим даром мало ли как получится. Поверьте, ни в одном ресторане, ни в одной части света не готовят такой кофе! А, знаете, уважаемый мой Николай Николаевич, а ведь вам несказанно повезло, что вы с вашим-то даром в это время по земле ходите. Ей-ей, повезло!- Павлов лукаво погрозил хозяину квартиры пальцем.- Была одна в Испании, помню. Уж какое у неё вино вызревало! И не описать. Право слово, амброзия, а не вино! Секрет ли какой знала или гений у неё такой был, уж и не знаю. Вот и стал люд поговаривать, что не без моей помощи она то вино делает. Особенно, конечно, виноделы о том судачили. Оно и понятно. По сравнению с её-то амброзией их вина уксус уксусом!- Гость прищёлкнул языком и выдержал паузу.- Сожгли бедолажку. Весёлые были времена, знаете ли, святая Инквизиция. Жгли тех, кто в средний уровень не вписывался. Нет, чуть даровитей - это пожалуйста! А на голову возвышаться не смей. Да и лучше было, надо признать. Порядка было больше. Познаниями не искушались, талантов своих побаивались, нос, куда не надо, не совали. А, главное, выделяться не стремились. Тихо жили, по одному для всех
лекалу. Сейчас, правда, тоже не любят тех, кто над общей планкой голову высовывает. Ох, как не любят! За сумасшедших, конечно, считают. Лечить или учить пытаются. В крайнем случае, как вот вас, любезнейший друг мой Николай Николаевич, за десять вёрст обходят. Но жечь не жгут. А в те времена непременно бы сожгли!- Павлов насмешливо прищурился и отпил из своей чашки. Блаженно прикрыл глаза.
        -Может, и сожгли бы,- согласился старик, опуская в горячий чай баранку.- Только, видите ли, не умею я иначе.
        -Учиться надо,- Павлов стал серьёзным.- Вам, Николай Николаевич, радости надо учиться. Не умеете вы радоваться. Отсюда и проблемы ваши.
        -Смотря что называть радостью.
        -Вы, думаю, не понаслышке знаете, сколько народу ходит за мной, зовёт, помощи просит. А всем одно лишь и нужно - радость. Вы бы у них учились. Сегодня вот только, скольких осчастливил. Каждого по-своему, но радовались все. Кому-то стакана водки хватает, а с кем-то повозиться приходится. По-разному бывает. С кем час, с кем день-другой, а с кем и года мало.
        -Ценность-то у всякой души одна. Стоит ли биться с теми, кто столько времени требует?- старик пытливо уставился на гостя.
        -Вот тут вы, милый мой, не правы. Ой, как не правы!- Павлов придвинулся поближе к старику. Беседа его захватила. Ещё никому он не рассказывал, почему тратит столько времени на несговорчивых.- Тут не в цене отдельно взятой души дело. Для меня все они на один манер. Эгоизм, милейший. Всё тот же старый, добрый эгоизм! Прежде всего каждый о себе думает. Я ничем не отличаюсь. Я о своих радостях в первую очередь мыслю. Азарт, батенька. Страсть. Волевым усилием я, конечно, кого угодно за секунду сломаю. Но тогда игра будет испорчена. Мы с Ним,- Павлов метнул взгляд куда-то вверх - когда уж условились, свобода волеизъявления и никаких отступлений. Да так оно и веселей. Что за интерес, право, просто отнять деньги у игрока в покер? Нет, ты у него выиграть изволь!- Павлов возбуждённо захохотал.- Сколько часов живого азарта! Сколько удовольствия! Я ведь, милейший, даже когда в шахматы с вами играю, не мухлюю. Интерес - самое ценное, что мы имеем. Особенно, если впереди и позади вечность.
        Старик покачал головой.
        -И охота вам, голубчик, на такого старого хрыча столько лет силы тратить?
        -Не смешите меня,- Павлов холодно посмотрел на собеседника.- Сил у меня достаточно. Мне честно выиграть у вас хочется.
        -Понимаю.
        -Так вот о радости.- Павлов налил вторую чашку чёрного, как его глаза, напитка.- Не было в вашей жизни радости. Одни туманности, да фата-морганы. А я вам любую предоставлю. Хотите, жизнь верну? Вот прямо сейчас. Встанете с кресла двадцатилетним пацаном. Сколько впереди!
        -Не стоит,- Николай Николаевич отрицательно покачал головой.- Зря вы считаете, что радости у меня не было. Была. Много радости было. Да и сегодня есть. Я сам свои радости создаю, мне ваша помощь не требуется.
        -Что за радости такие?- скривился Павлов.- Сушки в чае мочить, да беззубым ртом их сосать?
        -Отчего же только сушки?- Николай Николаевич спокойно посмотрел на Павлова.- Знаете, Андрей Семёнович, бывает такое - утречком рано на балкон выйду, а там солнце встаёт. И небо огромное. Не передать, какое счастье вдыхаешь с этим утром. Рассвет пьёшь!
        -Вот уж радость…- проворчал Павлов и с досадой звякнул чашкой о блюдце.- На всякое хорошо есть ещё лучше. Могу предложить балкон виллы, стоящей на лазурном побережье. Или в горах… Вы же любите горы.
        -Горы - это прекрасно,- вздохнул Николай Николаевич и его глаза, пробив временную завесу, воззрились на что-то очень далёкое. На губах заиграла улыбка.- Да только, любезнейший, горы хороши те, которые собственным потом политы. А если кто-то с вертолёта тебя на вершину спустил, гора теряет свой первозданный смысл. Это как с вашим покорением душ. Чем труднее, тем дороже. Кто-то на фуникулёре, конечно, привык горы покорять. Только тот, кто своими ногами на неё взошёл, в сотни раз больше увидит и почувствует.
        -Хорошо. С горами разобрались,- Павлов раздражённо потёр лоб.- Крепкий вы орешек, Николай Николаевич. Всё бы вам самому велосипед изобретать. Детскую душу проще заполучить, чем вам угодить.
        -А разве вы и с детскими работаете?- удивился старик.- Они же чистые!
        -Не чище прочих,- Павлов равнодушно покрутил перед глазами чашкой.- Вот буквально сегодня днём. Мальчонка лет шести. Стащил у приятеля игрушку. Стащил и припрятал. У него такой сроду не будет. Родители всё в бутылку спускают…
        -За игрушку детскую душу?!- не выдержал старик.- Да, может быть, за всю жизнь мальчишка больше не возьмёт чужого! Может, жизнь кому спасёт, а вы…
        -Не перебивайте! Экий торопыга,- Павлов просиял, довольный тем, что привёл невозмутимого старика в крайнее возбуждение.- Не в игрушке тут дело. Человека его возраста сложно судить за невинную кражу. Не понимает ещё малец. А вот за радость… Мелькнула у него мысль, как увидел приятеля в слезах - верну игрушку и радостно мне станет. И тут же другая - теперь я хозяин игрушки, вот где настоящая радость. На этом перепутье ему и выбирать пришлось. Выбери он первое - не быть ему моим. Только малыш не по годам умненьким оказался, выбрал ту радость, что в руках подержать можно. Покуражиться чем можно перед другими. Радость должна быть осязаема, глазом видна, в кармане звенеть.
        -Не те вы радости радостями называете,- старик поджал губы. История про мальчика его потрясла.- Что в руках, не долго радует. Настоящая радость та, что в тебе живёт. Сама выныривает из души твоей. Её никто отнять не сумеет. Не сломается она, не порвётся. Не умрёт даже. И радости эти только мы сами взращиваем. Вы, Андрей Семёнович, не сможете такое ни дать, ни отобрать.
        Павлов вскочил и нервно заходил по комнате, заложив руки за спину.
        -Чушь вы несёте, милейший! Чем мой восход на вилле хуже того, что вы со своего ветхого балкона наблюдаете?!
        -В своём восходе я уверен. Он ко мне сам приходит. Ни от кого не зависит. А виллу вашу я буду чувствовать, как… как серебряники за душу мою уплаченные. Не будет радости от этих мыслей.
        -Бред! Другие счастливы тем, что я им даю, никакие мысли их не гложут.
        -Нет, гложут,- старик упрямо насупился.- Они от вас зависимы. Уверенности нет. Хотите - даруете, хотите - отберёте, чем пожелаете - тем душу их и наполните. Душа-то им не принадлежит больше. А какая радость, если души нет? Чем радоваться? Телом одним?
        -Тело тоже не просто так дано,- парировал Павлов.- Как там у вас? Тело - храм души! Почему им и не порадоваться?
        -Пустой храм ничем не лучше конюшни. Истинная радость в душе только и может жить. Нет, я вам, уважаемый Андрей Семёнович, душу не отдам. Я радости хочу. Настоящей, которая не сломается, не умрёт.
        Павлов беспомощно посмотрел на нахохлившегося в кресле старика. Очень хотелось грохнуть его молнией. Или заставить слышать только его, Павловский, голос. Видеть только его глаза. Чтобы никаких рассветов! Никаких гор! Даже в памяти. Павлов мог это сделать. Но не решился. Он никогда не нарушал договорённость о свободе волеизъявления. Не было смысла. Всегда можно отыскать дорожку.
        -И всё же вы, Николай Николаевич, глупо живёте. Посмотрите на людей вокруг. Всем нужен Happy end. Даже в кино, в книжке! Люди хотят сладкого забытья. Это свойственно любому. А что предлагает вам Он? Муки своего сына на кресте? Предлагает преодолевать гору, прежде чем насладиться видом с неё? Я даю Happy end без всякой платы, без мучений. Люди не хотят страдать. И это нормально. Кто хочет страдать, скорее всего, сумасшедший. Бракованная душа у него.
        -Да,- старик понизил голос - страдать никто сознательно не хочет. Но желание жить только в сливках убивает саму душу. Кто не хочет преодолеть муку, теряет способность преодолевать. Кто не желает видеть чужую боль, притупляет чувствительность души. Он и счастье перестаёт ощущать. Душа глохнет для всего.
        -Вот как?- Павлов остановился.- Вы находите, что тот, кто хочет видеть только радость, перестаёт её чувствовать?
        -Была у меня невестка. Книжки выбирала только со счастливым концом. Спрашивала всегда: «Там никто не умрёт? Поженятся они?». И щебетала всё: «Не хочу о грустном читать! Переживаю очень. В жизни и так печального много. Хочу только о счастье!». Я ей сначала-то помогал грустные книжки от весёлых и счастливых отсортировывать. Действительно, думаю, зачем девочке попусту переживать. И так она привыкла к сладости этой, что другого и знать не хотела. Только книжки книжками, а жизнь жизнью. А она и там сортировать стала. Боли, да страданий избегать. Мать её умерла, на похороны не поехала - не могу, больно. Брата посадили - на свидание не поеду, я его любила, он мне всё маленьким видится. А потом…
        -Знаю, ваш сын в Афганистане ноги оставил.
        -Да. Так и упорхнула наша пташка. Не могу, говорит, я молодая, мне с инвалидом жить - только печаль множить. Не хочу я. Счастья хочу. А в жизни счастья одного не бывает. Нет-нет, а горе-то и приходит, отворяй ворота. Так всё и порхает девочка наша, от несчастья бегает. А оно за ней по пятам. А ей и страшно, вдруг нагонит, а она разучилась справляться с ним. Так теперь несчастий боится, что страх этот начисто парализовал способность боль чужую чувствовать. Бежит от всякого, у кого этого самого Happy Endа на сию минуту нет. И любить не может. Боится, вдруг полюбит, а у того человека горе какое случится. От того, кого любишь бежать больно. Какая радость без любви? Вот и выходит, к счастью всё бежала, а вышло, что разучилась его чувствовать. А случись что с самой? Кто рядом-то останется?
        -Поучительно,- Павлов иронично блеснул радужками глаз.- Только, сколько бы вы тут не философствовали, люди не перестанут от испытаний бегать. Преодоление - работа трудная. Много ли тех, кто будет это делать? У человека жизнь короткая, он её праздновать хочет, а не ляму тянуть. Можно ли его винить за это?
        -Винить никого нельзя. Люди сами получают то, к чему бегут. Загородили душу от страдания, от боли своей и чужой - получи душу, которая и радость не чувствует. На душу-то фильтр не поставишь.
        Старик задумался. Павлов помолчал, потом поднялся.
        -Спасибо, Николай Николаевич, за беседу. Мало у меня собеседников осталось. Просителей много, а вот собеседников…- ночной гость печально посмотрел в окно, где уже начал заниматься рассвет.- Да только… Не приду больше. Вижу, не свалить вас.
        Павлов в прихожей надевал пальто. Николай Николаевич беспокойно наблюдал, как гость поправляет у зеркала воротник.
        -Значит, не придёте?
        -Не приду. Довольно. Сколько лет уж из пустого в порожнее льём.
        -Да вы просто так бы заходили,- в глазах старика пытливый взгляд Павлова уловил тревогу.
        -Нет, Николай Николаевич. Я умею проигрывать, вынужден признать - вы один из немногих, кто сумел меня обойти. Никто не спорит, я могу легко сломать вас, но это не в моих правилах.
        Павлов протянул руку к замку.
        -Подождите!- В голосе старика послышалась паника.- Я книгу написал, хотел ваше мнение узнать. Я же один здесь, как… Словом перекинуться не с кем! А уж на такие темы, на какие мы с вами говорим, и подавно. Не бросайте уж старика. Много ли осталось? Привык я к вам.
        Павлов просквозил старика рентгеновским взглядом. Николай Николаевич стал маленьким и жалким. Он боялся потерять своего старого знакомого. Своего вечного собеседника и оппонента. Он боялся остаться один.
        На лице Павлова снова всплыла скука и плохо скрываемое презрение.
        -Хорошо, Николай Николаевич, я приду. Я всё понимаю.
        Хозяин квартиры облегчённо вздохнул и засуетился, провожая ночного гостя.
        Павлов вышел на лестничную площадку. Замок щёлкнул. Он оглянулся на старенькую беззащитную перед любыми взломщиками деревянную дверь. И вычеркнул её из памяти, как недавно вычеркнул из мобильного телефон неподкупной судьи. Сюда он тоже больше не вернётся. Он снова одержал победу. Победу, от которой веяло вечной тоской, одиночеством и пустотой.
        Новый год на Луне
        Егорыч накатил по новой. Водка призывно заклокотала в бутыльем горле, засверкала в свете тусклой настольной лампы, заискрилась у самых краёв вымытого в честь праздника стакана. Новый год удался. Егорыч счастливо вздохнул.
        Героическим усилием воли он полтора месяца охранял от алчной актёрской братии своё сокровище. Чах над ним Бессмертным Кошем, оберегая от готовых «поправляться» каждое утро рабочих сцены. Да чего греха таить, главные бои во имя новогоднего торжества, ночной сторож заштатного провинциального театришки вёл с собственными демонами. Они искушали, ласково нашёптывая: «Новый год когда ещё! А выпить можно сейчас». Егорыч был так измотан внутренними и внешними борениями, что даже с лица спал. Однако помнил, чем может грозить одинокое новогоднее бдение - чувство выброшенности из вселенского праздника жизни и тоской. Насобирать на пару бутылок недорогой «беленькой» стоило титанических усилий. Наталка с азартом гончей два раза в месяц устраивала дотошный обыск «с пристрастием» дырявых карманов мужа. Любую, случайно закатившуюся за подклад, монету величала «нычкой», а Егорыча - упырём окаянным.
        И вот торжественное открытие врат в следующий год можно считать состоявшимся. Егорыч важно чокнулся с президентом, вещающим через запылённый экран старенького телевизора.
        -Тебе того же! Ну, будем!- Охнул, крякнул и залпом осушил четвёртый стакан.
        Неожиданно из слоёв прокуренной атмосферы донёсся жалобный вой. Егорыч навострил пылающие от удавшегося празднества уши. «Попритчилось»,- он помотал лохматой головой. Вой повторился. Неприятный холодок погладил сторожа по спине.
        -Кто здесь?!- Егорыч крикнул в тишину, трусовато дав «петуха».
        -Ыыы,- донеслось из тьмы.
        -Нечисть какая-то,- буркнул старик, немного взбодрившись от звуков собственного голоса.- Сейчас мы тебя…- Градус, наконец, всерьёз добрался до сознания, убеждая, что любое море не сможет взметнуться выше пузырей на коленях смятых брюк бравого Егорыча. Дедок вооружился фонарём. Подумав, снял с пожарного щита лопату. Экипировавшись, он двинулся в загадочный мрак живущего ночной жизнью лицедейского храма.
        -Ыыыууу!- Леденящий кровь вой усиливался по мере приближения Егорыча к сцене.- Ааа!!!
        -Вот адова сила!- попытался снова встряхнуть свою отвагу дед.- Кто тут?!
        Акустика старинного здания ехидно передразнила: «Тут, ут, ут!». Луч егорычева фонарика суетливо заметался по чёрному омуту зрительного зала и задника сцены.
        -Выходь, говорю!
        -Да я это! Лунная девочка! Маша, то есть!
        -Что за Маша такая? Где ты?!- детский голосок почему-то совсем выбил из колеи.
        -Тут я, на Луне! Спасите!
        Вызов с естественного спутника Земли вконец расстроил Егорыча.
        -Допился!- резюмировал он и поплёлся в свою каптёрку.- С Новым Годом, хрыч старый!
        -Посмотрите наверх! Я же тут!!!- истерично голосило в спину.- Меня с Луны забыли снять! Заберите меня отсюда!
        -Спасть, спать, спать…- ворчал испуганный Егорыч, ускоряя семенящий шаг по проходу между рядами кресел.- Семьдесят с гаком прожил, и на тебе, «белочка»! С другой стороны, кому-то вообще черти зелёные видятся, а мне девочка лунная. Знать, честно жисть прожил… Вот оно как.
        В таких философских размышлениях Егорыч добрался до своего покосившегося топчана и юркнул под клетчатый плед.
        -С нами сила Господня!- на всякий случай предупредил он визжащий где-то голосок и, перекрестившись для пущей острастки, захрапел.
        Манюня обречённо осела на пластиковый пятачок, служащий ей полом. В носу свербело. «Никому я не нужна,- подвела она душераздирающую черту.- Все сейчас веселятся, ёлки в огоньках, шампанское с пузырьками… А про меня просто забыли!». Манюня заскулила.
        -Хватит ныть-то!- раздалось совсем рядом.
        Манюня испуганно вскочила на ноги. Прозрачный шар закачался, грозя сорваться вниз.
        -Ай!
        -Орёт тут…- буркнуло справа.
        В машиной кудрявой головёнке забрезжила надежда на избавление. Сквозь лунную прозрачность декорации она увидела силуэт стройного мужчины, сидящего на балке.
        -Меня снять забыли!- затараторила Манюня.- Вечернее представление закончилось, а меня… вот…
        -Да знаю я!- тень махнула рукой.- Новогодние спектакли всегда не без ЧП. Сама знаешь. У всех мозги одним оливье забиты.
        -Ага,- Манюня радостно кивнула.- Снимите меня, пожалуйста.
        -Не могу,- тень покачнулась и заболтала ногами, свесив их вниз.
        -Как это не можете?! Вы, вообще, что здесь ночью делаете?!- Манюня взъярилась. Сидит тут, ногами машет, а она Новый год на Луне встречай?!
        -Ты сама-то что здесь делаешь?- сварливо парировала тень.
        -Я тут по недоразумению!
        -Считай, я тоже,- буркнул таинственный манюнин собеседник.- Угораздило же тебя…
        -Снимите меня немедленно!!!
        -Будешь орать, вообще уйду,- обиделась тень.
        -Не уходите, пожалуйста!- взвизгнула Манюня, испугавшись пустоты даже больше, чем своего неоднозначного места дислокации.
        -Ладно!- мужчина, судя по интонации, улыбнулся.- Ты не бузи. Всё равно Егорыч спит, пушками не разбудишь. Утром придёт, снимет.
        -А вы почему не хотите?
        -Не могу, я же сказал!- отрезал странный вис-а-ви.
        -Не знаете, какие кнопки нажимать?- поддела Манюня, желая взять собеседника на «слабо».
        -Больно надо!- фыркнул тот.- Мне эти кнопки знаешь где?
        -Ну, позвоните хоть кому-нибудь. Новый год, а я тут, как дура.
        -А ты, думаешь, умная?
        -Ну, знаете!- Манюня надулась.- Во-первых, почему вы мне тыкаете?! То что я маленький человек не даёт вам права…
        -Хватит тебе!- тень беспечно хохотнула.- Какая разница, лилипутка ты или ещё кто. Я теперь со всеми на ты.
        -Лилипут это неполиткорректное слово! Мы маленькие люди,- Манюня гордо вскинула голову.
        -Суть не меняется.
        -А вот и меняется! Вам что, не важно, обижаете вы человека или нет?
        -Человек сам волен решать, обидеться на такую ерунду или нет.
        -Вы просто хам!
        -А ты глупая. Мне безразлично, какая ты внешне. Нормальным людям до этого нет дела. А дуракам… Тебе есть дело до того, что о тебе думает дурак?
        -Ты никогда не был маленьким человеком,- Манюня уселась по-турецки и печально опустила голову.- Тебе меня не понять.
        -Тебе меня тоже. Ты же не знаешь, что было у меня в жизни. Люди вообще не хотят хотя бы на секунду встать на место другого. Так уж устроены.
        -А что у тебя было в жизни?- Манюню задело. Мужчина явно упрекнул её в эгоизме.
        -Не важно. Я просто так сказал.
        -Ты с женой, наверно, поссорился? Или в разводе?
        -Да нет. Она хорошая.
        -А чего тогда в Новый год тут? Охранник?
        -Вроде того.
        -А я с мамой живу,- почему-то сказала Манюня. Помолчала.- Я никому не нужна такая, кроме мамы. Даже отец ушёл, когда я совсем маленькая была.
        -С чего ты взяла, что он ушёл из-за тебя?
        -Конечно, из-за меня! Я же урод! Кому приятно иметь такую дочь,- в детских глазах 36-летней Манюни вскипели слёзы.
        -Дура и есть,- тень затряслась от смеха.- Уверена, что ты пуп земли и все причины сгрудились вокруг тебя. Это дело твоих родителей, а не твоё.
        -Легко тебе говорить! Ты бы вот смог полюбить меня?!
        -Не смог бы…
        -Вот видишь!
        -Дослушай, потом вопи! Выводы делаешь поперёд батьки и всё против себя. Я жену люблю, потому и не смог бы. А то что ты маленькая, к любви никакого отношения не имеет.
        -Имеет,- Манюня насупилась.- Всем моделей подавай.
        -Это другое. Тебе самой-то нужен мужчина, способный оценить только рост и бюст? Не переживай! Будет и тебе небо в алмазах.
        -Меня найдёт олигарх-извращенец, латентный педофил?
        -Размечталась!- тень захохотала, запрокинув голову. Манюня ясно увидела это сквозь дымку материала, из которого декораторы пошили сверкающую Луну.- На всех олигархов не хватит. Да не всем они и нужны. Тебе вот, точно, не нужен.
        -Откуда ты можешь знать, кто мне нужен!- маленькая женщина рассердилась не на шутку. Жить тут учит, ржёт, вместо того, чтобы помочь.- Да знаешь ли ты, что такое быть одной?!
        Тень перестала вибрировать.
        -Ты разве одна? А мама, а друзья, а…
        -Это не то! Я тоже любви хочу… хоть и маленькая.
        -Опять за своё!- Тень раздосадовано хлопнула себя по ляжкам.- Почему ты не ценишь любовь близких? Не в счёт? Любовь, она не разная, как принято считать. Любовь это любовь, кто бы тебя ни любил. Почему любовь мамы или подруги ты считаешь ниже качеством?
        -Не ниже, а… Это другое.
        -Вовсе не другое. Ты не была по-настоящему одинока.
        -А ты был?
        -Не был. Никто не может быть одиноким в нашем мире. Мы сами себя в этом убеждаем. Не видим, не ценим. А отбери…
        -Банально, Хоботов!
        -Банальность - уставшая Истина. Только я не Хоботов.
        -Ты «Покровские ворота» не смотрел?
        -Видел на фото. При чём тут какой-то Хоботов?
        Манюня удивлённо рассмеялась и принялась пересказывать собеседнику сюжет фильма, обильно приправляя повествование цитатами.
        -За тобой идут,- тень поднялась.
        -Я ничего не слышу.
        -Егорыч проспался. Сейчас снимет.
        -Егорыч это кто?
        -А, ты ж гастрольная! Сторож здешний. Хороший дед, только выпивоха.
        -Подожди, а ты-то сам кто?
        -Серёгой звали. Гвоздиковым. Актёр бывший.
        -А теперь кто?
        -Не суть!- Серёгина тень, балансируя, стала осторожно удаляться вдоль балки. Остановилась. Обернулась.- Я бы смог тебя полюбить, если бы не моя Ритка. Ты добрая. И смешная. Всё у тебя будет. Олигарха, конечно, не жди, но… Зуб-то ноет?- Почему-то Манюне показалось, что Серёга подмигнул.- Только не повторяй постоянно, что ты какая-то не такая. И обижайся поменьше.
        С этими словами силуэт исчез.
        Манюня услышала спотыкающиеся шаги. Это Егорыч вспомнил своё ночное приключение и возобновил поиски «нечисти».
        -А Сергей Гвоздиков у вас работает?- поинтересовалась Манюня, прихлёбывая горячий чай из егорычевой чашки.
        -Работал,- Егорыч погруснел.- Хороший парень был. Весёлый. С кабелем там что-то… Убило. Рукой-то схватился и… Бах! Скорая приехала, он и не дышал уж. Хороший был. Весёлый… М-да…- Егорыч перекрестился и вздохнул.- Царствие небесное! Помянуть бы надо.
        Манюня стояла в театральном вестибюле. На стенах чёрно-белые фотографии служивших здесь актёров. Огромная ваза как попало набита увядающими и уже увядшими цветами. Такая традиция в этом провинциальном театришке - два цветка из преподнесённого зрителями букета отдать тем, кто ушёл. Они имеют на это право. Но сейчас ведь праздники. Не до ритуалов. Манюня вспомнила, что вчера она стояла у этой вазы, разглядывала фотографии, и ей было грустно. Казалось, что в предновогодней суете их забыли. А потом вот и её… Надо же! Особенно почему-то отпечаталось в памяти лицо нестарого ещё человека. Он улыбался так, точно вот-вот подмигнёт. Манюне от лучиков из его глаз даже полегчало. Такой ещё молодой… Под портретом было написано большими, врезающимися в сознание, буквами «Сергей Гвоздиков».
        «А жаль, что всё так просто объяснилось…» - подумала Манюня и поплелась смывать осточертевший за ночь грим лунной девочки.
        Зуб дёргало нещадно. Манюня долго пыталась увильнуть от похода к стоматологу, ужаса детства, но сдалась.
        -Здравствуйте,- испуганно пискнула она, входя в кабинет.
        -Добрый день,- ответил густой бас, странный для такого низкорослого доктора. Он обернулся и неожиданно улыбнулся. От этой улыбки у Манюни внутри что-то сладко сжалось. Страх пропал.
        Инструкция по эксплуатации резиновой женщины
        Ну и что, что Она была резиновая? Ему было это, что называется, до лампочки. Ага, вот до этой самой лампочки, засиженной сволочными мухами и без малейшего признака хоть какого-то абажура. Не имело особого значения и то, что свой не устланный красными ковровыми дорожками путь Она начала в неком, тогда ещё полуподпольном, Sex-shopе. Её скабрезное прошлое его мало волновало. Её, давясь сдерживаемым смехом, торжественно передавали на предсвадебных мальчишниках те, кто готовился надевать семейное ярмо, тому, кто вызывал наибольшее опасение в плане скорейшего получения статуса благопристойного супруга. Эта традиция среди его приятелей укоренилась довольно давно и потому Она кочевала из рук в руки не единожды. Каждый из счастливых обладателей обычно нарекал её новым именем и использовал в меру своих потребностей и испорченности. Учитывая свободные нравы и обилие легко доступных живых дам, Она чаще всего пылилась где-нибудь в шкафах и кладовках, стыдливо свёрнутая в бесформенный рулон. Благодаря этому Её когда-то золотистые синтетические волосы превратились в подобие сероватого клубка пакли, а красные
бесстыдные губы изрядно истёрлись и потеряли былую эротическую привлекательность. Наверно, именно поэтому Она на последнем мальчишнике и досталась ему: тихому, незаметному, изредка снисходительно вспоминаемому приятелями.
        Только глаза остались у Неё прежними. Нарисованные водостойкой краской, огромные и синие. Такие, каких не бывает в природе. Он помнил эти глаза с того самого момента, когда Она была впервые под дружное ржание подвыпившей компании вручена своему первому хозяину.
        Всякий раз, когда Она перекочёвывала в новые руки, у него внутри что-то сжималось. Казалось, нарисованные глаза прощально скользили взглядом по нему и белые точки в них становились ярче, напоминая вот-вот готовые выкатится слезинки. Почему-то ему становилось в эти секунды невыносимо тоскливо, и волна иссушающего презрения к себе накрывала с головой.
        Он устроил Её в кресле и присел рядом на корточки. Заглянул в чёрные точки зрачков с белыми крапинками бликов. Они были искусственными, смотрели в никуда. Полинявшие от времени, когда-то алые, приоткрытые губы напоминали зияющую рану.
        -Никакая ты не Анжела…- тихо произнёс он.- Ты же Варя?- Кукла отрешённо взирала мёртвыми глазами поверх его головы.- Варенька…
        Ему было стыдно. Хотелось загладить свою многолетнюю вину и трусливое предательство.
        -Ты прости меня, Варенька, я не мог…- он опустил голову. Варя молчала. Естественно, ведь она была просто резиновой надувной куклой.- Я знаю, что ты презираешь меня. Я и сам…- Он отважился поднять глаза.- Что же они с тобой сделали!- его рука осторожно прикоснулась к спутавшейся, похожей уже на войлок серо-жёлтой пакле Её волос.- Подожди, я сейчас.
        Судорожно перебирая флаконы и бутылочки с шампунем в ванной комнате, он отшвыривал их в сторону. Он был не силён во всех этих парфюмерно-косметических премудростях. Он знал только одно - Она достойна самого лучшего! И ещё он не хотел оставлять Её надолго одну. Он очень торопился.
        -Ты подожди меня, я скоро!- крикнул он, на ходу напяливая куртку.- Ты не скучай. Я быстро-быстро вернусь!
        Она так и сидела в кресле, уставив нарисованные нереальные глаза в пространство. Ринувшись к двери, он больно ударился коленом об угол табурета в прихожей. Вернулся. Порывисто обнял холодные резиновые плечи и прижался лбом к надувному лицу.
        Вернулся он, неся в охапке шампуни, бальзамы и прочие снадобья, с помощью которых, как известно по рекламе, женщины ваяют на своих головах целые произведения искусств, волнящиеся и волнующие. Нести их было очень неудобно, он раз пять растерял всё это богатство по дороге от магазина домой. Не догадался захватить пакет, торопился.
        Осторожно опустил Её невесомое тело в ванну. Воздух внутри куклы выталкивал Её наружу. Скользкая от пенной воды резина холодела. Он поёжился. Задумавшись на секунду, начал стягивать с себя свитер и джинсы…
        Обхватив безжизненное тело горячими руками, он погрузился в ласковую теплоту пушистой пены и прикрыл глаза. Он баюкал игрушку, как баюкают первенца, вдыхал запах влажной синтетики пополам с ароматом каких-то неведомых экзотических цветов, изображённых на наклейке с пеной для ванны. Прикасался тревожными губами к плоскому овалу надувной головы с нарисованными глазами. В груди снова что-то сжималось. Но уже не холодно и жёстко, а точно лисица ласкалась. Тыкалась пушистой мордочкой и нежила сердце.
        -Я так давно люблю тебя,- шепнул он во влагу синтетических волос.
        Он отошёл и полюбовался на дело рук своих. Золотистые волны легли на резиновые плечи.
        -Ты красавица, Варенька!- он не мог не сказать этого. Слова вырвались сами. Взяв в руки тюбик с красной краской, улыбнулся.- Это, конечно, не важно, но, я знаю, ты любишь быть красивой.- Осторожно тонкой колонковой кисточкой подвёл стёршиеся губы куклы.- Посмотри!- зеркало отразило обновлённое лицо игрушки.- А глаза я трогать не буду. Потому что это ТВОИ глаза…- ему казалось, что в этих синих с белыми бликами кружочках сосредоточилась вся её душа, взрощенная Её больным прошлым. Тронь - и перед ним будет сидеть совсем другая женщина… то есть кукла.
        Впервые за много лет он пил вечерний чай не один. Он улыбался, то и дело приобнимал Варвару, точно боялся, что сейчас Она встанет и снова исчезнет в очередной кладовке кого-то из его приятелей. Но Она никуда не уходила. Конечно, Она же была только надувной куклой.
        -Я люблю Тарковского,- доверительно рассказывал он, ставя уже четвёртую видео-кассету. Ему так хотелось рассказать и показать Ей за одну ночь абсолютно всё, что наполняло всю его жизнь до Неё. Ведь всем другим это было не интересно. Они всегда начинали скучать, стоило ему открыть рот, зевать и сбегали, не допив чай.- Тарковский, Варенька, не рассказывает фабулу, он играет на тех клавишах души, о которых ты даже сам никогда не подозревал. После его фильмов всегда начинаешь знакомиться с собой заново. И оказывается, что ты куда чище и выше, чем всегда думал о себе. Понимаешь?
        Варя молчала. Так молчат, когда понимают и совсем не нужно это понимание облекать в слова. Впрочем… что может сказать надувная кукла?
        Спал он плохо. Всё просыпался от страха, что одеяло соскользнёт с гладкого резинового тела и оно снова станет холодным. Он кутал прохладные плечи и дышал на них, пытаясь согреть. Сохранял ускользающее тепло, прижимаясь горячим телом, тихонько касался губами им же созданных алых губ. В груди нежным комочком свернулась посапывающая лисица.
        А утром, несмотря на бессонную ночь, горло сжимало невероятное, какое-то дикое и необузданное счастье. Сияющее, не по-зимнему горячее солнце запуталось в золотых кукольных волосах. Там же заблудились и его пальцы, лицо, губы. Лучи приняли на себя миссию по согреванию резиновой женщины, и теперь уже она отдавала своё тепло его похолодевшим от восторга ладоням.
        -Жаль, что ты не любишь кофе!- он забрался снова в нагретую солнцем постель, поставив на тумбочку дымящуюся джезву с чёрным напитком.- А я очень люблю. Если бы ты могла его попробовать, тебе, наверно, понравилось бы. Я очень хорошо варю кофе. Главное тут не торопиться, пусть он томится на плите подольше, на самом-самом маленьком огоньке. Идеально, если есть время варить на раскалённом песке. У меня есть специальная такая сковорода, где я калю песок…
        На него нашла восторженная болтливость. Болезненная нежность сменилась плещущей во все стороны радостью. Радость рождалась из всего: из запаха её тёплых от солнца волос, от мягкости подушки, от нахальных скачущих солнечных зайчиков, он густого кофейного аромата…

* * *
        Одевал он Её долго и тщательно. Не все принесённые из магазина тряпки подходили. Ведь он никогда не покупал женских вещей. К тому же она была такая изящная, что подобрать одежду Её размера было довольно трудно. Пришлось повозиться. Зато результат превзошёл все ожидания. Особенно ему понравился эффект, когда ярко-ультрамариновая тёплая куртка неожиданно отразилась в её глазах - берлинская лазурь. Они наполнились такой глубокой синевой, что у него захватило дух.
        «Кино, наверно снимают,- слышал он позади себя озадаченный шёпот на улице.- Нет, скорее всего «Скрытая камера»,- со знанием дела опровергали наиболее продвинутые телезрители. «Может, псих?» - сомневались другие.
        А ему было всё равно. Он шагал по оживлённому проспекту, осторожно, но крепко прижимая к боку свою резиновую спутницу. Её волосы щекотали ему щёку и нос и, видимо, от этого, постоянно хотелось смеяться. А, может быть, и не от этого… Лисица резвилась где-то в груди, игриво заскакивая в живот или подпрыгивая к горлу. Впервые он не мог не дарить свою широкую улыбку всем, кто попадался ему на встречу. И было всё равно, считают ли его психом, провокатором или беднягой-актёром, обречённым на такое дурацкое представление посреди мегаполиса.
        Осенний парк швырял к их ногам купюры жёлтых листьев, словно оплачивал спектакль о невесомой нежности. Аплодировал тонкими руками чёрных веток. Шептал с придыханием: «Браво!». И только люди, выгуливающие по мокрым ноябрьским дорожкам собачек и детей, с ужасом шарахались от странной пары, кружащейся в самозабвенном танце «на ковре из жёлтых листьев». Дети смеялись и показывали пухлыми пальчиками в направлении смешного дяди в длинном сером плаще и большой куклы, которую тот трепетно прижимал к своей груди. Компания подростков долго рассматривала танцующих, оглашая парк жеребячьим буга-га и отпуская недвусмысленные комментарии, запивая их пивом. Старушки или крестились или вспоминали Сталина, при котором такой ужас был бы недопустим. А большинству спешащих куда-то людей не было до них никакого дела.
        Он же ничего не слышал. Он был абсолютно счастлив. И, казалось, наконец, жизнь вошла в то самое тёплое, уютное русло, о котором он видел сны почти с самого детства. Или он был сейчас просто героем собственного сна? Она тоже ничего не слышала. Она же была резиновая.
        Звонок в дверь заставил его оторваться глазами от бледного лица Вари. В квартиру ввалился раздосадованный Борис. Очередной скандал с женой делал его похожим на нахохленного попугая. Правда, сам себя он олицетворял с орлом.
        -Давай-ка со мной…- Борис вытащил из пакета бутылку «Столичной».- Чёрт бы побрал эту суку!- он всегда не пояснял о ком он говорил, но вариантов быть не могло - жена и сука сливались у него в сознании во что-то единое, неразделимое и безусловное.- Счастливый ты! Мне бы вот такую…- Борис хохотнул и грузно шлёпнул Варю по надувной щеке.- А что, молчит, хорошо. Надо - отодрал и в шкаф. И ни хрена ей…
        В следующий момент гость лежал на полу и хрипел. Руки хозяина дома побелели, смыкаясь на его горле.
        Когда санитары пытались стянуть Его руки за спиной, Он вырывался и кричал, что не может никуда уйти от Неё. Она ведь без Него замёрзнет! Её волосы без Его заботы снова превратятся в паклю. Губы опять покроются трещинами и побледнеют. И кто будет Ей варить густой чёрный кофе, аромат которого Она успела так полюбить?! Он кричал, умолял, выл, но люди в спецодежде, видимо, были сумасшедшими; на их лицах не отразилось даже тени жалости. Они, пыхтя, поволокли Его к входной двери.
        -Варя!!!- крикнул Он, судорожно вытянув шею и хватаясь отчаянным взглядом из-за плеча дюжего санитара за сжавшиеся хрупкие плечи той, от кого Его так безжалостно и равнодушно отдирали.
        Её глаза наполнились живой тоской, заблестели, наливаясь влагой. Она повернула лицо в его сторону.
        -Я подожду,- шепнула Варя. Её голос был таким тихим, что, кроме Него, его никто не услышал. А, может быть, Ему только показалось? Ведь для всех она была просто резиновая кукла.
        Срамной колодец
        Это приходило в ноябре. Точнее, дремало оно во мне всегда, но пробуждалось, когда стволы деревьев набухали влагой, чернели и становились похожи на обугленные скелеты. Стоило поднять голову, в глаза ударяла напитанная дождями, рыхлая Пустота. Она сочилась сквозь изломы осиротевших веток, душила отсыревшей подушкой на открытых пространствах. Летом и ранней осенью Пустота пряталась за кронами. Зимой заполнялась розоватым хрусталём или сыплющейся из неё белизной. Я врал себе, что из ничего снежные хлопья падать не могут. Становилось чуть легче. Но ноябрь…
        Он был честен до жестокости. Наотрез отказывался хоть как-то вуалировать пустоглазость небес, а заодно и моей вялотекущей жизни.
        Справляться с ноябрём я приноровился лет пять назад: брал отпуск и пил в своей берлоге, вытравливая точащего изнутри червя алкогольными парами. Жизнь обретала хоть какой-то смысл - борьба с гудящей головной болью и болотистой тошнотой.
        А там и снег ложился…
        Так было и в тот раз. Клён у окна сдавал позиции медленно, но верно. С каждым упавшим листом Пустота надвигалась и тяжелела. Календарь отсчитывал дни отпуска. Позвякивал рядок опорожнённых бутылок. Первый этап - выжигающая ярость - позади. Я был измотан. Лежал, уставившись в потолок. Нарастало звериное, бессознательное - бежать. Так проявлялся второй круг моего персонального ада. Опыт рубил с плеча: «Не надейся, оторваться не удастся. Пустота поймает, придавит, выпотрошит, как голодная кошка охромевшую мышь». Я не спорил. Зануда-опыт прав. Только можно ли убедить зайца не давать стрекоча от пули, рыбу - не заглатывать наживку, одряхлевшую птицу - не пускаться по осени в дальний, гибельный для неё путь? Инстинкт велит всякому живому существу бежать от того, что повергает в ужас.
        Или к спасению…
        Всё равно - БЕЖАТЬ!
        В чём моё спасение, я не знал. Возможно, его не существовало вовсе. Зато помнил - пока бежишь, о таких пустяках не думаешь. Перемещаешься в пространстве, бездумно ловишь запахи, звуки, скользишь глазами по сменяющим друг друга предметам и лицам… Хоть что-то, чёрт подери, происходит! Я вскочил и, схватив куртку, бросился из дома.
        Купил билет на поезд. Куда - не всё ли равно. Главное, не останавливаться! Пусть мимо несутся вылинявшие поля и навылет простреленные Пустотой перелески. Пусть мелькают полустанки и застывшие на перронах люди. А ночью - пусть лижут подушку белёсые языки проносящихся фонарей.
        Так и было.
        Рано утром я выбрался из поезда. Моего дезертирства он не заметил. А может, плевать хотел на предательство с высокой колокольни. Таких как я, похмельных, мятых мужиков неопределённого возраста и с неопределённой маятой, в его утробе пруд пруди. Едва я спрыгнул на испещрённую трещинами платформу, состав качнулся, точно с ноги на ногу переступил, и, не оглядываясь, пошёл своей дорогой. Кидать ему вслед прощальные взгляды желания у меня тоже не возникло.
        Касса оказалась закрытой. Похоже, на этом забытом богом полустанке поезда останавливались нечасто. Крошечный вокзал дышал пыльной заброшенностью.
        Как и та покинутая хозяевами квартира в идущем под снос доме… Почему так врезалась она в непостижимо избирательную мою память?!
        Обшарпанный пол в голубых «проталинах». Видно, поленились жильцы выносить мебель, когда красили его в последний раз. Массивные шкафы просто обошли кисточкой. Листки увядшей исчёрканной бумаги. Обломки какой-то рухляди. Засохшей бабочкой трепетала на сквозняке пришпиленная к обоям страничка из «Огонька». С неё улыбалась женщина. Наверно, артистка. Её было жаль. Не актрису даже, а вот эту блёклую картинку. Когда-то её выбрали из десятков других. Вырезали, старались поровней. Аккуратно прикрепляли булавками, боясь испортить… А потом бросили в обречённой квартире. Объяснить причину своего ухода из фирмы, занимавшейся сносом ветхих строений, я тогда не смог. Бред какой-то! Рефлексия.
        Воспоминания о погибшей под развалинами картинке были неприятны. Я сосредоточился на поисках транспортных узлов, которые помогли бы продолжить мой бег. Нашёл автобусную остановку. Там, скукожившись на холщёвом мешке, дремала закутанная в чёрный шерстяной платок бабка. При моём появлении она настороженно вскинула голову и плотней утвердилась тощим задом на своей поклаже. Чтобы не будоражить её бдительность, я отошёл подальше. Так мы и конвоировали остановку: я курил поодаль, бабка охраняла мешок. Когда подошёл кургузый «Львiв», я молча помог ей затащить багаж в автобус и мы покатили по расползшемуся слякотью просёлку. За окном плыли смирившиеся с наступлением зимы равнины, рощи, безлюдные, точно после эпидемии чумы, деревни.
        Наверно, за слепыми окнами этих изб улыбается со стен не один портрет из «Огонька»…
        Автобус чихнул и остановился. Бабка засуетилась, приноравливаясь, ловчее взвалить на себя мешок. Я огляделся. В автобусе, кроме нас, никого. Пришлось снова вступить в контакт со старухиной поклажей. На этот раз бабка была настроена благосклонней. Видно, оценила, что, помогая при посадке, я не умчался в леса, унося с собой её немудрящий скарб.
        -Явился-таки.- В выжженных годами глазах старухи сверкнуло.- Давно тебя ждём.- Меня?- удивился я, вглядываясь в исчертившие лицо моей спутницы морщины.- Да я сам по себе, ни к кому. Старуха цепко глянула на меня.
        -Ну-ну, ишь, какой пожеванный… Ладно, не моё то дело. Идёшь, значит, надо. А остановиться у меня можешь. Печь протоплю, тепло будет. В других хатах развалилось всё, угоришь ещё.
        Пару часов мы шлёпали по чавкающему месиву из воды и глины. Опускались ранние ноябрьские сумерки. Впереди показались тёмные силуэты изб. Ни одно из окон не светилось. Дома были явно необитаемы.
        -Мёртвая деревня?- Я поёжился. Догнала-таки меня Пустота.
        -Знамо дело,- подтвердила бабка.- Давно уж.
        -А вы чего ж не перебираетесь? Страшно, поди, одной.
        -Да чего уж пугаться!- отмахнулась она.- Привыкла.
        -Трудно же без помощи.
        -Ты вот что,- бабка кольнула меня взглядом - я к тебе с расспросами не лезу, а ты меня не агитируй. Вот и поладим. Колодец укажу, остальное твоя забота. Звать-то как?
        -Пётр.
        -А я Настасья. Вот и ладно, вот и будем знакомы. Дом у Настасьи оказался невзрачным, настоящая избушка на курьих ножках. Он торчал посреди руин и мало чем от них отличался: перекошенный, кровля дыбом, точно шерсть на загривке рассерженного котяры.
        -Не рассыплется?- полушутливо, полуиспуганно спросил я, занося ногу над истёртым порогом.
        -На мой век хватит,- проворчала бабка, вступая в тёмные сени.
        Когда от зияющей кирпичными язвами печи пошёл жар, избушка засопела уютом. Хозяйка возилась с чугунными горшками, готовила вечерять. Я слонялся по комнатушке, не находя себе применения. Никаких пожелтевших фотокарточек, которые так любят деревенские бабульки, в доме не было. В углу перед почерневшей от времени иконой мерцала лампадка. Бабка бухнула на стол закопченный котелок с варёной картошкой и отправила меня в погреб за солениями. Выяснилось, что старушка владеет несколькими бочонками с незамысловатыми яствами: солёными огурцами, грибами, капустой и ещё какими-то дарами природы. Нашлось в хозяйстве и козье молоко, продукт скачущей тут же, в доме, рогатой красотки с почти человеческими глазами.
        -Ешь.- Настасья подвинула мне чугунок.- Знатная нынче уродилась. Рассыпчатая. А гостей всё нет…- Старуха взяла горячую картофелину, понежила её в руках, словно это был котёнок.
        -Приедут ещё!- ободрил я хозяйку, сам не веря в своё обещание.- В городе родня-то?
        Настасья не ответила, нахмурилась.
        -Ешь, давай! Пойдём скоро.
        -Куда?!- оторопел я, глянув за окно. Сумерки сгустились, силуэты развалюх слились с небом в тёмно-серую кляксу. Настасья вздохнула.
        -Куда надо тебе, туда и пойдём. Я уж думала, совсем забыли его, ан нет…- Неожиданно взгляд бабки смягчился. Оказалось, глаза у неё бледно-бирюзовые. Такими бывают выросшие в трущобах, чахлые незабудки.- Да ты не опасайся, уйду я. Не понимаю разве.
        Не знаю, что заставило меня обуть вдоволь нахлебавшиеся грязи ботинки и отправиться за старухой. Отчасти любопытство, отчасти уверенность, с которой Настасья говорила о необходимости пути.
        Мы долго петляли по зарослям, выбирались на лесные тропинки. Пару раз преодолевали коварные поляны, на поверку оказывающиеся болотами.
        -Точно за мной ступай, а то утопнешь,- командовала Настасья, с неожиданной ловкостью перепрыгивая с кочки на кочку. Я промок до нитки. Трясло от холода и необъяснимого возбуждения - точно невиданного зверя преследовал. Моя цель была бежать. И я бежал. Сколько мы отмахали по растворённому в сумерках лесу, сказать не берусь. Я с трудом различал впереди Настасьину спину, когда моя проводница вдруг остановилась.
        -Вот он,- глухо сказала старуха.
        Сделав ещё несколько шагов, Настасья опустилась на колени. Приникла лбом к накатанной из толстых брёвен стенке колодца. Бабка гладила дрожащими руками шершавую поверхность и что-то тихо нашёптывала. Ни колодезного вала, ни ведра, ни дождевого ската я не заметил. Просто посреди лесной чащи зияет пробитое непонятно когда и кем окно в земные недра.
        -И что мне тут делать?- тревожно поинтересовался я.
        -Огонь оставлю. Не бойся, зверь сюда не ходит. Как ночь в силу войдёт, так и крикни.
        -Чего крикнуть?
        -Да хоть ау. Он тебе ответит.
        -Кто?!- в голове помутилось.
        Стать жертвой причуд спятившей от одиночества старухи?! Приехали!
        -Колодец,- терпеливо пояснила Настасья и поднялась.
        Прежде чем я успел высказать всё, что думаю о её предприятии, бабка сунула мне в руки плошку с погружённым в жир фитилём. Сама отступила в темноту. Я кинулся следом, но старуха, как в воду канула. Даже шелеста палой листвы под ногами слышно не было. Жарко-алое зёрнышко огонька потянулось, окрепло и подросло. Мгла за пределами освещённого пятачка стала густой и вязкой, как разогретый гудрон. Пометавшись ещё немного, я покорился и приготовился ждать утра. Было жутковато и холодно. Чтобы согреться, я курсировал со своей масляной лампой вокруг колодца. В висках монотонно стучало пушкинское:
        …Лишь вихорь черный
        На древо смерти набежит
        И мчится прочь, уже тлетворный…
        Отвернувшись от обступивших меня стволов, я уставился в колодезный зев. В глубине сверкнуло отражение огня. Я запустил в него веткой. Скучавший в колодце огненный призрак игру поддержал - встрепенулся, побежал оранжевой тёплой рябью. Семенящее по водной глади пламя казалось живым. Какая-никакая, а компания. Я лёг животом на край колодца и окликнул приплясывающую во мгле искру:
        -Эй!
        И мне ответили…
        Этот голос я годами старательно хоронил под мусорными кучами суеты, забрасывал комьями случайных лиц, трамбовал чёрными валунами запоев. И вот, когда мой многолетний труд, вроде бы, начал приносить плоды, он оказался сизифовым. Пробивающиеся ростки клятой памяти вывернули корнями наружу взлелеянное забвение. Выходит, я не похоронил прошлое, я его посеял. И что сейчас взойдёт на моей щедро унавоженной жизни? Боюсь, ничего хорошего. Я попятился…

* * *
        Острую тоску жены по тому, кого никогда не существовало, я не понимал. Наконец, пройдя девять кругов ада (клиники, подпольные «очень платные» врачи, нахваливаемые подружками знахарки), Людмила заявила:
        -Нам надо усыновить ребёнка.
        Это не было предложением. Это было решение, взращенное на ускользающих надеждах и обильно политое слезами отчаяния. Я не разделял боль Людмилы, но искренне ей сочувствовал, поэтому согласился.
        Кнопке исполнилось четыре. Она была странная.
        -Девочка поступила недавно,- рассказывала Кнопкину историю директор детского дома Валентина Георгиевна.- Мать пьющая, родительских прав лишена. Ребёнок крайне запущен, отстаёт в развитии. Не имея педагогического опыта, вам с ней не справиться. Она ещё много чего говорила, но Людмила упёрлась.
        -Я увидела её и поняла - это моя дочь!- твердила она.
        Я ничего такого не чувствовал, но положился на женскую интуицию.
        Кнопку мы забрали - безмолвную, скомканную, с прилипшим к ней штопаным-перештопаным плюшевым медведем. Машка существовала под одной крышей с нами уже год. Детскую мы завалили пушистыми зайцами, заставили разнокалиберными куклами. Полки наших шкафов прогнулись под книгами о воспитании дошколят. Людмила уволилась и полностью отдалась столь желанному для неё делу. Вот только это мало что изменило. Кнопка по-прежнему сидела в углу, погружённая в понятный только ей разговор с облезлым медведем. Она едва заметно шевелила губами, не издавая при этом ни звука. На вопросы не отвечала, лишь вскидывала немые иконы глаз и крепче прижимала к груди игрушку. Чистенькие зайцы скучали невостребованные.
        Приходя с работы, я стал заставать жену в слезах.
        -Она делает всё, что я ей говорю, но молчит,- жаловалась Людмила.- Мне кажется, у неё аутизм.
        -Она же реагирует…- сомневался я.- Психолог тоже ничего такого не ставит.
        Я хорохорился, но отстранённость Кнопки стала пугать и меня. В её зрачках чудился не отражённый свет лампы, а непостижимые простым смертным дали. Кнопка жила в недосягаемых измерениях, в которые допускался только дурацкий медведь.
        Как-то раз Кнопка привычно ворожила над своим набитым ватой любимцем. Я присел рядом и осторожно тронул её за плечо. Она отпрянула и, как всегда, уставилась на меня вдовьими глазами.
        -Как его зовут?- спросил я, кивая на прильнувшее к груди девочки страшилище. По лицу Кнопки скользнул солнечный зайчик.
        -Бока,- шепнула она.
        Я вздрогнул. Это был ответ на мой вопрос.
        Так уродец Бока вошёл и в мою жизнь.
        А вот Людмиле пробиться в наш тесный мирок никак не удавалось. Единственная фраза, которой Кнопка одаривала её: «Я больше не буду». Стоило жене подняться, чтобы вытереть со стола пролитое Кнопкой варенье, девочка частила своё заклинание, зарываясь носом в спасителя Боку. То же повторялось, если Машка что-то роняла или, падая, пачкала одежду. Когда жена пыталась её приласкать, маленькая дикарка цепенела, глаза распахивались, в воздухе повисала прежняя молитва. Щитом выставленный Бока упирался пуговичным взором в лоб Людмилы. Мы давно поняли, в чём дело. Не представляли только, как сумела лишённая своих прав мать вселить в ребёнка подобный ужас перед женщиной…
        Сначала Кнопка говорила со мной исключительно о Боке. Потом впустила в своё заколдованное царство ещё одно существо - лопоухого пса Саныча. Саныч говорил моим голосом и был дружбаном Боки.
        Как-то мы с Машкой отправились в парк. Боку она забыла дома. Впервые. Спохватились поздно. Как я мог не вспомнить про Кнопкин оберег, без которого она боялась выходить даже в соседнюю комнату?! Ротозей! На осторожный вопрос Кнопка не ответила - застыла и внезапно мёртвой хваткой вцепилась в мои колени, спрятав в них лицо. Её дрожь влилась в меня…
        Не знаю, что это было,- только на какое-то мгновение я вдруг стал ею.
        Мир за пределами надёжных плюшевых лап был зол и чёрен, как ружейная утроба. Он лязгал затвором, щурил равнодушный глаз, брал на мушку. Было страшно. Страшно до выдоха без вдохов, до костенеющей жилки на шее, до синевы в расширенных зрачках! За что так злился на неё этот мир, Кнопка не понимала. Знала бы, попросила бы прощения, исправилась, вела бы себя хорошо. Но она не знала… Как до сих пор не могла взять в толк, почему сердилась на неё мама, и, наконец, не выдержав, отреклась. Видно, слишком велик был Кнопкин грех перед ней. Да только ли перед ней? Машку сторонились даже сверстники - такие же, как она сама, забракованные и отверженные. Выходит, её вина ещё ужасней, чем их. И только презираемый всеми за ветхость и уродство Бока прощал и сулил защиту. Но сейчас его рядом не было…
        Я содрогнулся.
        Схватив Кнопку на руки, прижал. Её страх был тугой и жёсткий, точно канатный узел. Постепенно узел начал слабеть. Это вина билась на влажные осколки. Осколки плавились, текли, превращались в прозрачные, радужные крылышки и, сорвавшись с ресниц, улетали. Их уносил липовый августовский ветер. Скоро в моих руках осталось лишь тёплое, невесомое доверие. Я нес его осторожно, удивляясь, как это хрупкое тельце могло так долго таскать в себе неподъёмную ношу вины. И ещё я думал, что Бока был забыт сегодня не случайно…
        Потом была радость. Медицина разводила руками. Подруги важно кивали, усыновление - верный способ выпросить у судьбы долгожданное дитя. Но Людмилу что-то мучило. Погружённый внутрь себя, полный пуховой нежности взгляд внезапно всплывал пластмассовым поплавком. В глазах начинали метаться тени. Я списывал это на смену настроений, свойственную беременным.
        В то утро я опаздывал, обжигался кофе и чертыхался. Кнопка ещё спала. Людмила смотрела сквозь меня. Потом, словно в безвоздушное, выдохнула:
        -Девочку надо вернуть. Я уставился на жену.
        -Какую девочку? Куда? Людмила положила лёгкую ладонь на мою руку и заговорила, точно с упрямящимся ребёнком.
        -Я знаю, ты привязался к Машеньке, но девочка нездорова. Она будет влиять на нашего ребёнка. Петечка, ей требуется профессиональная помощь. Нам не справиться с её проблемами. У нас будет сын. Наш сын, понимаешь?
        -А как же Кнопка?
        Людмила вскочила. Из её глаз брызнули слёзы.
        -Я не могу носить ребёнка, если в собственном доме меня боятся и ненавидят! Мне необходим покой! Не думаешь обо мне, подумай о своём сыне! Ему нужна здоровая мать! Комната без сумас… соседки! Деньги, наконец! Нормальные деньги, а не те, что останутся от… чужого ребёнка!
        В тот ноябрьский день с деревьев облетали последние листья. Небо набрякло сизыми тучами. Нас вышла встречать Валентина Георгиевна. На её лице застыла вежливая маска. Она погладила Кнопку. Какой толк гладить человека по голове, если на нём шерстяная шапка?
        -Ну вот, Машенька,- улыбнулась она - ребятки по тебе очень скучали. А ты по ним скучала?
        Кнопка снова прижимала к груди совсем уже потрепанного Боку. Или это он прижимал её? Но смотрела Кнопка на меня. Обиды или удивления в этом недетском взгляде не было. Помню - обнимал её, что-то обещал, целовал холодные от первых заморозков щёки. Потом сел в машину и выехал за ворота. Я не оглядывался, но фигурка, сросшаяся со своей плюшевой константой, маячила в зеркале заднего вида. Даже, когда я повернул за угол.
        Когда проехал пять кварталов.
        Когда продал машину…
        Раз, вернувшись с работы, я увидел ползающую по полу Людмилу. Смеясь, она целовала пухлую пяточку сына. Счастье её было незамутнённым и полным. Я сложил в сумку кое-какую одежду, бритву, сунул туда же номер «Огонька» (кажется, за август) и ушёл. Ни сына, ни бывшую жену я с тех пор не видел. Платил алименты. Слышал, что Людмила очень удачно вышла замуж. Не видел я и Кнопку.

* * *
        Мутной сывороткой туманилось утро. Первые заморозки. Я сидел, привалившись затылком к колодцу. Горло саднило, точно я всю ночь пытался переорать гудок парохода. Перед мысленным взором мелькали бесчувственные поезда, покинутые деревни, фото актрисы из «Огонька» - всё, что было когда-то оставлено, забыто, вычеркнуто мной или кем-то. Всё, что рождало Пустоту, взявшую мой след много лет назад.
        Хрустнула ветка. Ко мне пробиралась Настасья.
        Мы сидели за столом в её избушке. Старуха подливала в мою тарелку щи, ничего не спрашивала. Первым нарушил тишину я.
        -Много сюда ходят?
        -К колодцу-то? Теперь мало.- Настасья потёрла губы сухонькой ручкой.- Раньше много ходили. Издалека приезжали… Может, срам сейчас людей не так мает?- Она вопросительно заглянула мне в глаза. Не получив ответа, продолжила негромко, размеренно: - Человека что мытарит? Срам его мытарит. А мы сраму-то своего никому не кажем. От себя и то прячем. Только куда ж ему деваться, если уж сотворили его? Никуда и не девается. Поедом изнутра ест, хвори разные насылает. Колодец срам твой на глаза вытягивает. А дальше с ним, что хошь делай.
        Я снова не нашёлся, что ответить, поэтому задал давно мучавший меня вопрос.
        -Откуда ж этот колодец взялся?
        Старуха долго изучала меня пронизывающим до озноба взглядом. Наконец, решилась, словно головой в прорубь нырнула.
        -Отшельница в этих лесах жила. Всего и добра у неё - икона намоленая. Своими руками часовенку сложила. В часовенке тот лик и хранился. Не простая та часовенка оказалась… Жил на ту пору в деревне Фрол Калюжный, чёрный душой человек. Земля и та носить его не хотела, отталкивала. Так и звали его в народе - Окаянный. Чёрен-то чёрен, а как и любого крутил его срам-то. Жизнь не мила сделалась. Не выдержал раз Фрол, верёвку через плечо, да в лес. Облюбовал в чаще сосну, верёвку перекинул, уж голову в петлю сунул… Глядь, богомолка к нему идёт. «Пошли,- говорит,- помочь не помогу, а верный путь укажу». И привела в часовенку. А сама ушла. Не скажу, что случилось тогда в часовне, только наутро в деревню Фрол подался. В ноги людям повалился. Сначала-то не поверили ему, как поверить лукавому? Только, говорят, другим человеком Окаянный стал. Боль чужую пуще своей чуять начал. Жизнь, может, морковной шанежкой у него не обернулась, да душа полегчала. Лицом посветлел. С тех пор потянулись к часовенке те, кто срам в себе взрастил. Всех отшельница привечала - к часовенке вела.
        Много лет минуло. Одряхлела отшельница, но на встречу к горемыкам выходила. Годы настали, когда кресты с церквей рубить начали… Бесовские годы.- Настасья умолкла, отвернулась. Проглотив горечь, заговорила снова.- Нашли ту часовенку дурные люди. Бывают такие, оказывается, от кого срам и тот отворачивается. Не мучает он их, сам спрятаться норовит. А, может, просто докричаться не умеет, кто знает. Отшельница к ним вышла, на колени пала - икону пощадите. В часовенку звала. Да только…- Настасья осеклась.
        -Что?- осторожно поторопил я.
        -Подожгли они часовенку,- выдавила старуха. Синева в её глазах сгустилась.- Выше сосен полыхнуло, загудело. Отшельница в огонь кинулась. Икону спасать, значит. А пламя-то вверх рванулось, огненным шаром по лесу прокатилось, всё, как есть, выжгло. Тех, что сраму не знали - тоже не пощадило. После к небесам огонь поднялся и пропал, словно не было. Чаща лесная пуще прежнего зазеленела. Так-то вот.
        -А колодец?- напомнил я.
        Настасья глянула на меня исподлобья.
        -Колодец на месте часовенки вырос. Вода в нём чистая, студёная… Вроде, от огня хранила кого.
        Настасья замолчала, принялась поправлять платок. Щи в её плошке остались нетронутыми. Как и рассыпчатая картошка накануне.
        Я встал, повернулся к темнеющей в углу иконе. Долго всматривался, но сказал лишь одно: - Побегу.
        Куда бежать, я теперь знал. Что-то подсказывало - не ждёт Настасья слов благодарности. Ждёт чего-то другого.

* * *
        Забрать Кнопку мне не позволили. Одинокий, жильё неподходящее - комнатушка, а девчонке уже четырнадцать. Зато навещать разрешили. Кнопка дичилась. Вероятно, не могла припомнить. Впервые обратилась с просьбой, когда я спросил, что она хочет на своё шестнадцатилетие. Не задумываясь, ответила:
        -Проколоть пупок, уши и язык.
        -Зачем?!- вскинулся я, готовясь обрушить на её голову ворох контраргументов.
        -Хочу научиться терпеть боль,- просто ответила она.
        И я промолчал.
        Мы гуляли по городу, забредали в маленькие кафе и полупустые кинотеатры. Машка болтала о своих подростковых заботах, а я покупал ей мороженое. Смеясь, она ехидничала, что ей не пять лет. При этих словах, внутри у меня сжимался трусливый колючий комок. Я ждал, что Кнопка напомнит мне о том ноябрьском дне. Но она только с удовольствием уплетала пломбир, хоть было ей и не пять.

* * *
        Мои рассказы о срамном колодце люди встречали настороженно. Маяту свою предпочитали называть депрессией и лечить у специалистов. Я смирился и перестал о нём говорить вовсе. Признаться, побаивался - наплетут Машке и сыну Серёге, что с придурью у них папаня. Перестанут ещё внуков доверять.
        Да и работа… не дай бог на пенсию спровадят!
        Так что помалкивал. Лишь иногда позволял себе пошептаться с луковками церковных куполов.
        И всё же однажды не выдержал, отправился на поиски. Вбил себе в голову, что колодец может помочь одному, в сущности, неплохому человеку. Я долго плутал по окультуренному немалыми финансовыми вложениями пространству. На месте умерших деревень высились коттеджные посёлки. Топорщились кокетливыми избушками в стиле a ля рюс турбазы. Где, по моим расчётам, когда-то врачевал срамной колодец, я нашёл стилизованный под традиционно русский кабак клуб. Зашёл. Ко мне тут же подлетел изящный, как китайский чайник, официант. Грациозно выгнув спину, он кричал, превозмогая испепеляющие барабанные перепонки децибелы. Парень краснел от натуги, но я не мог разобрать, что он хотел до меня донести. Стробоскопы плевались вспышками молний. Люди танцевали. Двое мужчин, навалившись на стойку, почти соприкасались лбами, вопили что-то, но явно не слышали даже собственных голосов.
        Вероятно, срамной колодец и сейчас где-то здесь - придавлен фундаментом и тяжёлыми плитами, завален искусственными шкурами, забит пластиком и ДВП «под дуб». Да разве услышишь среди такого веселья пробивающиеся со дна памяти голоса.
        Я вышел на воздух, закурил. На душе было стыло и тягостно, словно своими руками засыпал спасительный родник. И крикнуть-то некуда. Не отзовётся. Тут я увидел прислонившуюся спиной к сосне женщину. Неон клубной вывески неистово подмигивал, выхватывая из темноты её силуэт. Я смотрел, как лихорадочно шарят тонкие пальцы по грубой коре - точно помощи просят. Что-то горькое и жгучее поднималось с самого дна её существа, выплёскивалось из-под смеженных ресниц. Невольно я подался вперёд, но остановился. Бывают такие мучительные мгновения, которые мы должны пережить сами. Наедине с собой. Иначе не будут мгновения эти иметь смысла.
        Женщина моих шагов не слышала. Не слышала она, похоже, и рвущейся из-за открываемой двери музыки, хохота курящей на крыльце нетрезвой блондинки, разухабистого мата её спутников. Вслушивалась в другое.
        Голоса… Те самые, что так упорно пыталась утопить когда-то в суете и рутине, но неизбежно настигавшие её топкой маятой.
        Я тоже слышал эти незнакомые мне голоса.
        Как?
        Почему?!
        Я нырнул во мрак. Не хотел стать свидетелем чужой исповеди, принесённой бездонной чистоте срамного колодца. Не моё это дело. Кажется, именно так поступала Настасья? Теперь я её понимал.
        У верхушек сосен прорисовался туманный контур сгорбленной фигурки. Лица видно не было, но я её узнал сразу. Настасья вскинула руку. Сомнений быть не могло, знак адресовался мне: то ли вопрос, то ли благословение…
        Нет, нечто большее.
        Я был готов.
        Протянул руку в принимающем жесте. Ладонь окутало тепло. Икона была той самой - потемневшей от времени, но хранящей под слоем копоти лучащийся покойным светом лик. Настасья ещё раз махнула - теперь уже на прощание - повернулась и стала растворяться в черноте ночного неба.
        Иди, Настасья, отдохни. Ты заслужила. А я уж теперь тут сам…
        Дверь, которой не было
        Я поднял голову и оцепенел. С небес на меня надвигалась многотонная сверкающая громада. Рёва турбин и грохота работающих двигателей слышно не было. Воздушный титан шёл на посадку невозмутимо и торжественно. Шасси коснулись земли. Самолёт понёсся по аллее старого парка, оставляя позади себя покачивающиеся на лёгком ветерке деревья и свежевыкрашенные скамейки. Ни сломанных верхушек, ни воплей сонных собачников, покорно бредущих следом за своими питомцами. Определённо мир сошёл с ума!
        Стремительный бег машины стал замедляться. Скоро я тупо взирал на замершее в паре метров от моего носа шасси. Над головой в лучах восходящего солнца легкомысленно поблёскивало гигантское брюхо лайнера.
        -Б…я!- Это ёмкое слово как нельзя лучше отразило весь спектр обуревавших меня эмоций.
        Заскрежетала тяжёлая дверь, послышались приглушённые голоса и звук шагов. Кто-то спускался по трапу… которого не было. Парализованное сознание окончательно впало в кататонию и прекратило лихорадочный поиск хоть какого-нибудь объяснения происходящему.
        Передо мной выросли три мужские фигуры, облачённые в лётную форму. Один из троицы - подтянутый, смуглолицый, лет сорока - строго спросил:
        -Алексеев А. Н.?
        Я сглотнул вязкую слюну. Кивнул.
        -Капитан экипажа Семён Безродных,- отрекомендовался смуглолицый.- Пройдёмте.
        Капитан сделал приглашающий жест. Рядом топтались его коллеги - косая сажень в плечах, на губах ухмылки чеширских котов. Я покорно двинулся в указанном направлении. Культивировать вопросы сознание-кататоник отказывалось.
        Безродных стал подниматься по ступеням незримого трапа. Я с сомнением глянул на вопиющую пустоту под его ногами. Кто-то из пилотов слегка подтолкнул меня в спину.
        -Шагай, теперь можно.
        Голова пошла кругом. Рефлекторно я схватился за поручень. Иллюзорный трап оказался куда надёжнее, чем уплывающая из-под ног земля. На негнущихся ногах я вскарабкался по гипотетической лестнице и ввалился в салон.
        Самолёт был пуст. Ряды синих кресел с накинутыми на них подголовниками напоминали морские волны, увенчанные шапками белой пены. Говорят, сочетание белого и синего успокаивает. В моём случае фокус не удался. Желудок тоскливо заныл, к горлу подкатил противный тепловатый ком. Я безвольно осел в кресло. Только не говорите мне о рвоте нервного порядка - институтка! Что тогда? Приступ морской болезни в стоящем на земле самолёте? Глупо. Впрочем, не глупее, чем похищение межконтинентальным лайнером в парке провинциального городка, где аэропорта-то отродясь не бывало… Гигиенический пакет мне подала миловидная брюнетка, одетая в синюю форменную юбку и белую блузу. Опять синее с белым! О-о-о!!!
        -Я помогу вам откинуть спинку сидения,- мурлыкнула она.
        Ловкие тонкие пальчики забегали у моего бедра. Опора стала уходить из-под спины, увлекая за собой обмякшее тело. Зато сознание-кататоник встрепенулось, выдало на гора эротические фантазии из раздела «медсёстры, горничные, стюардессы». По животу разлилась сладостная дрожь. Прервал мой блаженный транс мужской голос.
        -Экипаж самолёта приветствует вас на борту!- Сочный, чуть отстранённый баритон - Безродных, привет! Стало быть, пока моя обезумевшая физиология выкидывала коленца, троица успела обосноваться в кабине.
        Тут я очнулся.
        -Что за… Выпустите меня!
        Орал я истошно и долго. Бил ногами в спинку стоящего впереди кресла, дёргал сжавший железные челюсти замок ремня. Всё было напрасно. За иллюминатором замелькали кроны деревьев - быстрее и быстрее - рванулись вниз. Толстое стекло окрасилось белёсым туманом - ударило бирюзой - ослепило лучами просыпающегося солнца. Ухнул скулящий желудок, его содержимое ринулось в пищевод. Я схватился за пакет.
        Динамики в салоне равнодушно закончили:
        -Экипаж желает вам приятного пути.
        Терпеливо наблюдавшая мою агонию стюардесса дождалась-таки своего звёздного часа.
        -Чай, кофе, минеральная вода?- Улыбка её была лучезарна до приторности.
        -Какой, тох-тибидох, чай?! Какая вода?!
        Она заботливо поправила сбитый подголовник.
        -Значит, кофе. Со сливками?
        В ответ я разразился столь кудрявой тирадой, что удивился сам - в каких только заплесневелых тайниках моей сущности гнездились такие перлы!
        Стюардесса и бровью не повела. Продефилировала по узкому проходу, унося с собой профессиональную мину сестры милосердия. Для порядка я ещё немного поматерился, побился в конвульсиях, пытаясь сломать лишивший меня свободы замок. Потом затих.
        За иллюминатором плыл бесконечный воздушный океан. «Синий» - безучастно отметил я, погружаясь в липкое забытьё. Паника меня доконала.
        Кто-то негромко повторял моё имя ласковым грудным голосом. Открыв глаза, я увидел склонённое надо мной женское лицо - всё та же стюардесса. За стеклом клубилась та же синева, вокруг волновалось то же бело-синее море из кресел. Я застонал. Кошмар продолжался.
        -Вам лучше?- Небесная дева сверлила меня бездонными тёмно-фиолетовыми зрачками. От её взгляда дыхание перехватило, по коже поползли ледяные колкие мурашки. Я вжался в сидение.
        -К-куда мы летим?
        -Приземлимся, как только появится такая возможность,- уклончиво ответила дева, не переставая улыбаться. Потом добавила: - Кое-что для вас прояснится, если пройдёте со мной в кабину.
        -Разве вход туда посторонним не запрещён инструкциями?
        Ляпнув эту глупость, я прикусил язык. Каким инструкциям подвластен самолёт, игнорирующий элементарные законы физики! Хмыкнула и девушка.
        -Вам можно.
        Что за привилегии? В груди гудел зловещий набат. Миновав салон, мы очутились у запертой двери. Открыл нам один из пилотов. Был он сосредоточен, ухмылка чеширского кота канула в прошлое. Не говоря ни слова, пилот вернулся на место.
        -Хотите знать причину своего вынужденного путешествия?
        Никто из сидящих не обернулся, но голос Семёна Безродных определился мной безошибочно.
        -Не отказался бы,- не без ехидства ответил я. Капитан подвинулся, открыв моему взору доступ к незамысловатому прибору. Из панели торчало нечто напоминающее стоматологическое зеркало, увеличенное раз в десять. Ничего не смыслю в воздушной навигации, но в кино подобного видеть не приходилось. Всплывшее в зеркальной глади отражение было вполне ожидаемым: тюленье выражение на бледной физиономии, всклокоченная шевелюра, капли пота на лбу - а как мне ещё выглядеть в предложенных обстоятельствах?!- И что это…
        Закончить я не успел. Зеркало помутнело, по его поверхности пошла рябь. Бело-синяя - кто бы сомневался! Постепенно шумы стали сглаживаться. Через минуту они превратились в облака, вмешанные в густую синеву майского неба. Мгновение - и на зеркальном экране заметалась свежая зелень листвы. Сквозь неё просматривался шагающий по аллее человек. Он беспечно помахивал свёрнутой в тугую трубку тетрадью. Я даже знал, что в той тетради - лекции по внутренним болезням, взятые мной у Ленки Артюхиной. Артюхина была красоткой, а тетрадь - поводом. Вылазку я предпринял вчера вечером и не прогадал. В общагу возвращался ранним утром. И вернулся бы, не случись на моём пути…
        Боинг…
        Бред!
        Я зло уставился на капитана. Любительское кино с моим участием? Видали мы и интереснее! Где ответы?!
        -Смотри!- рявкнул Безродных, внезапно перейдя на ты.
        Испуганный его окриком, я присел и лишь краем глаза успел заметить мелькнувший в зеркале внедорожник. Автомобиль выскочил из-за поворота и тут же подмял под себя беззаботного пешехода. Протащил с десяток метров. Асфальт окрасился тёмно-бардовым. Картинка стала приближаться. Я зажмурился. Открыть глаза отважился не скоро.
        Добрый «оператор» меня пощадил. Зеркальная поверхность являла сиротливо приникшую клеёнчатой обложкой к дороге тетрадь. Утренний ветер силился пролистать пропитанные кровью страницы. За кадром надрывно голосила бабулька. Заходилась в визгливом лае собачонка. Эту парочку я помнил - они показались в конце аллеи в тот самый момент, когда крылатая тень накрыла парк.
        С минуту я стоял оглушённый. Точно собственную смерть увидел - хорошее выражение. Верное. Меня трясло. Наконец, дар речи начал возвращаться. Я ткнул указательным пальцем в расплывающееся изображение.
        -Это… что?- Точнее сформулировать пока не мог.
        Тем капитан Безродных и воспользовался. Не вдаваясь в подробности, коротко бросил:
        -Пространственно-временной перископ.
        Уточнять вопрос сил не нашлось. Улыбчивая стюардесса вывела меня из кабины и усадила в ближайшее кресло. Принесла какой-то напиток, села рядом, заговорила - негромко, размеренно. Точно заклятие читала.
        -Судьба тоже совершает ошибки. Но она пытается их исправить. Порой бороться означает довериться, отпустить. Нам не дано знать, где откроется дверь, которой не было. Линии сойдутся в одной точке, пазл сложится сам собой - спасёт то, во что мы не верили…
        Я не слушал. Пил принесённую мне бурду, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. А может быть, никакого вкуса вовсе не было. Как был и не был этот авиалайнер с его подозрительным трапом. Был и не был тот внедорожник. Был ли я сам? Где я? Лежу перемолотый сотнями килограммов металла на холодном столе одного из городских моргов или лечу неведомо куда в самолёте, не подчиняющемся земным законам? Ответ напрашивался унылый…
        Приземлились мы ночью. Тревожно, сладко пахло полевыми травами и горячим углём. Вдали виднелись редкие огни. Поблёскивали лунным светом убегающие в темноту рельсы. Я спустился по ночной черноте на землю. Оглянулся. Экипаж стоял в дверях. Я махнул им рукой. Капитан дал ответную отмашку и сразу скрылся в салоне. Медленно закрылась дверь. Боинг тронулся с места, начал разгоняться. Ни единого звука, ни одной сломанной гигантскими крыльями ветки - два не пересекающихся друг с другом мира: мой и их.
        На рассвете я добрался до станции. Выяснилось, что занесло меня на крошечный полустанок где-то на Сахалине. К моменту прибытия я уже не помнил ни названия городка, откуда явился, ни собственного имени. Не помнил я и своего путешествия. В голове только кое-что из лекций по внутренним болезням и фамилия - Артюхина. Да и то я почерпнул из тетради, которую мял в руках, сидя у начальника станции. С помощью этих отрывочных сведений меня вычислили местные сыскари. Вернули домой.
        Свою подзатерявшуюся личность я обрёл не сразу. Доктор сказал, так бывает - ретроградная амнезия. В молодом возрасте встречается редко и, чаще всего, проходит бесследно. Винил стрессы, бессонные ночи и плохое питание. Единственно, чего всезнайка-доктор не умел объяснить, как в считанные часы можно очутиться за тысячи километров от исходной точки. Пришлось выяснять самому.
        Увы, первопроходцем я не был. В мире оказалось немало «потеряшек», однажды обнаруживших себя совсем не там, где им надлежало быть. О своём перемещении они имели весьма смутное представление. Их рассказы вызывали у скептиков кривые усмешки. Нередко «потеряшек» находили у железнодорожных путей… Мистики твердили об ауре дороги, энергетике движения, полях перемен и открывающихся именно здесь порталах.
        Память вернулась. И гораздо в большей степени, чем рассчитывал мой многомудрый эскулап. Я вспомнил боинг и капитана Безродных. Вспомнил ласковый голос улыбчивой стюардессы. Лился он мягко, вплетая в моё воспалённое сознание информацию… что-то очень важное… о прерванной миссии и эвакуации из судьбы в судьбу. О втором шансе. Жаль, что я тогда её не слушал. Был слишком увлечён умозрительным созерцанием собственных останков.
        Наведя справки, я узнал, что за двенадцать лет до моего приключения в северных широтах разбился пассажирский авиалайнер, капитаном которого был Семён Безродных. Средств в те смутные времена не хватало, летали на честном слове, да на одном крыле. Новость меня огорчила, но не слишком удивила.
        С доктором своими открытиями я делиться не стал. Мудрость мудростью, но, боюсь, диагноз он бы в моей карте изменил. А вот с кем-нибудь из «потеряшек» я тему запредельных вояжей перетёр бы. Уверен, кто-то наверняка вспомнит капитана Безродных, его бравый экипаж и бело-синие кресла, вызывающие у нервных пассажиров жестокие приступы морской болезни.
        Не знаете таких? Только строго между нами. На чёрта мне психотропные - ординатура на носу.
        Салун для «Шатунов»
        Резво вскочив на деревянную стойку, Лихо зацепил уставленную посудой подставку. Тяжёлые кружки посыпались на пол. Прозвище своё Саня объяснял расхожим выражением «Не буди лихо, пока оно тихо». Но нам ли было не знать, что полная её версия - Фунт Лиха. Саня выругался и спрыгнул по ту сторону преграды, разделившей тесный зальчик на две неравные части. Под берцами хрустнули глиняные черепки.
        -Рвём когти или кто-то оплатит фокусы этого барана?- ехидно осведомился Паркет.
        -Трюкач,- процедил Бомбей. В устах бати звучало это похуже забористого мата.
        Бомбей был угрюм, нелюдим, бородат. Сравнялось ему не меньше полтинника. Его уважали, несмотря на то, что сам он почитал только байк и дорогу.
        -Может, хоть сейчас кто вылезет?- Доктор покосился на дверь, ведущую в подсобку.- Полчаса здесь топчемся.
        -Налетай, подешевело!- Лихо, как ни в чём не бывало, принялся выставлять на стойку уцелевшие пивные кружки.
        -До белых лошадей не нажирайтесь,- привычно буркнул Бомбей.
        По поводу трюкачества и выпивки на маршруте у Бати был пунктик. Он свято верил в байкерскую страшилку - если трасса нюхнула крови одного из клана, охотиться будет и за остальными. На счету «Шатунов» таких кровожадных дорог было три. Мы называли их «акулами» и старались обходить стороной.
        Бармен не появлялся. Разлив по кружкам (и, разумеется, вокруг них) густое тёмное пиво, Саня уселся на стойку. Собой он был очень доволен. Зачиркали зажигалки. В полумраке поплыла белёсая взвесь сигаретного дыма.
        -Я здесь каждый куст знаю, точно говорю, не было кабака!- продолжил прерванный разговор Доктор.
        -Тогда откуда?- Чахлый недоумённо шарил взглядом по полкам, заставленным разнокалиберными бутылками, бокалами, пакетиками и прочими атрибутами всякой придорожной забегаловки. Ну, возможно, не всякой - забегаловки в стиле ретро.
        -Получается, только нагородили,- подала голос Сестрёнка.
        Сестрёнкой её называли все, хотя кровными узами с Варькой был связан я один. Сестрой я гордился. К байку Варька приросла ещё в детстве, с тех самых пор, как мне удалось починить двухколёсную рухлядь, доставшуюся от отца. В тринадцать лет мыла подъезды, в четырнадцать устроилась судомойкой в кафе. К восемнадцати сколотила состояние, которое пошло на покупку бэушного, но вполне приличного байка. Из дома мы ушли вместе, чем очень облегчили жизнь отчиму и до дрожи боявшейся потерять его матери. Сняли комнату. На большее пока не хватало. «Шатуны» Варьку признали. Даже Бомбей разглядел в девчонке одному ему ведомую приметку, по которой делил всех на своих и чужих.
        -Ага,- хмыкнул Пухлый.- За сутки нагородили? Позавчера тут катались. Не было!
        -Могут,- пожал плечами Чахлый.- По типу конструктора. Привозят готовые детали, собирают и…
        Батя многозначительно повёл глазами на обшарпанную побелку. Кое-где на стенах проступали замазанные известью рисунки и надписи на разных языках. Сразу понятно - пивнуха видала виды. Что-то не клеилось.
        -Где чёртов бармен?!- не выдержал Лихо.- Если не явится и не объяснит, что за дела, разворочу эту голубятню на хрен!
        -М-м-м,- одобрил я назревающий акт вандализма. На вразумительную поддержку сил не осталось. Ватные руки с трудом удерживали пульсирующую болью голову. Вокруг клубилась закипающая муть. Ещё немного и я бесславно рухну на усеянный черепками пол.
        В ночное сегодня я потащился назло Варьке. Градусника в хозяйстве не нашлось, но и так было понятно, что на моей раскалённой макушке можно жарить глазунью. Варька зверствовала, пыталась запретить мне намеченную вылазку. Стараясь показать, кто в доме хозяин, сделал я всё наперекор. Похоже, зря. В дороге меня скрутило. «Шатуны» свернули на неказистый просёлок с мыслью развести костёр и дать мне отлежаться. Тут-то, как из-под земли вырос этот неведомый никому бар. Сказать, что мы удивились - ничего не сказать. Местные трассы, просёлки и даже лесные тропки перепахивались нашими колёсами годами. Разве могли пропустить мы притаившееся в сотне метров от дороги питейное заведение! По всему выходило, бар появился здесь в считанные дни. Вот только на новостройку он похож не был…
        -Опа,- выдохнул Чахлый, отрываясь от наполовину опустошённой кружки.
        Мы повернули головы в сторону, куда он таращился. На фоне окна в неясном мерцании уличного фонаря проступал жалкий силуэт: сгорбленная спина, сутулые плечи, мешковатая рубаха. Между выпирающими лопатками змеились собранные в пучок седые пряди.
        -А этот-то откуда свалился?- оторопел Лихо.- Не было ж никого.
        Старик смотрел в залитое световыми разводами стекло. Ничего не пил и, вообще, для клиента дешёвой забегаловки вёл себя странно.
        -Местный, вроде. Сейчас узнаем, что за чертовщина тут творится. Сань, угостишь деда,- распорядился Бомбей. Я плачу.- Он поднялся. Переговоры были недолгими. Минуту спустя, вернулся вместе с поздним посетителем подозрительного заведения. Подбородок, лоб, скулы незнакомца покрывала паутина замысловатых узоров. Бронзовая кожа, татуировки, раскосые чёрные глаза, собранные в жидкий хвостик волосы - да уж, именно так я и представлял себе престарелого жителя затерявшейся на российских просторах деревеньки.- Это Аюп,- представил гостя батя. Выдержав паузу, с сомнением добавил: - Говорит, много лет сюда ходит.
        -Ничего не понимаю!- Варька отставила массивную кружку.- Дедуль, хозяева-то тут имеются?
        -Имеются,- откликнулся тот, кряхтя, забираясь на высокий табурет.
        Мы пожирали Аюпа глазами, ожидая разъяснений, но старик молча тянул пиво и щурился на тусклый светильник, свисающий с потолка.
        -Значит, был здесь этот миленький салун?- поторопил Паркет, ерзая от нетерпения.
        Дед закивал с невозмутимостью китайского болванчика.
        В эту секунду из двери, в которую мы уже раз сто пытались прорваться, вынырнул бармен. Обозрев усыпанный глиняным крошевом пол, даже бровью не повёл. Принялся тереть стойку полотенцем. Восседающего на ней Лихо, словно не замечал.
        -Дурдом,- заключил Саня, по собственной инициативе сползая со стойки.
        С вопросами на бармена накинулись скопом. И тут меня накрыло окончательно. Кто что спрашивал - не помню. Кто что отвечал - подавно. Я уронил голову на приятно холодящую лоб столешницу и мерно закачался в мягких волнах полудрёмы. Сонное сознание изредка улавливало эхо чьих-то голосов: «не было», «было», «никогда», «всегда».
        Меня выволокли на улицу. От холодного воздуха саднило потрескавшиеся губы, заломило дёсны. Кто-то сунул мне в руки здоровенную чашку с горячим чаем. Потом усадили на байк. Навалившись на Варьку, я ткнулся пылающим лицом ей в плечо. Идиотское, наверно, зрелище, но мне было всё равно. Зарычал мотор. Дорогу помню смутно - норовящие ударить в лоб огни; обжигающий ветер; обрывки проклятий. Ещё помню выбившиеся из-под шлема Варькины волосы. Они пахли крапивой и щекотали нос. Ужасно смешно.

* * *
        Вытрясающие из меня душу руки были неумолимы. Я попытался уползти от них под одеяло, но они достали меня и там. Пришлось покориться. С трудом разлепив отёкшие веки, я сердито глянул на сестру. Тёмные брови Варьки сошлись на переносице, в зелёных глазах затаились болотные огоньки. Весь вид её говорил - случилось нечто поганое.
        -А?- задал я вопрос. С Варькой нас роднило что-то куда более надёжное, чем единоутробное происхождение. Поняла она меня и сейчас.
        -Паркет звонил. Ребята пропали,- выдала она с несвойственной её полу лаконичностью. Моя сестра говорила всегда кратко и по делу.
        -То есть?- Я приподнялся на локте. Голова отозвалась тупой болью, поплыла.
        -Батя с Пухлым байк твой пригнали, потом обратно вернулись. Вроде, буза там у них какая-то вышла.
        -У Бомбея с Пухлым?!- Я не верил своим ушам.
        -Да ну! Бомбей, кажется, всех оптом послал.
        -Погоди, я чего-то не догоняю…
        -Сама ничего не поняла. Знаешь же, как Паркет излагает. Поеду к нему, выясню детали. Лекарства тебе купила. Пей. Врача вызови, больничный возьми. На мою зарплату долго не протянем.
        -Стой!- Я вцепился в её рукав.- Хрен с ними, с лекарствами! Что Паркет сказал?
        Варька смерила меня оценивающим взглядом. Видно, решала, стоит ли воспалять мой и без того воспалённый рассудок дурными новостями.
        -Утром Паркету звонила эта… как её… девица Пухлого…
        -Ленка,- подсказал я.
        -Точно. Сказала, Пухлый домой не вернулся. Мобила вне зоны. Названивала всем по списку. Чахлый и Лихо тоже вне доступа. Твой мобильник я отключила, по-моему, ты вчера неважно соображал. Паркет - первый кого достала. Он ей и бухнул, что мужики вчетвером куда-то намылились.
        -Куда?
        -А я знаю?!- взвилась Варька.- Мы же слились в начале банкета. Ползли, как…
        -Не бухти!- Я поморщился. Свою вину и без сестриных нотаций осознавал в полной мере.- Кто пропал-то?
        -Чахлый, Лихо, Пухлый и… Доктор.- Она отвернулась.
        Я внимательно посмотрел на Варьку. Давно подозревал, что с Жекой у моей далёкой от любовной лирики сестрицы не всё так просто. Узнаю, убью! Медик-недоучка, носящийся в ночи на байке под аккомпанемент оперных арий, заглушающих рёв мотора - нет уж, моя сестра достойна большего.
        -Значит, Доктор…- прошипел я.
        -Дурак ты!- Варька фыркнула.- Батя, кстати, тоже на звонки не отвечает, хоть уехал и не с ними. Дома его нет. Паркет ходил.
        -Первый раз что ли? Он никогда не докладывается. Бомбей - человек востребованный. Наверно, подался воскрешать хорошими мототрюками очередной дохлый сценарий.
        -Мне-то чего не ответить? Мы ж с ним не цапались!
        -То ты его не знаешь,- скривился я.- Приступ мизантропии: вся жизнь - дерьмо, все люди - свиньи, и солнце - долбанный фонарь. Остынет, возьмёт. А те…- я пожевал губу - может, в дозор ушли?
        Дозорами мы называли длительные походы, растягивающиеся на неделю, две, а то и на месяц.
        Сестрица состроила мину, которую я про себя называл «сострадательная гиена».
        -Пухлый без Ленкиной резолюции шага не ступит.
        -М-да…
        -Короче,- Варька встала - поехала к Паркету. По трассе пройдём. Вдруг зависают где.
        -Нормально!- занервничал я.- А я тут пилюльки глотать буду в полном неведении? Слили меня?
        -Вернёмся, расскажу,- отмахнулась сестрица.- Лечись. Если не найдутся, в ментуру заявим: спасите, помогите, потерялись четыре мальчика на байках.- Она иронично наморщила нос.
        К вечеру Варька не появилась. К утру - тоже. Их с Паркетом мобилы безучастно извещали, что абоненты болтаются где-то вне зоны обслуживания.
        Теряя и без того готовую взорваться голову, я принялся обзванивать морги и больницы. По нулям.

* * *
        На вторые сутки, поправ воспоминания о Варькином сарказме, я позвонил в милицию. Сбивчивый рассказ выслушали и предложили подъехать. Оседлать одноцилиндрового «брата» я был пока не в силах. Позорно упав в такси, добрался до отделения.
        Дюжий мужик за столом смотрел брезгливо. Видно, принадлежал к тому типу людей, которые уверены - всяк живущий по сценарию отличному от их собственного, дышать недостоин. Впрочем, отчасти я его понимал - похожий на бледную поганку неформал с провалившимися глазами нёс какую-то околесицу о всплывающих в ночи барах и стариках-«индейцах». По-моему, служивый не столько слушал, сколько присматривался, не расширены ли у меня зрачки.
        -Разберёмся,- дал под занавес он вечное в этих стенах обещание.
        Я понял, разбираться будут, но от служебного рвения не сотрутся.
        С настойчивостью дятла я названивал Бомбею. Батя безмолвствовал. Или тоже был развеян по ветру какой-то ненавидящей «Шатунов» силой?
        Отодвинув занавеску, отгораживающую Варькину половину комнаты, я сел на кровать. Подушка примята. На ней потрепанный томик: Вениамин Каверин «Открытая книга». Нос щекотнул едва уловимый аромат крапивы. Я сжал кулаки и тихонько заскулил.
        Наконец, я оклемался настолько, чтобы с грехом пополам держаться в седле. Взгромоздился на байк, рванул с места. Тут же был вынужден сбросить скорость. Превращать в «акулу» городскую однополоску - это уж слишком. С осторожностью «чайника» дотащился до дома бати.
        За дверью буйствовали «Led Zeppelin». Означало это одно - Бомбей на месте. А мобилу не берёт - гневаться изволят. Сволочь! Переупрямить батя мог бы стадо ослов. Характер выдерживал месяцами. А, вероятно, не очень-то в нас нуждался. Его и Бомбеем прозвали, вычленив ключевое слово из популярного некогда выражения «псих-одиночка из Бомбея». Надавив на звонок, я вжался в косяк, чтобы не быть замеченным в глазок.
        Батя купился. Приоткрыв дверь, высунул лохматую голову, чтобы обозреть площадку. Я прыгнул и, благодаря эффекту неожиданности, ввалился в негостеприимный дом.
        Если батя не летел под грохот «Led Zeppelin» на байке, он пил. Спасало Бомбея одно - на байке он был почти всегда. Судя по мутному взгляду и цвету помятой физиономии, на этот раз пауза затянулась. Всюду валялись бутылки, вскрытые пакеты из-под полуфабрикатов, источали удушливый запах консервные банки до краёв забитые окурками. Словом, глад, хлад и рефлексия.
        О пропаже четвёрки батя знал. Известие об исчезновении Паркета и Сестрёнки заставило его шумно выдохнуть и судорожно сглотнуть.
        -На колёсах?- коротко осведомился Бомбей. Я кивнул.- Он плеснул водку в свой стакан, залпом выпил и тяжело двинулся на кухню ставить чайник. Зануда.
        Я пил чёрный, как гудрон, чай. Рот связало, точно жевал незрелую хурму. Бомбей подошёл к своей «шарманке». Выключил. Я вздохнул с облегчением. Переорать бородатых мужиков из «Led Zeppelin» было непросто.
        -Так и знал, что этим кончится,- скрипнул зубами батя.- Предупреждал. Но вы ж умней умных. Потому и зарёкся со щенками дело иметь. Своего головняка хватает, чтобы из-за вас ещё локти кусать. «Акула» та трасса. Понял, да? Думал, простила. А она… стер-р-ва…- Бомбей схватился за бутылку.
        -Подожди,- я замотал головой.- С три короба навалил. «Акулы», щенки, в чём прикол-то? Чем мы тебе не угодили?
        Батя насупился.
        -Лучше б меня взяла, тварь!
        Я зло зыркнул на Бомбея.
        -Тебе не кажется, что не время сейчас для посыпания пеплом? Засел тут, как бирюк. Водку трескаешь.
        -Ты меня не стыди!- Бомбей грохнул кулаком по застеленному выцветшей клеёнкой столу. Потом сник, заговорил глухо, точно выдавливая из себя фразы.- Сам себя круче твоего сгрызу. Я её «акулой» сделал. Давно. Тогда и слова такого не было - байкер. Черти на швейных машинках нас называли. Нарезался раз до тех самых белых лошадей. Перед своими покуражиться захотелось, очков набрать. Трюк такой есть - таран, знаешь, небось. Публике нравится. Прёшь на сближение, на последних метрах сворачиваешь.
        -Ну?
        -А я не успел. Меня вытащили, а Лёха-Швед… на месте… Тоже ведь щенками были. В грудь потом себя бил - не сяду на байк больше. Не смог.
        -Паршиво, конечно, но мы-то причём?
        -Притом! Смотреть, как вы на моей «акуле» бьётесь - оно мне надо?! Набрались эти четверо смелых тогда под завязку. Как людей, просил - поворачиваем! Да дуракам пьяным море по колено, упёрлись - поедем брататься и всё. А у меня зуммером в башке - по моей же «акуле» пойдут! Вроде, своими руками я их… Как Шведа…
        -Брататься?- С трудом отжал я суть из самобичевания, вызревшего на щедро политом алкоголем чувстве вины.
        -А-а,- он отмахнулся.- Дед-то с придурью оказался. Сидел, молчал… Потом забубнил - народ, знаки какие-то… чёрт разберёт.
        -Какие знаки?
        -Ты образину его видел?- Батя искоса глянул на меня.- На татуировках старик подвинут. Может, на зоне «регалкой» занимался. Там это в почёте. Не знаю. Короче, задумал на халяву осчастливить - «рекламку» сообразить. Чтобы издали видно было, «Шатун» идёт! И наколоть сам обещал. Наши и загорелись. Детство сопливое - родство феньками обозначать. Феньку и чужой нацепит.
        -А ты, значит, отказался,- поторопился вернуть я Бомбея в колею повествования.
        Батя передёрнулся.
        -Я знаю, ради чего на байк сажусь. Мне урковских штемпелей о том на шкуре не надо. И со щенками, для которых общее тавро дороже мозгов, связываться больше не собираюсь. Живите, как знаете. Стадо вы!
        -А Варька с Паркетом просто под раздачу попали?
        -Считай так,- отрубил Бомбей.- Детский сад ваш пасти не подписывался.
        -Понял.- Я встал. Меня трясло.- Отдыхай, нежная душа. Как бы от наших проблем нервические припадки у тебя не приключились. Больше беспокоить не буду.

* * *
        Пока готовил заскучавший за время моей болезни байк в дорогу, стемнело. Постоянно ловил себя на том, что прислушиваюсь, не зазвонит ли телефон. Мобила молчала. Значит, в ночное пойду один. Непривычно. «Шатуны» всегда ходили в связке. Разве только Бомбей любил прокатиться в гордом одиночестве. Но он всегда слыл типом вне всяких правил.
        Под колёсами напрягла бетонное тело «акула». Внутри у меня ворохнулся липкий страх. Сумел же старый леший вколотить суеверный ужас перед располосованными разметкой людоедками!
        Я сжал зубы, бросил взгляд по сторонам. Мимо мелькали светящиеся окна деревенских домов и фары уносящихся прочь машин. Огни меня успокаивали. Были чем-то вроде знаменитого кольца царя Соломона. Говорят, начертанная на нём, истина - «И это пройдёт» - здорово вправляла венценосцу мозги. О том же твердили огни. Некоторые, выплывая из темноты, приближались, согревали мыслью «ты не один». Другие слепили глаза, грозя сбросить с дорожного полотна. И эти, и те, чиркнув рядом, бесследно таяли за спиной. Огни служили наглядным примером: победы и поражения, беды и радости, страхи и надежды - всё со временем блёкнет и скрывается за поворотом. Так стоит ли превращать свою жизнь в вечное поле брани? Когда огни помогли мне понять это, в жизнь мою вошли свобода и воля. Ушёл страх, что где-то я не успею, не вскарабкаюсь на очередной пьедестал. Не финиширую первым в запущенной кем-то крысиной гонке. Я перестал цепляться за возведённые в абсолют условности. А, если вдруг забывался и начинал по какому-то поводу излишне вибрировать, огни отрезвляли: «Эй, парень! Ты, ясен свет, не Соломон, но всё же…». Так что байк,
дорога и огни были мне жизненно необходимы. Не ради дешёвых пантов, за которые Бомбей так ненавидел тех, кого величал «трюкачами».
        Сейчас, вытекающая из стремнины огней, соломонова истина что-то не грела. Всё, значит, уйдёт? И увалень Лихо? И бунтующий не понятно с чего Доктор? И добродушный рохля Пухлый? Чахлый… Паркет… Моя суровая амазонка Варька… Да пошли вы, огни!
        Я крепче вцепился в руль и врезал по газам. Удерживать байк стало труднее. Зато выветрились посторонние мысли.
        Поворот на просёлок узнал сразу. Отсюда начинался путь исчезнувшей четвёрки. Я повернул и скоро увидел тусклый свет в окне злосчастного бара.
        Заведение снова встретило меня звенящей тишиной и густым духом застоявшегося сигаретного дыма. Я проследовал к стойке и принялся ждать бармена. Может быть, он ответит, где живёт старик, сманивший моих бесшабашных приятелей.
        Едва я устроился у стойки, затылком почувствовал цепкий, как репей, взгляд. Обернулся. Аюп сидел на прежнем месте. Вот только смотрел не в окно, а на меня.
        -Один пришёл, значит.- Он вздохнул. Во вздохе сквозило разочарование.
        -Где они?- Отчего-то я не сомневался, старик знает, о ком речь.
        -Там.- Дед вскинул равнодушные глаза к потолку.
        Жест был красноречивый. Не соображая, что делаю, я метнулся к Аюпу. В себя пришёл, когда ледяные пальцы старика сжали мои запястья. Я держал его за грудки, приподняв над скамьёй, с губ срывались клочья рождённых назревающей паникой фраз. Аюп не сопротивлялся, не пытался вырваться или защититься. Он с усмешкой смотрел мне в зрачки. По спине побежал холодок. Ослабив хватку, я облокотился коленом о скамью, преграждая старику путь к отступлению.
        -Веди!
        -За ними пойдёшь?- Амбразуры дедовских раскосых глаз превратились в щёлки.
        -Веди, говорю!
        Мы выбрались из бара. Я уселся на байк и кивнул на сидение позади себя. Старик на меня даже не взглянул, пошёл в обратную сторону.
        -Стой!- заорал я, кидаясь следом.- Убью гада!
        Аюп неспешно ковылял по дороге. Я бежал за ним минут пять. Сгорбленная спина всё так же маячила впереди. Дистанция не сокращалась. Скоро я выдохся, в боку закололо. Недолеченная болячка давала о себе знать. Я остановился и, согнувшись пополам, стал восстанавливать дыхание. Одним глазом следил за стариком. Расстояние между нами оставалось прежним. Бред! Держа Аюпа в поле зрения, попятился к байку.
        Из-под колёс взметнулся столб пыли. Не разбирая дороги, я нёсся по скользящему в свете фар просёлку. Луч выхватывал из мрака ни на сантиметр не приближающуюся фигурку старика. Утонул в темноте призрачный бар. Вокруг не светилось ни одного окна. Во всём мире остался только я, безумный старик, да бросающийся под колёса просёлок.
        Сколько длился этот немыслимый путь, не знаю. По-моему, время здесь сошло с ума. Как, впрочем, и пространство, упорно не подпускающее меня к бредущему вдоль обочины деду. Я вопил вслед старику какие-то угрозы, матерился, умолял, но он продолжал идти, так ни разу и не оглянувшись.
        Наконец, мой проводник остановился у дверей приземистой избёнки, скатанной из толстых некрашеных брёвен. Аюп взобрался на высокое крыльцо и уставился на меня немигающими страшными глазами. Ждал. Я слез с байка и безропотно последовал за стариком.
        В доме было холодно. Пахло первым снегом и пряными травами. Неожиданно передо мной полыхнул огонь. Я отшатнулся. Когда глаза привыкли к яркому свету, я разглядел посреди комнатушки сложенный из серых камней очаг. В нём плясали языки пламени. Больше в доме не было ничего.
        -Где мы?- Я чувствовал как вслед за временем и пространством медленно, но неуклонно теряю рассудок.
        Старик не ответил. Заговорил о деле.
        -Ты объединишься со своим народом, если примешь знак.
        -Какой ещё знак?
        В воздухе затеплился замысловатый рисунок: то ли иероглиф, то ли руна, то ли кабалистический символ. В центре просматривалась лежащая на боку восьмёрка.
        -Этот.
        Я похолодел. Как-то мне приходилось слышать об одном чокнутом, приносящем человеческие жертвы языческому идолищу. Чтобы бестолковый дух ничего не перепутал, тела маньяк помечал, вырезая на них какие-то пиктограммы. Я снова ринулся к проклятому старикашке, на сей раз с вполне определившимся намерением свернуть ему шею.
        -Урод! Ты грохнул их из-за чёртовой татуировки?!
        От бешенства я был готов сунуть маразматика башкой в огонь и держать до тех пор, пока он не выложит, куда дел изуродованные тела. Я ухватил старика за костлявые плечи и… поймал лишь воздух. Не удержавшись, полетел в костёр. Адская боль пронзила ладони, опалила лицо. С диким рёвом я откатился в сторону.
        -Зачем желаешь другому, что не желаешь себе?- назидательно заметил старик. Теперь он стоял позади меня. Как там оказался, неизвестно. Боль отступила как-то вдруг. Я посмотрел на ладони. Ни ожогов, ни сажи, которой только что были покрыты руки.- Ты принимаешь моё условие?
        Вникнуть в происходящее я уже не пытался. Если честно, сейчас меня интересовало одно.
        -Ты толком скажи, они живы?
        Старик потёр расписной лоб.
        -Там, где они теперь, смерти нет.- Подумав, тихо прибавил: - Жизни, правда, тоже.
        -Но вернуться они могут?
        Аюп пожал плечами.
        -Если будет выполнено ещё одно условие. От тебя зависит многое, но не всё.
        Из дедовых недомолвок понял - если не соглашусь, безбашенных «Шатунов» больше не увижу.
        -Где колоть?- спросил я, срывая с себя куртку.
        Лицо старика исказила кривая улыбочка. Сияющий на уровне глаз иероглиф дрогнул и вдруг ринулся в мою сторону. Я отпрыгнул. Поздно - кожа на лбу с шипением всосала светящийся голубоватым светом знак. Боли не было.
        -Скоро ты встретишься с ними.- Ничего не объясняя, Аюп шагнул к двери.
        Когда мы спустились с крыльца, старик указал на байк. Я повиновался.
        Снова фары нашаривали в темноте трассу. Теперь это был широкий фривей, рассечённый жёлтыми линиями разделительных полос. Всегда хотел прокатиться по фривею! Вот только вынырнувшая из американской действительности дорога смотрелась в этом бредовом мире странно. Не успел я подумать об этом, тут же услышал.
        -Здесь каждый имеет тот путь, о котором мечтал.
        Я вздрогнул и едва не выпустил руль. Голос принадлежал Аюпу. Звучал он негромко, но ни рёв мотора, ни свист ветра его не заглушали. Казалось, он проникает в сознание, минуя уши. Придя в себя, я смекнул - старик готов пооткровенничать.
        -Что значит твой знак?- Отражённая в зеркале заднего вида физиономия с мерцающим на лбу иероглифом меня, признаться, порядком удручала.
        -Бесконечность. Вечная дорога,- отозвался Аюп.
        В это мгновение впереди сверкнули огни. По фривею двигалась небольшая колонна мотоциклистов. Я не мог разглядеть их в тумане сырой ночи, но даже тени сомнения не возникло - «Шатуны». Я бросился нагонять их.
        Не подчиняющееся никаким законам пространство на этот раз оказалось лояльней - расстояние между нами стремительно сокращалось. Я уже видел выбившиеся из-под шлема тёмные волосы Варьки. Приблизившись на максимально возможную дистанцию, я заорал, пытаясь привлечь её внимание. Варька не обернулась. Я принялся судорожно давить на сигнал. Результат тот же.
        -Её здесь нет. Это фантом.- Донёсся до меня голос Аюпа.- Она движется в другом измерении - в мире, созданном ею самой.
        -Но почему я её вижу, а она меня нет?!
        -Ты ждал, что встретишь её здесь. Она же этого не знала. Твоя память нащупала её образ в бесконечном множестве измерений. Такое здесь место - несчётно миров-призраков, рождённых воображением и памятью. Разорванное пространство.
        -И когда это треклятое пространство срастётся?- завыл я, теряя всякое терпение.
        -Едва вы отыщете брод, Сшивающие Пространство пройдут по нему в следующее измерение и бесконечность будет продлена.
        -Что ещё за Сшивающие?- Голова у меня шла кругом.
        -Сшивающие Пространство, это мой народ,- терпеливо пояснил голос Аюпа.- Мы идём по вечному пути из измерения в измерение. Тем самым длим бесконечность. Но сейчас мы не можем продолжить наш путь. Нам требуется помощь. Не спрашивай, какая. Не всё зависит от тебя.
        Я раздражённо плюнул. Пробиться сквозь словесные дебри потерял всякую надежду. Как и предугадать, где окажется Аюп в следующую секунду. Теперь силуэт старика виднелся впереди колонны, оставаясь всё так же недосягаем.
        -Ты можешь просто сказать, когда эта ерунда кончится?!
        -Как только будет выполнено последнее условие.
        -Скажи, я всё сделаю!
        -Это не в твоей власти.
        Аюп умолк. Сколько ни старался я докричаться до старика, больше он не отвечал. В авангарде колонны вихрилась проткнутая лучами фар пустота - Аюп пропал. Я попытался обойти монолитный ряд следующих впереди меня байков. Расстояние между мной и Варькой не изменилось ни на миллиметр. Попробовал затормозить - байк не реагировал. Всё что я мог, глотать пополам с горячими злыми слезами нескончаемое пространство. Милю за милей, километр за километром, версту за верстой.

* * *
        Я давно привык к своему новому миру - мчащийся на меня фривей, разметка и ночь. Ещё в мире этом жила освещённая светом фар мотоциклистка. Когда-то она была дорога мне… кажется. Все воспоминания унёс свистящий в ушах ветер. Мне нравилось мчаться вот так: бесцельно, бездумно. Нравился мой очищенный от чувств и мыслей сплин. Порой сквозь оцепенение просачивалось Знание - несущаяся впереди девушка, трасса, жёлтые полосы на бетоне придуманы мной. Реальна только пустота, куда я погрузил все эти образы. А, возможно, нет и меня. Всех нас придумал холодный вакуум.
        Но однажды пустота взорвалась. Мою нирвану вспорол посторонний звук. Он нарастал, ширился и, наконец, врезался в уютное небытие, в котором я успел так славно прижиться. Баюкающий кокон полусна-полуяви осыпался звенящими осколками. Тут же на меня обрушился шквал забытых голосов, лиц, пейзажей. Вырвался из сознания, ударил больно и яростно. Разом навалились горечь и ликование, тоска по кому-то и выворачивающая наизнанку ярость… Я захлебнулся беспредельным счастьем обрести всё это снова. Задохнулся от ужаса, что вернувшееся может остаться лишь смутным миражом, дежа вю.
        Мотоциклистка обернулась.
        -Варька-а-а!!!- заорал я.
        Она услышала.
        -Ма-а-акс!!!
        Услышали и другие. Паркет, Чахлый, Пухлый, Лихо, Доктор - их голоса подхватывал жёсткий, наотмашь бьющий по лицу ветер. Пространство дрожало от наших воплей, но так и не подпускало друг к другу. Гром позади меня стал оглушительным, рассыпался визгом гитар и камнепадом ударных - старые, добрые «Led Zeppelin». Обернувшись, я увидел нагоняющий меня байк. Шлема на седоке не было. Развевающиеся космы, всклокоченная борода, колючий взгляд и… иероглиф с восьмёркой. Нас теперь было восемь. Отмеченная знаком бесконечности восьмёрка! Не об этом ли условии говорил Аюп?!
        -Батя!- не веря своим глазам, прохрипел я. На большее сорванного голоса не хватило.
        Бомбей встроился в колонну. Из темноты стал проступать подсвеченный восходом горизонт. Взрезавшая чёрную пустоту полоса ширилась. Землю от неба отделил ослепительно-изумрудный просвет. В мозгу мелькнуло - вот оно, измерение, куда стремится народ Аюпа. Мысль пришла внезапно, словно кто шепнул её в сознание. Послышался смешок. Я узнал его.
        Вдруг стало легко и свободно, точно выполз с расквашенной просеки на гудящую под колёсами бетонную трассу.
        -Брод, говоришь, старый хрыч?! Будет тебе брод!
        Идущий во главе колонны Доктор что-то кричал, тыча рукой вперёд. В направлении изумрудного просвета двигалась другая колонна: автомобили и кони, верблюды и ишаки, велосипеды и телеги… И много, очень много пеших людей. Колонна тянулась нескончаемой змеёй, чья голова упиралась в горизонт.
        Неуправляемые байки с неуклонностью лавины летели в гущу не замечавшей нас толпы. Я следил, как Доктор борется с взбесившейся машиной: крутит в сторону руль, пытается положить байк набок, терзает тормоза. Бесполезно. Расстояние между колоннами таяло. Я уже мог разглядеть плюмаж на шляпах франтоватых всадников; клетки на килтах; посохи карабкающихся на невидимые горы скитальцев; воткнутые в волосы женщин костяные гребни.
        Оглашая окрестности рёвом сигналов, мы врезались в толпу. Я склонился к самому спидометру и втянул голову в плечи. Лучше уж сразу влепиться в какой-нибудь автопоезд побольше, только бы не слышать хруст ломающихся костей и вопли покалеченных людей! Байк нёсся ровно, не натыкаясь ни на какие преграды. Открыв глаза, увидел, что байки мчатся сквозь строй людей, лошадей, кибиток и машин, не причиняя никому вреда. Одни путники шли, держа в руках пылающие факелы. Другие щурились, словно, в глаза им светило полуденное солнце. Некоторые прятались от незримого дождя, накрыв головы плащами, капюшонами, а то и просто ветошью. Порой кто-то из странников бросал в нашу сторону равнодушный взгляд. Интересно, почему одни нас видят, а другие нет? Пересекающиеся миры? Забавно. А я-то всегда считал, что бесконечность измеряется только в километрах…
        Прострелив толпу навылет, мы снова встали на погружённую во тьму трассу. Изумрудный горизонт проскочили. Порвали, как ленточку на финише! Сияющая полоса осталась за нашими спинами. Впереди снова лежал бесконечный ночной фривей.
        Бомбей смачно матерился. Байк Доктора вильнул и остановился. В сторону ушёл Лихо. Я надавил на тормоз. Байк начал замедляться. Наши «кони» снова стали ручными. Я оглянулся и увидел, что небо позади мотоколонны залито ярким лимонно-зелёным светом. В нём растворялись люди, лошади, кибитки и машины. По всему выходило, брод мы отыскали.
        Дружественные тычки и объятия были розданы. Первые впечатления излиты. Выяснилось, кстати, что пока я носился по фривею, Паркет кружил по горному серпантину. Лихо блуждал в пригородах Амстердама. Варька распугивала рёвом мотоцикла томный ночной Париж…. Вместе с Доктором… Гадский папа! Короче говоря, было чем поделиться. Осталось выяснить, куда нас занесло и есть ли шанс выбраться из этого коллективного глюка. Мы стояли полукругом, не зная, что предпринять.
        -Сейчас бы сюда деда этого,- пробурчал добряк Пухлый.- Не посмотрел бы на лета, в бар-раний рог бы!
        -Пробовал, не советую,- хмыкнул я.
        -Значит, впрок наука пошла.- Старик стоял поодаль.
        Мешковатую клетчатую рубаху сменила безрукавка, пошитая из шкуры неизвестного науке зверя с длинной курчавой шерстью. Из-под неё торчал расписанный витиеватым орнаментом килт. Бомбей двинулся к Аюпу. Походка, утонувшая в широченных плечах шея, обозначившиеся на спине бугры - вид его не предвещал ничего хорошего. В воздухе задрожало напряжение вольт этак в миллион.
        Спасение явилось, откуда никто не ждал.
        -Дедуль, а эта хрень теперь навсегда?- Варька жалобно смотрела на Аюпа, тыча указательным пальцем в сияющую на лбу тату.
        Первым не выдержал Паркет, хрюкнул и затряс головой. За ним прыснул в кулак Чахлый. Заразительно загоготал Лихо. Скоро хохотали все, кроме бати.
        -Бабьё!- сопел он сердито.- В эпицентре ядерного взрыва брови выщипывать будут!
        Доктор вразвалочку подошёл к моей сестре, обнял. Я сделал вид, что не заметил победоносного наглого взгляда, брошенного на меня. А потом он на меня не смотрел. Смотрел на Варьку.
        -Зачем навсегда?- Аюп улыбнулся.
        Я почувствовал, как по лбу пробежался пахнущий первым снегом и пряными травами сквозняк. Вспомнил заброшенную избушку с очагом посреди комнаты. Руны на лицах моих друзей гасли.
        -Не, ну чё за дела!- возмутился Чахлый.- Мне эта штуковина нравилась.
        -Если вынести знак в ваш мир, найдутся те, кто разгадает, чему он служит,- пояснил старик.- Опасно. Прокладывать путь в бесконечности дано не всем.
        -Только твоим что ли… как их?- Лихо сморщился, припоминая.
        -Сшивающие Пространство,- напомнил Аюп.
        -Это их мы переехали?- уточнил педант Чахлый.
        Старик утвердительно качнул головой.
        -Вы ж, вроде как, без нас раньше управлялись,- проворчал Пухлый.
        Это не был вопрос, скорее упрёк. Вселенские заморочки - ничто в сравнении с истеричкой Ленкой. В предвкушении визгливых разборок Пухлый робел. Мы это видели. Старику же нюансы личной жизни пыхтящего «шатуна», похоже, были невдомёк. Он ударился в объяснения.
        -Брод указать могут только те, с кем мой народ связан общим смыслом бытия - вечной дорогой. Это ещё одно подтверждение единства бесконечности - связь «идущих». «Идущие» есть в любом мире. Но между измерениями случаются провалы. В них время и пространство мертвы. В провалах бессильны законы Вселенной. Там бесконечность прерывается. Конечная бесконечность - абсолютное противоречие, погружающее в ничто всё сущее. Если такой провал не будет преодолен, пространство рассыплется в прах.
        -А если бы кто-то из нас не пришёл?- осторожно спросила Варька.
        -Тогда вы не были бы народом.- Старик поднялся и посмотрел на зеленеющий горизонт.- Пространство сшито, вы можете вернуться в свой мир по этой дороге,- он указал на мой ночной фривей. А, может быть, на улочки Парижа. Или на высокогорный серпантин… Произнеся это, Аюп двинулся к оставшемуся позади нас изумрудному сиянию. Неожиданно остановился и, обернувшись, бросил: - Только ведь не отпускает вечная дорога тех, кто однажды встал на неё. Вы можете выбирать.
        Решать ещё одну головоломку желания не было. И без того вопросов оставалось больше, чем ответов. Когда и кем мы были избраны? Почему Аюп сразу не рассказал всей правды о Сшивающих Пространство? Как определил, что «Шатуны» - народ? Откуда, наконец, взялся тот расчудесный салун, где с нас не слупили втридорога за выпивку и бой посуды, а, главное, оставят ли нам его в качестве прощального подарка.
        Мы оседлали байки и понеслись в темноту.

* * *
        Мимо бежали щиты с названиями деревень, домишки, бензозаправки и посты ДПС. Даже табуреты на обочине с выставленными на продажу солениями и вареньем вызывали щемящее узнавание. Трасса сузилась, жёлтая разметка побледнела. Я приветствовал каждую выбоину, покрываемую когда-то свирепым матом. Напрягало только, что провожали меня пышные июльские перелески, а встречали сейчас чёрные скелеты впавших в ноябрьскую хандру деревьев. Холодно, чёрт подери!
        А ещё не хватало беснующихся за спиной «Led Zeppelin». Я буду по ним скучать. Но таково батино решение. Как знать, может быть, позже кто-то из нас тоже выберет длящую бесконечность дорогу, по которой умчался Бомбей. Выберет и отправится искать притулившийся у просёлочной дороги бар, где у окна будет, как всегда, сидеть старик. И непременно найдёт. В этом никто из «Шатунов» не сомневался.
        Хлеб для чуди
        Работы велись круглосуточно. Рвались с деревянных насестов огни полыхающих факелов. В промозглой мути северной ночи двигались обесцвеченные сумерками силуэты людей. Одни, словно заслышавшие трубы Апокалипсиса покойники, поднимались из-под земли. Толкали впереди себя гружёные тачки. Другие спускались по деревянным сходням вниз - по колено, по пояс, по грудь. Казалось, чавкающая под ногами слякоть всасывала их в свои недра. Взлетали вверх чёрные фейерверки выбрасываемой из котлована почвы.
        Пётр Алексеевич стоял, наблюдая за неусыпным поединком теней и языков пламени - причудливая, трепещущая на пронизывающем ветру вязь. Стало не по себе. Многовековой покой Эни-Саари был нарушен. Нарушен им. Чем ответит Заячий остров - угрюмый и седой, похожий на отшельника, хранящего от мира одному ему открывшуюся тайну? Хотелось остаться наедине с этой загадочной землёй. «Всего-то восемьсот пятьдесят аршин,- размышлял Пётр, шагая прочь от бесноватых огней и растворённых в дождевой взвеси людей-призраков.- Невелика птица, а поди ж ты!»
        Остановившись у кромки воды, император вдохнул гнилостный сырой воздух - захлебнуться впору! Поёжился. Зыбкое покрывало холодной реки; грузное, напитанное влагой небо - неласков Эни-Саари. Хмурится, как девка на выданье, какой не по душе жених пришёлся. Противоположный берег щетинился островерхой лесной полосой. Деревья кололи рыхлые тучи, те сочились липкой моросью. Неуютно, зябко. Но что так тревожит болезненным, сладким предчувствием? По вершинам сосен стелился туман, превращая их в причудливые башенки и шпили…
        Сказочный, дрожащий в серой дымке город.
        Сплетённый из воды, земли и неба.
        Молчаливый и задумчивый, так не похожий на крикливое мельтешение пряничной Москвы…
        -Всё здесь Богово и моё,- прошептал Пётр.- Град Петров. Петербург. Мой оплот, моя крепость.
        Неуловимые предчувствия вдруг обрели очертания, сложились в образ прекраснейшего города великой империи. Города, призванного не только стоять на страже границ, но и несущего в века его имя. Пётр сжал кулаки, зажмурился. Ресницы были влажными.
        -Проклятый дождь…
        Чтобы успокоиться, Пётр Алексеевич заставил себя изменить ход мыслей. «Недурно бы создать документ, где говорится, что крепость заложена не Алексашкой, а мной лично… От воплощения Иисуса Христа 1703 года мая 16, основан царственный град Санкт-Петербург государем царем и великим князем Петром Алексеевичем, самодержцем всероссийским. Да, вот так хорошо. Пусть писаки и приврут чего, им не впервой…»
        -Не твоё это,- раздалось за спиной.
        Пётр порывисто обернулся. На него смотрели выцветшие до белизны старческие глаза.
        -Кто таков? По какому праву гавкать смеешь!
        Гнев и изумление в царском голосе слились воедино. Что за старик? Кому пришло в голову притащить на работы этакую развалину. Древний, только что мхом не порос, а худ - сквозь впалые щёки остатки зубов пересчитать можно.
        -Уходи с острова. Вся Россия твоя, не трожь чужого. Всем беда выйдет. Власть свою уноси. Крепкого вина она пьянее. В голову бьёт, разум отнимает. Нельзя крепость твою здесь ставить. Да ещё город с неё зачинать.
        Пётр вздрогнул.
        -Откуда про город знаешь?
        -Знаю. Ещё знаю, заморишь здесь народа тьму тьмущую. Ни перед чем не остановишься. А месту этому смерть видеть нельзя. Ни единый человек с жизнью расстаться здесь не должен. Велика смерти власть, поболе твоей будет. Не защитницей крепость станет - темницей, страшней которой нет в державе твоей. Для тех, кто властью наделён - так и вовсе могилой.
        -Безумный старик!- Щека у императора болезненно дёрнулась.- Что ты в военном деле понимаешь! Нам отвоёванное сохранить надобно. Под носом у Карла стоим. Чуешь, где цитадель ставим? Отсюда Нева двумя рукавами разбегается. Самый ход в Европу! Отстоим его - наш водный путь. Отдадим - останемся Россией лапотной, от всего мира отрезанной. Ничего, поди, о Столбовском договоре не слышал? По нему швед уж, почитай, сотню лет дороги нам в Европу не давал. Я дорогу ту у Карла силой вырвал, кровью солдата рассейского она полита! Торговать с Европой начнём, учиться будем. Швед за то, чтобы выход в Балтику вернуть локоть себе укусит! Отлежится после трёпки, снова полезет. Вон он, рукой подать, супротив стоит, зубами скрежещет. А ты - крепость не строй! Мне о малых жертвах думать не пристало, когда судьба державы на века вперёд решается. Разве поймёшь ты это, всю жизнь на печи просидевши?
        Пётр оттолкнул преградившего ему путь блаженного и хотел идти, но тот схватил его за рукав. В голосе ясно слышалась мольба.
        -Постой, до конца выслушай.- Острая белизна взгляда заставила царя приостановиться. Было в ней что-то пугающее и притягивающее одновременно.
        -Ладно, говори. Только коротко, вставать уж скоро, а я не спал ни часа.
        -Не дай смерти на острове случиться! Спокон веков капище здесь было. Аккурат, где крепость ставишь - жертвенник. Хлеб да зверя с рыбой спокон веков люди сюда несли. Помощи в охоте просили. Чтоб урожай земля родила. Да только… Тигр, пока человечины не отведает, стороной обходит. Раз попробует - уж нет для него яства слаще. Так и тут, не должен узнать жертвенник вкус власти. Недобрым закончится.
        -Так ты язычник!- Пётр смерил старца презрительным взглядом.- Жертвенник поганый спасаешь, стало быть.
        -Одна над нами Сила,- уклончиво сказал старик.- Я и твой народ уберечь хочу.
        -Вот и я свой народ уберечь хочу! От ружей да пушек неприятельских. Пострашнее они сказок твоих. Быть здесь крепости! Град Петров с неё начнётся, столица новая. Перед ней ещё голландец или немец какой шапку ломать станет. Уйди с дороги!
        -Столица, значит?- Блаженный глянул из-под кустистых бровей.- Стольный град - место силы всей державы. Во сто крат любое деяние умножает. С крепости-жертвенника град зачиная, весь его жертвенником делаешь. Столицу-жертвенник - строишь, всё государство на ту же участь обрекаешь. Не темницу здесь ставить надо.
        -Да уберёшься ли ты?!- взревел Пётр.
        Кликушество язычника окончательно вывело его из себя. Нелепее всего было то, что где-то в груди колючим ледяным клубком ворохнулся страх. Не сам ли просил откликнуться молчащий до сих пор остров? В бездонной пучине чьей-то чужой, сокрытой толщей веков, памяти тихо постанывал отголосок древней, как небо, веры пращуров. Неизбывное и вечное поклонение Солнцу и Земле. Сминая наползающее сомнение, Пётр швырнул старику в лицо:
        -Знаешь ли ты, безбожник проклятый, что, когда Меньшиков мощи святые в основание крепости закладывал, Господь знак дал - орёл над головами кружил, символ державы Российской!
        Крикнув это, император рванулся прочь.
        -Хорошо,- услышал он вслед - последнее скажу, своими руками сына крепости отдашь. Да только зря. На тебе и его кровь будет.
        Опомнился Пётр, когда под пальцами хрустнуло. Тонкая шея вещуна, сжатая руками государя-великана, посинела, тело билось в агонии. На губах лопались кровавые пузыри. В ужасе Пётр разжал пальцы, отпрянул. Предсмертные хрипы смолкли. Белые глаза стала заволакивать мутная пелена. Пётр Алексеевич кинулся прочь. Не раз подписывал он смертные приговоры. Случалось, убивал сам, но никогда вот так… немощного старика за одни слова безумные.
        -Не орёл то был - стервятник. Не остановишь теперь…- ударил Петра в спину тихий голос.
        Император замер. Обернулся. Нева лизала прибрежные камни илистым языком. Утро силилось пробиться сквозь плотную завесу туч. Берег был пуст.
        Рождалась крепость трудно. Кого бревном или другой какой тяжестью придавит, кто надорвётся. Свирепствовала чахотка и прочие хвори. Косил народ голод. Скоро стройка стала расползаться с Заячьего острова на десятки вёрст вокруг. Росла из сырой земли новая столица.
        В делах ратных построенной в самый короткий срок цитадели участвовать не довелось. Постепенно деревянные стены её покрывались камнем, рядом поднялся храм. За его возведением царь следил особенно ревностно. Точно спешил освятить землю, на которой зиждился исток града Петрова - Петропавловская крепость.
        Первыми заключёнными Трубецкого бастиона стали двадцать два матроса с мятежного парусника «Ревель». Умер в Петропавловских казематах сын Петра Великого царевич Алексей. Несмотря на невообразимое количество воздвигаемых церквей и соборов, Санкт-Петербург в первое же десятилетие унёс больше сотни тысяч жизней. Словно огромная смертоносная воронка, он тянул и тянул под хлюпающую землю своих строителей. Власть смерти стервятником кружила над новой столицей.
        Лицо Петра на белой наволочке выглядело особенно жёлтым. Веки отекли, стали прозрачными, похожими на студень. Царь с трудом приоткрыл глаза. Князь Меньшиков встрепенулся. Он давно сидел подле больного, ожидая, когда тот проснётся.
        -Помру я, Алексашка,- выдавил Пётр.- Скоро уж.
        -Да что ты, мин херц!- князь насмешливо фыркнул.- Ты! От простуды какой-то!- Смешок дался Меньшикову с трудом. Кто бы что ни говорил, он искренне любил своего взрывного, порой жестокого, но, в сущности, одинокого и скрыто от прочих страдавшего государя.
        Пётр Алексеевич чуть хлопнул ладонью по покрывалу. Должно быть, отмахнулся.
        -Ты вот что, последи, чтобы меня в Петропавловской усыпальнице положили, не вздумали отдельно чего городить.
        -Мин херц…
        Царь Пётр поморщился, двинул указательным пальцем - не смей перебивать.
        -Не приняли жертвы моей… сына. Думал, остановлю мор, царевича отдал. Напрасно всё. Власти у него не было. Им-то власть нужна. Моей бы хватило. А я…- Пётр Алексеевич начал задыхаться.- Виноват я. Когда Алексея… не приняли, тысячами жизней заплатил, чтоб самому остаться… Ты не думай, не страшился я смерти. Отдал бы жизнь, если б сын начинания мои мог продолжить. А он слаб был, податлив. Загубил бы дело. Не приняли. Я им был нужен. Я или смертей тысячи. Власть…
        -Заговариваешься ты, мин херц?!- покачал головой князь, кладя на лоб Петру ладонь.- Жар у тебя.
        -Сам к ним пойду,- прохрипел царь.- Каяться буду. Горяч был… страстями обуян… За дело своё любую цену платил… не считал.- Внезапно глаза государя сверкнули, он схватил запястье Меньшикова, дёрнулся. Тут же приступ удушья сдавил Петру горло. Слова с трудом протиснулись сквозь судорожный кашель.- Нужна нам… та крепость… была! Нужна… Только… не вперёд её ставить… не такой… ценой. Церковь вперёд…
        -Что ж тебе каяться?!- Князь осторожно вытянул руку из-под ослабевших пальцев Петра.- Ты Россию из тёмного угла вывел. Считаться с нами заставил. А цена… что ж - человек в муках рождается, а тут целая империя.
        Пётр его не слышал. Блуждая взглядом по потолку, шептал горячо и скоро.
        -Понял я, что за власть им нужна… Такая, чтоб народы ворочала. Или один, кто властью такой наделён, или уж тысячей смертей власть. Этакое тоже историю перекраивает. Так-то, Алексашка. Пойду прощение…
        Голос Петра стал вовсе неслышен. Он что-то бормотал ещё, но разобрать слов было уже невозможно. Меньшиков с болью смотрел на опухшее лицо умирающего. Похоже, государь бредил. Знать, и впрямь, скоро преставится. Но царь промучился ещё несколько дней.

* * *
        Граф Алексей Григорьевич Орлов отложил письмо. Возможно ли, чтобы Екатерина, всегда поражавшая его прозорливостью чрезвычайной, вдруг проявила такую недальновидность. И из-за кого! Из-за юной самозванки Таракановой, назвавшейся внучкой Петра Великого. Девица, безусловно, ловка, но в данный момент порядком подрастеряла благосклонность своих приверженцев, столь желавших видеть её на российском троне.
        Граф покосился на послание императрицы. «Если это возможно, приманите ее в таком месте, где б вам ловко бы было посадить на наш корабль и отправить ее за караулом сюда». Орлов передёрнулся. Воевать с особами женского пола он был не приучен. А тут ещё приписка - в случае провала коварного плана Екатерина позволила бомбардировать Дубровник, где скрывалась самозванка, из корабельных орудий. Не смешно ли?! До этого, конечно, не дойдёт. Тараканова давно грезит привлечь на свою сторону русскую эскадру, стоящую у берегов Италии. Пишет ему, графу Орлову, главнокомандующему эскадры, многообещающие ласковые письма. Сулит, в случае её восшествия на престол, осыпать милостями. Стоит лишь сделать вид, что он поддался… Да, заманить княжну на корабль нетрудно. Без всякой пальбы. Но как всё это низко! Граф нервно заходил по каюте. Что могло случиться, чтобы Екатерина обрекла его на такую мерзость?
        Княжна сделала несколько шагов навстречу Орлову. Чёрные волосы, чуть раскосые неуловимого цвета глаза. Лоб белый, высокий, говорящий о незаурядности ума. «Ох, хороша!- подумал граф.- Неудивительно, что к своим годам она имеет список любовников, насчитывающий десятка полтора известнейших фамилий».
        -Рада видеть вас, граф!- княжна одарила Алексея Григорьевича улыбкой, от которой у того по телу поползли сладкие мурашки.- Не желаю говорить с вами о делах. Давайте поболтаем, как старые друзья. Поверьте, хоть я и вижу вас впервые, но по письмам успела проникнуться к вам самой нежной симпатией.- Она чуть тронула кончиками прохладных пальцев руку графа. Орлов готов был поклясться - в этот миг карие глаза её стали синими, а локон на виске цвета воронова крыла вспыхнул вдруг медью.
        -Буду счастлив,- пробормотал граф, касаясь губами её руки. Кожа пахла чем-то пряным, восточным. Вероятно, это был один из тех ароматов, что помогали княжне лишать воли и разума европейских аристократов. Европа теперь была одурманена мистическим флёром сказок тысяча и одной ночи. Персия, Турция или… Россия - всё едино, лишь бы восточней рационального Запада. Как, должно быть, будоражила их мысль, что прекрасная дева с глазами Шехерезады окутана ещё и мороком российского престолонаследия. И кому какое дело, что она практически не говорит по-русски, да и в истории государства Российского путается изрядно. Граф Орлов видел - княжна направляет на него все имеющиеся в её арсенале чары. А имелось у неё немало. «Ну, нас этими штучками не проймёшь!- с отвращением подумал граф.- Сами с Востока».
        Скоро местные сплетники растрезвонили весть - у графини Силинской (под этой фамилией прибыла многоликая в Пизу, где Орлов снял для неё дом) новый любовник. Командующий русской эскадрой. Блестящ, но для молоденькой графини староват, ему уж под сорок. Однако Силинская от бравого офицера без ума. Ещё бы, предупредителен, к ней является всегда в парадной форме с орденской лентой через плечо. Уже и в опере вместе появлялись. Говорят, и на загородные прогулки вдвоём ездят.
        Местная знать бурлила. Удушливым дымком стелился шепоток - графиня вовсе никакая и не графиня, а самая что ни на есть Елизавета II. Та самая, у которой вероломная Екатерина отняла принадлежащий той по закону престол. Неужели?! Елизавета и Орлов, главнокомандующий екатерининской эскадрой?! Да, да, представьте…
        Эскадра встретила гостью царским салютом, музыкой и дружным «ура!».
        -Привыкайте,- Орлов помог Таракановой взойти на борт флагманского корабля «Три иерарха».- Скоро так встречать вас будут всюду.
        -Такова воля Бога и моей матушки Елизаветы Петровны,- княжна смиренно потупилась.
        -Не только,- подхватил граф.- Помню, в прошлом году вы писали, что у вас и копии завещаний Петра I и царицы Екатерины I имеются. Напрасно вы не опубликовали их в европейских газетах, как намеревались. Помните, вы писали мне об этом? Даже у самых недоверчивых отпали бы всякие сомнения.
        Княжна стушевалась. Действительно, она как-то сообщала Орлову об этом, предполагая, что новость тут же дойдёт до Екатерины и хорошенько подпортит ей настроение. С фальшивыми документами обещали помочь поляки, но закрутились и забыли. А, вероятно, решили, что дело может выйти из-под контроля и тогда уж точно несдобровать. Забыла о своей угрозе и Тараканова. Это была промашка. Все нюансы необходимо держать в памяти. Слишком высоки ставки. Расслабилась. Граф Орлов был необычайно хорош. Но прочь сантименты, с этой секунды она будет начеку.
        -Я сочла, что это не обязательно. Меня и без того поддерживают многие монархи Европы.
        -Конечно.- Орлов склонил голову.- Не угодно ли проследовать в каюту адмирала Грейга? Там в вашу честь накрыт небольшой фуршет.
        Звякнул тончайший хрусталь бокалов. Снова в честь внучки Петра раздалось троекратное «ура». Граф почувствовал, как под столом его ноги коснулась крошечная туфелька. Он поднял голову. Снова уловил это мгновение - чёрные глаза княжны Таракановой блеснули синевой, потом заискрились изумрудами. Точно три разные женщины мелькнули перед ним. Одна прекрасней другой.
        -Уплыть бы с тобой на этом корабле… от всех,- прочитал он по её губам.
        Алексей Григорьевич отвернулся.
        Впереди княжну и её свиту ожидало ещё одно развлечение - манёвры эскадры. Захваченная величественным зрелищем бороздящих итальянское небо мачт, Тараканова не заметила, как исчез с палубы её верный рыцарь Орлов. Покинул высочайшую гостью и адмирал Грейг.
        -Мой флот…- заворожено повторяла княжна, глядя как холодные лучи зимнего солнца льнут к мачтам, окрашивая их в багряный цвет.
        -По именному повелению ее величества царствующей в России императрицы Екатерины Алексеевны вы арестованы!
        Самозванка обескуражено смотрела на незнакомого гвардейского капитана. Вокруг неё выстроился караул. Княжна ещё раз взглянула на мачты. Багрянец сменился кроваво-алыми оттенками. Потом всё померкло.
        -Я не прошу о помиловании.- Графу Орлову казалось, он несётся с головокружительной высоты. А, может быть, просто падает в бездонную пропасть. Спорить с властной Екатериной мог только безумец.- Тараканова тяжело больна. Лекарь Петропавловской крепости говорит, ей осталось месяца два, не больше. Скоротечная чахотка.
        -Хлипкая оказалась,- императрица прищурилась.- Года не прошло. Может, и впрямь тонкая косточка? Голицын утверждает, что заключение она переносит крайне тяжело. Кто бы мог подумать, недостаток в еде и одежде доводит её до истерик. Как видно, эта простолюдинка всерьёз уверовала в своё благородное происхождение. Представьте, она засыпает меня и ведущего её дело князя Голицына отчаянными письмами. Утверждает, что изнемогает и божится провести остаток дней в обители. Могу представить эту сластолюбку в монастыре!
        -Невелик тот остаток, чтобы отказывать ей в такой малости…- Алексей Григорьевич неожиданно для себя понял, что Екатерина нарочно старается причинить ему боль.
        -Оставьте!- Императрица поднялась. Раздражаясь, она всегда ощущала потребность пройтись.- Не потому ли вы так благодушествуете, что эта тварь беременна от вас?! Вы влюблены в неё. Признайте!
        -Признаю,- Орлов посмотрел в глаза Екатерины. Были они болотно-серого цвета. Всегда одного и того же.- Но это ничего не значит. Я предан российской короне и уже доказал это… хоть и пострадала моя честь.
        Императрица закусила губу. Пышная, словно сдобное тесто, грудь волновалась, грозя вот-вот в клочья разорвать тесный корсаж. Если бы перед ней стоял кто-то другой, не миновать бы невеже Петропавловской крепости! Дерзить самой императрице!
        Петропавловской…
        Гнев Екатерины поблёк.
        -Её перевели в подвал под домом коменданта. Там суше,- севшим голосом произнесла она.
        Граф удивлённо посмотрел на только что пылавшую негодованием царицу. Раскалённые угли в её зрачках потухли - словно кто из ковша студёной водой плеснул. Сейчас в них, вместо жара, булькала топь. Такую безысходную трясину мог породить только внезапно всплывший из глубин сознания страх. Похоже, императрица вспомнила нечто способное переплавить в ужас злость, обиду… И даже ревность. Перед ним стояла обычная женщина: некрасивая, подавленная, испуганная. Он шагнул к ней, опустился на колени, прижался лбом к безвольно опущенным пухлым рукам. Его брат Григорий весьма гордился своим статусом фаворита императрицы. Он не знал, что путь в спальные покои Екатерины знаком и Алексею. Правда, то было давно…
        -Что тебя так тревожит?- спросил он тихо.- Неужели думаешь, я могу предать тебя?
        -Ты не можешь.- Голос «железной властительницы» дрожал.- Петропавловка… Вся жизнь моя в последние годы вкруг шпиля её накручена. Боюсь я, Альхен. Крепости этой боюсь. Словно клинок золотой в небо уставлен. Всё думаю, отвернусь, а он меж лопаток мне и воткнётся.
        Тут императрица почувствовала, что плечи графа под её ладонями вздрагивают. Плачет? Орлов плачет?! Мягко коснувшись кончиками пальцев подбородка, она приподняла его голову.
        Он хохотал. Беззвучно и страшно, выкатив на неё выбеленные до пустоты глаза.
        Императрица закричала и изо всех сил оттолкнула от себя видение.
        -Золотой клинок, хорошо сказано!- Отсмеявшись, граф встал и вплотную приблизился к Екатерине.- Не смей Тараканову из крепости выпустить, слышишь? Вижу, таешь. Жалко тебе её. Орлова. Ребёнка их нерождённого. Так ведь?
        -Зачем вернулся?!- Екатерина отступала назад.- Сказала же, отдам!
        -Ты и про Пугачёва говорила, отдашь. И что?
        -Не отдала разве? Лютой смерти придала!
        -Предупреждал же, того, кто могучей властью наделён, на место силы положить должна!
        -Прости, в Москве казнили! Без меня решили, не досмотрела!
        -То-то и оно. Крутой бы поворот Россия сделала, сядь Емельян на трон. Какая власть в нём крылась! Видела, как шли за ним? Той бы власти испить! Да местом силы утроенной… А ты - в Москве! Капли до нас долетели. Второй шанс тебе дали - самозванка Тараканова. Хороша в ней власть, сладка. Смакуем. И ту отнять хочешь?
        -Не выпущу! Богом клянусь!- Екатерина перекрестилась.
        -Смотри…- Орлов покачал головой.- Не сдержишь слово, сами своё возьмём, как обещали. Вон, в Псковской губернии мальчонку давеча полёвка укусила. Хворает мальчонка. Чума, не приведи бог. Большой мор выйти может. Или, передумала, сама на жертвенник пойдёшь? Многие не прочь в крепость-то тебя упрятать.
        -Всё сделаю! Кого скажете, отдам!
        -Вот и ладно.
        Граф задумчиво посмотрел в сторону окна.
        -Глянь-ка, небо в тучах, а шпиль Петропавловки сверкает. Вроде, на него только солнце и светит. Надо ж…- он усмехнулся - клинок золотой меж лопаток… Хорошо.
        Белизна его радужек начала понемногу сгущаться, темнеть. Ещё минута, и на Екатерину изумлённо взирал ничего не понимающий Орлов. Мгновение спустя, колени у него подогнулись, он осел на пол, повалился на левый бок. Екатерина подбежала к нему, опустилась на колени, прислушалась. Дыхание было ровным и глубоким. Граф спал.
        Императрица уткнулась ему в плечо и зарыдала.
        Годы правления Екатерины II называли «золотым веком» России. Но и в «золотой век» в Петропавловской крепости кто-то умирал. И только императрица знала - «золотой» потому, что кто-то умирал в Петропавловке.

* * *
        Архиепископ Московский Филарет торопился. Неожиданное требование незамедлительно явиться к императору его встревожило. Настроения Александра I крайне его заботили. Чёрная меланхолия началась давно, ещё в 1812, когда по высочайшему приказу был сослан в пермскую ссылку Сперанский. «Если бы у тебя отсекли руку, ты, верно, кричал бы и жаловался, что тебе больно… У меня в прошлую ночь отняли Сперанского, а он был моею правой рукою!» - говорил Александр на другой день князю Голицыну. Что заставило тогда монарха внезапно изменить решение относительно реформатора и личного друга, до сих пор никто точно сказать не умел. Долгое время император лишь отмахивался от назойливых наветов. Вдруг 17 марта 1812 года Михаил Сперанский был вызван к царю, который и объявил о ссылке. Уже через несколько дней бывший баловень Александра ехал в направлении Пермской губернии. Такое скоропалительное решение обескуражило всех, включая самого Михаила Михайловича. А самодержец Российский впал в необъяснимое оцепенение, кое не развеяла даже победа в войне с Наполеоном. Что-то монарха тяготило. Он жаловался придворным врачам на
кошмары, худел и, наконец, в «поисках новых истин» ударился в некие восточные учения - ересь, словом. Последнее обстоятельство особенно огорчало Филарета.
        С тех пор минуло тринадцать лет, но мрачное расположение духа у Александра не рассеивалось. Напротив, год от года усугублялось. Как только до него начали доходить известия об антимонархических движениях среди российской аристократии, император совсем сник. Филарет подозревал, что снова виной тому личные симпатии государя кое к кому из смутьянов. Некоторых из них он не только уважал, но и питал дружеское расположение. И вдруг такой удар. Запечалишься тут. По-человечески архиепископу было жаль терзаемого вечными сомнениями Александра. Слабоват для трона Российского. То ли дело Пётр Великий или Екатерина II!
        Александр встретил Филарета ласково, пригласил сесть, справился о здоровье. Однако в полумраке комнаты, где они остались вдвоём, витало тяжёлое напряжение. Архиепископ не мог отделаться от внутренней дрожи - ну как сейчас повторится история Сперанского. Злопыхателей и у Филарета хватало. Император молчал. Что-то обдумывал. Филарет мысленно принялся просить защиты у Всевышнего.
        -У меня к вам дело весьма деликатного свойства,- прервал безмолвную молитву Александр. С этими словами он протянул архиепископу бумажный пакет. Филарет взял конверт, но император предупредил его вопрос.- Не спрашивайте, что внутри. Вскроете после моего исчезновения.
        -Исчезновения?!- Филарет пристально посмотрел на монарха. Александр отвёл глаза.
        -Я хотел сказать, после моей смерти.
        -Это завещание?
        -В общем, да.
        Архиепископу вдруг показалось, что перед ним не первое лицо огромной империи, а испуганный и растерянный мальчик. Захотелось его ободрить.
        -Вам нет и пятидесяти, вы здоровы. Зачем такая спешка?
        -Все под Богом ходим,- неопределённо ответил Александр.
        -Не задумали ли вы грех какой?- Филарет говорил вкрадчиво, смотрел с подозрением.- Простите, что задаю этот вопрос, но я, как лицо духовное, обязан…
        -Нет, самовольно уйти из жизни я не собираюсь,- перебил его Александр.- Загубить душу - об этом и речи быть не может. Напротив, я думаю о её спасении.
        Филарет бросил взгляд на конверт. «Хранить до моего личного востребования.
        В случае моей кончины, вскрыть». В общем-то, ничего особенного. Монарх должен заботиться о том, чтобы при любых непредвиденных ситуациях, главное его наследие - российский престол - не стал яблоком раздора. И так слишком много пролито крови у подножия трона. Одно смущало архиепископа - почему именно сейчас.
        -Мне кажется, вас удручают некоторые обстоятельства, связанные с людьми, которые, как вы считали, достойны уважения…- осторожно начал Филарет.
        Император вскинул голову и прямо посмотрел в зрачки собеседника, точно ударил.
        -Не надо недомолвок! Да, мне больно, что те, кого я считал друзьями здесь, при дворе, точат на меня ножи. Больно, что благороднейшие из российского дворянства называют меня врагом, и я вынужден бороться с ними, вместо того, чтобы объединить усилия. У нас ведь единая цель - процветание Российского государства! Больно, что все попытки улучшить жизнь моего народа, закончились ничем!
        Каждое последующее «больно» Александр чеканил всё с большим чувством.
        «Совсем плох император,- испуганно подумал Филарет.- Уж не умом ли повредился». Вслух сказал:
        -Уверен, Господь вразумит ваших недругов, и они направят свои силы к упрочению благополучия страны и российского самодержавия.
        Трескучая фраза прозвучала неуместно, как барабанная дробь посреди хорала. Филарет смутился.
        Император смотрел на ускользающую из-под колёс дорогу. Ему было совестно вот так покидать Петербург. Точно бежал, оставляя старого отца без забот своих. Больше он не увидит этого лежащего на скользких мокрых крышах неба. Ещё одна потеря в нескончаемой их череде. Карета, в которой ехал Александр, не несла на себе знаков царского в ней присутствия. Не было свиты, не было даже охраны. Так распорядился сам император. Зачем они теперь?
        Путь императора лежал в Таганрог. Последнее, куда он заехал перед дальней дорогой, была Александро-Невская лавра. Встречать его вышли монахи во главе с настоятелем. Государь проследовал в их сопровождении в обитель. Кучеру велели ждать.
        Скоро Александр появился в обществе нескольких монахов, несущих на руках одного из своих братьев. Был тот бледен, дышал тяжело, с хрипом. По всему видно, жить ему оставалось недолго. Приблизившись, со всей осторожностью иноки уложили больного в карету. Рядом с ним уселся сопровождавший процессию монах.
        «Странно всё это,- размышлял кучер, взмахивая длинным хлыстом.- Что за компания у царя - пара монашков, один вовсе на ладан дышит. Не к добру… Хотя, наше дело маленькое, сказано вези, везём. А господа пущай сами разбираются». Решив так, возница выбросил из головы неположенные ему мысли и крикнул:
        -А ну шевелись, травяной мешок! Ишь ты!
        Холёные жеребчики припустили резвей.
        Избранный государем одноэтажный домик в Таганроге обставлен был скудно, только самым необходимым. Из прислуги - лишь старик Фёдор, приходящий в ужас от того, что император сам расчищает садовые дорожки, двигает мебель и вешает картины, готовясь к приезду супруги.
        Жена Александра, бывшая принцесса Луиза, была выписана бабкой российского монарха из Бадена. Тогда ей едва сравнялось четырнадцать. Попав в Россию, из Луизы она превратилась в Елизавету, а, спустя пару лет, из немецкой принцессы - в русскую императрицу. Юного Александра невеста покорила утончённой красотой и возвышенной отстранённостью от всего грубого и плотского. Правда, довольно скоро выяснилось, что аристократическая холодность, проявляемая в отношениях с мужем, с другими мужчинами куда-то улетучивалась. Александр лично смог убедиться в этом, зайдя раз в спальню супруги без стука и обнаружив её в объятиях некого ротмистра Охотникова. Неземной образ, созданный влюблённым императором, разлетелся вдребезги. С тех пор отношения между супругами держались исключительно на долге. О нём Александр напомнил жене, когда та сообщила ему о своей беременности, к которой законный муж не имел ни малейшего отношения, и попросила о разводе. Справившись с первой волной горечи, Александр просчитал, что скандал может иметь международные последствия, и уговорил повременить. Высокопарные любезности, которыми чета
обменивалась на публике, никого не могли обмануть, но хорошая мина при дурной игре была соблюдена.
        Незадолго до своего отъезда супруг зашёл в покои Елизаветы с явным намерением примириться. Сердце у неё испуганно сжалось. Придворные врачи давно были всерьёз обеспокоены её здоровьем, настаивали на поездке на воды. Неужели…
        Своего страха гордячка никак не проявила.
        -Мне кажется странным, Александр, что вы просите о примирении. До сих пор у вас такой мысли не появлялось. Кажется, общество Нарышкиной было вам больше по вкусу?- заметила она, ехидно прищурившись.
        Император на укол не ответил.
        -Я лишь хотел, чтобы мы расстались добрыми друзьями,- мягко сказал он.
        -То есть,- голос Елизаветы дрогнул - вы просите о разводе? По-моему, сейчас для этого не лучшее время.
        -Нет,- покачал головой Александр.- Мои новости могут вас несколько удивить и, боюсь, расстроить.
        -Я знала…- Императрица обессилено опустилась на пуфик.- Только, прошу вас, не лгите. Я должна успеть завершить кое-какие дела. Сколько мне осталось?
        Александр вопросительно глянул на жену, и тут догадался, как Елизавета истолковала его визит. Он отрицательно замотал головой.
        -Нет, что вы! Я пришёл предложить примирение вовсе не потому, что ваша болезнь безнадёжна! Уверен, вы скоро поправитесь и продолжите блистать при дворе, но…- Император замялся.
        -Говорите же! Довольно меня мучить!
        -…но не в качестве императрицы,- закончил Александр.- Я подписал отречение от престола. Бумаги у архиепископа Московского Филарета. Конверт будет вскрыт, как только… Одним словом, я покидаю Петербург. Душа моя просит тишины и уединения.
        -Что такое вы говорите?!
        -Простите, что не посоветовался с вами, но наши размолвки не позволяли мне сделать это. Всё решено. На днях я отбываю в Таганрог.
        -Я уж решила, что вы собрались запереться в монастыре.- Бледные губы Елизаветы тронула улыбка.
        Александр улыбнулся в ответ.
        -Нет, православный монастырь не совсем моё место. Моё уединение будет иным.
        Они говорили долго. Так долго, что Александр успел вспомнить, как трепетно был влюблён когда-то в белокурую принцессу. Он был счастлив, что сделал сегодня этот шаг навстречу. Но самое удивительное ожидало его в конце растопившей между ними лёд беседы.
        -Я еду с вами,- с несвойственной ей решимостью заявила Елизавета.- Вы мой муж, я разделю вашу судьбу.
        -Да, но…- Александр был потрясён. Такого поворота он не ожидал.
        -Не спорьте!
        Выезд Елизаветы в Таганрог был назначен десятью днями позже.
        Сейчас Александр с удовольствием выбирал картины, чтобы порадовать взор своей непостижимой супруги. «Эта ей точно понравится,- думал он, глядя на изумительный натюрморт местного художника.- При желании, можно приврать, что подлинник. Отличная копия!» Вооружившись гвоздём и молотком, монарх полез на стул.
        В комнату, прихрамывая, вошёл Фёдор.
        -Там к вам из Петербурга приехали… просятся,- пробубнил он, стаскивая с головы мятую шапку.
        Александр от злости едва не поперхнулся гвоздём, который держал в зубах. Выплюнув его, закричал:
        -Сколько я могу повторять, никого не пускать! Никого!!! Ворота отпереть только, когда приедет моя супруга. Остальных вон!
        -Вон так вон,- заворчал Фёдор, выходя.- Чего блажить, не глухой, чай.
        За эти дни, в калитку, действительно, не вошёл никто из посторонних. Открывалась она только перед императором, Фёдором, да за больным ухаживающим монахом. Оба инока жили в маленькой сторожке, затерявшейся в саду, который окружал таинственный дом.
        Вскоре приехала изящная, как немецкая фарфоровая статуэтка Елизавета. Жизнь в скрытом от мирского непокоя домике текла тихо и размеренно.
        Как-то у ворот остановилась подвода. Фёдор собрался уж было рявкнуть, чтобы возница правил своей дорогой, но из дома показался услышавший скрип колёс Александр.
        -Пропустить!- крикнул он.
        -Пропустить, так пропустить,- привычно пробурчал Фёдор.- Сами не знают, чего им надо…
        Подвода въехала во двор, ворота закрылись. Из сторожки показался монах. Подойдя к телеге, он отбросил скрывавшую поклажу дерюгу. Фёдор попятился. На подводе стоял гроб. Таких старик отродясь не видывал - тёмного лака, на тяжёлой крышке медные (а, может, и золотые, кто ж их разберёт!) финтифлюшки. Так и сверкает! Император, инок и двое приехавших на подводе мужчин, взявшись за литые ручки, понесли жутковатую роскошь в дом. Проходя мимо Фёдора, Александр вдруг лукаво подмигнул. От этой ужимки, столь не сочетающейся с переносимым грузом, старика прошиб холодный пот.
        Вечером, гуляя в саду, государь простудился и слёг. Да слёг так, что и из комнаты уже не показывался. У его постели круглые сутки дежурила Елизавета. Глаза и щёки у неё провалились, фарфоровая кожа приобрела оттенок сухой извести. На предложение Фёдора позвать доктора только качала головой:
        -Запрещает он.
        Через несколько дней в дом вошёл священник. Сказал, что зван соборовать умирающего. Фёдор охнул.
        -Вот тебе и гроб в доме!
        Старик на творящееся вокруг смотрел с долей боязливого преклонения, разобраться даже не пытался. Что ни говори, а всё ж на короткой ноге цари с Богом. Наперёд император смерть свою знал. Приготовился. А, может, и вовсе сам решил, когда помирать ему…
        Попрощаться с императором-отшельником Фёдору да нескольким местным чиновникам позволили лишь от порога. У гроба рыдала безутешная вдова. Откуда ни возьмись, появился доктор, якобы лечивший царя. Гроб с лежащим в нём монархом, открытым стоял недолго. Потом крышку закрыли и накрепко закрутили винты - тело ещё в Петербург везти. Прибывшие из столицы увидели его уже готовым к отправке.
        Елизавета отошла от заколоченного гроба, ткнулась лицом в ладони. Худенькие плечи её судорожно вздрагивали. В зачернённое ночью окно кто-то тихо постучал. Вдова поспешила на крыльцо.
        Светловолосый мужчина молча обнял её за плечи. Она прильнула к нему. Так они стояли довольно долго. Наконец, она подняла лицо и умоляюще заглянула ему в глаза.
        -Может быть, передумаешь?
        Мужчина вздохнул.
        -У меня нет другого выхода. Если я не исчезну, то очень скоро буду вынужден подписать смертный приговор тем, кого считаю лучшими из людей нашего поколения.
        -Не подписывай.- Елизавета вцепилась в дорожный камзол мужчины.- Ведь можно обойтись ссылкой!
        -Я тоже так думал, когда отправлял в ссылку Сперанского.- Он горько усмехнулся.- Я не мог отдать его. Надеялся, что угроза останется угрозой. Но ОНИ сдержали слово - сколько полегло в войне с французами. Моё видение было не бредом. Теперь нужно отдать этих пятерых или… Знаю, выбора нет - пятеро или тысячи. Я предлагал себя, но я ИМ не нужен. Разве в моих руках власть? Всё всегда решали за меня. Всегда был вывеской, не более. Ход истории меняют другие люди. Не желаю, чтобы меня запомнили, как подписавшего этот приговор. Признаю, я плохой монарх, но у меня есть честь и сердце. И они говорят мне - иди. Всё равно ничего изменить не сумею. Эти пятеро будут отданы Петропавловской крепости. В их власти было повести Россию по другому пути. И я не уверен, что этот путь был бы хуже. Я же хочу только покоя.
        -Не знаю, говорил ли ты правду о том видении, которое вынудило тебя выслать из Петербурга Сперанского, или просто ищешь себе оправдание. Не мне тебя судить.- Елизавета разжала пальцы, погладила плечи мужчины, чуть оттолкнула.- Иди с Богом.
        Мужчина последний раз обнял её, поцеловал долгим прощальным поцелуем и, не оглядываясь, пошагал по садовой дорожке. Ноябрьская ночь в мгновение ока скрыла его в метущейся ветряной темноте. Тот же скулящий мрак срывал слезинки со щёк Елизаветы и уносил их вслед исчезнувшему путнику.
        Официальную дату смерти Александра I назвала Елизавета - 19 ноября 1825 года.
        Когда траурный поезд отбыл, Фёдор обошёл вверенные ему владения. Пуст был не только дом, но и обитаемая до того сторожка. Куда подевались два живших там монаха, старик так никогда и не узнал. Странные всё же дела творились в те дни в маленьком домике, где пришлось служить Фёдору.
        14декабря 1825 года на Сенатской площади Санкт-Петербурга началось восстание. А уже 25 июля следующего на кронверке Петропавловской крепости были повешены пятеро его организаторов: П. Пестель, К. Рылеев, С. Муравьев-Апостол, М. Бестужев-Рюмин, П. Каховский. Только что взошедший на престол Николай I, не хотел начинать правление с кровавой расправы. Он уже был готов подписать указ о ссылке лидеров декабрьского бунта, но внезапно - в одну ночь - изменил решение. Что послужило причиной тому, осталось загадкой.

* * *
        Он стоял у окна и любовался звездой. Первая. А как сияет! Он всегда считал себя романтиком. Главное, не показывать это врагам. Единственное, что должен знать о тебе враг - кулак твой крепок, голова холодна… Или как там «железный» Феликс вымудрил? Не важно. А звезда всё-таки хороша - высоколегированная нержавейка, красная медь, уральские самоцветы, позолоченные серп и молот. Вот где красота! Надо бы и на прочие башни таких насажать. Дороговато, конечно, но Кремль - сердце страны. О какой цене разговор!
        Лирическое расположение духа варварски смял звук открывающейся двери. Он никого не ждал.
        Кто?!
        Ночью!
        А он один…
        Броситься на пол, авось пуля и не догонит!
        Выстрела не последовало.
        На фактор внезапности не рассчитывает. Как попало, палить не станет. Будет бить наверняка, прицельно. Достанет и на полу. Тогда лучше в грудь…
        Он медленно, казалось, даже нехотя, повернулся. Сквозь презрение на лице сквозила едва уловимая усмешка.
        Рассеянный свет настольной лампы прорисовывал лишь эскиз стоящего у двери человека. Военная форма, выправка. Руки по швам. Никакого оружия.
        Спрятанный за презрительной маской страх сменился яростью.
        -Почему без доклада?- процедил сквозь зубы хозяин кабинета. Военный не ответил, но сделал несколько шагов к столу. Теперь можно было разглядеть лицо - майор Павловский, один из офицеров охраны.- Я спрашиваю, почему без доклада?!
        Усевшись без приглашения в кресло, визитёр положил нога на ногу, снял фуражку. Это было неслыханно.
        -Доброй ночи, Коба. Или как тебя называть прикажешь? Отец народов?
        Сталин задохнулся от бешенства и тут увидел то, от чего его горячие обычно ладони стали медленно наливаться холодным свинцом - глаза майора светились белёсо-лунной пустотой.
        Неужели Ильич говорил правду?! А он-то грешил на инсульт… Стоит ли показывать, что догадался, кто перед ним в обличие Павловского. Сталин украдкой скользнул взглядом по лицу ночного гостя.
        Майор разглядывал свои начищенные до блеска сапоги. Затянувшуюся паузу нарушил Иосиф.
        -Наслышан. Однако странно видеть вас здесь, в Москве.
        Павловский пожал плечами.
        -Петроград перестал быть столицей, но своё получать нам всё равно необходимо. Точнее, даже более того…
        -Не совсем понимаю, почему более?
        -Раньше мы могли обойтись властью смерти, унёсшей несколько сот тысяч погибших по всей стране. Петроград был столицей - местом силы, «увеличительным стеклом» поступающей нам энергии. После нашей с ним встречи, Ленин перенёс столицу в Москву. Опрометчивый шаг, ведь требуемую нам энергию мы должны поддерживать на прежнем уровне в любом случае. Обойтись меньшим уже не можем. Грубо говоря, «увеличительное стекло» у нас отняли, приходится заботиться о реальных объёмах. Парой сотен тысяч уже не обойтись, нужны миллионы. Потенциальной власти, той что обладала, допустим, княжна Тараканова, нам тоже теперь недостаточно. Необходима личность, наделённая властью реальной.
        -То есть, вам был нужен только Ленин? Никто его заменить не мог?- осторожно осведомился Сталин.
        -Кардинальные решения принимал только он.
        -Резонно.- Вождь покачал головой.- Говорил я ему, делиться, Ильич, надо!
        -Делиться?- Павловский хлопнул себя по коленям.- Это говоришь ты?! Да в сравнении с твоей власть Ленина - робкое ворчание старой нянюшки! Ты-то с кем делиться намерен?
        Иосиф Виссарионович прикусил губу.
        -Ладно,- буркнул он.- У меня ситуация безвыходная. Никому верить нельзя.
        -Какие тогда претензии? И ты, и Ленин сами избрали такой путь. Если власть сосредоточена в одних руках, вопрос предельно ясен. Ильич свой выбор сделал - гражданская, голод, эпидемии. Мы были в обиде не остались.
        -Ваш вариант был - смерть миллионов или…- Иосиф цепко глянул в мертвенную белизну глаз собеседника. Тот пожал плечами.
        -Строительство нового прогрессивного строя требовало его непосредственного участия, так что Петропавловка в планы Владимира Ильича не входила. А миллионы… мировая революция в перспективе, лес рубят - щепки летят. Так он, во всяком случае, объяснил свой выбор. Не знаю, действительно ли он так думал или был чересчур убеждённым сторонником материализма. Возможно, просто не поверил в реальность происходящего. Моё появление списал на бессонницу и последствия тяжёлого умственного труда. Потом даже чеховского «Чёрного монаха» перечитывал…- Павловский расплылся в улыбке.
        -Давай к делу,- не выдержал Сталин. Ленинеана ему порядком надоела.
        -Практичный человек,- одобрил майор.- Хорошо. Как я уже сказал, вся власть сегодня в твоих руках, так что альтернативы предложить не могу. Решай, ты или… Можно, конечно, планку снизить, если вернёшь нам столицу.
        -Снова в Петро… Ленинград, то есть - никак не привыкну?!- Сталин поморщился.- Дорого. Да и сырости не люблю. В Москве суше.
        Павловский хмыкнул.
        -Как угодно.
        Иосиф Виссарионович взял трубку, долго и тщательно набивал её. Что-то обдумывал. Майор ему не мешал. Наконец, Сталин выпустил в потолок желтоватое облачко дыма и сказал:
        -По моим сведениям, почерпнутым из художественной литературы, с тобой можно заключить определённого рода договор.
        Майор опешил.
        -Обычно условия диктуем мы. За три столетия ты первый с такой инициативой.
        Сталин нетерпеливо теребил пышный ус. Комплименты он любил, но всему своё место и время.
        -Кто-то должен быть первым. Итак, моё предложение - отдаю, сколько потребуете, но я сам выбираю, кого.
        -Нам нужны миллионы,- напомнил Павловский.
        -Страна большая,- парировал вождь.- Кстати, Ленин говорил, жизнь у наделённого властью вы забираете только в Петропавловке…
        -Да, таков закон. Власть должна быть возложена на жертвенник.
        -Тогда вопрос, если бы я согласился на ваше условие отправиться туда, как бы я оказался в Петропавловской крепости? Заговор?
        -Ну-у-у…- гость поднял лунные глаза к потолку.
        -Назовёшь фамилии, накину сверху тысяч двести.
        -Однако!
        -И ещё,- Сталин побарабанил пальцами по столешнице - после разговора с Лениным я консультировался с компетентными товарищами и наткнулся на любопытные изыскания фольклористов. Задолго до появления Киевской Руси за Уралом жил весьма любопытный народец. По преданиям, уникальными способностями обладали: ворожба, колдовство. Не о вас ли речь? Честно говоря, до сих пор думал, сказки. Всё же Ильич к концу жизни… инсульты, одним словом. Но, смотрю, не так просто было старого вояку с ног сбить. Трезвый ум.
        -В общих чертах, предания суть сохранили. Когда пришлые стали нас теснить, мой народ ушёл под землю. Мы никогда не были склонны к войнам. Тела нам не так-то уж нужны. Дух бессмертен и свободен. Наш мир вам не дано постичь, тем более, сейчас, когда вы утвердились в мысли, что существует только материальное.
        -Хорошо.- Сталину явно хотелось сменить тему.- Из тех же легенд я знаю, что, вам подвластны земные недра. Вы способны насыщать или опустошать месторождения руд, нефти и прочих ископаемых. Это так?
        Майор насторожился.
        -Разумеется…
        -Мне нужно поднимать промышленность,- Иосиф Виссарионович пристально посмотрел на Павловского.- Готов заплатить любую цену.
        Павловский откинулся на спинку кресла, сложил руки замком. Из полумрака на сидящего за столом вождя блеснули две полные луны. Помолчав, гость задумчиво произнёс.
        -Мой народ крепко связан с природой. Это наша мать. Ваша, впрочем, тоже. Она даёт ровно столько, сколько может. Взять сверх того, значит ограбить её.
        Сталин его прервал.
        -Легенды, поэзия - всё это прекрасно, но моя страна находится в реальном мире. И в этом мире есть немало желающих её сожрать. Кроме того,- он вдруг наклонился к столу и произнёс мягко, почти интимно - не бесплатно. Что интересует вас, я знаю. Договоримся.
        -Ты о власти смертей?- Было заметно, что майор встал перед мучительным выбором.- Как тебе объяснить… Для нас энергия власти не то же, что для вас кислород или пища. Скорее, подобие алкоголя - пагубная привычка. Будь на то наша воля, мы бы избавились от неё, но… Ты предлагаешь споить мой народ.
        -Споить?- впервые за время беседы Сталин удивился.- То есть, власть для вас что-то вроде…
        -Сивухи,- невесело пошутил Павловский.- А то и хуже, полная зависимость с первого глотка. Говорю по личному опыту. Зарок даёшь - больше ни капли, а как прижмёт… Думаешь, не понимаю, что творим? Ещё как понимаю! Нам и самим-то это вот где!- Павловский чиркнул ребром ладони по кадыку.- Мы ведь раньше могли многое. Светлый был дух у моего народа, радостный. Ни жадности, ни зависти, ни боли не знали. Про Китеж-град слышал? Нашей силой духа тот град создан был. Вот и суди. А теперь? Одна на всех мысль - как бы ещё хлебнуть, чтобы в голове помутилось, закружило. Все силы только на это кладём. Ни на что другое не хватает.
        «Так это всего лишь беспробудная пьянь!- смекнул Иосиф.- Такие каются, а от своего не откажутся. Только дай».
        -Э-э,- вождь погрозил пальцем.- Зачем сивуха? Сивуха - мерзость. Вино! Знал бы ты, какое вино у меня на родине!- Он встал, подошёл к шкафу, вынул из него глиняный кувшин.- Вот, земляки прислали. Отличное «Киндзмараули», настоящее, не то, что по стекляшкам разливают! Давай-ка за наш договор.
        Вечером следующего дня к подъезду майора Павловского подкатил «Воронок».
        «Поддался нечисти - поддастся любому,- размышлял Сталин, подписывая бумаги.- Да и вдруг вспомнит чего… Нет человека - нет проблемы! Хорошо сказал, надо запомнить». Облокотившись на стол, он потёр лицо. Почти двое суток без сна. Работа, работа… Но ночка выдалась на славу: заговор раскрыл, чертовщину приручил, геологам привилегии обеспечил. А чистки в рядах всё равно ведутся. Придётся, конечно, немного поднатужиться. Ничего, справимся. Иосиф Виссарионович потряс тяжёлой от недосыпа головой и отхлебнул из стакана крепкий чай с лимоном. Пора за работу.

* * *
        Снова завыли сирены. Наталья вздрогнула. Этот надсадный, страдальческий крик замёрзшего города был первым звуком, пробившимся сквозь окутывающее её небытиё. Как она попала сюда? Помнила, что металась по соседним домам, окрестным подвалам, бомбоубежищам и спрашивала, спрашивала… Потом вернулась к руинам. Там были какие-то люди. Кто-то что-то сказал. Она пошла прочь…
        А как очутилась здесь?
        Серые, покрытые наледью стены.
        Петропавловка.
        На недосягаемой высоте чернеет укутанный брезентом ангел. Сейчас это просто бесформенный кокон, но Наталья знала точно - ангел есть. Они приходили сюда с Алёшей посмотреть на него. В той, прошлой жизни. Ещё до войны. До блокады.
        В этой жизни Алёши уже нет, а ангел спрятался.
        Холодно почему-то не было. Последние месяцы её всё время била непрекращающаяся дрожь, Холодно было всюду: на заводе, на улице, дома… А сейчас ничего… Да! Дома ведь тоже теперь нет. И сына Гришки. И Лёли. А она-то, глупая, так спешила, хотела порадовать. Наталья сунула руку за пазуху. Там должен быть хлеб. По трём карточкам: рабочей и двум детским, двести пятьдесят граммов, сто двадцать пять и ещё сто двадцать пять… Сколько же это? Она долго пыталась сложить разбегающиеся цифры, но сделать это не удавалось. Одним словом, много! Почувствовать окоченевшими пальцами шершавую корочку не получилось. Наталья вынула хлеб, прикинула - полбуханки. Сейчас бы она вскипятила воду, размочила вязкий мякиш и накормила детей чудесным ужином. После горячего месяц не встающий с постели Гришка оживал. Приоткрывал глаза, даже температура, кажется, спадала. Лёля вспоминала про своего плюшевого щенка, принималась тискать его и учить уму-разуму: «В коридор не ходи. Тётя Глаша поймает тебя и съест. Фильку съела и тебя съест». Наталья сжала онемевшие губы. Волосья бы повырвать у той Глашки. Надо было ляпнуть
впечатлительной Лёле, чем так вкусно пахло из её комнаты. Только что уж теперь. Нет Глашки. Лёли нет. Вот ведь как бывает, приходишь домой, а там только лестничный пролёт второго этажа. Скалит в небо клыки арматурной сетки. Лестница на небо. Вот как. Выходит, их четвёртый - уже небо.
        Наталья прилегла на снег. За водой, прежде чем кипятить, надо долго тащиться по застывшим белым улицам. Потом думать, чтобы ещё из домашней утвари пустить на растопку буржуйки. Потом рубить… А сил нет. Лежать хорошо. И совсем не холодно. Даже есть почему-то неохота. Только бы патруль не наткнулся на неё, не заставил вставать. Всё равно не встанет. Куда ей идти?
        Очнувшись, Наталья почувствовала на себе чей-то взгляд. Ну и пусть, глаз она не откроет. Откроешь, придётся отвечать на вопросы. Отчего-то по телу разливалось тепло. Самое настоящее, как от бабушкиной деревенской печи, а не то обманчивое, что медленно ползёт по коченеющим конечностям. Наталья сжала и разжала кулаки. Начинало ломить отогревающиеся пальцы.
        -Не смей,- услышала она тихий женский голос. Мокрые от растаявшего инея ресницы разлепить всё же пришлось. Над ней склонилось бледное, почти прозрачное лицо. «На луну похоже,- подумалось Наталье.- Отчего такое белое?» Секунду спустя она поняла - бесцветным на этом лице было всё: губы, брови и даже глаза. Белела в темноте длинная бесформенная рубаха, переброшенная на грудь коса и босые ноги женщины. Вероятно, раздетой на мороз женщину выгнали какие-то из ряда вон выходящие обстоятельства. Рушащийся дом, например…- Сейчас оклемаешься,- спокойно сказала женщина. Полежав ещё с минуту, Наталья ощутила, что тело начало обретать чувствительность. Села. Женщина не спускала с неё туманного, словно подёрнутого густым паром, взгляда.- Теперь уходи.
        -Чего тут голая ходишь?- выдавила Наталья, когда губы снова стали повиноваться.- Замёрзнешь совсем.
        Женщина не ответила. Нахмурилась.
        -Уходи, говорю!
        Наталья обиделась, от души ведь пожалела.
        -А ты не кричи. Куплена у тебя земля-то?
        -Куплена-не куплена, а умирать здесь не вздумай.
        Сердце у Натальи сжалось. Только сейчас оттаяли воспоминания о минувшем дне.
        -Разве ж выбирает человек, где и когда умирать ему,- горько сказала она.- Какое теперь кому до меня дело.
        -До тебя, может, и нет, только, ещё одну жертву на месте силы народ мой не выдержит. Сколько уж на жертвенник брошено. Ещё одна смерть на месте силы и… Даже тем, чего жаждал, захлебнуться можно.
        Наталья внимательно посмотрела на женщину. Глаза её были плоскими, как белые пуговицы на наволочке, смотрели в никуда. Мелькнула догадка - умом, бедняжка, тронулась.
        -Живой-то у тебя кто остался?- спросила она, с трудом глотая подкатывающий к горлу ком.
        Белоглазая вздрогнула, присела рядом.
        -Остались, да недолго нам…
        Вопросов Наталья задавать не стала. Спрашивают ли сейчас, отчего осталось недолго. Молча достала хлеб, разломила пополам.
        -Бери,- сунула в руки женщине краюху.- Моим не нужно уже, может твои хоть…- Тугой ком в горле преградил ход словам.
        Белоглазая отшатнулась.
        -Ты ж не знаешь ничего! Мы ведь…
        Наталья отмахнулась.
        -Какая разница. Здесь, значит, свои. Хлебушек всем нужен. Бери, может, кого из твоих спасёт. Далеко живёшь-то? Давай провожу, замёрзнешь ведь. Вон, уж белая вся.
        Женщина, не ответив, поднялась. Краюшку держала на ладони, не отводя от неё взгляда.
        -Сама, значит, отдаёшь,- прошептала она и начала таять в воздухе.
        Наталья вскрикнула и закрыла лицо ладонями, выронив из рук оставшуюся у неё четвертинку буханки. Так она простояла минут пять. Придя в себя, огляделась. Никого. Только по бездонной пропасти январского неба шарят лучи прожекторов. Наталья наклонилась поднять хлеб и по спине у неё поползли мурашки - на снегу темнел не надломленный хлеб. Все пятьсот граммов.

* * *
        Годовщину Великой Победы праздновали широко. Страна гремела салютами, несущейся из репродукторов музыкой, пробками шампанского. Неофициальный фуршет для избранных в Кремле тоже гремел. Поднимающие тосты соревновались в ораторском искусстве. Громогласное одобрение вызывали эпитеты, ранее нигде не упоминавшиеся. Соблюсти второй пункт было непросто. Кое-кто из присутствующих велеречивостью не отличался, поэтому некоторые словесные изыски заставляли Иосифа Виссарионовича поёживаться. После «сиятельного товарища Сталина» отец народов поднялся и, сославшись на неотложные дела, удалился. В воздухе повисла звенящая тишина. Присутствующие перестреливались взглядами, стараясь определить, что мог означать столь внезапный уход. Опростоволосившийся оратор вытирал ладонью взмокшую за секунду шею. Но вот кто-то звякнул о тарелку вилкой, кто-то прокашлялся. Замершее мгновение тяжело двинулось с места, начало набирать ход и, наконец, понеслось в присущем празднику ритме.
        Сталин вошёл в кабинет, домашним велел его не беспокоить. Настроение, несмотря на праздник, было ужасным. «Проклятые лизоблюды! Ни слова искреннего. Задать бы задачку умникам. Пусть-ка создадут машину, чтобы мысли читала и отчёты печатала. Повертелись бы у меня певуны эти! Вот уж чистка партийных рядов пошла бы! А что, возьму и задам. Сколько бездельников по институтам штаны протирают. За Сталинскую премию и не то соорудят! А те, что в шаражках под Магаданом, и вовсе…» Иосифу было обидно. Он так любил громкие привольные застолья, чтоб душа нараспашку, чтобы «Сулико» разноголосьем до слезы. Но всякое застолье, стоило появиться ему, тут же превращалось в очередное официозное мероприятие. Разве визгливых пионерок с букетами не хватало.
        Сталин раскинулся в кресле, закурил, прикрыл глаза. Медовый запах табака успокаивал. Немного кружилась голова, но это было приятно. Выкурив трубку, отложил её в сторону и погрузился в убаюкивающее тепло где-то между дрёмой и явью.
        Сколько так просидел, он не знал. Что заставило вынырнуть из блаженной неги - тоже. Словно толкнули.
        У окна спиной к нему стояла женщина. Невысокая, стан-лоза, на затылке тяжёлый узел чёрных волос.
        Сердце снежным комом покатилось вниз.
        -Надя?- одними губами произнёс он.
        Она услышала. Ответила, не оборачиваясь:
        -Здравствуй, Иосиф. Помнишь, значит. Думала, забыл. Кто теперь помнит Надежду Аллилуеву, вторую жену вождя, умершую четырнадцать лет назад… от сердечного приступа.
        -Прости, я не мог иначе! Но я любил тебя!- Слова вырвались сами собой, не успев остыть.
        Она всё ещё не оборачивалась.
        -Я пришла поговорить о другом, Иосиф.
        -О чём?
        -Три года прошло, как договор разорван. Хлеб, отданный той женщиной, отрезвил их. Такой жертвы хватит надолго. Может быть, навсегда. Если только кому-то снова не придёт в голову плеснуть на жертвенник смерть. Они опять прежние. Им не нужна власть, не нужна кровь. Грехи, преступления, ошибки, трусость, малодушие - всё тот хлеб искупил. Иосиф, зачем жертвы, которые ты приносишь до сих пор? Почему не остановишься?
        Сталин рывком поднялся. В висках горячими толчками пульсировала кровь.
        -Хлеб…- повторил он, снова набивая трубку.- Хлеб это хорошо. Триста лет пили, пора и закусить. Закусили, протрезвели.
        -Не шути так.
        -За триста лет никто в этой чёртовой крепости куска хлеба не обронил? Или ниже своего достоинства, считают с земли подобрать? В ручки дать надо?
        -Замолчи. Ты же понимаешь, такого хлеба больше нет, и уже никогда не будет.
        -Я-то думал, жена пришла. Скучает. А это снова вы! Распоряжусь-ка я вашим постоянный пропуск выписать.
        -Иосиф…
        Дальше сдерживать гнев он был не в силах.
        -Как вы смеете играть на моих чувствах?! Я любил эту женщину! Я потерял её… я… Оставьте меня! И её оставьте! Дайте ей спокойно…- Он хотел выкрикнуть «жить», но осёкся. Почему не она пришла к нему?! Снова лунноглазая нечисть.- А жертвы… Я управляю этой страной! Это мне каждый день тысячи, сотни тысяч затаившихся врагов мечтают пустить пулю в лоб! Давил и давить буду! И мне не важно, сколько ещё прольётся крови во имя того, чтобы эта страна шла по той дороге, которую указал Ленин! Я ни с кем не собираюсь советоваться, сколько ещё врагов революции уничтожить!
        Он кричал, глядя на пушистый завиток, выбившийся из её причёски. Больше всего Иосиф боялся, что сейчас она обернётся, и он встретится взглядом с равнодушной белизной холодных чужих глаз. Этот завиток, эта тоненькая шейка, узкие плечи так напоминали её, Надежду Аллилуеву, его Наденьку.
        Она обернулась. На Иосифа Виссарионовича смотрели огромные тёмно-карие глаза покойной жены. Они блестели в полумраке горячей, готовой сорваться с ресниц влагой.
        -Мы не вольны выбирать, кого любить. У меня был выбор - убить тебя или уйти самой. Ещё тогда, в 32-ом. Я выбрала второе. Иначе не смогла. И сейчас пришла сама. Никто меня об этом не просил. Но, вижу, зря.
        Надежда сделала шаг назад. Отчего-то это испугало Иосифа.
        -Надя, постой! Зачем ты приходила?!
        -Хотела хоть что-то изменить, но поняла сейчас - от власти и крови теряет голову не только чудь. Человек хмелеет гораздо сильнее. Такого уже не остановить. Выходит, я пришла просто попрощаться. Мы ведь никогда больше не увидимся… даже там.
        -Почему?!
        -Искупает тот, кто кается.
        Женщина отступила в темноту. Иосиф попытался её задержать, схватил за руку, но пальцы скользнули сквозь хрупкое запястье, сжав лишь складку тяжёлой шторы. Он был один.
        Коммуналка
        Из темноты бесконечно длинного узкого коридора донеслись лязг и шарканье - бабах, ширк-ширк, бабах, ширк-ширк. Возящийся у плиты Иннокентий поморщился. Приближающиеся звуки пахли дряхлостью и медленным умиранием - так, во всяком случае, ему казалось с тех пор как восставший после второго инсульта дед Василь стал бродить по квартире, опираясь на ходунки. Ноги старику служить отказывались, и он передвигался по коммуналке подобно биотехническому монстру, навсегда соединившему в себе плоть и металл. Вцепится трясущимися руками в подпорку и подтаскивает к ней своё полуживое тело; снова приподнимет лёгкую конструкцию, бахнет ею об пол - и опять следом тянется. От этого зрелища Иннокентия охватывал брезгливый ужас. Нет, он бы так жить не смог! А дед ничего, пыхтит. Только заслышит, на кухню кто вышел - тащится со своей колымагой. Поговорить ему, видишь ли, требуется. Доконал!
        Хмурясь, Иннокентий поставил на конфорку сковороду. Улизнуть не удастся. Вера с детьми подались в деревню, так что кухонных забот не миновать. Как и нытья не в меру общительного соседа.
        Пока жарилась яичница с ветчиной, дед Василь доковылял до кухни.
        -Здоров,- просипел трудно, с присвистом.
        -И тебе не хворать.- Приветствие прозвучало как издёвка. Иннокентий отвернулся.
        За спиной послышался весь царапающий слух набор: бабах, ширк-ширк, бабах, ширк-ширк. Затем облегчённый вздох - старик добрался до табурета.
        -Чайку-то со мной, а?- Голос деда звучал заискивающе.- А, ежели чё, то и… того… вчера пенсию принесли…
        -Не, дед, пить не буду. Вечером к своим еду. Верка унюхает… Ну, сам знаешь.
        -Зна-а-аю!- Старик махнул изуродованной артритными шишками рукой.- Сердитая она у тебя. Моя вот тоже… это самое… не одобряла. Царствие ей небесное. М-да… Ну, так чайничек-то поставишь? Угощу хоть так. Пенсия, говорю… И… это… разговор имеется.
        Дед потупился - понимал, вечно куда-то спешащей молодёжи его болтовня хуже горькой редьки. Иннокентий поёжился. О чём будет говорить старик, знал наперёд - Пашка-Сивый. Подхватить бы сейчас пышущую жаром сковороду с аппетитно скворчащей яишней, да запереться в чисто убранной домовитой Веркой комнатухе! Кеша покосился на старика. Дед смотрел умоляюще - в упор, не отрываясь. В выцветших радужках когда-то тёмно-карих глаз поблёскивала влага.
        -Ладно, недолго только,- буркнул Кеша, ненавидя себя за мягкотелость.
        Дед Василь прихлёбывал крепкий чай из огромной щербатой кружки. Молчал, покусывая болезненно кривящиеся губы. Молчал и Кеша. На старика старался не смотреть - этот живущий отдельно от лица мокрый рот с прилипшими к нему крошками - фу!
        -Так вот чего говорю,- нарушил сгустившуюся тишину дед - опять приходил Пашка-то.
        -Брось!- Иннокентий раздражённо фыркнул.- В одной квартире, чай, живём, ничего я не слышал. Мерещится тебе.
        Дед насупился.
        -Ты, может, и не слыхал. В твои-то годы меня бы тоже пушками не добудились. Теперь бессонница окаянная… М-да… А иноходь Пашкину я завсегда узнаю. Припадал на ногу-то.- Старик отставил кружку, долго сопел, точно страшась выговорить вертевшееся на языке.- Манера у него была - идёт себе мимо, да у двери моей и остановится. Ждёт, когда окликну. А не окликну, так в дверь и поскребёт. Тихонько, стесняется вроде. Знаешь же, на пол-литру я ему, случалось, ссуживал. Всегда так было. Вот и в этот раз…
        -Ну и дурак, что ссужал!- попытался обойти преследующую деда тему Иннокентий.- Алкашу взаймы давать!
        -Ты меня не суди,- набычился Василь.- Другие не больно-то заходили. Да я не в претензии, понимаю, своих забот полон рот. А Пашка, нет-нет, да уважит, посидит со стариком.
        -Чего ж не посидеть… на халяву-то.
        -На халяву или нет, а всё не так муторно. Ольга моя как преставилась, словом перекинуться не с кем. Только…- дед замялся - живому живой нужон. Чё ж он… нынче-то?- Василь втянул голову в плечи.- Как думаешь, Кеш, чего Пашка ко мне привязался? Иль за собой зовёт?
        -На кой ты ему сдался?!- Кеша скривился.- Не компания ты ему. Помрёшь и прямиком в рай. А Сивому скитаться положено, раз уж по своей воле удавился. Грех это, понял?
        -Так вот я и говорю, мается душенька-то его! Скучно ей, поди, одной. Товарища ищет. Я ж к нему при жизни по-доброму, вот он меня и выбрал. А?
        Иннокентий стиснул зубы - старый хрыч, еле дышит, а туда же, за жизнь свою никчёмную цепляется. Вида, однако, не показал. Улыбнулся, ободряюще хлопнул соседа по плечу.
        -Я, дед, такое дело слышал - покойник без приглашения чужой порог не переступит, если дверь не заперта. Его по всей форме позвать надо. А так ни-ни! Имени его не поминай и дверь открытой держи. Спереть никто ничего не сопрёт. Один же в квартире остаёшься.
        -Один…- Дед Василь понурился.- А помнишь, Кешка, сколько народу раньше тут толкалось? Почитай, семь семей. Весело.
        -Да уж, веселуха!- Кеша хохотнул - Только когда то было! До расселения ещё. Это ты, чёрт старый, окопался здесь, оборону держишь. Квартиру ему отдельную дают, а он…
        -Так ведь…- Василь сконфузился - подохну в отдельной-то и не узнает никто. А тут ты с Верой, да ребятишки ваши. С вами сподручней как-то. Вот съедете, тогда уж и я двинусь. М-да… Боязно мне, Кеш, от норы своей отрываться, привык сам себе хозяином быть.- Взгляд старика заволокла полынная горечь. Точно устыдившись своей откровенности, дед Василь тут же перевёл разговор.- Скучаешь, небось, по своим-то?
        Иннокентий отмахнулся.
        -Мне, дед, недельку в тишине побыть - морковная шанежка! Шутишь что ли, двое охламонов, один другого горластей, третий на подходе. Докторша говорит, дочка будет. Ладно хоть Пашкину комнату нам отписали, а то уж не знал, где голову приклонить.
        -Это да, это верно.- Дед с готовностью закивал. Внезапно осёкся. Осторожно тронул дрожащими пальцами руку Иннокентия.- Кеш, остался бы сегодня, а? Куда ж на ночь глядя в такую дорогу… Завтра поедешь, с утреца.
        Кеша шумно втянул носом воздух. Отобрав руку, на старика глянул с укоризной.
        -Нельзя, дед. Верка ждёт, пацанам обещал.- Насмешливо прищурился.- Да ты никак в портки наложил?! Ну и ну! Я ж мальцом был, когда ты с дружинниками шантрапу гонял! Грамоту имеешь. Или помнишь, как тётку Зину от хахалей нахрапистых отбивал? А тут чего, мертвяка испугался?- Дед Василь, наморщив нос, отвёл глаза. Не получив ответа, Кеша поднялся.- Лады, дед. Пора мне. А Сивый… да чего Сивый! Ты ему много добра сделал, не слопает, поди. Дверь не запирай, по имени не поминай - он и сгинет.- Видя, как нахохлился старик, Иннокентий подмигнул, легонько ткнул деда кулаком в грудь.- Шучу я! Не вибрируй! Свет в коридоре тебе оставлю. Только ерунда это всё. Какие покойники?! В ушах у тебя шумит. Или вон Прокоп грызёт чего.- Кеша махнул рукой в сторону просторного аквариума, в котором суетилась ручная крыса, оставленная старику в подарок съехавшими соседями.- Делов-то!
        -Может, и так.- Дед Василь криво усмехнулся.- Ты, Кеша, в голову не бери. Стар я стал вот и… Мы с Прокопом тебя дожидаться будем.- Старик повёл слезящимися глазами в направлении шуршащего обрывками газет зверька.- Не привыкать нам вдвоём ночи-то коротать.
        -Вот и ладно. Вернусь через пару дней, ещё побазарим.- Открыв дверь, Кеша махнул старику рукой.- Листьев смороды привезу. Такого чаю заварим, закачаешься! Бывай!
        Дед Василь курсировал вдоль осиротевших соседских комнат. Волочить непослушное тело было тяжело, сидеть одному в комнатёнке, таращась в приоткрытую пасть дверного проёма - вовсе невыносимо. Всё казалось, вот-вот за порогом раздастся шорох неуверенных шагов…
        Василь остановился перевести дух, осмотрелся. Квартира силилась разглядеть его сквозь бельма запертых дверей. Взгляд старика невольно притягивался к одной из них. Внешне она ничем не отличалась от прочих - такая же пустынно-белая, слепая. Дед поёжился, вспоминая, как однажды толкнул её и вошёл, озадаченный струящимся из-под двери холодом. В комнате что-то негромко поскрипывало. Что - он тогда сразу не разобрал. Раннее ноябрьское утро, глаз коли…
        Слава богу, сейчас там всё иначе: двуспальная кровать, пара полированных тумбочек со старомодными слониками, подхваченные золотистыми шнурами занавески. Верочка отличная хозяйка. Она не пустит мёртвую пустоту на отвоёванную ею для жизни территорию! Шалопая Кешку и того к порядку приучила. Дед Василь довольно крякнул. Мысли о дышащих человеческим теплом предметах обстановки вытеснили те, другие - о синюшно-багровом, страшном, покачивающемся посреди комнаты на сложенной втрое бельевой верёвке…
        Пашка, Пашка - неприкаянный, вечно пьяный недотёпа. Недаром, умирая, белугой его мать ревела - не по своей ускользающей жизни убивалась, по остающемуся без её забот сыну. Точно наперёд всё знала.
        Старик приподнял ходунки, переставил, подтянулся. «А всё ж нехорошая какая-то эта Пашкина дверь…» - подумал вдруг и осёкся.
        Пашкина?
        Почему Пашкина?! Комната давно обжита другими обитателями!
        Ошибка оглушила пронизывающим до костей холодом. Дед Василь попятился и принялся торопливо разворачивать ходунки. Подальше отсюда! Ну её, эту внезапно меняющую личины деревяшку! Металлические сочленения конструкции скрипнули, заставив лихорадочно бьющееся сердце на мгновение замереть. Отвратительный звук! Так похожий на тот, что слышал в мутно-серое ноябрьское утро - старый крюк; вздыбившаяся люстра; втрое сложенная, натянувшаяся под тяжестью обмякшего тела верёвка - и вкрадчивый, обволакивающий затылок ледяной изморозью скрип. А ещё накатывающий штормовой волной в распахнутое окно ветер…
        Скрипа с тех пор дед Василь не выносил.
        Надо бы смазать ходунки.
        Готовясь подтащить ослабевшее от непривычной нагрузки тело к опоре, Василь остановился, чтобы набрать в лёгкие воздуха. Растревоживший его скрип не прекратился. Старик беспомощно огляделся. Монотонный звук доносился из-за ослеплённой белой краской двери. Скрип-скрип, скрип, скрип - размеренно, чуть слышно - как тогда.
        И как тогда же из-под двери тянуло холодом.
        И без того онемевшие колени деда Василя мелко затряслись. Не долго думая, старик плюхнулся на пол и, отталкиваясь локтями, поволок тяжелеющее с каждой секундой тело вдоль коридора. Так быстрее. Прочь от проклятой, хранящей кошмарное эхо былого комнаты!
        Едва уловимое поскрипывание следовало за ним неотступно.
        Когда настигаемый видениями прошлого старик преодолел порог собственного жилища, зловещая дверь с грохотом распахнулась. Василь вскрикнул и, распластавшись на полу, повернул голову на звук.
        Щель между косяком и дверным бельмом чернела пустотой, притягивала взор, гипнотизировала. Скрип за ней прекратился, сменившись звуком грузной поступи чуть припадающего на одну ногу человека - Пашкиной поступи.
        Из последних сил подавшись вперёд, дед Василь захлопнул дверь своей комнаты. Потом уронив голову на руки, заплакал. От ужаса, от обиды на собственную беспомощность - ходунки остались в коридоре, а он не способен даже подняться, чтобы защёлкнуть замок. И позвать-то некого. Один…
        Один!
        Сквозь захлёбывающиеся всхлипы Василя пробился звук приближающихся шагов. Приподняв голову, старик остановившимся взглядом уставился на дверную ручку - сейчас она плавно опустится, и дверь откроется…
        Сейчас…
        СЕЙЧАС…
        Достигнув порога, шаги стихли. Кто-то стоял совсем рядом, скрытый от глаз лишь хлипкой фанерой. Старик слышал как тот переминался с ноги на ногу. ТОТ или ТО? Разве способен неуклюжий, жалкий Пашка порождать этот парализующий сознание холод! Нет, ТО, что таилось сейчас за дверью, было неведомым, чужим, опасным.
        В памяти всплыло полушутливое наставление Иннокентия: «Дверь не запирай, по имени не поминай - он и сгинет». Дед Василь с надеждой воззрился на остающуюся недвижимой ручку. Может, к лучшему, что не сумел подняться и опустить собачку замка? Может, хранит его Господь-то? Только бы не думать сейчас о Паш… о ТОМ. Не окликнуть даже мысленно! Старик зашевелил сухими губами, шепча застрявший когда-то в памяти детский стишок:
        Картина, корзина, картонка
        И маленькая собачонка…
        Он снова и снова повторял кружащуюся назойливой мухой в мозгу строку, а кто-то незримый, не имеющий ничего общего с бывшим соседом, чуть слышно царапал дверь - точь-в-точь, как это делал когда-то Сивый.
        «Картина, корзина, картонка…- задыхался Василь - картина, корзина, картина, картина, картина….».
        Скоро шорох за дверью смолк. Лёгкое шуршание донеслось из угла комнаты. Старик порывисто обернулся.
        Комната была пуста. Только в стоящем у кровати аквариуме по изгрызенным клочьям газет метался встревоженный чем-то крыс.
        -Прокоп!- Дед Василь зашёлся в приступе смешанного со всхлипами и кашлем смеха. По щекам снова потекли неудержимые старческие слёзы - вечные спутники не столько переживаемых эмоций, сколько немощи.
        Крыс притих, уселся на задние лапки, повёл вздрагивающим носом. То ли имя своё услышал, то ли тончайшим звериным чутьём уловил - внимание кормильца сосредоточено на нём. Старик отёр со щёк постыдную влагу, хмыкнул - виданное ли дело, разрюмился, как дитё малое. Эх, старость!
        Собравшись, встал на четвереньки. Ухватившись за косяк, вполз на стоящий рядом стул. Отдышался. Перебрался в кресло. Трудновато без ходунков, да и ослаб с перепугу. Ничего, ещё одно усилие и он достигнет кровати - отлежится, выспится, а утречком и до ходунков как-нибудь… с божьей помощью. Отвлечённый призывом Прокоп вернулся к своим крысиным делам: засуетился, зашуршал крохотными коготками по подстилке. Комната наполнилась живым, привычным.
        В коридоре было тихо.
        Когда старик, придерживаясь за стену, преодолевал последние метры до кровати, погас свет. Только этого не хватало! Обернувшись, Василь отметил - не пробивается свет и из-под двери. Вырубило во всей квартире? Ох, не вовремя! Дед выругался.
        За дверью скрипнули половицы.
        Отступивший, было, ужас потёк из мрака, прополз по лопаткам, сковал и без того непокорные суставы.
        Рывком дед Василь швырнул непослушное тело на постель, зажмурился. Уснуть! Уснуть, чтобы не слышать осторожных шагов в погружённом во тьму коридоре. Не всматриваться в вязкую черноту, ожидая различить в ней то… то, чего нет. Не чувствовать скользящего из-под двери сквозняка. Утром всё наладится. Всё покажется глупыми шутками разыгравшейся стариковской памяти.
        Василь опустил руку в стоящий у ножки кровати аквариум. Легонько постучал по стеклу. В ладонь ткнулся крошечный влажный нос, кожу щекотнули антеннки усиков. Старик улыбнулся. Всю жизнь ненавидел крыс, а поди ж ты… Он погладил тёплый меховой комочек. Какая же Прокоп крыса?! Он друг - маленький, бессловесный, но умеющий разогнать гнетущую пустоту.
        С возрастом ночи стали казаться деду Василю всё длиннее, всё безысходней. Проснувшись, он чувствовал, как давит его многотонная равнодушная тишина. Был покрепче, так вставал и шёл на кухню курить. А теперь что? Не греметь же ходунками по гулкому лабиринту коридоров, будя утомлённых круговертью дня соседей. Оставалось включать свет и лежать, таращась в давно не беленый потолок. Когда покидающие старую коммуналку Никитины презентовали ему на прощание Прокопа, стало легче. Крыс никогда не отказывал в помощи. Стоило постучать пальцами по стенке аквариума, являлся и тыкался прохладным носом в просительно протянутую руку - «я тут, ты не один». Дружеский жест на деда Василя действовал лучше любого снотворного.
        Помог забыться Прокоп и в этот раз. Измученное борьбой с фантомами сознание отключилось, сменив будоражащие воспоминания отборнейшими кошмарами. Из сновидений выныривали чьи-то туманные образы. Звали давно канувшими в небытие голосами, сливались в жутковатый хор, потом вдруг превращались в жалобный стон самого Василя. Поскрипывала раскачивающаяся на ветру люстра. Медленно, словно крадучись, приоткрывалась дверь. Плавал по комнате чей-то едва угадывающийся в непобедимом мраке силуэт. Кто-то стоял у изножья кровати… И всё так реально, зримо - где явь, где сон не разобрать.
        Проснулся дед Василь от собственного крика. Лоб был покрыт испариной. Сердце стучало так, точно задалось целью переломать своему хозяину рёбра. Старик отёр лицо, сел. Пощёлкав выключателем ночника, убедился, что света всё ещё нет. Припомнил, где-то на заваленных хламом полках лежит фонарь. Расхаживать по комнате без ходунков нелегко, но после обрушившихся на него кошмаров сидеть в темноте… Увольте!
        Старик спустил ноги с кровати, передёрнулся. Холодно. Форточка что ли открылась? Вцепившись в изголовье, встал. Перебирая руками, добрался до шкафа. Фонарь нашёлся быстро. Хоть тут повезло! Облегчённо вздохнув, дед Василь повёл им по сторонам. Бархатисто-жёлтый пятачок света побежал по углам, выхватывая из черноты край стола, поблёскивающие ручки комода, парящую на уровне лица острую мордочку…
        Охнув, старик отшатнулся, едва не выронив фонарь. Крохотные дула крысиных глаз никуда не исчезали - целили в лоб. Старик схватил воздух открытым ртом, захлебнулся, вцепившись в угол стола, сумел всё же устоять. Луч фонаря метнулся по комнате - чужой, незнакомой - как всякое изменённое непривычным источником света пространство. Пробежал по тонкому, втрое сложенному шпагату. Он тянулся откуда-то сверху из темноты к шее зверька. Как заворожённый старик смотрел на верёвку, на висящее на ней тельце Прокопа. Кошмар продолжается?
        Срочно проснуться!
        Старик тронул морок леденеющей рукой. Это не может быть явью!
        Видение оказалось осязаемым. Холодное мягкое тельце качнулось. Под потолком чуть слышно скрипнуло. Дед Василь закричал - громко, страшно.
        Уже плохо осознавая, где он находится, старик рухнул на кровать. Скуля и подвывая, зарылся лицом в измятую подушку.
        Холодно.
        Холодно…
        Распахнутое окно.
        Ветер…
        Тепло и помощь только там…
        Дед Василь опустил ладонь в аквариум. Пальцы тут же ощутили знакомую, баюкающую прохладу - «я здесь, ты не один». Что-то вспомнив, старик отдёрнул руку. Сел рывком. Захохотал, широко раскрыв беззубый рот. Белеющие, выкатившиеся из орбит глаза обвели уносящуюся в непроглядный омут комнату. Остановившийся взгляд вмёрз в едва намеченный абрис покачивающейся в воздухе крысиной тушки.
        Темнота упала громадной, величиной с целый мир, глыбой…

* * *
        Открывая калитку, Иннокентий недовольно сплюнул - скрип он не любил теперь, пожалуй, не меньше, чем дед Василь.
        В куче сваленного у сарая песка копался младший сын Иннокентия Вовка.
        -Папка приехал,- констатировал он и вернулся к бомбардировке камушками песочной башни.
        Кеша подошёл.
        -Здоров, а где Антошка?
        -На речку пошёл с ребятами. Меня не взял. Говорит, мал ещё,- отозвался сын, обиженно шмыгнув носом. Глянув на пакеты в отцовских руках, тут же смекнул, что дело может обернуться к нему счастливой стороной.- Чур я первый смотреть!
        -Да я…- Кеша смутился.- Мясо там, крупы разные. Мамка велела. Автолавка-то раз в неделю приходит.
        -А-а-а!- Мальчик разочарованно отвернулся.
        Потоптавшись за Вовкиной спиной, Иннокентий неожиданно для себя сказал.
        -Дед Василь помер. Вчера похоронили.- Вовка обернулся, наморщил лоб, точно силился понять, о чём идёт речь.- Он тебе ещё машину на день рождения дарил, красную,- напомнил Кеша.
        -Пожарную,- уточнил Вовка.
        -Верно.
        Помолчали.
        -А у Пальмы щенки,- спустя минуту, поделился местными новостями Вовка.- Пальма никого к ним не пускает. Антоху чуть не цапнула, когда полез. Мамка к дяде Вите ходила, пристрелить просила, а он не стал. Сказал, щенки подрастут, опять нормальная станет. А мамка сказала, кормить её не будет. Мы с Антохой кашу ей отдаём. Она всё равно невкусная. Мамка когда не смотрит, прячем, потом Пальме кидаем. Потому что жалко. Только ты мамке не говори, ладно?
        -Ладно.- Иннокентий кивнул. Жизнь шла своим чередом. Каша для Пальмы живым оказалась важнее смерти какого-то там деда. В животе ворохнулся стылый ком. Идти в дом не хотелось.- Покажешь щенков?
        -Ага.- Вовка встрепенулся.- Только близко не подходи. Мамка говорит, Пальма бешеная. Порвёт.
        Пальма лежала у входа в будку, положив голову на толстые лапы. Стоящие торчком уши настороженно подрагивали. Заслышав шаги, собака вскочила и ринулась к нарушителям определённой длиной цепи границы. Цепь натянулась гудящей басовой струной - вот-вот лопнет.
        -Дальше нельзя,- предостерёг Вовка.- Она щенков охраняет. Они в будке сейчас, не видно. Жалко. Потом, может, вылезут, тогда поглядим.
        Иннокентий смотрел в налитые кровью глаза Пальмы, на ощеренные клыки, на врезавшийся в могучую шею ошейник. Охраняющая своё потомство псина явно не остановилась бы и перед убийством. Страшно. Страшила даже не свирепость обуреваемого инстинктами зверя, пугала сама мысль о торжестве жизни, готовой за своё продолжение платить чьей-то смертью.
        Кеша молча достал из пакета увесистый кусок говядины. Швырнул его собаке. Та на лету подхватила мясо, улеглась тут же и принялась жадно рвать зубами, рыча и, не отрывая свирепого взгляда от стоящих в отдалении людей. Еды ей сейчас требовалось много.
        Развернувшись, Иннокентий пошёл прочь. Эта вздыбившаяся на загривке шерсть, эти горящие одержимостью глаза вызывали в нём отвращение и ужас. Сорвись Пальма с цепи, так же, как этот кусок мяса, рвала бы она любого, кто мог стать для неё пищей - его, тайком подкармливающего её Вовку, Антоху… Пальме сейчас всё равно, главное, чтобы её щенки были сыты и защищены. Что с неё взять - зверь.
        Привлечённая рычанием Пальмы Вера вышла в сени. До крыльца дойти не успела, навстречу открылась дверь, в дом вошёл Иннокентий.
        -Привет.- Он мельком глянул на живот жены, невольно отметил - в этот раз больше обычного - богатырь-дочка будет.- Всё, вроде, привёз.- Он помахал туго набитыми пакетами.
        -Хорошо. Проходи живее, обед стынет.
        Переваливаясь по-утиному, Вера пошла в комнату.
        Кеша ел наваристый борщ, не чувствуя вкуса. Заговорить не решался, боялся, что утрамбованные за эти дни усилием воли фразы вырвутся сами собой.
        -Ты уж нажми там, чтобы без проволочек,- наставляла Вера.- Скажи, трое детей у нас, куда ж в две комнаты.
        -Так обещали же. Освободится третья, сразу дадут.
        -Дать-то дадут, но сколько нам ещё в коммуналке мыкаться?! И так последние уж остались! Дочку из роддома в новую квартиру привезти хочу. Пусть разворачиваются.
        -Трёху сразу трудновато. Изыщут возможности, говорят, тогда. Они ж нам двушку готовили, по числу занимаемых комнат.- Иннокентий отложил ложку и взялся за сочащийся жиром кусок свинины.
        Вера дёрнула плечом.
        -По документам у нас теперь три, так что обязаны!
        -Не три пока.- Покосившись на жену, Кеша отодвинул тарелку. Мясо есть отчего-то расхотелось.- Комнату деда ещё переоформлять надо.
        -Подсуетись. Нажми! Заявление на расширение жилплощади давным-давно подавали. Или врал, что всё на мази?- Вера прищурилась.
        -Не врал, Семёнов лично обещал. Подмазано ведь, куда он денется!
        Вера откинулась на спинку стула, губы растянулись в блаженной улыбке.
        -Господи, неужели этот ад, наконец, кончится! Отдельная квартира! Нам своя комната, мальчишкам своя…
        Тепловатый ком подступил к Кешиному горлу, но наружу вырвались только сдерживаемые стиснутыми зубами слова.
        -Вер, я деда Василя с пелёнок знал…
        Улыбка сползла с Вериного лица.
        -Понимаю, Кешенька. Тяжело тебе.- Склонившись над столом, она погладила судорожно сжатый кулак мужа.- Только не виноватый ты. Срок уж ему пришёл. Старый был. Разве ж из-за крысы помер? Подумаешь, крыса!- Склонив голову набок, Вера цепко глянула на мужа.- Прокоп тоже уже на ладан дышал, они года три живут, а ему за четвёртый перевалило.
        Кеша вскочил, кругами заходил по комнате. Заговорил скоро, задыхаясь и взмахивая руками.
        -Вера, Верка! Как мы могли?! Он ведь подарки пацанам… конфеты… Он же сам нам всё рассказывал про то утро! Верил! А мы… Я его как увидел там… паршиво мне, Вера, стало. Рука в аквариуме… Крысу… КРЫСУ звал, умирая! А больше и некого было. К стеклу холодному, видать, притронулся, почудилось, Прокоп явился. А Прокоп-то… вот он - висит!
        -Прекрати истерику!- Вера зло хлопнула по столу ладонью.- Что такого ты сделал?! Хребет крысе сломал, да на верёвочку подвесил?!! Так их во все времена истребляли! Объявил, что едешь в деревню, а сам дома остался? В собственной, заметь, комнате. Имеешь право! Ты не обязан отчитываться перед соседом, где и когда находишься! Окно открыл? Вот уж преступление! Электричество отключил? За это ещё никого не казнили!- Внезапно Вера встала и, подойдя к Иннокентию, обняла, прижалась тёплым тугим животом. Заговорила мягко, успокаивающе, точно баюкала.- Ну, что ты, Кешенька, мы же всё с тобой когда ещё обговорили. Ты согласился. Мы сделали это ради наших детей. Им место нужно, чтоб расти.- Вдруг, добавила совсем другим голосом - деловитым, строгим: - Надеюсь, крысу ты перед приездом служб догадался убрать?
        Иннокентий отстранился. Глянув на Веру, споткнулся о её взгляд. Такие глаза он сегодня уже видел - одержимые, без капли сомнений, готовые на всё во имя своей затмившей тьму и свет цели. Вот только Пальма была надёжно прикована цепью…
        Снова стало страшно.
        Иннокентий сглотнул слюну, опустился на стул.
        -Прокопа убрал,- смиренно произнёс он.
        -Вопросов тебе никаких не задавали?- Кеша отрицательно мотнул головой.- Прекрасно! Теперь поезжай и займись оформлением. Отвлечёшься, да и дело сделаешь.
        Гремя посудой, Вера принялась убирать со стола. Иннокентий смотрел на её ловкие руки, уверенные движения и понимал - противиться этой не сомневающейся в своей правоте самке он не в силах. Слишком велик его ужас перед той, которая, не задумавшись, расплатилась чужой смертью за единственно для неё значимое. Будет надо - расплатится и им. Теперь он знал это точно.
        Страшно.
        Деду Василю тоже было страшно. Но какие же разные их страхи! И не известно, чей страшнее…
        Иннокентий вышел, не прощаясь.
        Он сделает всё, что она требует. Он тоже должен спасать жизнь. Собственную жизнь. Так велит инстинкт самосохранения.
        Или всё тот же страх?
        Не всё ли равно! Нечто не поддающееся ни логике, ни морали, ни контролю - животное, тёмное, необузданное, непобедимое.

* * *
        Опустевшая коммуналка напоминала коматозного больного. Иннокентию было известно - выкарабкаться обречённому «пациенту» не суждено, ветхий дом скоро будет снесён. Ещё пара подписей и новенькая трёшка в спальном районе встретит его шумное семейство.
        Он стоял у кухонного окна, уставившись в темноту утонувшего в ночи дворика. Курил. Дурная привычка появилась у него недавно. Ерунда, вернётся Вера и он бросит. Она не выносит табачного дыма.
        А уж в новой квартире…
        В звенящей тишине коридора послышался негромкий скрип открываемой двери, потом хлопок. По кухне прошлась волна пронизывающего ветра.
        Быть не может! В квартире он один!
        Кеша порывисто обернулся. Боковым зрением успел заметить мелькнувшую за порогом тень крохотного зверька с тянущимся за ним обрывком шпагата.
        Бабах, ширк-ширк, бабах, ширк-ширк донеслось из проваливающегося в мутную бесконечность коридора.
        Аскет
        Без купола, облитая лунной сывороткой, она напоминала обезглавленный труп. Полуразрушенный барабан топорщился в небо обломком гигантского зуба. Я двинулся с очередным обходом. В одном из осыпавшихся окон теплилось подрагивающее пламя свечи. Эту ночь Максимиан решил провести здесь.
        Неожиданно мою вялотекущую скуку нарушило едва уловимое урчание автомобиля. Я насторожился. На десятки километров вокруг леса, да опустевшие деревни. Стало не по себе. Неужели Максимиан прав, нашлось кому-то дело до руин и погребённых под ними мощей? Далёкий рокот двигателя смолк. Похоже, незваные гости на радушную встречу не рассчитывали. Я метнулся к окну. Надо предупредить святошу, чтобы не выдал нашего присутствия, пока ночные посетители не обозначат цель визита. Узкая амбразура встретила меня бездонной чернотой - ни проблеска, ни искорки. Я заглянул в окно. Залитые лунным светом груды битого кирпича, осыпавшаяся штукатурка, оголённые деревянные балки. Ни свечи, ни Максимиана. Из дверей он тоже не выходил. Послышались осторожные шаги. Удивляться было некогда. Выключив фонарик, я кинулся за угол.
        Скоро из чернильной взвеси ночного пространства вынырнула приземистая фигура. Двигался мужчина с опаской, то и дело останавливался, прислушиваясь. Званые гости так не ходят. Я плотнее сжал верный «макаров». Мужчина нёс что-то тяжёлое. Судя по крадущимся шагам, не подарки. Когда он приблизился, я разглядел в его руках большую канистру. Озираясь, ночной гость плеснул из неё на изъеденную временем и непогодами стену. В воздухе разлился удушливый запах бензина. Теперь не отвертится, что имеет страстишку ночами выгуливать истомившееся в гараже горючее! Я изготовился к прыжку.
        Вдруг притаившаяся тишина раскололась - с оглушительным грохотом распахнулась дверь церквушки. На опешившего поджигателя нёсся Максимиан. Перекошенное яростью лицо, развевающиеся волосы и полы белых одежд - ни дать, ни взять, потревоженный дух-хранитель святынь. Не будь я знаком с ним лично по делам суетным, сам бы струхнул. «Гость», бросив канистру, попятился. Рука скользнула за борт пиджака.
        -Оружие на землю!- гаркнул я, выскакивая из укрытия.
        В ту же секунду Максимиан бросился на врага. Оба, рыча, грянулись на землю.
        -Идиот!- прошипел я.
        «Макар» из грозного оружия превратился в бессмысленную игрушку - не стрелять же в клубок из тел. Ох уж мне эти инициаторы! Я ринулся к хрипящему, катающемуся в пыли кому. Вовремя. Превосходящий по массе и физической подготовке, «гость» придавил субтильного противника к земле. Сверкнул выхваченный из подмышечной кобуры пистолет. Я нажал на курок первым. «Гость» вскрикнул, дёрнулся, пальцы рефлекторно сжались. Грянул неприцельный выстрел. Пуля взвизгнула, отрекошетив от стены. Повалив непрошенного «гостя» лицом в пыль, я защёлкнул наручники. Максимиан, перхая и отплёвываясь, поднялся.
        -Сволоч-чь!- процедил он, изрядно исказив свой благолепный образ.
        -То же хотел сказать,- проворчал я.- Какого ты суёшься, когда не просят?!
        -Не сдержался…- Голос Максимиана надломился, но тут же взорвался снова.- Кто тебя послал?!- заорал он, обратив багровеющее лицо к подвывающему от боли в раненном плече «гостю».- Антипенко?!
        По всему выходило, опасения моего пользователя охранных услуг не были гипотетическими - оберегать руины требовалось от конкретных, известных ему людей. Я неприязненно крякнул.
        -Кто такой?
        -Такая… Жена Павла Антипенко,- откликнулся он и, напоровшись на мой угрюмый взор, торопливо пояснил.- Он регулярно на отчитку приезжает. Только с его бесами даже Филарету враз не справиться. Одного гоним, другие тут как тут. К земному сильно привязан. Ему от материального избавиться надо, чтоб душа полегчала.
        Голова у меня пошла кругом.
        -Погоди! Филарет… Вроде ж, его мощи стережём?- Максимиан утвердительно кивнул.- Так… А за экзорцизм свой кошельки прихожанам трясёте?
        Хранитель мощей недовольно засопел.
        -Во-первых, экзорцизм отношения к православию не имеет. А, во-вторых, избавление от материальных привязанностей - часть обряда. Проще верблюд сквозь игольное ушко…
        -Куда экспроприированные привязанности-то складируешь?- подал голос пленник.- Не в собственную ли мошну?
        Если честно, хотел задать Максимиану тот же вопрос. Сдаётся, впутался я в крайне несимпатичное дело. Охрана сект - не мой конёк.
        -Ты б не гавкал,- посоветовал Максимиан.- За попытку поджога и покушение на убийство мотать будешь по полной.
        -Не встретиться бы нам в тех краях,- многозначительно заметил «гость».- За мошенничество в особо крупных мотать не меньше.
        -Я душу очищать никого не принуждаю. Сами приходят. Условия знают. Добровольные пожертвования. А сейчас поднимайся. До времени у меня погостишь. Не досуг с тобой возиться. Отслужу чудоявление на заре, после разберёмся.
        Дом, куда мы привезли поджигателя, аскетичным назвать язык бы не повернулся. Два этажа, трёхметровая ограда, интерьер в английском стиле. Неплохо живут нынче хранители мощей. Не отличался Максимиан и человеколюбием - врача раненому не вызвал. Сослался на нехватку времени. Анестетик, правда, вколол. Происходящее нравилось мне всё меньше.
        От предложенного кофе с коньяком я всё же не отказался. Грешен, падок на хороший коньячок. Хозяин тоже потягивал дар французских виноградников со знанием дела. Кофе остывал невостребованный. Неожиданно Максимиан панибратски хлопнул меня по плечу.
        -А хорошо ты его!
        -Я майорское звание не на фуршетах выходил,- буркнул я.
        -Видел… Может, ко мне? На полное довольствие, так сказать. Не обижу. Агентство - штука ненадёжная, сегодня есть клиент, завтра - нет. А тут верный хлеб с маслом.
        -Ты вот что…- Я стряхнул с плеча назойливую кисть.- Коробит меня от твоего бизнеса. Знал бы, не связался. Извини.
        Максимиан цепко глянул мне в зрачки и вдруг рассмеялся.
        -Честный - это хорошо. Ладно,- он лукаво прищурился - двое суток ты ещё мой. Продлевать контракт или нет, дело твоё. Но во время обряда быть обязан. Видишь, не всё спокойно в моём Багдаде.
        -Я знаю свои обязанности.
        -Прекрасно.
        Едва горизонт наметился розовеющей полосой, к церкви стали подтягиваться люди. Машины оставлялись где-то за пределами видимости. Путь к храму протаптывается своими ногами - объяснил Максимиан. Всех хранитель мощей встречал поясным поклоном, многих называл по именам. Снова передо мной стоял кроткий агнец. У ног «агнца» призывно высился короб. Туда прихожане бросали пачки денег - отрекались от материального. О цене не спрашивали - то ли помнили с прошлых сеансов, то ли была она известна интересующимся из каких-то замысловатых источников. Кое-кто проходил, минуя короб. Как ответственный за установленный здесь порядок, я осведомился, не стоит ли задерживать «зайцев». Облачённый в холщёвое рубище наниматель посмотрел на меня чистыми очами и смиренно прошелестел:
        -Нельзя остановить того, кто стремится к благодати.- Потом наклонился к уху и добавил.- Расплатились по безналичке или оформили дарения. Теперь понимаешь, что сотрудничать со мной выгодно?
        Я отошёл. Не могу назвать себя глубоко верующим, но сейчас мне было тошно.
        Скоро к церквушке подкатило шикарное авто. Из него выбрался маленький толстенький человек со странным, словно оцепеневшим, лицом. Выходит, VIP-клиенты, дорогу к храму имеют право осилить на льготных условиях. К человечку кинулся Максимиан. Он что-то бормотал, лаская прибывшего просветлённым взором. Из его речитатива я догадался - VIP-клиент и есть тот самый Павел Антипенко, из-за которого разгорелся сыр-бор.
        Никогда бы не подумал, что такое крохотное помещение может вместить столько народа. Люди стояли, плотно прижавшись плечом к плечу и, затаив дыхание, смотрели в отверстую в небо дыру. Внимали Максимиану. Болтал он долго, со слезой - отрабатывал пожертвования. Из толпы слышались ответные всхлипы. Понять религиозной ажитации мне было не дано, поэтому, притулившись в затемнённом углу, я недоверчиво посматривал на действо.
        Наконец, сквозь «небесные врата» (так велеречивый Максимиан окрестил дыру в потолке) в сумрачное помещение проник первый рассветный луч. В протянувшемся от свода до засыпанного мусором пола столбе света, мерцая, закружились пылинки. Оратор воздел руки и застыл в такой патетической позе минуты на три. Где-то оглушительно звенел комар. Невольно вслед за толпой я поднял глаза и… В зыбком тумане проявился силуэт высокого худого старца. Одет он был во что-то просторное, до пят. Старец простёр руки к толпе, точно хотел сказать - я с вами. По церкви прокатился стон. Кто-то истерично закричал, кто-то заплакал навзрыд. Толпа подалась вперёд.
        Старик заговорил. Негромко. Голос его кутал мягкой пеленой. Баюкая, вливался пушистой негой в каждую клетку. От нахлынувшего блаженства я задохнулся. Смысл сказанного сквозь головокружительные толщи радости пробивался с трудом. Не всё ли равно, что говорит этот старик, только бы говорил!
        -Вы пришли помочь ближнему,- неслось из ликующих пространств.- Значит, души ваши полны любви и света. Я слышу каждого из вас. Ваши мольбы и чаяния…- Голос тёк медленно и сладко, как тёмный гречишный мёд.- Готовы ли вы встретиться лицом к лицу с силами тьмы, терзающими брата вашего?
        -Да…- тёплым сквозняком пронеслось по волосам.
        -Готовы ли признать в силах тех собственных демонов?!
        -Да-а…
        -Готовы ли вступить с ними в схватку и победить?
        -Да-а-а…
        Неожиданно я почувствовал, что и из моей груди вырывается это «да», сливаясь с десятками других. Пронзило болезненное понимание - всю жизнь во мне гнездилось нечто страшное, чёрное, мешавшее испытывать то блаженство, которое даровал мне голос старца. Вязкий страх потёк по жилам, превращая их в заледеневшие мутные ручьи. Внезапно стылая кора взорвалась, вздыбилась, понеслась, грохоча бьющимися друг о друга осколками. Потащила, ломая кости, в бездонную пропасть, где, кроме мрака и выворачивающей боли, не было ничего. Тут я увидел ЕГО… Того, кто скрывался во мне. Кто увлекал теперь в нескончаемую воронку муки и ужаса.
        В солнечном столбе корчился и истошно визжал толстенький человечек. От былого его оцепенения не осталось и следа. Лицо превратилось в перекошенную маску человека, заживо пожираемого кошмарами, одна мысль о которых способна убить.
        -Изыди!!!- прогремело из ослепительных высей.
        И ОН отступил… Исторгая зловонное пламя, обрушился в бездну, в которую только что пытался ввергнуть и меня. Я вскрикнул и рванулся вверх.
        Вверх, вверх! К невесомым, блистающим мирам, разлитым в беспредельном счастье…
        Подо мной медленно плыла огромная, дремотная река. Закатное небо отражалось в ней, окрашивая воды в нежные оттенки алого, бардового, розового. Радужный ветер нёс меня над терракотовыми просторами. Внизу неспешно текли окутанные дымкой луга, деревни, деревянные церквушки. Я был птицей… Нет, слишком громадны мои крылья. Они способны укрыть и согреть все эти пространства, защитить от того всепоглощающего ужаса, который я недавно пережил. Я ангел… Нет… я ничто! Прекрасное, радостное, растворившее в себе время, расстояния - весь Мир - Ничто!
        Когда я снова обрёл плоть и кровь, старец исчез. В «небесные врата» светило солнце. Вокруг слышались протяжные, полные наслаждения вздохи, заливистый смех - люди возвращались из райского небытия.
        Ко мне подошёл Максимиан. Лицо его тоже несло отпечаток пребывания в измерениях Абсолютной Радости.
        -Теперь веришь?- спросил он приглушённо.
        Не знаю, что он имел в виду, но я ответил так, как прозвучало во мне эхо, долетевшее Оттуда:
        -Верую.
        Охрана церквушки стала смыслом моего существования. Нельзя допустить, чтобы чья-то земная алчность испепелила двери, за которыми непререкаемое Блаженство, Любовь и Свобода. И, конечно, знание о той безысходной пустоте, в которую мы повергаем себя, не сумев побороть коварный мрак.
        Всякий раз, когда Чудо должно было повториться, Максимиан получал Весть.
        -Филарет знает, как велико неверие в нашем мире,- грустно пояснял Хранитель.- Он призван явить Истину как можно большему числу людей. Моё же предназначение - привести к «небесным вратам» достойных. Фомы Неверующие не должны осквернить храм.
        Я был согласен. Пару раз приходилось применять силу, выдворяя каких-то умников, пытавшихся произвести возле церкви замеры. Я ненавидел их. В голове не укладывалось, как носит земля тех, кто тщится фиксировать глупыми датчиками Откровение.
        Иногда дух Филарета приходил в бренный мир по каким-то неведомым мне, простому смертному, надобностям. Он обозначался в церкви или около безлунными тёмными ночами. Приближаться я не смел. Издали наблюдал, как движется в темноте сияющая точка, освещающая дорогу святому старцу. Наблюдал и трепетал от счастья служить ему.
        Я понимал тех, кто снова и снова возвращался сюда, принося на алтарь Духу презренные материальные блага. Сам бы отказался от пустых мирских ценностей за возможность опять прильнуть к источнику Радости, дарованному Филаретом. Но я был избранным. Как же я был благодарен Максимиану, что он отыскал меня и сумел мягко, без нравоучений сломить моё неверие.
        В церкви Максимиан появлялся наездами, доверяя мне заботы об охране святого места. Приезжал обычно раз в два-три дня. Вручал продукты, а сам исчезал. Причём исчезал в прямом смысле - не было его ни в церкви, ни в её окрестностях. Исчезали и громоздкие сумки-холодильники, привезённые им. Вопросов я не задавал. Понимал, ох, не прост заказчик, явившийся однажды в моё охранное агентство.
        Вот и сегодня Максимиан торопливо сел в припаркованную у дверей машину. Автомобиль рванулся с места. Настали самые сладостные мгновения - я наедине с Филаретом. Эти безмолвные беседы давно стали неотъемлемой частью моей жизни. Я вошёл в церковь и присел у склепа. Было покойно и радостно.
        Не успел я слиться с согретым пламенем свечи полумраком, послышался крик. Надрывный. Протяжный. Полный горя и ярости. Я вскочил. Казалось, истошный вопль раздавался из-под земли. Крик приближался. В следующий миг плита шевельнулась, каменная твердь расступилась. Не раз приходилось видеть призрак старца, но исход из могилы я наблюдал впервые. В лицо ударил свет. Отпрянув, я оступился и грохнулся навзничь.
        Филарет вынырнул из-под могильного камня как-то вдруг. От привычной величавости не осталось и следа.
        -Где он?!- прохрипел дух. Глаза белёсыми страшными шарами уставились на меня. Дышал он тяжело.- Где Максим?!
        Мы сидели в тесной, похожей на встроенный шкаф, келье. Филарет плакал.
        -Годы работы,- всхлипывал он.- Не успел даже долговременные наблюдения провести!
        Я положил ладонь на судорожно сжатый кулак старика.
        -Давайте по порядку. Пока я только понял, что зовут вас Михаил Романович Шерех, вы профессор и скрываетесь от каких-то весьма влиятельных лиц.
        -Весьма-а-а,- протянул профессор.
        -Но зачем весь этот маскарад?!
        -Нам нужны деньги,- шепнул Шерех и опустил голову.- Наше открытие стоило жизни моим коллегам. Я не мог допустить, чтобы их гибель была напрасной.- Профессор глянул полными муки глазами.- Вне среды препарат разлагается в течение сорока восьми часов. Я вводил его себе.
        -Что за препарат, вокруг которого бушуют такие страсти?
        -О-о-о! Дело даже не в препарате. Дело в направлении, над которым мы работали. Представьте - мир, в котором человек не будет иметь возраста, где исчезнут болезни, а любая техника будет сама себя строить и обслуживать…
        -Это каким же образом?
        -Нанотехнологии!- Глаза профессора заискрились.- Да, те самые, о которых столько сегодня говорят, но не представляют и сотой доли возможностей, какие откроют нам эти бесконечно малые, в одну сорокатысячную человеческого волоса, частицы!
        -Но позвольте…- Я растерялся.- Зачем же препятствовать вашей работе?
        Шерех насупился.
        -Наночастицы подвластны человеку. По сути, это машины, величиной в одну миллиардную метра. Научитесь ими управлять, и вам послушен мир атомов. Вы можете разложить и сложить их в необходимой вам последовательности. То есть, создать из любой субстанции требуемое вещество, материю - предмет в целом.
        -Грубо говоря, вырастить из карандаша ракету?
        -Именно!- Профессор возбуждённо заёрзал.- Понимаете, какие горизонты! Над этим-то и работала наша лаборатория. Агрегат, выражаясь вашими словами, куда, поместив карандаш, можно получить ракету! Мы уже добились обнадёживающих результатов, когда лаборатория была уничтожена. Её взорвали…- Шерех осёкся, потом добавил - со всеми сотрудниками.
        -Но почему?!- Я оторопел.
        -Мир, в котором каждый может из ничего получить всё. Понимаете? Вы помещаете в агрегат любую субстанцию и выращиваете… ну, скажем, автомобиль или целый дом. Отпадает надобность в деньгах. Товар уходит, как таковой. Его не нужно ни производить, ни покупать. Преступность стремится к нулю. Нет необходимости что-то защищать, отстаивать, объединяться для достижения каких-либо целей… Постепенно отпадает потребность в самом институте власти. Это, конечно, вопрос необозримого будущего, но путь, который открывался, благодаря нашим исследованиям, неизбежно привёл бы к этому. Как думаете, сколько сегодня людей заинтересовано в том, чтобы уничтожить в зародыше идею, способную изжить такие столпы социума, как деньги и власть?
        -Согласен. Но как это связано с?..- Я обвёл взглядом каменную кладку обжитой аскетом кельи.
        -Напрямую,- буркнул он.- Моя группа работала над медицинским аспектом проблемы. Наночастицы, призванные контролировать работу всех систем организма и поддерживать его в идеальном состоянии. Такова основная тема наших исследований. Однако, как при любых подобных изысканиях, мы сталкивались с массой интереснейших ответвлений. Одним из них стало нанотехнологии и бинауральные ритмы. Понимаете, о чём речь?
        -Доктор,- я усмехнулся,- вероятно, вы будете удивлены, но… Говоря современным языком, я мент. Хоть и в майорском звании.
        -Да, да.- Профессор засуетился, точно заглаживал передо мной какую-то вину.- Бинауральные ритмы влияют на ритмы мозга. Проще говоря, манипулируя ими, мы получаем возможность воздействовать на сознание, настроение, состояние человека. Допустим, частота от одного до четырёх Герц носит название Дельта-ритм и вызывает естественный глубокий сон. От четырёх до восьми - Тетра-ритм - состояние медитации и творческой деятельности. Это, если не вдаваться в подробности. Существуют Альфа, Бета, Гамма и многие другие. Бинауральные ритмы давно известны. Сигналы мозга, вызываемые тем или иным ритмом, фиксируются электроэнцефалограммой. Примерно представили, о чём я говорю?
        -В целом да. Если подобрать необходимый частотный диапазон, можно влиять на сознание человека. Так?- Нехорошая догадка заставила меня поёжиться.
        -Да! Наше открытие состояло в том, что введённые в кровь наночастицы помогали с величайшей точностью производить желаемые частоты при помощи голосовых связок.- Шерех с опаской посмотрел на меня.
        Опасался он не зря. В моей голове прорисовалась уже достаточно ясная картина. И я в этой игре интеллектов и технологий выступал в довольно идиотской роли.
        -А знаете ли вы, доктор, что те, на ком вы ставили свои эксперименты, теперь зависимы?- отчеканил я, изо всех сил стараясь взять себя в руки, чтобы не размозжить умную голову этого циника о стену.- Состояния, в которые вы ввергали нас не идут ни в какое сравнение с наркотическим дурманом. За очередную дозу люди продавали квартиры, оставляли семьи без средств к существованию, отдавали последнее! И знаете ли, что отвечал ваш подельник, когда я задавал ему вопрос, что будет с теми, кому Филарет стал дороже всего и всех на свете, но кто ничего уже не может дать?
        -Что?- Доктор потупился.
        -Он отвечал, что не имеющий материальных привязок человек уже достаточно очищен, а, значит, больше не нуждается в помощи!
        -Нам нужны были средства, чтобы открытие не погибло!- упрямо повторил профессор.- Это жертва во имя будущего.
        -Зачем будущему манипулировать сознанием?!- Я вскочил. Больше сдерживаться не мог. Не помогали ни сжатые до синевы в ногтях кулаки, ни дыхательные техники.
        -Вы не понимаете!- вскипел доктор.- Сколько на земле злобы, алчности! Наши разработки позволят свести на нет безумие любой оголтелой толпы, справиться с ненавистью, изжить войны, избавиться от подавленности и страха…
        -Или наоборот,- прервал я его словесный поток.- Вы же сами принуждали переживать людей ужас, чтобы подчинить их и заставить ярче оценить культивируемую вами радость.
        Шерех сник.
        -Я в безвыходном положении. Но, когда открытие станет легальным, не будет смысла использовать его против человека.
        -Как видите, открытие уже в руках сомнительной личности.
        Профессор поднялся.
        -Пойдёмте, я вам кое-что покажу.
        Мы шли по освещённым неоновыми линиями подземным лабиринтам. Я не верил своим глазам. Вынырнув из сумрачных коридоров, мы очутились в просторной лаборатории. Мёртвая церквушка действительно, служила вратами. Но не в небеса, а в залитый ярким светом мир из стекла, пластика и металла. Строй мощных микроскопов, паутины стеклянных трубок, ряды подмигивающих миллионами бегущих цифр мониторов… Казалось, я попал на инопланетный корабль.
        -Смотрите!- воскликнул профессор.- Это всё Максим! Именно ему удалось, рискуя жизнью, вынести часть оборудования из обречённой лаборатории! Именно он спас меня тогда и прятал от тех, кто охотился за нами. Он создал эту лабораторию и снабжал её всем необходимым. Не знаю, как это ему удавалось, но… Он преданнейший делу человек. Не верю, что он похитил образец с какими-то гнусными целями! Может быть, Максим отыскал кого-то, в чьей власти дать открытию ход, но… Максим не понаслышке знает о ревности первооткрывателя и… и…
        Моя злость на профессора вдруг истаяла, как апрельский снег. Я смотрел на него с жалостью.
        -Говорите, вам, наконец, удалось добиться, чтобы наночастицы самовоспроизводились?
        -Да,- Шерех кивнул.- В том и была проблема. Введённые в кровь наночастицы гибли в недельный срок. А препарат невероятно дорог. Даже самая богатая держава не смогла бы на протяжении долгого времени поддерживать на этих инъекциях хотя бы одного человека. Необходимо было отыскать способ самовоспроизведения частиц в среде. Тогда всего лишь одна инъекция позволила бы…
        -Быть Богом всю оставшуюся жизнь,- закончил я, сочувственно глядя на доктора.
        Он молчал. Седая борода, атрибут былого Филарета, подрагивала.
        -Хотите сказать, Максиму нужно было только это?- севшим голосом спросил он.
        Я не ответил. Не сомневался - пазл в мозгу профессора уже сложился.
        -Я найду его.
        -Да…- Этот несчастный, проживший полжизни под землёй старик был так не похож на того Филарета, который стал для сотен людей осью мироздания, властителем Страха и Радости, Боли и Любви… Или просто наркотиком?- Если вы отыщите его, передайте, что исследования не закончены,- выдавил он.- Эксперимент в стадии наблюдений.
        Дом, где я однажды уже побывал, пустовал. Не было Максима и по другим адресам, которые мне удалось вычислить. Становиться Богом он явно собирался подальше от тех, кто знал его как Хранителя мощей. Через неделю поисков я набрал номер Павла Антипенко. Всплыла ещё одна фамилия, на которую оформлялись дарственные.
        Я вылетел в Швейцарию. До деревни меня доставил сонный фуникулёр. Ещё часа три я трясся в подводе, влекомой такой же сонной мохноногой лошадкой. Время здесь остановилось. Наверно, лет триста назад по этой же заснеженной тропе среди застывших вершин, этот же крестьянин лениво погонял ту же безразличную к понуканиям кобылку.
        Дверь была не заперта. Непозволительная для грядущего Божества беспечность! Я вошёл. В домике на полу, на стенах, на креслах разбросаны, развешаны, накинуты шкуры. Какое-то меховое гнездо, а не пристанище для брутальных охотников. Потрескивал камин. Натоплено так, что я невольно огляделся в поисках берёзового веника.
        -Я тебя ждал,- послышался из глубины комнаты негромкий голос.
        Приглядевшись, я увидел лежащего в глубоком кресле Максимиана. Вернее, Максима. Был он бледен, как вечный снег на Альпийских вершинах.
        -Что ж нас бросил?- язвительно спросил я.- Мы с профессором уж соскучились.
        -Шерех будет доволен.- Максим скривился в болезненной ухмылке.- Нанокрошки за него отомстили. Недолго осталось. Неделя, не больше.
        Я присел в кресло напротив.
        -Нанопрепарат?
        Он грустно хмыкнул.
        -Эти твари самовоспроизводятся куда быстрее, чем мы от них ожидали. К тому же, не гибнут. Двойной эффект, так сказать.
        -Что это значит?- Гримасы умирающего сбивали меня с толку. Рот его кривился в усмешке, а в глазах стыл ужас. Когда-то я испытывал подобный во время «изгнания бесов» из бывшего хозяина этого домишки.
        -Артерии и сосуды практически блокированы наномассой,- устало пояснил Максимиан и закрыл глаза.- Бинго.
        -Получается, всё напрасно?- Отчего-то мне хотелось задать ему этот вопрос.- Годы ожиданий, страха, что кто-то откроет тайну Филарета… Предательство, в конце концов! Ведь ты знал, что лаборатория будет взорвана, не так ли?
        -Всё разнюхал…
        -Менту ментово.- Я потёр лоб ладонью. Жара здесь была несусветная.- Кое-что сопоставил. Почему ты тщательно прятал профессора, а сам гулял, как откинувшийся фраер. Тебя просто никто не преследовал, ведь так? Ты для них свой… они полагали… Но ошиблись. Власть и для тебя была мёдом намазана, за неё, не глядя, ты расплатился чужими жизнями.
        Максим задёргался в судорожном смехе-кашле.
        -Празднуй победу, майор! Да, я работал на тех, кто принял решение уничтожить лабораторию.
        -И не жаль было коллег? Не жаль их работы?
        -За двумя зайцами только дураки бегают… Я выбрал Шереха и его разработки. Власть над сознанием уже сегодня могла принести дивиденды.
        -Странно, ты позволял властвовать над умами профессору, а сам довольствовался ролью снабженца.
        Максим повёл мутными глазами.
        -Халиф на час? Нет. Я ждал большего.
        -Ты дождался.
        Я встал и направился к двери. Снова мне казалось, что-то сгустилось в воздухе. Что-то, стыдливо называемое людьми наказанием, а Тем, Кто Над - Карой. Там, где чёрным дымом из потухающего камина клубилась Кара, наказание смысла не имело.
        С исчезновением Максимиана, рассеялась и наша паства. Какое-то время, подсевшие на бинауральный наркотик, прихожане являлись к церкви. Ждали. Взывали к небесам, печально смотрящим на них сквозь дыру в потолке. Старец не являлся.
        «Старец» часами сидел в лаборатории, уставившись остановившимся взглядом в тёмные мониторы. Выходить из своего подземелья отказывался. Думаю, он был прав. Охота на него срока давности не имела. Я привозил продукты, но снабдить материалами для продолжения исследований, естественно, не мог. Не было у меня ни тех денег, которыми вертел Максим, ни связей. А, главное, не было уверенности, что поиски стоит продолжать. От пищи Шерех отказывался. По-моему, так он решил распрощаться с прошедшей мимо него жизнью. На все увещевания лишь отмахивался. Дело приняло угрожающий оборот.
        Как-то раз, подъехав к церкви, я увидел доктора. Он стоял на вершине разрушенного барабана и смотрел вдаль. Снова на нём было длинное рубище, свисающее с плечей мешком.
        -Что вы ещё придумали?!- заорал я.
        Объяснять свои намерения профессор не стал. Они были очевидны. Вместо этого велел спуститься в лабораторию, принести какую-то из пронумерованных пробирок и шприц. Я выполнил распоряжение.
        -Теперь колите!- приказал он.- В вену колите. Надеюсь, они у вас хорошие.
        -Зачем?- Я пытался затянуть разговор и отвлечь старика.
        -Я уничтожил записи,- простонал профессор.- Это был срыв, глупость! Я жалею об этом. Людям нужны бинауральные нанотехнологии. Моё поражение ни о чём не говорит. Мне просто не повезло. Но мне удалось собрать последний материал и синтезировать препарат. Тот, с недельным сроком действия. Спасите его! Через двое суток вне среды наночастицы погибнут. Введите его себе и езжайте в любой НИИ. Просите, требуйте… Делайте что-нибудь!
        Передо мной был безумец. Одержимый, забывший о погибшей лаборатории и своей жизни.
        -Доктор, спускайтесь! Поедем в НИИ вместе, вы продолжите работу…
        -Я ухожу!- Шерех тряхнул спутанными космами.- Я дал обет. Колите же!
        И я вколол. Не знаю, зачем. Потому что на церковном барабане стоял человек, и человек этот непременно шагнул бы, не сделай я что-то для его спасения. Вколол потому что знал - препарат действует мгновенно.
        Ничего не произошло. Просто по венам понеслись сотни тысяч крошечных машин, управляемых моим сознанием и способных управлять сознанием других. Я не задумывался, как манипулировать ими. Так не задумывается новорождённый, что надо делать, чтобы разжать кулак. Я заговорил. Не помню, о чём.
        Скоро на церковном барабане стоял смеющийся, абсолютно счастливый старик. Он был счастлив, несмотря на то, что его жизнь закончилась крахом. Смеялся, невзирая на то, что до сих пор не знал - добру или злу посвятил свой труд и талант. Хохотал, забыв, что единственный человек, которому он верил, оказался подлецом. Он был счастлив, потому что я велел ему в этот миг быть счастливым.
        От этого смеха - страшного, явившегося из чуждой старику жизни - по спине у меня ползли мурашки.
        Сгущёнка для пингвинов
        «Вертушка» дрогнула в последней судороге и затихла. За иллюминатором лениво циркулировали тени от затухающего бега лопастей. Кострицын выглянул в окно и хмыкнул.
        -Научно-популярная фантастика! Примерно так я представлял свою высадку на Луне.
        Синявская знала, если её коллега шутит - дело плохо. Мог бы не зубоскалить, и без того все понимали, что ситуация вышла из-под контроля. Растерянные метания высокопоставленных медицинских чинов говорили сами за себя. Анна тоже посмотрела в мутноватое стекло иллюминатора. По затопленному солнечной зеленью полю к их вертолёту приближались неуклюжие существа в серебристых наглухо задраенных костюмах. Игривые блики солнечных зайчиков то и дело налетали на тёмные забрала изоляционных шлемов и, скользнув, беспомощно тонули в непроницаемой мгле, скрывающей лица идущих.
        -Обычных «противочумок» им было недостаточно?- Синявская поёжилась. Вид неумолимо надвигающейся процессии без лиц её неприятно поразил.- До эпицентра эпидемии километров сорок. Перестраховщики!
        Доктор Кострицын неопределённо почмокал.
        -Процент выздоровления - ноль, начнёшь тут страховаться.
        Руководитель научно-исследовательской лаборатории по изучению особо опасных инфекций Андрей Дмитриевич Кострицын знал, о чём говорил.
        В эти дни сообщения из станицы Прохоровское расцвечивались всей палитрой эмоционального накала по возрастающей, от тревожной озабоченности до оторопи. Первый звонок поступил две недели назад. Напряжённый голос в трубке отчеканил, что на юге страны, похоже, назревают нешуточные проблемы. Главврач районной больницы всерьёз озабочен подозрительной симптоматикой трёх поступивших в его учреждение пациентов. Головные боли, кровоточивость слизистых, неопределённые колики в боку, а, главное, вспухшие лимфатические узлы слишком уж напоминающие бубоны. Новость заставила Минздрав сделать стойку. Результатов обследования ждали, затаив дыхание.
        Второй звонок нарушил нервную тишину министерского кабинета к концу третьего дня. Всё тот же районный эскулап известил окоченевшим голосом, что, не успев получить вразумительную картину исследований, пациентов потеряли. К тому же с похожей клиникой слегли ещё семь человек из контактной группы. Гнойные шишки под кожей заболевших вздыбливаются на глазах, слизистые багровеют и обильно кровоточат. Кроме того, наблюдается стремительное обезвоживание, не характерное для подозреваемой - бубонной чумы. Исследования ведутся, но однозначного диагноза поставить не могут, поскольку под предметными стеклами микроскопов творится что-то несусветное. Казалось бы, здоровые клетки внезапно начинают наполняться откуда ни возьмись появившейся субстанцией мутно-жёлтого цвета и лопаются, как не в меру надутый воздушный шар. Загадочная муть изливается и победоносно захватывает всё новые и новые пространства организма. Бубонной чумой тут не пахло. Если только каким-то новым, неведомым доселе кошмарным штаммом. Московские чины выслали в область эпидемиологические отряды, а СМИ раструбили весть с азартом гончих. Ситуация
набрякла паникой.
        Третий звонок главврача из станицы больше напоминал нервный припадок. Скорость распространения инфекции возрастала в геометрической прогрессии. Лёгкость, с какой происходило заражение, повергало в оцепенение. Разговор пошёл об эпидемии. То же вторили отважные бойцы эпидем-армии, в чьи задачи входило не только вычислить и обезвредить врага, но и держать Москву в курсе дел. Начали поступать вести о гибели и самих ликвидаторов. Что-то шло катастрофически не так, уж очень скоро развивались события. Заговорили о некой новой форме лёгочно-бубонной чумы. О такой никто не слыхивал, да и в окулярах микроскопа подобного беспредела не видели даже собаку съевшие эпидемиологи, вирусологи и прочие - ологи всех мастей.
        Четвёртого звонка от главного врача не последовало. Число абонентов, докладывающих о положении вещей в станице, сократилось до критической отметки.
        Вторая экспедиция была экипирована уже по всем правилам бактериологической войны. Наряду с частями армии, призванными обеспечить полную изоляцию смертоносного очага, и рядовыми медицинскими работниками к делу подключили самых высоколобых теоретиков. Именно эта «тяжёлая артиллерия» от науки и прибыла на место в вертолёте, громоздившемся сейчас на беспечно-зелёном лугу.
        Пилот помог открыть тяжёлую дверь. Шестнадцать пассажиров принялись выкарабкиваться на воздух. Серебряные «астронавты» ускорили шаг. Приглядевшись, Кострицын усмотрел в их, облачённых в прорезиненные перчатки, лапах туго набитые мешки.
        -Ты гляди, с подарками встречают,- хохотнул он.- Деды морозы!
        -Никак не пойму причину вашей весёлости, Андрей Дмитриевич,- раздражённо заметил академик Паршин. Он хмурил ершащиеся седые брови и неодобрительно сопел. К науке с юных лет он относился со священным трепетом, который не стёрли даже десятилетия околонаучных интриг его коллег вокруг регалий и степеней. Пару раз ушлые собратья уводили у него из-под носа разработанные и готовые к публикациям темы, внушив, что они сумеют дать им ход скорее незадачливого первооткрывателя. И наивный во всём, кроме своей науки, Паршин смирялся - печатайтесь, защищайтесь, только бы дело быстрее стронулось с места. Тем не менее, даже в этих условиях, свою степень он получил, минуя непременные этапы дружбы «с кем надо». Уникальный багаж, упрятанный в его черепной коробке, оценили даже имевшие чёрный пояс по подковёрным боям. Вот только водить компанию с признанным гением никто не рвался. Паршин был непревзойдённым занудой.- Последние новости, дошедшие до меня, к радужному настроению никак не располагают, знаете ли. Селение практически вымерло, в том числе, и наши с вами коллеги. Насколько я понимаю, противочумники не спасают
от заражения.
        -Не волнуйтесь, дорогой Олег Николаевич. Кажется, наше обмундирование будет куда надёжнее.- Кострицын насмешливо кивнул на ношу в руках «серебристых».- Бьюсь об заклад, они хотят, чтобы мы обрядились в эти милые доспехи прямо здесь и сейчас же.
        Все дружно обернулись на безлицых встречающих.
        -Это замечательно!- с вызовом откликнулся академик.- Не забывайте, любезнейший, что мы просто обязаны вернуться с материалом. Мы не имеем права геройски погибнуть здесь, поскольку от наших исследований будут зависеть сотни, а, возможно, и тысячи жизней.
        Кострицын поморщился, словно над его ухом ударили фанфары.
        Наконец, жутковатая сверкающая группа добралась до цели. Один из «астронавтов» выкрикнул из-за своего забрала:
        -Здравствуйте! Полковник Яровой Михаил Семёнович. Руковожу работами по изолированию и обеззараживанию эпидемзоны.
        -Очень приятно. Паршин Олег Николаевич. Прибыли вот, так сказать…- Старик шагнул к полковнику и по привычке протянул руку. Яровой покачал головой.
        -Без защиты никто ни к чему не прикасается! Комплекты для вас мы доставили. В лагерь только в них.
        -Неужели до такой степени?- От растерянности Анна даже забыла представиться.
        -Хуже,- заверил её полковник.- У нас семнадцать трупов и шестеро больны. А мы на точку ходим, сами понимаете, не в трусах. Дезинфекция и защита на максимально возможном уровне.
        -Девятнадцать,- донеслось со стороны процессии.- Аликперов и Брошкин тоже…
        Полковник повернул тщательно скрытую шлемом голову в направлении говорящего, но ничего не ответил. Только повторил, точно переводя числительное для толпящихся учёных:
        -Девятнадцать.
        «Урал» мягко покачивало на пыльном просёлке. Белое июльское солнце остервенело пыталось пробить лучами сверкающую материю «противочумников» и ужасно злилось, когда это ему не удавалось. Глупое солнце. Изолирующий комплект с вентилируемым подкостюмным пространством «Ч-20» предназначался для защиты кожных покровов и органов дыхания не только от воздействия бактериальных аэрозолей и агрессивных химических веществ, но и радиации, культивируемой человеком. Куда твоему ультрафиолету до ионизирующих излучений, от которых сходит с ума даже электроника!
        -Анечка, вам очень идёт этот цвет!- крикнул Кострицын, наклоняясь к самому забралу её «противочумки».
        -Спасибо,- хмыкнула Анна. Внутри у неё сжимался малодушный, колючий холодок. Какой чёрт дёрнул её писать диссертацию на тему этой проклятой бубонной чумы?! Выбери она тогда невинную корь или даже далеко не невинный менингит, авось и пронесло бы. Синявская вздохнула. Капитан медицинской службы. Тоже мне! Ни разу в жизни оружия в руках не держала. И тут нате вам - мобилизация, приказ. А дома Василька. Шесть лет. Поздний, вымоленный. Не успела вдосталь ещё мордашкой его налюбоваться, волосёнки шёлковые пальцами перебрать.- Андрей Дмитриевич, у вас дети есть?
        Кострицын вопросу не удивился.
        -У меня, Анечка, и внуки уже имеются, Оленька и Славик. Одному шесть, другой четыре.
        -Боитесь?
        Анне хотелось говорить. Чтобы чей-то голос отвлекал от мыслей, беспардонно и жестоко лезущих в голову. Андрей Дмитриевич просто кивнул.
        -Боюсь. Уж больно ходко эта зараза прёт. Вы знаете, что местные власти дали приказ стрелять без предупреждения, если из оцепления кто-то попытается вырваться?
        -Да, слышала.- Анна зачем-то потёрла стекло перед глазами толстой перчаткой. Всё никак не могла привыкнуть к мысли, что её кожа сейчас недосягаема даже для неё самой.- Жестоко. Но я не о том вас спрашивала.
        -А представьте, если эпидемия придёт в областной центр?- Казалось, Кострицын её не слышал. Он был на какой-то своей волне.
        -Не хочу.
        -Что не хотите?
        -Представлять не хочу,- отрезала зло Синявская. На Кострицына она обиделась. Нет бы понять её состояние и рассказать о своей внучке, дочке, собаке, наконец! Зачем он возвращает её к тому, что они и так неизбежно увидят. Чёрствый идиот.
        Чем дальше машина вгрызалась в плотное от сухой пыли пространство, тем чаще на пути встречались посты военных. Безликие фигуры стояли цепью в пределах видимости друг от друга. За время пути Анна насчитала девять таких поясов. «Девять кругов ада,- подумала она.- Данте и не снилось». По мере приближения к станице расстояние между серебристыми фигурами сокращалось. В последней цепочке страж с автоматом высился через каждые сто метров. Патруль очередной раз проверил пропускной документ и дал шофёру отмашку. Тот кивнул, машина тронулась.
        -Почему они всё время молчат?- спросила Анна у полковника, сидящего по её левую руку. К Кострицыну обращаться ей не хотелось. Яровой неопределённо пожал плечом. Его неразговорчивость расстроила Синявскую не меньше, чем неделикатность коллеги. Анна демонстративно отвернулась к окну и принялась вызывать в памяти всегда удивлённые чему-то глаза Василя.
        Мимо плыли нескончаемые позолоченные поля, засеянные ни то пшеницей, ни то рожью. Синявская совсем не разбиралась в сельском хозяйстве. Даже на уровне какой-нибудь никчёмной огуречной грядки. Пейзаж мог выглядеть вполне пасторальным, если бы не серебряные идолы в золоте простора. Неожиданно её внимание привлекло движение недалеко от просёлка. Тонированное защитное стекло берегло глаза от солнца и позволило без напряжения рассмотреть тёмную фигуру бегущего мужчины. Увидеть здесь человека без изолирующего костюма было так удивительно, что Синявская вскрикнула.
        -Смотрите!
        Полковник повернул голову в направлении, куда указывала женщина.
        -Ничего, там боец. Он его видит.- Яровой ткнул пальцем куда-то вдаль.
        В следующую секунду раздался сухой треск. Мужчина в кепке и тёмном поношенном пиджаке вскинул руки, словно, собирался нырять, и золотые волны проглотили его. Анна открыла рот, но ужас не позволил сорваться с её губ ни одному звуку.
        -Е… го… убили?- выдохнула она минуты две спустя.
        -В своей амуниции мы не можем догнать бегущего,- коротко пояснил полковник.
        -Вы… вы сумасшедший!- Вопль Анны сорвался на визг. Её била дрожь. Вот-вот зубы сомкнутся на ослабевшем языке и отхватят его начисто.
        -Берегите кислород. Будете много говорить, а, тем более, кричать, вам станет трудно дышать. Абсорбция воздуха идёт медленно. И не вздумайте плакать. Излишняя влага может стать причиной конденсата, который сложно устранить,- предупредил Яровой и снова умолк.
        Кострицын сидел, сжавшись в комок. Его голова была опущена, точно он читал мелко написанные на собственных бахилах иероглифы.
        -Выпустите меня!- Анна принялась колотить в плотно закрытую дверцу машины.- Я не хочу! Это какой-то фарс! Я знаю, что такое эпидемия! Там не убивают людей, там их спасают!!!
        Полковник Яровой крепко схватил Синявскую за локоть и встряхнул.
        -Анна Михайловна,- чётко разделяя слова, произнёс он - там всё очень серьёзно. Мы сейчас спасаем миллионы, поверьте мне. Вы сами убедитесь, когда прибудем на место.
        Над сытыми добротными дворами станицы повис непроницаемый полог густого сладкого запаха. Синявская теоретически знала, что такой сладковатый дух исходит от больных бубонной чумой. Так пахнет разлагающаяся в умерщвленных болезнью лимфоузлах плоть. Но надёжная защита не позволяла добраться тошнотворному зловонию до носа. Впрочем, чтобы содрогнуться достаточно было впечатлений, явленных глазами. По когда-то ласковым сельским улочкам мрачно позли БТРы. Бронированными чудовищами в поисках своих жертв они внезапно проявлялись, раздвигая плотный морок чёрного дыма. Кого, вернее, что они искали, Анна поняла очень скоро. Яровой приказал водителю остановить машину, чтобы врачи смогли наглядно убедиться, что для подавления инфекции делается всё возможное. И даже больше.
        Едва «Урал» вкатился в мёртвую станицу, Синявская тут же увидела лежащее у лёгкого плетня тело женщины. Оно было обезображено чудовищными гнойниками, вскрывшимися и набухшими. Они покрывали тело сплошным слоем сочащейся гнили, не позволяя разобрать ни возраста, ни черт лица. Да и о том, что иссушённая мумия когда-то была женщиной, говорила разве только одежда. Тяжёлый БТР, точно по волшебству материализовавшийся из темноты дымной завесы, остановился подле. Люк откинулся, оттуда появилась серебристая лапа и обильно полила тело прозрачной жидкостью из большой канистры. Затем БТР нехотя отполз и, дёрнувшись, замер на месте. Из него по пояс высунулся «серебристый» и поджёг намотанную на сучковатую палку ветошь. Когда неказистый факел вспыхнул, человек в «противочумке» метнул его в направлении трупа. Жадный огонь набросился на подношение яростно, словно неделю некормленый уличный пёс. На этом миссия «серебряного» из БТРа не закончилась. Подождав с минуту, он выбрался из броневика и прошёл в распахнутую калитку.
        -Смотрит, не осталось ли кого в доме,- пояснил полковник наблюдавшим за действиями военных учёным.- Если нет, дом тоже сжигаем.
        -Такое чувство,- хрипло сказал Кострицын - что мы в каком-то средневековье. Тогда именно так боролись с холерой, чумой и чёрной оспой. Но в наше время…
        -У нас нет выбора,- ответил Яровой.- Выполняем приказ. С этой заразой сделать ничего больше невозможно. Да, если честно, мы не знаем, берёт ли её огонь.
        -Я ведь могла отказаться!- Синявская остановившимся взглядом следила за тем, как человек из БТРа короткими взмахами выплёскивает из канистры бензин на недавно побеленные стены дома.- У меня маленький сын! Если бы я знала, что тут происходит на самом деле… Нам говорили, что это вспышка бубонной или лёгочной чумы. И я…
        Ступор сменился взрывом. Синявская что-то кричала, материлась, била кулаками по гудящим металлическим дверцам «Урала». Мужчины молчали и даже не пытались заговорить о нежелательной за защитным стеклом влаге или перерасходе абсорбированного воздуха.
        Кострища и не найденные пока БТРами тела уже несколько раз попадались на пути следования грузовика. Однажды глаза Анны наткнулись на одиноко стоящую посреди этого апокалипсиса старуху. Она равнодушно следила за крадущимся мимо забора «Уралом». На её лице не отражалось ни страха, ни надежды, ни какого-либо другого чувства.
        -Товарищ полковник, может, шугануть?- поинтересовался у начальника шофёр. Яровой отмахнулся.
        -Оставь бабку. Чего ещё ей суетиться.
        Машина, утробно урча, прошла мимо.
        -Вон, вроде, где живые остались!- махнул головой водитель в сторону огненного кольца, обнявшего почерневший от копоти дом.- Костры жгут, значит, живы.
        -Давай туда,- распорядился полковник и обернулся на Кострицына с Синявской.- Значит так, господа учёные, долго в доме не задерживаться. Собрали материалы и назад. И никаких примочек, если есть больные, всё равно не поможет.
        -Мы врачи,- напомнила Анна. Она давно смотрела на Ярового как на обезумевшего людоеда. Её не покидало чувство, что она бредит и все эти жаркие чёрные тучи, прожорливые ритуальные костры и равнодушные к гибели людей полковники - результат игры больного сознания. В жару и не такое привидится.
        -Не волнуйтесь, Анечка,- Кострицын глазами швырнул в полковника сноп молний. Он презирал его.- При мне медицинский саквояж. Клятву Гиппократа обязаны чтить только медики. Тот, кто живёт по уставу, подчиняется лишь приказам.
        Полковник Яровой усмехнулся.
        -Мы даём присягу.
        Кострицын неловко соскочил с подножки машины, не удостоив полковника ответом, и подал руку коллеге.
        По большой светлой комнате разбегались полосатые домотканые дорожки. Похоже, ещё бабушкино наследство. Однако мебель и шторы на приветливых, уставленных геранями, окнах простоватыми назвать было нельзя. Всё капитально, домовито, с наивной претензией на роскошь в деревенском понимании этого слова. Если бы не толстый слой сажи и не всполохи за окнами, здесь было бы уютно.
        С дивана на вошедших испуганно смотрела женщина в пёстром ситцевом платье и чёрной косынке.
        -Здравствуйте!- крикнул сквозь отделявшее его от мира женщины стекло Кострицын.
        -Палим огонь, палим!- торопливо засеменила словами она.- Никакая зараза не пройдёт!
        -Вы одна здесь живёте?- задала вопрос Анна, разглядывая с недоумением искорки ужаса в зрачках хозяйки. Почему она боится их?
        -Одна я! Совсем одна. Свекровь вчера померла.
        Вдруг из угла, отгороженного от комнаты лёгкой бардовой занавеской, послышался шорох, затем тихий стон. Кострицын и Синявская переглянулись.
        -Кто у вас там?- строго спросил Андрей Дмитриевич.
        Женщина вскочила и заметалась перед лицами врачей, точно подстреленная из рогатки чайка. Пряди волос выбились из-под косынки и торчали теперь во все стороны изломанными иглами дикобраза. Глаза налились белым туманом безумия. Линия губ кривилась и прыгала, точно замысловатый график электрокардиограммы. «Они здесь все сумасшедшие,- подумала Синявская.- А кто бы не свихнулся при таком-то раскладе?».
        -Не дам, ироды, жечь! Не дам! Мужа с мамкой сожгли. Свекруху! Не дам сЫночку моего жечь! В земельке похороню, как положено!
        -Ваш сын?- Сердце у Анны засаднило материнской болью.
        Сочувствие, огорошило хозяйку окружённого огнём дома. Она замерла и недоверчиво уставилась на серебристого пришельца с чёрным заслоном вместо лица, разговаривающего с ней женским голосом. Эта неделя одним росчерком вымарала из памяти мягкие интонации и болезненную сладости чьей-то сопричастности твоему горю.
        -Заболел Тимоша,- севшим сразу шёпотом поделилась женщина.- Отходит.
        Ноги у хозяйки подломились, она тяжело осела на диван и уткнулась лицом в ладони. Синявская присела рядом, положила бесформенную лапу в огромной перчатке на плечо женщины. Андрей Дмитриевич молча указал на занавеску, давая понять: «Я туда». Анна кивнула. Минут через пять она присоединилась к коллеге.
        На узкой кровати, щедро, по-деревенски усыпанной подушками, лежал человек. Болезнь выдавила из него всё, что могло бы говорить о его годах. Почерневший череп, туго обтянутый сухим пергаментом кожи. Кострицын, склонившийся над подростком, пытался нащупать иглой шприца вену. При этом он бормотал что-то ободряющее и утешительное. Больному его уговоры вряд ли были нужны. Мальчик находился в глубоком забытьи. Похоже, видавший виды доктор, успокаивал больше сам себя. Когда вошла Анна, Андрей Дмитриевич умолк и поднял голову.
        -Вены спались,- пожаловался он.- Не могу взять кровь.
        -Такое истощение за два дня?- Синявская тронула запястье больного.
        Кострицын утвердительно кивнул.
        -Странная картина для чумы, не правда ли? Истощение, конечно, в ходе болезни неизбежно, но не такое стремительное. А теперь посмотрите сюда,- Андрей Дмитриевич повернул голову подростка так, чтобы Синявская могла лучше рассмотреть исполинские бело-жёлтые пакеты воспалённых лимфатических узлов.
        -Бубоны?- предположила Анна и тут же увидела ещё несколько вздувшихся шишек там, где никаких узлов не могло быть по всем законам физиологии. Кострицын перехватил её изумлённый взгляд.
        -Да, уважаемая Анна Михайловна, лимфатические узлы, похоже, воспаляются лишь, как следствие. Не могу утверждать, но…
        -Возьмём пункцию.
        -Да, к сожалению, вынужден признать, наш полковник не так уж неправ. Боюсь, единственно, чем мы можем помочь мальчику - хороший анестетик. Функции организма затухают. Пульс нитевидный.
        -Увы. Соберём по максимуму материал. На это, учитывая состояние больного, может уйти немало времени, но, надеюсь, полковник нас простит. В конце концов, мы здесь именно за этим.
        За спинами людей в изолирующих костюмах, прислонившись виском к притолоке, стояла мать подростка. Задавать вопросы о состоянии и шансах на выздоровление сына она не пыталась. Невыносимо ломило и распирало в правой груди. Пару часов назад она нащупала там плотный, растущий под пальцами комок. Такой же нарывающий подкожный сгусток она нашла под лопаткой, в паху и на голени. Одуряющая слабость вычистила из головы все мысли, кроме одной - скорее бы всё кончилось.
        Упаковав анализы в саквояж, Кострицын и Синявская попрощались с женщиной и вышли из дома.
        -Я видела у неё на ноге… назовём его условно бубоном. Может быть, стоит поработать и с ней?
        -Думаю, результаты будут те же. Исход, как ни жаль, тоже. Наше дело сейчас лаборатория. Кстати, вы не знаете, где у них лаборатория? В лагере я так её и не нашёл.
        -Понятия не имею. Возможно, чуть дальше от очага.
        -Вероятно.
        -А вы знаете, что мы отсутствовали почти три часа? Думаю, Яровой рвёт и мечет.
        -Ничего, переживём. Если бы уж очень рассвирепел, явился бы лично.
        -Наверно.
        Так переговариваясь, они добрались до машины, оставленной поодаль от беснующегося, уже ненужного обречённому дому огня. Анна, которая шла чуть впереди, вдруг остановилась. Кострицын наткнулся на неё и, не сдержавшись, чертыхнулся. Не обращая внимания на ворчание спутника, Синявская ринулась к машине.
        -Что вы делаете?!
        Андрей Дмитриевич близоруко прищурился, всматриваясь в то, что так потрясло его коллегу, и остолбенел. Прислонившись спинами к колесу «Урала», на земле сидели полковник Яровой и молоденький парень, водитель машины. Защитные перчатки и шлемы валялись рядом. Несмотря на разницу в званиях, мужчины поочерёдно глотали из одной фляги и громко хохотали.
        -Ааа, застукали!- радушно пропел полковник вихляющимся голосом. Стало понятно, что налито у этих двоих во фляге.
        -Как… как вы могли?!- Теперь на крик сорвался и всегда сдержанный Кострицын.- Это же самоубийство! Сейчас же наденьте защитные средства!
        -Слышь, доктор,- благодушно улыбнулся водитель.- Не мельтешись. Давай лучше с нами. Стресс сними. Стрессы укорачивают жизнь!
        Парень поднял вверх указательный палец и захохотал так, что повалился на землю. Яровой загоготал с ним хорошо спевшимся дуэтом.
        -Что вы…- Синявская задохнулась.
        -О!- Полковник радостно развёл руками.- Мадам! За женщин гусары пьют стоя!
        Он попытался подняться, но, похоже, фляга наполнялась уже не первый раз за время отсутствия врачей.
        -Садитесь.- Водитель гостеприимно подвинулся, точно на земле кому-то могло не хватить места.- Давай доктор. Или чего, брезгуешь что ли?
        -Короче, так,- шутовская удаль в глазах Ярового неожиданно перекинулась в тяжёлую злобу - коню ясно, что никто отсюда живым не выберется. От заразы этой не спасает ни дезинфекция, ни огонь, ни хрен с бантом. У меня за пять дней народу полегло больше, чем за месяц в Афгане. Остальные в пути.- С этими словами он равнодушно ткнул пальцем в набухающий бугор под кадыком.- Меня никакая холера не брала. Пять дней продержался. Утром ещё ничего не было, тут, чую, зреет. Чего теперь в кольчуге этой париться? Шесть раз сюда гонялся. А другие раз сунутся - и добро пожаловать к Господу его мать Богу. До последнего старался пацанов сюда по минимуму гнать. А где людей набраться?!- Внезапно он рванулся всем телом к Кострицыну.- Мрут, точно их «Градами» косят! И новых посылаю. И новых…
        Полковник яростно сплюнул и отвернулся. Водитель почему-то хохотнул и опрокинул флягу, сделав из неё оглушительный глоток. На его запястье желтел тугой волдырь.
        -Нам надо в лабораторию,- тихо, но твёрдо произнёс Кострицын.- Мы собрали материал и должны работать. Кто отвезёт нас в лагерь?
        -Лагерь-то?- Яровой хмыкнул.- Я что, идиот, в лагерь тащить эту дрянь? Материалы за периметр вывозить запрещаю. Лаборатория здесь, в местном клубе. Вот там свои пробирочки и нюхайте.
        Синявская беспомощно уставилась на полковника.
        -Не хотите же вы сказать, что мы должны проводить исследования в этих условиях.
        -Не хотите же вы сказать, что вы потащите заразу в лагерь, где ещё есть здоровые люди.
        -Мы умеем работать с подобными материалами!- Швырнула ему в лицо Анна.- В нашем институте, который располагается в центре мегаполиса, хранятся материалы, позволяющие изучать проказу, чёрную оспу…
        -Заткнитесь, а?- миролюбиво попросил полковник.- Все ваши проказы и есть проказы дошколят по сравнению с этой хреновиной.- Разговор окончен. Если вам надо занять себя чем-то, можете побаловаться на последок своими колбочками, боец проводит вас в лабораторию. Там уже трое ваших развлекаются. А, забыл! Ещё новость. По рации сообщили. Москва отозвала из лагеря всех ваших. Прозрели, похоже. А вам, считайте, не повезло. Мой вам добрый совет, не майтесь ерундой. Получите от жизни последнее удовольствие.
        Яровой протянул Анне флягу, перешедшую ему по очереди от водителя.
        -Трезвый вы мне нравились намного больше, хоть и тогда я не могла назвать себя вашей фанаткой,- процедила Синявская сквозь зубы.- Я, может быть, и истеричка, но так потерять лицо офицеру… Где ваш боец?
        Полковник тратить силы на пререкания с Анной не счёл нужным.
        -Понял. Сань, свистни Дорохова.
        Шофёр молча полез в кабину и долго выкрикивал в рацию какие-то цифры, фамилии и трёхэтажные матюги. Довольно скоро к «Уралу» подобрался БТР.
        Шли третьи сутки существования в сельском клубе. Вчера к учёным заходил немногословный капитан Орлов, взявший на себя руководство операцией после смерти полковника Ярового. Рублеными фразами он доложил, что выезд за пределы заражённой территории до полного подавления эпидемии невозможен. В случае попытки прорваться сквозь оцепление, военным дан приказ стрелять. На посыпавшиеся вопросы отвечал нехотя и отстранённо.
        Из окна комнаты, где поселилась Анна, виднелись два застывших БТРа. Машины умирали по-своему. Всё меньше и меньше оставалось тех, кто мог привести их в движение. Всё реже над оставшимися немногочисленными крышами взлетали клубы едкого дыма. Разлагающиеся на улицах трупы сжигать было некому. Станица погибла. Смерть подбирала пришедших на помощь.
        Исследования велись вяло. Трое из четверых учёных уже ясно видели тщетность попыток понять, что за напасть одолела симпатичное селение на юге России. Под руками не было ни необходимой для работы базы данных, ни препаратов. Не было и времени. Это понимали все. Ночью умерла тихая и незаметная ординатор Настя, вызвавшаяся сопровождать в экспедицию в качестве лаборанта кандидата медицинских наук и заводилу всех былых институтских дуракаваляний Наркевича. Было очевидно, что до науки Насте не было никакого дела. Её гораздо больше интересовали дерзкие карие глаза её научного руководителя. Не нравился вчера Синявской и Паршин. Бледный, нервный, он то и дело хватался рукой за край стола, точно его мучила непреодолимая слабость. Работал он без перчаток и защитной маски. Что это могло означать, Анна хорошо понимала, но страха не испытывала.
        В эти дни в ней что-то сломалось. Умирающий человек не вызывал ни горечи, ни жалости. Иногда только крохотный атавизм, оставшийся от инстинкта самосохранения, подавал в мозг сигнал - держись от больного подальше. Но потом пропадал. К собственной смерти она относилась с тем же равнодушием. Единственное щемящее чувство, оставшееся в груди, была тоска по Василю. Синявская старалась заглушить в себе животный вой, рождающийся всякий раз, когда перед мысленным взором всплывали вопрошающие глазёнки сына. Она боялась сорваться и предстать перед смертью в неподобающем виде катающегося и царапающего ногтями пол зверя. Уход был неизбежен, оставалось уйти в образе человеческом.
        Паршин встретил Синявскую и Кострицына нелюбезно. Было заметно, что он крайне подавлен.
        -Не кажется ли вам, коллеги,- не поздоровавшись, приступил академик к мучившему его вопросу - что, по меньшей мере, глупо было оставить нас один на один с таким уникальным материалом, лишив при этом всякой возможности проводить полноценное исследование. Это же не лаборатория, а какой-то школьный кабинет химии! Завезти такое прекрасное оборудование и столь наплевательски подойти к вопросу обеспечения препаратами! Нонсенс!
        -Про кабинет химии вы зря, Олег Николаевич,- возразил Кострицын. Паршин и Кострицын неизменно находили поводы, чтобы сцепиться. Союзничали они только на полях научных диспутов. Да и то не всегда.
        -Но здесь нет и половины тех препаратов, которые мне необходимы!- взъярился академик.- Как я могу найти выход из сложившейся ситуации, когда у меня под руками один спирт и карболка?! Ни одно заболевание не должно быть приговором, это моё глубочайшее убеждение! Мы столкнулись с неизвестной инфекцией. Да, пока данная патология не оставляет шансов на выздоровление! Но дайте же мне двигаться в направлении решения этого вопроса! Разве не в этом должна быть заинтересована наука и бонзы на верху, в том числе?! Задавить один очаг - не выход. Где гарантии, что новая вспышка не начнётся в густонаселённых районах? Я вас спрашиваю, разве не есть сейчас самое главное в полной мере воспользоваться трагической ситуацией и направить её в созидательное русло?! На то, чтобы в будущем была найдена действенная вакцина? Все силы должны быть брошены на это! А что мы имеем?
        Витиеватая речь коллеги раздражала не только Кострицына. На сумасшедшего старикана в звании академика все смотрели с едкой иронией.
        -А какие смертники должны доставить нам всё необходимое?- буркнула Синявская.- Дорогой Олег Николаевич, мне кажется, вы так увлечены поставленной перед вами задачей, что не поняли некоторых вещей. Никто и ничто, находящееся в очаге заражения, за периметр не выйдет. Включая ваши записи или даже каким-нибудь чудом найденное средство, способное справиться с заразой. Любой предмет, я уже не говорю о людях, соприкоснувшийся с инфекцией, сродни бомбе с запущенным часовым механизмом. И часики эти отсчитывают до обидного мало времени. Знаете, после того, что здесь увидела, я начинаю думать, что военные абсолютно правы.
        -Вы не видите дальше своего носа,- печально заключил Паршин.- А я верю, что разум восторжествует. Верю, что моя работа будет кем-то из вас продолжена и этот кто-то вынесет за пределы оцепления зародыш идеи, которая поможет справиться человечеству и с этой бедой. Мы победили болезни, считавшиеся веками неизлечимыми! Но для этого надо работать. Работать, друзья мои, а не прятать голову в песок. Природа загадала нам очередную жестокую загадку. Её надо разгадывать, а не бежать, сломя шею, прочь. Природа всё равно настигнет! Неужели такую простую вещь не понимают те, от кого зависит оснащение нашей лаборатории?
        -Сейчас вступит оркестр,- язвительно шепнул на ухо Синявской Наркевич. Анна невесело хмыкнула.
        -Господи, Олег Николаевич!- Кострицын досадливо сморщился. Ему хотелось хорошенько дать по заострившемуся носу этому оторванному от реальности глупому мудрецу.- Конечно, вы правы в своём идеализме. Так всё и должно быть. Тем не менее, смиритесь, наши изыскания никому не нужны. Неужели вы не обратили внимания, что всё оборудование и препараты завезены ещё первой экспедицией? Посмотрите документы! Никто не ждёт от нас, что мы найдём способ справиться с инфекцией. Решение об отправке учёных сюда принималось ещё до того, как поняли, что здесь им просто нечего делать. Вы же врач, вы не раз сталкивались с тем, что терапевтические методы иногда не могут помочь. Требуется ампутация! Нас ампутировали, милейший Олег Николаевич. Вы не задумывались, почему, когда пятеро из нас уже отправились в очаг заражения, Москва спешно отозвала остальных? Нас и не собирался никто поддерживать, когда разобрались что к чему. Здесь не нужны врачи и учёные. Здесь нужны только военные, которые будут стрелять в каждого, кто попытается покинуть территорию. Это жестоко, но, согласитесь, пусть лучше погибнет три тысячи, чем
грянет всемирная пандемия. Вы же прекрасно видите, как распространяется инфекция. Её ничто не может остановить. Каждый, кто хоть мельком столкнулся с ней, гибнет. Вы видели здесь хоть одного выжившего местного жителя? Мы с трудом отыскали дом с двумя живыми людьми, которые теперь тоже мертвы. Бывают случаи, когда мы должны просто смириться и сказать, я - врач, а ты - Бог. И, зная всё это, вы всё ещё ждёте, когда вам сбросят с вертолёта посылку?
        -Никак не пойму, о чём вы спорите?- Наркевич недоумённо пожал плечами.- Все эти разговоры о смысле науки и человечестве в нашей ситуации пустая болтовня. Перед нами факты: болезнь неизлечима, времени у нас на исследования нет. Работа наша никому не нужна, потому что, когда мы умрём, а это случится очень скоро, наши тела и всё, к чему мы прикасались, будет сожжено.
        -Как я ошибся в вас, Володя,- оскорблено фыркнул Паршин.- А ведь вы были моим любимым учеником!
        -Простите, профессор,- Наркевич развёл руками.- Мне очень жаль, но ваши во многом очень справедливые слова стоило бы обращать не к нам. Даже если все присутствующие здесь согласятся с вами, разве у нас появятся нужные материалы и реактивы?
        -Вы пошлый прагматик,- пробурчал Паршин и демонстративно уткнулся в микроскоп, под предметным стеклом которого было вопиюще пусто.
        Упрямый академик умер к вечеру следующего дня. Через двое суток скончался Кострицын.
        Анна сидела у сооружённого из двух спальных мешков одра Наркевича. Он задыхался и всё пытался ухватить за кончик хвоста ускользающее сознание. Иногда ему это удавалось. Тогда он смотрел на Синявскую удивлёнными (точь-в-точь как у Василя, думалось Анне) глазами. Казалось, его изумлению не было предела - неужели я, такой молодой и сильный, умираю? Иногда Анна клала на его лоб ладонь. Прикосновение незащищённой перчатками рукой к коже другого человека было уже забытым и оттого волнующим. Что-то из прошлой жизни. Что-то из мира, где её ждал маленький пухлощёкий Василь.
        -Анна Михайловна,- неожиданно чётко произнёс Наркевич, вынырнув который раз из тяжёлого полусна-полузабытья. Она склонилась к его лицу и вопросительно заглянула в зрачки.- Вы одна… остались. Почему?
        Синявская пристально посмотрела на умирающего. Осознанно ли он спрашивает, бредит или задаёт риторический вопрос. Наркевич смотрел цепко.
        -Вероятно, мой иммунитет способен дольше противостоять конкретно этой инфекции.
        -Исследовать бы… что подавляет…
        Наркевич снова соскользнул в бредовые лабиринты, оставив на поверхности только высказанное им. Анна автоматически продолжала поглаживать сухой горячий лоб больного, а рассеянные мысли невольно принялись концентрироваться вокруг его слов. Село мертво. Более трёх тысяч погибших. Заражение происходит даже через защитные костюмы. Предметы, воздух, земля - всё это источает смерть, словно поражено непомерной дозой радиации. Это нельзя брать в руки, этим нельзя дышать, по этому нельзя ходить. А она берёт, дышит, ходит. Она ухаживала за умирающими Кострицыным и Паршиным. Она третий день старается облегчить уход Наркевича и на этот раз не использует даже защитные перчатки. Зачем? Они неудобны и громоздки, а финал и так ясен. Но на своём теле Синявская так и не обнаруживала ни одного нарыва. Характерных спазмов в боку также не было. Дёсны и язык в порядке. Снисхождение природы Анну не радовало и не интересовало. Порой она даже досадовала, что никак не может присоединиться к общей участи. Какое-то время придётся существовать в полном одиночестве среди разложившихся трупов, ужасающего, валящего с ног смрада и
выжженной пустоты. О дне, когда она станет единственной жительницей этого тлетворного места, Синявская старалась не думать. Сейчас фраза Наркевича заставила вздрогнуть. Не носит ли она в своём до того ничем не примечательном организме решение кошмарной загадки, преподнесённой природой?
        Ночью Наркевич умер. Анна вытащила исхудавшее тело из зияющего тишиной дома. Грустно подумала - ты был верным учеником своего одержимого учителя, даже умирая, решал задачки природы. И щедрым. Подарил на прощание мысль, чем она может заняться на этом схваченном оцеплениями кладбище.
        Синявская отложила ручку и закрыла журнал, в который прилежно заносила ход исследований и результаты наблюдений. Потянулась. Пятый день скрупулёзных, но бессистемных опытов, а в строке ИТОГ всё ещё можно смело ставить ноль. Ни единой более-менее стройной гипотезы. Да ещё полное отсутствие реактивов. Прав был старик. Как бы кстати сейчас был черепной багаж неуживчивого Паршина! Наверняка отыскал бы уже несколько тропок, по которым стоило пойти в поисках ответа. У неё же пока бессмысленная, неприцельная стрельба. Неудивительно, что все попытки - в «молоко». Куда ей, сорокачетырёхлетней, то и дело отвлекающейся на дела земные, до интеллектуальных кущей беззаветного академика. Не успел Паршин заполучить неопровержимые данные, кто из них оказался подающей надежды лабораторной крысой. Синявская усмехнулась. Сюрреализм происходящего иногда начинал веселить её нездоровой, леденящей весёлостью. За эти пять дней к ней начали возвращаться и другие чувства, которые ранее впали в кому. Вернулась надежда выбраться отсюда. А где живёт надежда, всегда копошится и страх.
        Страх сейчас был, пожалуй, основным её спутником. Она боялась теперь нащупать на своём теле твёрдые белые шишки. Головокружение от многочасового вглядывания в окуляры микроскопа приводило её в ужас. Она боялась, что гниение трупов на улицах приведёт к другой заразе и она, которую миновала неведомая, не щадящая никого болезнь, тихо скончается от какого-нибудь тифа холеры, а то и банальной дизентерии. Воду, добываемую в колодце недалеко от бывшего клуба, Синявская кипятила по три раза. Боялась она и тёмных южных ночей, накрывавших её одинокое жилище. Тут вступали в силу все иррациональные кошмары детства: мертвецы (благо за окном их было предостаточно), некие необъяснимые силы зла, наславшие на людей мор и прочая чепуха из дешёвых триллеров. Из кошмаров реальных чаще прочих преследовал один - как военные будут обеззараживать мёртвую зону. Сильнейшие химические средства? Огонь? Синявская передёрнулась. Перед глазами возникли многочисленные костры, превращавшие в кучки чёрного пепла тела умерших. А вдруг военные получат приказ устроить один огромный, на десятки километров, пожар, призванный выжрать в
зоне бедствия всё и вся, чего касалась неодолимая инфекция. Кому придёт в голову, что в этой бездыханной пустыне может находиться живой человек. Чтобы отвлечься от этих мыслей, Анна с упорством каменотёса разбивала монолит своего ужаса на страхи помельче: например, страх, что кончатся стержни для ручек. Писать приходилось много, а пополнить запас не представлялось никакой возможности.
        И, наконец, Анна боялась бояться. Страх собственного страха - одна из довольно распространённых фобий. У Синявской же были все поводы опасаться, что расшатанная последними событиями психика не выдержит ещё и испытания постоянным ужасом. Анна заваливала свой интеллект отвлекающей от апокалипсических картинок работой в надежде, что занятый анализом мозг поостережётся превращаться из инструмента раздумий в видеоплеер для бредовщины.
        Дальше размышлять о своих страхах Синявская не хотела. Куда может завести эта кривая дорожка, она представляла. Надо было заняться чем-то максимально обыденным, отбивающим желание воображать. Не дай бог, придут надрывные воспоминания о Василе. Тогда уже ничто не поможет, и ночь будет посвящена душераздирающей жалости к себе, истерике и безысходному вою. Нет, только не это!
        Анна встала с намерением отправиться во двор и наколоть на щепы сваленные под навесом чурки. О существовании газа и электричества за время своего заточения она успела забыть. Синявская подошла к окну, чтобы убедиться что на улице не накрапывает противный, похожий на туман, дождь. Дело клонилось к осени. Перед взором привычно маячили два пасмурных БТРа и чёрные пепелища на местах, где когда-то гордо восседали многоцветные подворья зажиточных селян. Между тяжеловесными броневиками невозмутимо паслась корова, невесть каким чудом избежавшая тотальной зачистки. Всю скотину добросовестные военные уничтожили ещё в начале операции. Синявская почувствовала, как сердце захлестнула тёплая волна. Рыжая тощая корова была её подругой, почти сестрой, по несчастью, добрым знаком - на этом свете есть ещё живые существа. К тому же, как ни поверни, молоко… Анна кинулась к рогатой лазутчице.
        Подбежав ближе, Анна вдруг заметила, что по ту сторону животного кто-то есть. Копыта задних ног коровы нетерпеливо переминались рядом с босыми человеческими ногами. Жёсткие тёмные руки умело сцеживали в подставленную глиняную плошку острые струйки молока. Синявская попятилась. Радость уступила место надоевшему страху. Его иррациональной детской части. Но её заметили. Худые костлявые щиколотки задвигались, и над спиной коровы возникла мужская голова.
        -Здравствуйте, Анна Михайловна,- сказала голова, чем привела Синявскую в окончательное замешательство. Она могла поклясться, что видела мужчину впервые. Такое лицо забыть было невозможно. Впалые щёки, крошечный нос и очень странные глаза - азиатские, миндалевидные, но при этом громадные, занимающие едва ли не половину лица. Таких Анна не встречала даже у арабов. И всё же было что-то смутно узнаваемое в этих чертах. Мучительно напоминающее, но не определяющееся в ясное воспоминание.
        -Добрый вечер. Мы знакомы?- В своём голосе Анна услышала дребезжащие призвуки. Детские страхи не отпускали, несмотря на доброжелательный блеск этих невероятных чёрно-фиолетовых глазищ.
        -Частично,- улыбнулся мужчина и, обойдя корову кругом, наклонился, чтобы поднять с земли плошку, полную жирного желтоватого молока.
        -То есть?
        -То есть я вас знаю, а вы меня - нет.- Смешливых интонаций в голосе Синявская не уловила. Похоже, расхожую шутку он произнёс на полном серьёзе.
        -Оригинально,- проворчала она. Деловитая непринуждённость мужчины начала почему-то её успокаивать.
        -Хотите молока?- Нежданный собеседник протянул Анне плошку. Она отшатнулась.
        -Вы в своём уме?! Мы в эпицентре заражения! Это какой-то необъяснимый казус, что мы с вами живы! Абсурд!
        -Нет, в моём случае это закономерность. А в вашем - лучшее подтверждение закона, гласящего: «В мире нет ничего абсолютного».- Мужчина невозмутимо пожал плечом и отпил из плошки.- Вы зря отказываетесь. Молоко просто замечательное.
        -Да что же вы, в самом деле, творите?!- возмутилась Анна.- Здесь всё, совершенно всё надо подвергать термической обработке!
        -Термически обработанная еда - мёртвая еда,- заметил мужчина и спокойно посмотрел на Синявскую.- Но я нашёл вас вовсе не для того, чтобы вести полемику о свойствах пищи. У меня к вам гораздо более важный разговор. Может быть, пройдём в дом?
        У Анны пошла кругом голова. Босой, одетый в какое-то невразумительное тряпьё мужик, изъясняющийся языком столичного интеллигента, нашёл её в центре вымершей станицы, оцепленной несколькими рядами до зубов вооружённых солдат.
        -Конечно.- Это всё что она сумела сказать.
        Мужчина сидел на полу, скрестив ноги на турецкий манер, и тянул из плошки всё то же некипячёное молоко.
        -Очень давно не пил молока,- пояснил он с детской непосредственностью - извините.
        -Да, пожалуйста…- Синявская понимала, что, если мужчина сейчас же не объяснит ей происходящее, она упадёт в обморок. К тому же в голову лезли неприятные мысли, уж не галлюцинации ли у неё начались на почве одиночества и постоянного жесточайшего стресса. Она напряжённо ждала разъяснений и поэтому отвлекать собеседника своими проповедями о необходимости кипячения молока не собиралась. Мужчина продолжал с наслаждением пить. Чтобы обратить на себя его внимание, Анна предложила: - Давайте хотя бы познакомимся для начала. Моё имя вам известно. Как зовут вас?
        -Бессмысленная информация,- тут же отозвался тот.- Можете называть меня любым именем, которое вам приятно. Моё имя для вашего языка труднопроизносимо.
        -Я догадалась, что вы нерусский. Откуда вы?
        -Если не возражаете, я расскажу вам всё по порядку. Вопросы, задаваемые вами, выстраиваются в соответствии с вашими представлениями о логике, а они неверны. В сущности, какая вам разница, как меня зовут и откуда я, если, информация, принесённая мной, касается выживания вашего социума? А, возможно, и планеты в целом. Согласитесь, ценности этих сообщений несопоставимы, однако люди вашей цивилизации часто придают большое значение несущественному и упускают главное.
        -Надеюсь, вы хотя бы не инопланетянин?- хмыкнула Синявская неприятно поражённая трескучим словосочетанием «ваша цивилизация». Шизофреников в стадии обострения она за свою жизнь насмотрелась. Оказаться сейчас лицом к лицу с одним из них ей очень не хотелось.
        -Нет,- отрезал мужчина. По всему было видно, его начала утомлять ни к чему не ведущая болтовня собеседницы.- Вы намерены выслушать меня, не перебивая? Все вопросы зададите потом. Если возникнет такая необходимость.
        -Хорошо.
        -Боюсь, мне придётся начать издалека,- мужчина на секунду задумался.- Знаете ли вы что такое сомати?
        Анна нахмурила брови, пытаясь вызвать в памяти ассоциации, порождённые этим словом.
        -Кажется, это имеет отношение к медитации,- наконец, произнесла она и вдруг вспомнила, где встречала эти непостижимые глаза - они смотрели с буддийских храмов, которыми любовалась Анна, когда ездила на международный симпозиум в Китай.
        -Да,- мужчина одобрительно кивнул.- В медитации существует три состояния: седла, сомати и пражна. При первом достигается глубокая мораль. В состоянии пражны человек приходит к истинной мудрости и познаёт законы мироздания. А сомати - состояние, когда душа человека сознательно покидает свою телесную оболочку и существует вне её. При этом тело остаётся каменно-неподвижным, все процессы в нём замедляются. В таком состоянии тело может находиться при необходимости неограниченное количество времени. Это, конечно, если говорить о людях, стоящих на высоких ступенях духовного развития. Человек вашей цивилизации утерял многие способности. В недолгое сомати могут войти единицы. В продолжительное - никто.
        -Что-то такое я читала,- не удержалась обидевшаяся за свою цивилизацию Синявская.- Но я учёный, поэтому позвольте вам заметить…
        -Не позволю,- невозмутимо оборвал её мужчина. Тут же Анна почувствовала, как что-то окутало её тёплым плотным войлоком. Язык отяжелел и беспомощно замер.- Извините, у меня мало времени, а я должен донести до вас массу жизненно важной информации. Итак, я остановился на сомати. Люди моей цивилизации признавали приоритет духа над материей. У них было развито духовное зрение, благодаря чему мы видели суть вещей. Сейчас я попытаюсь немного расшифровать, о чём идёт речь. Вам это необходимо.
        Допустим, смотря на человека, мы видели, что он несёт в себе - разрушение или созидание. Только не подумайте, что разрушение - это безусловное зло, а созидание - добро. Можно ли инструмент разрушения топор назвать орудием зла? Нет. Это зависит от того, с какой целью его взяли в руки. Так же с человеком. Человек добрым или злым быть не может. Он может только совершать зло или добро. Если он по своей сути созидатель, но созидает там, где требуется разрушение, он совершает зло. В какой-то момент нам нужно освобождение, расчистка места для нового. Тогда разрушительные силы должны выступить на первый план. В этом случае они несут в себе добро. Разрушение и созидание в равновесии и есть гармония, совершенство. Они работают на развитие. Духовное зрение служит для верного распределения сил, соответственно задаче и времени. Использовать силу, данную тебе космосом в нужный момент и в нужном месте - значит выполнять свою миссию. То есть, направлять свою сущность на поддержание всеобщей гармонии. Но кто ты, созидатель или разрушитель? Без духовного зрения определить собственную суть невозможно. Духовно слепой
человек разрушает там, где надо созидать и созидает там, где этого делать нельзя.
        В ваше время духовное зрение называют, кажется, «третьим глазом» и используют больше из любопытства. Например, узнать, какого цвета у кого аура.- Мужчина ухмыльнулся, но тут же снова стал серьёзным.- Подавляющее большинство и вовсе его лишено. Вы оцениваете людей по внешним признакам и действиям. Это можно сравнить с человеком, который, управляя несущейся на огромной скорости машиной, всматривается в царапину на лобовом стекле, а не на дорогу. Вы видите только то, что уже свершилось. Именно поэтому в ваших душах и в вашем мире царит хаос. А хаос рано или поздно уничтожается, поскольку он угрожает гармонии.- Мужчина внимательно посмотрел на Анну.- Я вижу, что наскучил вам своими разъяснениями. Но вы поймёте потом, то что я сейчас говорю, гораздо важнее моего имени или сведений, где я живу. Итак, я продолжу.
        Среди нас было достаточно тех, кто мог войти в сомати на столько лет, сколько того требовала необходимость. А необходимость была. И очень весомая.
        Так уж устроено наше мироздание - цивилизации сменяют друг друга. К сожалению, человечество на любом этапе развития неизменно заходит в тупик. И тупик этот - перевес в сторону материального. Люди постепенно теряют духовное зрение и перестают видеть суть вещей. Они называют зло добром, а добро злом, путают мелочи с главным, не понимают где и когда должны вступить те или иные силы. Не думайте, что ваша цивилизация первая встала на путь самоуничтожения. До вас их существовало несколько, пришедших к одному финалу. После высочайшего взлёта следовало пресыщение, извращение понятий и, как результат, гибель. Для того чтобы погибшее человечество возрождалось, люди моей, самой высокоразвитой цивилизации, создали в своё время генофонд человечества. Он пополняется людьми и других цивилизаций. Теми, кто пришёл к наивысшей истине и познал смысл бытия. Именно они способны войти в состояние сомати и оставаться в нём миллионы лет, чтобы помогать другим цивилизациям, теряющим ориентиры.- Мужчина осёкся и снова пристально взглянул на Анну, уже несколько минут пытавшуюся побороть тяжесть в языке.- Я смотрю, вам всё
же не терпится о чём-то спросить,- вздохнул он.- Хорошо.
        Мягкие, но прочные оковы спали, и Синявская выпалила.
        -Бред фантастов, простите! Теория Дарвина доказывает с фактами на руках происхождение человека разумного от приматов!
        -Я так и знал, что вы выскажете что-то в этом роде,- заскучал человек-сомати.- Не буду вдаваться в подробности, скажу только одно - без вмешательства представителей генофонда ни одна обезьяна не удосужилась бы взять в лапы палку, примитивное орудие труда, как принято у вас говорить. Мы даём толчок сознанию, а не насаждаем физиологию. Пожалуйста, давайте вы не будете со мной спорить. В моём распоряжении информационное поле Земли и пара десятков миллионов лет духовной практики. У вас - хорошее, по меркам вашего времени, университетское образование; учёная степень, выданная заблуждающимися представителями homo sapiens и сорок четыре года жизни. Поверьте, я не случайно говорю с вами на вашем языке и оперирую понятиями, свойственными людям вашего времени. С тем же успехом я могу почерпнуть из информационного поля любые другие знания. Людям моей цивилизации не было надобности что-то заучивать и познавать. Любая информация доступна, стоит связаться с базой данных накопленных в архивах памяти планеты. Доступно это и вам, но вы сознательно блокируете эту связь. Вы не хотите знать то, что может разрушить
вашу систему ценностей. А теперь давайте вернёмся к нашим баранам.
        -Подождите! Последний вопрос,- Анна умоляюще посмотрела на мужчину.
        -Давайте,- нехотя согласился он.
        -Я не могла какое-то время говорить. Это сделали вы?
        -Так и знал, что вы спросите очередную глупость,- поморщился он.- Ну, какое вам дело до такой чепухи, когда речь идёт о… Впрочем, это очень хорошо характеризует современного человека - всё, что касается его личного комфорта, куда важнее судьбы какой-то там планеты. Ладно, если этот вздор будет вас отвлекать, вы хуже поймёте, что я хочу донести. Я воздействовал на вас посредствам психической энергии. Это самый мощный источник энергии на Земле, с которым не идут в сравнение никакие ваши АЭС. Всё что существует на нашей планете способно приводиться в движение психической энергией. Человек, как существо разумное и духовное, является мощнейшим источником этой энергии. Вам не нужна нефть или ядерные реакторы, вам не нужны гидроэлектростанции и прочие городушки. Всё что вам необходимо, кроется в вас самих. Только следует научиться использовать свои способности по назначению. Вы же постоянно изобретаете какие-то костыли. Например, подъёмные краны, в то время как сконцентрированная психическая энергия одного человека способна перемещать любые грузы. Строители пирамид Древнего Египта соврать не дадут,-
мужчина лукаво улыбнулся.- Неплохие были времена. Египтяне отличались большой тягой к знаниям, не то что современные люди.
        -Значит, пирамиды…
        -И пресловутые НЛО тоже,- буркнул прародитель.- Ничего инопланетного. Нормальные летательные аппараты, приводимые в действие психической энергией. Надеюсь, теперь вы удовлетворили своё любопытство? Я могу возвращаться к делу?
        Синявская прикрыла рот рукой, давая понять, что не проронит больше ни слова. Она уже испытала на себе силу обрисованной мужчиной психической энергии, и это заронило в её мозг робкое зёрнышко сомнения. Собеседник, безусловно, нёс полнейшую ахинею, но что-то в этом было. Во всяком случае, приковать к нёбу язык одним своим взглядом он точно мог. Вероятно, обычный гипноз. Хотя, отчего же не послушать, коль уж он так настаивает. Вечерняя сказка на ночь. Да и страх куда-то испарился, что тоже очень и очень неплохо.
        -Я вас внимательно слушаю.
        -Вы со своей логикой, склонной к отступлениям, запутаете кого угодно,- проворчал мужчина, явно пытаясь нащупать ускользнувшую нить повествования.- Итак, о сомати. На земле есть несколько мест, где в состоянии сомати находятся люди, чья цель приходить на помощь возрождающемуся или балансирующему на грани исчезновения человечеству. Сейчас наступил как раз такой момент. Было решено, что именно я принесу вам известие, что спасение вашей цивилизации находится в ваших руках.
        -Моих?!
        -Я буду вынужден снова лишить вас слова,- пригрозил гонец, чем очень напомнил Синявской какого-нибудь спикера Госдумы.- Да, так сложилось. Как и почему, знать никому не дано. Информация, почерпнутая нами в поле планеты, говорит только, что конкретно вы можете создать вакцину. Именно ваш организм способен бороться с этой инфекцией. Люди, наделённые духовным зрением, не знают, что такое болезни, поскольку живут в совершенном равновесии. Их незачем уничтожать. Вы, Анна Михайловна, духовно слепы, но ваш организм эффективно борется с этой болезнью, хотя и делает это неразумно. Подозреваю, что вы и есть тот самый последний шанс, который дала людям бесконечно терпеливая природа. Из современных людей больше никто не может противостоять этому заболеванию. Информация такова - вы способны найти выход. Другое дело, что истинный путь избавления ни вы лично, ни люди вашей цивилизации в целом открыть не в силах. Духовный путь для вас уже закрыт. Чтобы отыскать его, понадобятся сотни и сотни лет, а у вас их нет. Ваша задача получить эти сотни лет для выхода из тупика. В противном случае, начавшаяся в этом селе
эпидемия перерастёт во всепланетную пандемию и через каких-то пару лет на Земле не останется ни одного человека. Станет просто некому учиться, развиваться и стремиться к гармонии. Вы видите, как быстро распространяется инфекция.
        -Но разве этот очаг не подавлен?! Станица оцеплена, за оцепление не прорвался ни один заболевший!
        Мужчина покачал головой.
        -У вас устаревшие сведения. Эпидемия охватила уже сотни километров. Скажу больше, в мире началась паника. Кое-где уже всерьёз подумывают, не прибегнуть ли к оружию массового уничтожения, чтобы подавить очаг смертельной опасности. Я не могу знать будущего, я только очень и очень точно анализирую получаемую информацию. Так вот, мой анализ, который вы можете называть пророчеством, говорит, что ядерный удар с одной стороны будет подавляться тем же способом с другой. Это следует из знаний вашей ужасающей, животной логики - сила силу ломит. Одна только стратегия ядерного сдерживания чего стоит! Вот она ваша логика! А ведь даже среди представителей вашей цивилизации находились здравомыслящие люди, говорившие, что, если в первом акте на сцене висит ружьё, оно непременно выстрелит в последнем. За точность цитаты не ручаюсь, но смысл достоин лучших умов любой эпохи. Однако вы предпочитаете прислушиваться к тем, кто утверждает - чтобы тебя не ударили дубиной, надо взять дубину ещё больше. По-моему, так очевидно, что, если обходиться без дубин вообще, шансов не быть убитым куда больше.
        -Согласна.- Анна задумалась. Сумасшедший был не лишён способности вить вполне здравые причинно-следственные цепочки и даже цитировать Чехова. Это приятно. Но известие о распространившейся инфекции заставило сжаться сердце крошечным попискивающим цыплёнком. А вдруг правда? Синявская волевым усилием отогнала эту мысль.
        -Одним словом, Анна Михайловна, я пришёл к вам сказать, что вы должны попытаться найти решение. Ваше предназначение ни созидать, ни разрушать, а останавливать не нужное никому разрушение. Недаром вы избрали своим делом медицину. Вакцина может быть создана. Эпидемия может быть подавлена. Ядерное оружие может остаться в ножнах. Всё зависит от вас. И очень вас прошу, не отметайте ту часть нашей беседы, в которой я говорил о духовном зрении и сути вещей. Это было сказано не для красного словца. Вам непременно надо хотя бы попытаться увидеть эту суть самой и донести смысл сказанного мной до других, если вам будет дан второй шанс. Победить инфекцию это только первый шаг, он ничего не решает. Это полумера. Остановить разрушение тел важно, остановить разрушение духа - необходимо. От этого зависит многое. Я изложил вам свою информацию, теперь можете задавать вопросы.
        -Инфекция распространяется слишком быстро. В среднем, человек погибает за трое суток. Разработка вакцины - дело сложное и требующее время. Я элементарно не успею.
        -Катастрофа приобрела уже такой размах, что, если вы появитесь с новостью о наработках в плане эффективного препарата, вам окажут ощутимое содействие, дело ускорится многократно. В конце концов, вы вернётесь живой, откуда не выбрался никто. Это ли не самое убедительное подтверждение ваших слов? А то что верная идея живёт именно в вашем сознании, я знаю точно. Эти данные есть. Главное, чтобы вы сумели верно расставить приоритеты.
        -Хорошо, но как же я выберусь из оцепления? Я лично видела, они не красы ради держат в руках автоматы.
        Собеседник грустно глянул на Анну.
        -Оцепление сильно поредело. Боюсь, в радиусе километров трёхсот вы вообще не встретите живых людей.
        -Что?!
        -Увы. Человек так долго насиловал природу, что она, наконец, не выдержала и ответила. Впрочем, человек, прежде всего, издевался над собственной природой. Когда потребность ублажать тело начисто убило способность прислушиваться к своему духу, закон высшей справедливости стал уничтожать тела. Бессмысленно размножающиеся клетки образуют раковую опухоль, от которой необходимо избавиться. Вот вам, кстати, и пример созидания-зла - злокачественные образования. Человечество тоже стало размножаться впустую.
        Сердце Синявской ёкнуло. Она вспомнила о Василе.
        -Неправда!- твёрдо сказала она.- Человек не животное, он не размножается, а рождает детей!
        -Человек должен рождать людей,- усмехнулся оппонент.- А человек это, прежде всего, дух, лишь потом плоть. Ваш век оголтело занялся рождением плоти, совсем забыв, что, породив плоть, надо развить в ней духовность. Иначе эта плоть бесполезна и даже вредна. Это замкнутая на себе система. Она не даёт ничего ментальному миру, лишь обслуживает свою физиологию. При этом берёт у природы ресурсы, очень точно рассчитанные и необходимые для поддержания жизни планеты. Как видите, ровно как и раковые клетки.
        -Вы говорите отвратительные, негуманные вещи!- Синявская смотрела на мужчину почти с ненавистью.- Жизнь любого человека превыше всего! А жизнь ребёнка - свято.
        -А чем жизнь ребёнка отличается от жизни человека вообще?- сомати смотрел на Анну без тени раздражения, скорее с подлинным любопытством.
        -Вы… вы…- Синявская поднялась, взмахнула руками и не нашлась, что ответить. В ней клокотала ярость. Перед мысленным взором маячили чистые глаза Василя. Это видение мешало сконцентрироваться. Каждое слово собеседника казалось ей брошенным в любимую мордашку сына. Как объяснить ему, что жизнь Василя значит для неё гораздо больше своей собственной. Вне зависимости, какой процент какого-то там духа в нём присутствует.
        -Не пытайтесь ответить,- наконец, отступил мужчина.- Вы сейчас подвержены эмоциям, инстинкту и ложным представлениям о ценностях. Я знаю, что вы думаете сейчас о своём сыне. Правда, почему-то делите его на две неравноценные части. И, что удивительно, больше думаете о той, которая несравнимо менее значима. А очень жаль. С вами рядом прекрасный маленький человек. Только вы его совсем не хотите узнать.- Анна пыталась что-то ответить, но возмущение забило горло ватным комом. Почти как в случае с психической энергией, лишившей её дара речи совсем недавно. Сомати подождал, но, не услышав ответа, продолжил.- Я скажу вам, почему ценность того или иного человека не должна определяться его возрастом или родственной принадлежностью. Только дух имеет смысл для Высшей Сути. Высшая Суть, попросту говоря, и есть Мировая Душа. Она состоит из множества совершенных душ. Чтобы очиститься, душа много раз приходит на Землю, получает свои уроки, делает выводы, растёт. Чем ближе человек подходит к Истине, тем чище и легче становится его дух. Весь смысл нашего существования - душа должна стать совершенной. Когда она
придёт к этому, она воссоединится с Высшей Сутью, станет её частью. Скажу проще, она станет частью Высшего Добра, на котором держится гармония мира.
        Теперь объясните мне, почему один путь познания и очищения вы считаете более, а другой менее ценным? Исходя только из чисто физиологических параметров - возраста или родственных связей? Это и есть духовная слепота. Когда вы видите внешнее и не придаёте значения главному. Снова тот самый сугубо материальный взгляд, присущий вашей озабоченной телами цивилизации. Вы заметили, что гибнете только, когда стали уничтожать ваши тела. Когда погибал ваш дух, вы не предавали этому значения. Вы даже не обратили внимания, что страшная эпидемия потреблядства дано уже уничтожает человека, превращая его в животное, способное только есть, размножаться и окружать себя комфортом. И все ваши интересы закручены исключительно вокруг инстинктов - территория, корм, поголовье. Вы увидели гнойники на своих телах, а разложение душ вас не волновало. Но ведь человека от животного отличает именно наличие духа. Как вы не замечали, что гибнет ваш вид?
        -Вы мне сейчас напоминаете моего дедушку,- ехидно сказала Синявская.- Он тоже постоянно ворчал: «Молодёжь-то какова!».
        Человек-сомати возвёл очи долу, посидел так с минуту, и вдруг выдал:
        -Вашего дедушку раздражали длинные волосы у юношей и короткие юбки у девушек. Это внешнее. Сейчас он воплощён в тело девушки, дочери крайне маргинальных родителей. Они живут в Амстердаме и занимаются какой-то ересью, которую называют искусством. Думаю, об образе жизни и окружении этих людей вам рассказывать не надо.
        -Ну, знаете ли!- возмутилась Анна. В глубине души она любила своего ворчливого и вечно всем недовольного деда.
        Сомати, глядя на её оскорблённое лицо, расхохотался.
        -Его душа учится терпимости к внешним проявлениям. В сущности, его, точнее, её, родители, очень милые люди. Дочь их обожает. Зато в свои тринадцать лет она уже точно знает, что покрытое татуировками тело ещё не означает, что этот человек не способен любить и дарить тепло.
        -Видите, не всё так плохо,- примирительно заметила Синявская.- Кое-кто из нашей цивилизации заслужил и ваше одобрение.
        -Да. Но вернёмся к телам. У вас насаждается культ приведения в этот мир тел. На Земле уже почти семь миллиардов человек. Сколькие из них пытаются идти к той цели, которая определена их природой - развитие и очищение духа? Люди заботятся о своих телах. Много кормят, украшают, холят, а дух так и остаётся на том уровне, на каком явился сюда. Очередное тело умирает, а дух всё тот же. Зачем человек приходил на Землю? Ни за чем. Бесполезно провёл здесь время. Впустую.
        -Ценности определены достаточно чётко: посадить дерево, построить дом, родить ребёнка,- попыталась вступиться Анна.- Так или иначе, большинство из нас эту программу выполняют. По-моему, это уже оправдывает существование каждого из нас.
        -Вы говорите о ценностях вашей цивилизации, а не о ценностях вообще. Природа сама прекрасно знает, сколько необходимо ей деревьев, и заботится об этом. Если бы человек не выкашивал их на свои, часто неоправданные надобности, не травил сотнями гектаров, их было бы ровно столько, сколько надо. Конечно, появляется ценность - посадить дерево, ведь уничтожите вы их несравнимо больше. Дом - это всё то же обустройство тел, которые вы бездумно насаждаете. Есть потребность комфорта для тела - есть ценность, построить дом. О ценности родить ребёнка я уже говорил. Она относительна и не так безусловна, как принято у вас считать. Воспитать свою душу и, возможно, помочь другому человеку воспитать свою - вот смысл нашего прихода сюда. Всё равно, что за человек, которому ты помогаешь нащупать тропинку к его собственной душе. Это может быть твой сын, а может быть посторонний человек. Простить своего врага и пробудить в нём ответную искру добра - цель более высокая, чем нарожать десяток пустых тел. Привести в мир тело и не заронить в него желания развивать свой дух - преступление. То самое созидание-зло.
        В вашем времени всё пошло вкривь и вкось. Отсюда и постоянное покорение природы вместо того, чтобы жить с ней в мире и радости. Немыслимое число тел с неразвитым духом надо кормить и ублажать. А, поскольку дух не развит, у него нет потребности вернуть природе то, что он у неё забирает. Он никогда не вернёт ей гармонию, единственное, чего хочет природа от человека. Отсюда этот бег по кругу во имя ублажения своего тела. Отсюда тупик в развитии и неизбежность катастрофы. Космосу не нужны наши тела, Ему нужна Душа, которую мы строим.
        -А как же изречение тело - храм души?- ввернула Синявская.
        -Прекрасное изречение!- воскликнул сомати.- Именно! Тело, это жилище для духа. Что важнее, квартира или человек, живущий в ней? Хотя…- он задумался.- В ваше время это спорный вопрос. Убить человека ради квартиры ничего для многих не стоит. А уж пустить в душу зависть и ненависть и тем самым отбросить свой дух на несколько уровней назад - и подавно.
        -Вы похожи сейчас на какого-то сектанта. Выговариваете поистине ужасные вещи, прикрываясь вселенскими категориями. Добро, душа, высшая суть… О каком добре вы говорите, если рождение ребёнка вызывает у вас желание рассматривать это с позиции добра или зла. Есть вещи, которые являются аксиомой - ребёнок это добро. Мы заботимся о своих детях, мы растим их - это безоговорочное добро. Или вы призываете заняться своими инфернальными душами и перестать рожать детей? С таким подходом не надо будет никакой пандемии, сами вымрем!
        -Я сказал вам то, что заложено в законах Вселенной, ваше дело слышать меня или нет. Я не надеялся, что сумею переломить заложенное вашей цивилизацией сознание. Но тогда не спрашивайте меня, почему Закон пытается вас уничтожить.
        -А я, кажется, ни о чём таком и не спрашивала,- Синявскую била нервная дрожь.- Я знаю, чтобы спасти больного, его надо лечить. Я не верю вам, но я использую даже одну миллиардную долю шанса и попробую поступить так, как вы советуете. Я постараюсь вырваться отсюда и создать вакцину. Поскольку я учёный, мне по силам отделить зёрна от плевел и вычленить из всего сказанного вами фактическую информацию.
        -Хорошо,- ночной гость спокойно кивнул.- Пытайтесь. Сейчас это единственное средство не допустить, чтобы всё человечество скопом ринулось за предел. Если планета погибнет, душам возвращаться для прохождения своих уроков будет некуда. Их несовершенство хлынет в пространство Высшей Сути. Гармония нарушится. Не буду объяснять вам, что произойдёт, если Мировая Душа будет забита душами, не успевшими пройти путь очищения. Для вас это слишком далеко и непонятно. Ваше добро лежит в иных плоскостях. Оно материально и зримо, как та царапина на лобовом стекле. Его можно потрогать. Но не каждое добро имеет добрые последствия. Шагая по земле, смотрите не только под ноги. А теперь я пойду.
        -Куда пойдёте?- испугалась Синявская. Оставаться снова одной было выше её сил. Пусть он несёт несусветную чушь, пусть провоцирует и поучает, но пусть рядом будет живое существо.- Ночь на дворе!
        -Ничего,- мужчина улыбнулся.- Я с природой живу в мире. Как видите, мне не страшны ни ваши болезни, ни, тем более, одна из ипостасей природы - ночь. Поверьте мне, если б люди вашей цивилизации услышали то, что я сказал, им тоже нечего было бы бояться.- Представитель генофонда поднялся и направился к двери. У самого порога он неожиданно обернулся.- Ах, да! Я забыл, что вам может понадобиться одна способность, которую вы сами развить в себе не сумеете. Я даю её вам лишь потому, что тотальная гибель человечества приведёт к страшным последствиям в сферах, которые гораздо выше всех нас вместе взятых. Впрочем, уже говорил об этом.
        Не произведя ровным счётом никаких манипуляций, человек вышел. Анна от отчаяния сжала кулаки и метнула ему вслед горячую стрелу проклятия. В ту же секунду над притолокой хрустнула толстая деревянная балка. Тяжёлыми пластами стала отходить штукатурка. Стена, отделявшая коридор от комнаты, покрылась глубокими морщинами разбегающихся трещин, на несколько секунд превратилась в подобие дышащей и вибрирующей карты дорог и, наконец, с оглушительным грохотом обрушилась на пол, обдав Синявскую тучами белёсой пыли.
        -С перепланировкой вас,- донёсся из коридора насмешливый голос.- Я же предупреждал, что психическая энергия самая мощная из всех существующих на Земле. Учитесь её контролировать.
        Анна опустилась на заваленный строительным мусором пол и по-детски откровенно, открыв и кривя рот, заплакала.
        Утром Синявская обнаружила себя свернувшуюся клубком всё на той же груде обломков. Видимо, утомившись от шквала запредельных известий, и вчерашней ажитации, она не заметила, как уснула. Анна села, тряхнула головой. В памяти всплыли события ночи. Может быть, психика всё-таки не выдержала и дала сбой в виде более чем реалистичной галлюцинации? Как у помянутого вчера Антона Павловича в «Чёрном монахе» - приходит некий субъект и принимается вести душеспасительные беседы. И ведь проникаешься! Вступаешь в спор с собственным сознанием. Откуда контраргументы берутся! Но у чеховского персонажа в качестве неопровержимых доказательств не фигурировала разрушенная стена. Следовательно, появившийся перед героем рассказа инок являл собой откровенный симптом. А у неё вот, извольте полюбоваться - куча приведённых в негодность стройматериалов. То есть, осязательное и визуальное подтверждение того, что ночной гость всё же был и чем-то её таки наделил. Из чего следует - она не чокнутая.
        С другой стороны, некоторые больные с нездоровой психикой обладают поистине нечеловеческой силой. Синявская за время обучения в медицинском институте бывала на практических занятиях в психиатрических диспансерах и видела, как трое огромных санитаров не могли урезонить впавшего в буйство больного субтильного телосложения. Так что расстройство вполне может сопровождаться гиперактивностью. Но не рушить же стены! Анна с опаской посмотрела на свои руки. Ни ссадин, ни царапин на них не обнаружила. На этом основании она всё же сделала вывод, что стена была демонтирована именно тем диковинным способом, о котором она вспоминала с боязливым недоверием. А это значит, её многострадальный мозг выдаёт реальную информацию. Причинно-следственная связь между фактом (отсутствие ссадин) и выводом (она не сумасшедшая) была сомнительна, зато немного порадовала.
        Синявская встала и направилась к мангалу, который служил ей в отсутствие газа и электричества плитой. Вскипятить воды, побаловать себя остатками чая и тогда уже думать, что предпринимать дальше.
        Почерневшая от соприкосновения с открытым огнём алюминиевая кастрюля была водружена на решётку и ждала своей каждодневной экзекуции - тройного кипячения воды. Синявская чиркнула спичкой и тут ей в голову пришла задиристая мысль - если энергия, о которой говорил вчерашний гость, столь универсальна, что может заменить все виды энергий, используемых человеком, то должна она и ускорить движение молекул воды. Попросту говоря, нагреть жидкость. Анна уселась напротив мангала и, опустив глаза, попыталась сосредоточиться. Тоже мне, хоть бы объяснил, как это делается. Не имея вразумительных инструкций по данному вопросу, Синявская припомнила всё, что знала о гипнозе. Почему-то в памяти всплыло лицо психотерапевта Кашпировского. Эта личность всегда вызывала у Синявской противоречивые чувства - с одной стороны, конечно, откровенная вседержавная «лапша», с другой - умеют же люди пристроиться. Отогнав незваный образ Анатолия Михайловича, Анна взметнула взгляд на кастрюлю. Тема: психическая энергия; эксперимент первый - стена; эксперимент второй - кипяче… Столб упругого, тугого пара ударил вверх, словно был
выпущен из мощного орудия. Похоже, все пять литров воды, предназначенные для хозяйственных нужд, перешли в газообразное состояние в долю секунды. Анна вскочила и испуганно воззрилась на быстро краснеющую посудину. Краснота подсвечивалась изнутри белым, и скоро вся поверхность кастрюли сияла раскалённым фосфорицирующим жаром. Ещё несколько секунд, и стенки посуды начали подтаивать, терять твёрдые очертания, стройная геометрия форм поплыла. Металл потёк по решётке, закапал на пол увесистыми каплями. Вскипятила! Синявская выругалась и пошла искать другой сосуд для решения своих бытовых проблем. На сегодня хватит экспериментов.
        После наглядного подтверждения правдивости слов архетипа о дарованных ей возможностях, Анна задумалась и о других обстоятельствах, упомянутых им. Эпидемия расползлась на сотни километров. Это пострашнее пары разрушенных стен и целого магазина расплавленных кастрюлек. В эту часть пророчества верить не хотелось. Однако, как учёный естествоиспытатель, Синявская обязана лично убедиться в отсутствии события. Это можно сделать только одним путём - отправиться в направлении военных постов и собственными глазами оценить, так ли уж поредели ряды оцеплений.
        Вооружившись на всякий случай запаянным пакетом со стерильной одеждой, компактным микроскопом и респиратором (смрад на улице достиг своего апогея), Анна вышла из клуба.
        Идиллический пейзаж южнорусских полей не радовал. Говорящее безлюдье. Кое-где Синявская натыкалась взором на тёмные силуэты тяжёлой военной техники, брошенной на съедение дождям и палящему солнцу. Сначала Анна опасливо останавливалась метрах в двадцати от машин и принималась истошно вопить, привлекая внимание тех, кто мог находиться внутри. Если в кабине есть живые люди с автоматами, она должна предупредить их, что она не потерявшая от отчаяния голову беглянка, сеющая заразу, а совсем наоборот - здоровый и разумный учёный, вероятно, несущий людям надежду на избавление от страшного недуга. БТРы и «Уралы» отвечали угрюмым молчанием. Так, не встретив ни малейшего сопротивления, Анна прошагала несколько километров. Забираться в колосящиеся заросли полей, чтобы узнать, почему там и сям на золотом фоне чернеют выжженные прорехи, ей тоже не хотелось. Стойкий сладковатый запах красноречиво говорил, что она там обнаружит. Последние сомнения отпали, когда Синявская вошла в расположенную километрах в десяти от Прохоровского деревеньку. Отдельные домишки, торчащие на общем пепелище, омертвевшая техника,
гигантские, жирные мухи.
        Анна сидела в глубокой задумчивости у уцелевшего плетня на не нужной никому больше лавочке. Сколько времени понадобится ей, чтобы пешком преодолеть сотни километров? Когда она встретит людей, которые помогут ей попасть на большую землю (в смысле, обитаемую), где она сможет приняться за работу? Техники вокруг полно, но… Вот уж чему её не учили в меде, так это водить БТРы. А жаль. Сейчас бы очень пригодилось. Однако с этой проблемой при необходимости справиться можно. В конце концов, опыт вождения легковушки у неё имеется. Разберётся. Во всяком случае, педаль газа от руля отличит. Но тащить машину из зоны заражения… ТАКОГО заражения! явно не стоит. Хотя… Может, попробовать термически обработать поверхность и уничтожить заразу? Лишь бы, не расплавить. Микроскоп под рукой. Анализ она проведёт. Синявская потёрла лоб. Такого напряжения мысли она не испытывала даже при защите докторской. Телефонная и радиосвязь отпадает. Никто не пошлёт сюда за ней ни машину, ни «вертушку», даже если она присягнёт на конституции, что знает готовый рецепт снадобья, спасающего от всепроникающей инфекции. Выход оставался
один - БТР. Но сначала стоило набить руку (или глаз? или что-то ещё?) на обеззараживании разного рода материалов. Потом взять пробы.
        С бронированной субстанцией Синявская справилась быстро. Соскоб, взятый с поверхности обработанной ею машины, показал, что техника чиста. Такого результата она не видела даже в пробах с уничтоженных огнём источников заражения. Наркевич с Паршиным, проводили исследования, показавшие, что сожжение предметов, попавших в зону распространения инфекции, не гарантирует полной безопасности. Оставшийся пепел можно было считать разносчиком неуязвимой заразы. Никакой холерный вибрион со своей живучестью не стоял и рядом. Похоже, энергия, обладательницей которой стала Синявская, скрывало в себе ещё какое-то свойство, позволяющее проводить обеззараживание более действенно, чем огнём.
        Сложности начинались в тот момент, когда Анна принималась дезинфицировать горячими потоками энергии салоны. Обжигающие лучи плавили пластик, стекло и синтетику. Кабина наполнялась едким дымом, переключатели и кнопки стекали разноцветными слезами. Обезобразив шесть салонов, Синявская всё же умудрилась подобрать необходимый режим. Пластик размяк, но в жидкость не превратился. Пробы, взятые с остывающих после обработки переключателей, вселяли оптимизм. Для облегчения задачи Анна вытащила из броневика ненужные ей предметы, которые требовали дополнительного подбора температурного режима. Салон выглядел ободранным, осиротевшим, зато требовал меньше времени на дезинфекцию, когда это понадобиться при въезде на обитаемую землю.
        Припомнив весь свой небогатый опыт вождения старенькой «Тойоты», Синявская худо-бедно постигла, как надо понукать и осаживать брутальное средство передвижения. БТР взбрыкивал, возмущённо ревел, бросался скачками, куда его не просили и, вообще, активно проявлял недовольство относительно наездника женского пола. Потом всё же нехотя смирился, презрительно бухнув напоследок выхлопной трубой: «Баба!».
        «Вот я еду на броневике спасать человечество!»,- нервно хихикала Синявская, направляя БТР по петляющим просёлкам и вдребезги разбитым дорогам. Ночная чернь, не проколотая нигде ни единым светящимся окном или фарами машин, монотонно докладывала - земля необитаема. Анне иногда казалось, что неизменность пейзажа порождена тем, что броневик застыл на месте и продолжает реветь только с целью ввести её в заблуждение. Но сонный транс довольно быстро рассеивался, как только колёса машины натыкались на бугор или ухали в одну из многочисленных ям. Бронетранспортёр продолжал движение.
        Сколько прошло времени с начала этого милитаризированного автопробега, Синявская не знала. Много. Ей казалось, что в какой-то момент она выпала из привычного временного фуникулёра. Ни то заснула, ни то унеслась в свои безрадостные мысли до такой степени, что час превратился в секунду, а минуты и вовсе сошли с ума - то сжимались до микронной доли мгновения, то растягивались в целую жизнь. В любом случае, продолжительность пути по пустынной тьме, в которой не жили люди, говорила, что эпидемия заканчивается, начинается пандемия.
        Мелькнувший вдалеке огонёк вывел Анну из состояния полуяви-полубреда и моментально наладил расшалившееся пространство линейного времени. Наверняка это какой-нибудь собрат её «коняги», принадлежащий военным частям, окружающим зону смерти. Раздумывать было некогда. Синявская потушила фары и поспешно выбралась наружу. Если её поймают, как беглянку с заражённых земель, добраться до так необходимых ей лабораторий не удастся. Сейчас надо любыми путями проскользнуть на обжитую территорию и смешаться с людьми. Обдав на прощание БТР лучами дезинфекции, чтобы стражи не подцепили липкую заразу, Синявская бросилась в темноту пролеска.
        Прячась от возникающих в поле её зрения фонариков, прилаженных на шлемы «серебристых», Анне удалось пройти километра два. Потом утреннее солнце стало выхватывать поблёскивающие фигуры чуть реже. Синявская пробиралась сквозь залитую свежими розовыми лучами рощу, когда её остановил суровый окрик:
        -Стой!
        Анна замерла. Позади себя она услышала тяжёлый хруст ветвей. Синявская обернулась. Ничего неожиданного - бесформенный «астронавт» с тёмным стеклом вместо лица, в прорезиненных лапах нацеленный на неё автомат. «Каюк тебе, спасительница человечества!» - подвела итог Анна.
        -Доброе утро!- заискивающе пропела она сладким от ужаса голосом.
        -Откуда?- рубанул «серебристый» и остановился на почтительном от подозрительной дамочки расстоянии.
        -Оттуда,- неопределённо махнула рукой Анна.- Из села я. Грибочки посмотреть вышла.
        -Из какого села?- насторожился «астронавт».
        -Из… ну, нашего села.
        -Ясно,- усмехнулся страж и передёрнул затвор.- Покидать зону карантина строго воспрещается.
        -Так я и не…- Синявская лихорадочно думала, что ещё соврать, чтобы «серебристый» отстал и позволил ей самостоятельно отправиться в зону, из которой живым никого не выпускали.
        -Идите вперёд, я введу вас в периметр, который вы покинули.- Холодно сказал «серебристый» и вдруг доверительно добавил: - Ты меня за идиота держишь?
        -Ни за что я вас не держу!- вдруг взбесилась Синявская. Как объяснить этому солдафону, что, в его руках сейчас, вероятно, тот самый последний шанс для вымирающего вида «человек разумный». В ней что-то вспыхнуло и взорвалось. «Серебристый» вскрикнул, неведомая сила швырнула его назад. Он перекувырнулся в воздухе, раздался треск автомата. Не успев ничего сообразить, Синявская ринулась сквозь кусты подальше от неистово матерящегося охранника.
        Лёжа в пахнущем прелостью, мокром от росы овраге, Анна раздумывала. Ясно, что психическая энергия легко трансформируется в механическую. Но, если она может резко оттолкнуть того, кто находится на расстоянии пары десятков метров, значит, она способна просто не подпустить на гораздо большем расстоянии. Гипотезу стоило проверить на практике. Она оглянулась. Единственное живое существо, попавшееся ей на глаза, была гусеница, лениво перекатывающая своё толстое тельце вдоль сочного стебля неизвестного Анне растения. Синявская сконцентрировалась и мысленно легонько толкнула зелёную тварь. Та взмыла в воздух, наверняка сильно удивившись нарушавшемуся ходу событий - сначала бабочка, потом уж полёт. Легче! Анна ослабила напряжение и выдала гусенице едва заметную искру энергии. Гусеница изменила траекторию пути. Было похоже, что она изо всех сил улепётывает от кого-то, но ослабла и поэтому никак не может увеличить КПД своего бегства. «Отлично!» - поздравила себя Синявская. Эксперимент в области энтомологии ей понравился. «А ну-ка, теперь вот так!» - Анна выстроила на пути следования перетрусившего насекомого
умозрительную преграду и принялась увлечённо наблюдать. Подопытная подобралась к невидимому препятствию, ткнулась в него и, послушно развернувшись, посеменила в обратную сторону. Работает. После апробации на животных, эксперимент можно было проделать на людях. Тем более, что другого выхода у Синявской всё равно не было.
        Методика действовала безотказно. Поставленные заслоны легко преграждали путь «серебряным», перенаправляя их движение в нужную Анне сторону. Идущий прямо на прячущуюся в траве или за деревьями Синявскую человек, стоило возвести перед ним мысленную преграду, сначала замедлял ход, затем останавливался и стоял так какое-то время, словно размышляя. Затем неизменно менял курс следования. Внешне могло показаться, что он просто передумал. Из этого Синявская сделала вывод, что взаимодействие между ней и «астронавтом» происходило без посредничества какой бы то ни было механики. Она склонялась к мысли, что не обошлось здесь без малоизученной пока телепатической связи. Человек всё же не гусеница, ему не обязательно тыкаться физиономией во что-то непролазное. Кто её знает, эту психическую энергию. Иногда разумы людей могут договориться и без механического воздействия. Жаль, что люди не всегда это понимают.
        Не прошло и суток, как в прикарантинной зоне появилась незнакомая местным жителям женщина средних лет, облачённая в брезентовый костюм. Когда-то он был стерильным (не зря тащила!), но сейчас производил впечатление, что его хозяйка ползла по-пластунски через леса и поля.
        Испуганная девушка на почте смотрела на незнакомку, одетую в потрёпанную и грязную спецовку. Женщина орала в телефонную трубку.
        -Да, Синявская! И что, что в эпицентре?! Видите же, живая! Да… Да… Да… Никаких патологических изменений! Аскольд Валерьянович, я что, по-вашему, не способна провести объективный анализ?! Я, между прочим, докторскую степень имею! Что?.. Как видите, не стопроцентная! И это доказывает, что моя наработка…
        Женщина выкрикивала в телефон какие-то умные слова, пугала латинскими названиями и требовала вертолёт. Девушка осторожно выглядывала из-за своей стойки и молилась, чтобы незнакомка побыстрее покинула её тихое пристанище, куда в последнее время заглядывали разве что старушки, отправить новогоднюю открытку. Наконец, женщина повесила трубку, удовлетворённо кивнула и, кинув на прощание «спасибо», вышла. Почтовичка облегчённо вздохнула.
        Синявская шла по Москве и не узнавала вырастившего и воспитавшего её города. Столица вывернулась наизнанку, и топорщилась теперь какой-то неизвестной, тёмной своей стороной. Словно добрый, вечно вертящий хвостом домашний любимчик внезапно заболел бешенством. Всё что раньше ликовало, путалось под ногами, лишь вызывая добродушное ворчание, смотрело сейчас угрожающе. Вот-вот набросится, вцепится в глотку, будет рвать в исступлённой больной ярости. В воздухе, как в трансформаторной будке, звенело напряжение. Людей на улицах почти не было. Иногда по когда-то изнурённой дорожными пробками автостраде поспешно, точно убегая от чего-то, проносились машины. В основном, служебные. Метро закрыто. Общественный транспорт стоял парализованный в парках. Мегаполис затаился, прячась от коварного и неумолимого врага.
        В столице фиксировали уже случаи неоинфекции (так условились пока называть не поддающееся ни описанию, ни классификации новое заболевание). Распространилась она среди работников лабораторий, куда привозились колбочки с вибрионами ещё в начале катастрофы. К этим очагам присовокупились и другие. Очаги людской паники. В столице то и дело вспыхивали погромы. У кого-то не выдерживали нервы, и моментально всосавшая флюиды безумия толпа принималась искать виноватых. Чтобы к проблеме чудовищной эпидемии не добавилась ещё одна, здесь, как и в зоне, на первый план выходила тяжёлая военная техника. Бунты удавалось погасить. Пока удавалось. Город глухо и злобно рычал, готовый к броску.
        Анна всем телом налегла на тяжёлую дверь института общей физики, носящего славное имя своего организатора и первого директора академика А. М. Прохорова. Здесь должны были доподлинно разобраться, какого рода энергию носит в себе доктор медицинских наук Анна Михайловна Синявская. Интерес был не праздный. Едва в Минздраве услышали историю успешного обеззараживания БТРов потоком внутренней энергии, тут же направили коллегу в качестве подопытной свинки к физикам. К тому времени Анна научилась проводить дезинфекцию без побочного термоэффекта, что было гораздо удобнее и безопасней. Срочно требовался прибор, способный культивировать данный вид энергии. Без него бороться с непобедимой инфекцией всё равно, что плевками отгонять смерч. Анна не возражала, понимая - на этом этапе пресечь распространение множащихся, словно на дрожжах, вибрионов важнее даже изобретения препарата, способного излечить болезнь.
        Отложив все дела, физики накинулись на источник таинственной энергии с рвением бьющихся за шайбу на чемпионате мира хоккеистов. Следующие две недели Анна курсировала между институтом на Вавилова и другой меккой - институтом физики высоких энергий в Подмосковном Протвино. За это время подготовили бункер, в котором, доктор Синявская должна была заняться разработкой вакцины. До этого привезённые пробы хранились в надёжном сейфе её родной лаборатории. Туда Анна наведывалась дважды в сутки с целью обработать металлический, герметично закрытый шкаф своим загадочным излучением. Больше в лабораторию никто проникнуть не мог. Впрочем, не очень-то и стремились. Непривычная сговорчивость Минздрава, расторопность и даже потакание любым капризам заставили вспомнить Синявскую о ещё одном пророчестве человека с миндалевидными глазами - «если вы появитесь с новостью о наработках в плане эффективного препарата, вам окажут ощутимое содействие». Пока сбывалось всё, о чём он говорил. С одной стороны, это вселяло надежду, ведь сомати заверял, что идея к ней придёт; сдругой - вспоминались предостережения о судорожном
подглядывании за океаном на ядерную кнопку. Надо было торопиться. К тому же зона разрасталась с неумолимостью саркомы.
        Собравшие все данные физики углубились в опыты и вычисления. Синявская поселилась в оборудованном по последнему слову науки и техники бункере и принялась за работу. Очень помогала на первых порах телефонная линия, которая, стоило Анне набрать две цифры, запускала цепенеющий от усердия аппарат всевозможных секретарш, чиновников и засекреченных лиц. Днём и ночью Анна Михайловна лёгким движением руки могла соединиться с любым из министров или тем, чья помощь ей требовалась. Справиться, как у доктора Синявской продвигаются дела позванивал очень вежливый и внимательный президент. Сначала Синявской это льстило. Потом настойчивость первого лица государства стала раздражать. Учащающиеся звонки подсказывали - первое лицо нервничает.
        Сильно усложняло работу полное отсутствие лаборантов. Но она сама настояла на этом условии. Неизбежность заражения людей, не обладающих скрытыми резервами её организма, очевидна. Хватит с неё Наркевича, Паршина, Кострицына и ни в чём не повинной Настеньки. Синявская была сама себе подопытный, научный руководитель и лаборант. Работа кипела, бурлила и пенилась по двадцать часов в сутки. Поддерживали только добрые вести от физиков, которые вот-вот должны были привезти ей для испытания некий агрегат, выдающий малоизученное излучение имени Синявской, да звонки подруге Юльке, у которой жил уже второй месяц Василь.
        Сегодня Юлька была особенно многословна. На то имелись веские причины. Захлёбываясь и перебивая сама себя, она рассказала, что в одном из районов Москвы зафиксирована вспышка неоинфекции.
        -Понимаешь,- частила она - среди заболевших ни одного медика! Я слышала, заразу затащили с каким-то южным продуктом!
        -Господи,- Анна почувствовала, как в кончиках пальцев начали стынуть колкие льдинки - сколько погибших?
        -Не знаю, ничего не говорят. Алик Торопов, помнишь, тот шустрый корреспондентик рассказывал Петьке, что больных куда-то вывозят. За распространение информации в СМИ… Ну, ты поняла. По всем каналам крутят ролики, как зараза проявляется и телефон, куда звонить, если у кого-то заподозришь эту дрянь! Какая-то охота на ведьм!
        -Юлька, это не охота на ведьм, это необходимость.
        -Анька, я боюсь,- в трубке заскулило, захлюпало.
        -Слушай меня внимательно! Запри двери и окна. Постоянно обрабатывай хлорным раствором всё, до чего дотянешься! И не вздумайте никуда высовывать нос! Не открывайте никому. Поняла?
        Чёткие указания подругу приободрили.
        -Поняла. А скоро ты там… лекарство-то придумаешь?
        С Юлькой Анна дружила со школы. Та была добра и простовата, чем очень умиляла Анну. Именно добросердечной простоты ей так часто не доставало в её привычном окружении. Синявская невольно хмыкнула.
        -Скоро, Юлька, скоро. Не отчаивайся! Мои физики уже слепили что-то хитрое. Можно проводить качественную дезинфекцию. Прорвёмся!
        -Правда?- на другом конце трубки слышались всхлипы, но уже с оттенком робкой надежды.
        -Разве не я самая главная по этому делу?- бодрым голосом приврала Синявская. Она несколько опережала события. «Что-то хитрое» должно быть готово со дня на день, но будет ли оно действовать на живучие вибрионы - вопрос.- А теперь дай мне Васильку, соскучилась, сил нет.
        -Сейчас.
        В телефоне что-то стукнуло, видимо, уронили трубку на деревянную поверхность. Потом окрепший Юлькин голос огласил эфир командирскими нотками: «Васька! Василь!». «У неё не забалуешь!» - удовлетворённо подумала Анна и улыбнулась. Спустя минуту трубка засопела родным до дрожи детским баском:
        -Аллё!
        -Васенька, это мама! Здравствуй, родной!
        -Ага,- сын был по-мужски немногословен.
        -Я так соскучилась по тебе. Как ты там?
        -Хорошо.- Вдаваться в подробности Василий никогда не любил.
        -Чем ты там занимаешься?
        -Играем в лётчиков.
        -С Колей?- Конопатый враль Колька был сыном Юлии.
        -Ага.
        -Не обижает тебя Коля?- Анна хотела выспросить у сына всё, начиная с того, что он ел сегодня на завтрак, и заканчивая вопросами эволюции квантово-механических теорий. Всё равно о чём, лишь бы он говорил. Но сын был непреклонен.
        -Ну, ма-а-ам,- проныл он в трубку. Анна поняла, разговор закончен. Василя ждали куда более интересные занятия, чем беседа с матерью-занудой.
        -Ладно,- вздохнула Синявская.- Я очень скоро приеду. Целую тебя.
        -Ага.
        -Дай трубочку тёте Юле.
        Трубка, постукивая, перешла к подруге.
        -Мужик!- заключила Юлька, явно одобряя телеграфный стиль разговора Василя.
        -Совсем не скучает,- уныло хныкнула Синявская.- Надо было домохозяйкой быть, а то, небось, и не помнит, как мать выглядит.
        -Да ладно тебе,- фыркнула Юлия.- Мой всё время на глазах, а такой же. Это у них теперь мода. Не переживай. А домохозяйкой тебе нельзя, вон ты какая умная. Ты делай там своё лекарство скорее, а то…
        -Знаю,- оборвала нависший пессимистический прогноз подруги Синявская.- Стараюсь. Ты держи меня в курсе, ладно?
        -Конечно.
        Жизнерадостно запиликал другой телефон. Наскоро попрощавшись, Анна схватила трубку рабочего аппарата. Известия, в отличие от Юлькиных, были хорошие - трудолюбивые физики везли готовый прибор для апробации на «реальном материале», так они величали неоинфекцию.
        Суетливый седенький академик Жигалов рубил ребром ладони воздух и наскакивал на Синявскую.
        -Анна Михайловна,- твердил он в сотый раз - вы же учёный! Как вы не можете понять такой простой вещи?! Я лично должен видеть результат работы нашей группы. Разве вы можете должным образом проанализировать функционирование нашего прибора?
        Одержимым блеском в глазах Жигалов напоминал Анне покойного Паршина. С энтузиазмом фанатиков от науки она сталкивалась и даже где-то сочувствовала им, но в случае с Жигаловым оставалась непоколебима.
        -Уважаемый Герман Семёнович,- Синявская приложила к груди ладонь - я, возможно, мало что смыслю в физике, зато неплохо, смею вас уверить, разбираюсь в медицине. Я со всей ответственностью заявляю, в лабораторию, кроме меня, никто не войдёт! Я категорически запрещаю. Инфекция столь непредсказуема, что гарантировать вам безопасность я не могу. Обещаю, все результаты я буду тщательно фиксировать и предоставлю подробнейший отчёт.
        -Это равносильно тому, что вас попросят поставить диагноз по телефону и назначить лечение!- горячился Жигалов.- Это неслыханно!
        -Нет!- рявкнула вдруг неожиданно для самой себя Синявская и, резко развернувшись, пошла к бункеру. Старик её утомил.
        -Анна Михайловна,- академик трусил следом - пожалуйста, поймите! Такая интереснейшая работа.
        В его интонациях Анна услышала нотки, схожие с теми, что звучат в голосе мальца, выпрашивающего у приятеля конфету: «Дай, а-а-а?». Ей стало смешно. Старика было жаль, но поделать она ничего не могла. В отдалении толпились хмурые физики. Им тоже хотелось проникнуть в святая святых, но они и не пытались упрашивать жестокосердую медичку. Если уж отказано даже их боссу, что говорить о них, рядовых докторах и кандидатах. Сотовый и монитор видеонаблюдения - вот и всё, что им предоставили.
        В мобильник сыпались непрерывные рекомендации оставленных «без сладкого» учёных технарей. Да разве способна какая-то врачиха нормально подключить и эксплуатировать хоть один из видов аппаратуры! Вердикт физиков был однозначным и окончательным - не может! Будь она хоть трижды доктор наук, хоть лауреат Нобелевской премии, хоть номинант на звание Золотая Пипетка года. Вычленить из оглушительного гвалта чёткие инструкции Синявской удавалось с трудом. Наконец, она всё же справилась с хитроумной машинкой, которую те привезли с собой. Эксперимент начался. Беловатые, похожие на запятые вибрионы на излучение реагировали вяло, но это было лучше, чем ничего. Простое термовоздействие впечатляло их и того меньше. Из этого следовало, что приборчик можно пускать в производство и в то же время работать над его усовершенствованием. А ещё это означало, что Анна, наконец, сможет взять в лабораторию хотя бы троих лаборантов и свалить на них организационные вопросы.
        Синявская слушала, как между физиками вспыхнула настоящая потасовка, обильно сдабриваемая неслыханными для неё терминами. «Похоже, мы растём из одного корня, только расцветаем на разных ветках» - думала Анна Михайловна, глядя с обожанием на расшумевшихся умников.
        Плановое совещание комиссии по борьбе с неоинфекцией Синявская снова проигнорировала. Тратить время на дорогу из Подмосковья не хотелось. К тому же все эти посты и кордоны, расставленные на когда-то милых её сердцу дорогах, сильно угнетали. Хватит с неё и конференц-связи. Она приготовилась выслушать очередные новости больше похожие на сводки с мест боевых действий. Выступавшие подробно докладывали о количестве умерших в разных районах страны и о числе вывезенных в карантинные зоны. Синявская уже смирилась с этим новым понятием - карантинная зона. На самом деле это были огромные, тщательно изолированные территории, куда заболевших вывозили умирать. Таких зон насчитывалось уже четыре. Подумывали, не создать ли ещё, чтобы не тащить заражённых неоинфекцией на дальние расстояния. Идея карантинных зон вызывала во всём существе Синявской бурный протест. «Это какой-то лепрозорий!- кричала она, когда впервые услышала о таком решении проблемы.- Это же живые люди!». «У вас уже найдено средство, которое позволит лечить больных на месте?» - весомо поинтересовался председатель комиссии Королёв. Что ему
ответить, Синявская не знала. Вывозить больных людей, словно мусор на свалку - это не умещалось в её голове. Но оставить их в населённых районах значило обречь на верную смерть жителей всего города или посёлка. От безвыходности хотелось выть. К тому же, дело с карантинными зонами было решённым. Более того, уже действующим. От неё же ждали только вакцину.
        На сегодняшнем заседании в активный лексикон быстро и прочно ввели новое техническое понятие - ЭИС-1, энергоизлучатель Синявской. Анна горько усмехнулась. Надо же было умудриться войти в историю воспетой физиками, а не медиками. Хотя, как знать, работа над вакциной уже приносила кое-какие плоды. По крайней мере, успешно борющееся с новым вибрионом антитела, она выделила. Вот только никак не могла отыскать способ заставить их прижиться в других организмах. Белки (похоже, из иммуноглобулинов) вольготно существовали в её собственной крови и упорно гибли в любой другой. При каких условиях они могли безоговорочно здравствовать и бороться с неоинфекцией, ей пока выяснить не удавалось. Чем уж так уникальна была её кровь, Синявская понять тоже не могла. Кровь, как кровь - лейкоциты, эритроциты, плазма. Ничего примечательного. И всё же в ней функционировал какой-то непривычный глазу белок.
        Итак, из докладов она узнала, что спасительный ЭИС-1 заказан теперь буквально всем предприятиям, работники которых способны отличить шуруп от гайки. Очень скоро этими приборами снабдят все группы быстрого реагирования (выезжают по первому звонку, если обнаружен человек с подозрительной симптоматикой); весь транспорт для перевозки больных (герметичные фургоны огромных размеров); медицинские учреждения. Особого внимания требовали карантинные зоны. Было решено по их периметру установить мощнейшие ЭИС.
        Синявская представила себе тысячи умирающих, окружённых зоной отчуждения, колючей проволокой и вышками с автоматчиками в серебристых изоляционных костюмах. Ей стало нехорошо.
        -А как же грунтовые воды и реки?- мстительно спросила в динамик Анна, чем повергла в неприятное замешательство собравшихся.
        -Примем во внимание ваше замечание,- ответили ей после минутной паузы.
        Синявская, сославшись на работу и спросив, нет ли вопросов к ней лично, выключила конференц-связь.
        Юлька разлила по чашкам густую чёрно-красную заварку.
        -Последний,- взгрустнула она.- Как думаешь, это конец света?
        -Абсолютный,- иронично поддакнула Анна, с удовольствием прихлёбывая терпкий напиток. У неё чай никогда не получался таким вкусным.- Если уж у тебя заканчивается чай в шкафу, это верный Армагеддон.
        -Ты ещё можешь шутить?- Юлия отстранилась от подруги, изумлённо разглядывая её, точно невиданное насекомое.- Продавцы отказываются работать. Почти все магазины закрыты. Которые открыты, стоят пустые, потому что в город ничего не завозится. Вот-вот голод начнётся!
        -Не ори ты,- Синявская нахмурилась.- Я всё прекрасно понимаю. Я как-то, знаешь ли, в центре событий нахожусь.
        -Как тебе сказать,- неприязненно зыркнула Юлька.- Ты в своём бункере сидишь. Тебе по первому слову всё привозят. Нашей жизни не нюхаешь.
        -Ничего себе, заявки!- Синявская была потрясена.- А тебе не кажется, что я там не бока себе наедаю, а пытаюсь что-то сделать, чтобы у вас тут начинало налаживаться?!
        Анна подчеркнула слово «вас», чтобы Юлия поняла всю несправедливость своего деления на «вас» и «нас». И та поняла.
        -Прости, я вся на нервах. Кидаюсь, как собака. Петруха в одной комнате со мной находиться не может, бесится. Ругаемся, слушай… чуть не до драки.
        -Ничего. Это просто твой Пётр не привык дома сидеть.
        Юля отмахнулась.
        -За бизнес переживает, идиот. Какой тут бизнес!
        -Ну, да…- Анна опустила глаза. Разрушенные деловые связи и убытки в сегодняшних условиях, пожалуй, наименьшее из зол.- А чего он чай с нами пить не идёт?
        -Дуется,- фыркнула Юлька.- Не трожь его. Он на весь свет сейчас дуется.
        -Нет, пойду позову. Глядишь, может, и помирю вас.- Синявская подмигнула.- Двадцать лет вы из меня парламентёра делаете!
        Юлька засопела и улыбнулась. Она давно поджидала, когда подруга, в очередной раз осуществит дипломатическую миссию.
        Муж Юлии Пётр всегда вызывал у Синявской двойственное чувство: умён, но чрезвычайно авторитарен. Спорить с ним было интересно, но не безопасно. Довольно часто совместные посиделки перерастали сначала в диспут, потом в громогласные баталии, а заканчивалось всё хлопаньем дверями того, кто на этот раз был гостем. Юлька предпочитала в их дискуссии не ввязываться. Признаться, темы, поднимаемые подругой и мужем, были ей часто скучны, а то и вовсе непонятны. И всё же Анна и Пётр испытывали друг к другу тягу, примерно такую, какую ребёнок испытывает к розетке - опасно, но уж больно любопытно.
        -Петька, ты чего такой гордый?- Синявская сунула голову в чисто убранную, провонявшую хлоркой комнату.- Иди к нам.
        Пётр поднял голову от книги, мрачно осмотрел исхудавшее и побледневшее лицо своей вечной оппонентки.
        -Юлька зверствует,- коротко пожаловался он.
        -Сейчас многие зверствуют. Это от страха. Ты замечал, что страх и злоба всегда вместе. Странно, да? Вы-то чего, как пауки в банке? Мало вам проблем? Друг другу хоть нервы не треплите.
        -Страх и злоба…- он помрачнел.- Иду.
        Малопьющий обычно Пётр налил себе уже четвёртую стопку водки из подаренной Синявской бутылки.
        -Не понимаю,- он махнул залпом рюмку и стукнул кулаком по столу, чашки жалобно звякнули.- Отказываюсь понимать! Мы же все по краю сейчас ходим. Все в одной лодке! Какие сейчас могут быть счёты?!
        -Человеческая природа.- Анна смотрела на капельку пролитого на стол чая. Рассказанное Петром придавило её чёрной монолитной глыбой. Теперь она была готова согласиться с Юлией, что «не нюхает их жизни». Такого поворота Синявская, действительно, не ожидала.
        -Один звонок, понимаешь?- Пётр попытался заглянуть ей в глаза.- Это хуже, чем в 37-ом! Один звонок! Без всяких СИЗО!
        -Их же должны осматривать.- Анна судорожно хваталась за ускользающую соломинку. Пётр страшно расхохотался.
        -В группах быстрого реагирования простые солдаты, да менты! Чистильщиками их называют. Что они смыслят в медицине? Им дан приказ. Исходят из того, что лучше укокошить сто «невиновных», чем упустить одного «виноватого». Сначала ещё пытались разбираться. Осматривали. Так те, которые на пунктах осмотры проводили, заболевать стали. Ну, и плюнули на это дело: есть сигнал - хватай и в зону. По первости, конечно, остерегались звонить, если внешних проявлений болезни не видно было. А потом… Разойдись комар и муха! Там, видишь, новый пункт появился, доносить и на тех, кого видели в контакте с больным. А это уже фиг проверишь. Видел с подозрительным, да и баста. И кто там проверять будет? Некогда. Число заболевших растёт, в «чистильщики» никто не идёт. Так что конвейер работает по полной.
        -Ну, здесь один, как ты выражаешься, «виноватый» грозит заражением сотням и тысячам. Вероятно, такой ход где-то оправдан.
        -Где-то!- Пётр с омерзением посмотрел на Анну.- Где-то, говоришь ты! А ты знаешь, сколько людей попали в зону просто потому, что когда-то наступили на пятку какой-нибудь Марьиванне или Сидрсидрчу?! Счёты сводят, понимаешь?- прохрипел Пётр.- У меня шоферюга был Ренат, вот такой парень!- Пётр сунул под нос Синявской оттопыренный большой палец.- Всё смеялся, соседка его по коммуналке простить не может, что они с женой вторую комнату выкупили! Один звонок! Один звонок по этому номеру - и обе комнаты в полном распоряжении той суки! И смерти они не боятся. И мошна у них не треснет. Пир во время чумы. Это ты мне объяснить можешь?!
        Анна тяжело подняла глаза на Петра.
        -Не могу, Петя.
        -И я не могу!- Подвёл итог Пётр и опрокинул пятую рюмку.
        Юлька молчала.
        -Мрут люди, а мы туда ещё народу подсыпаем. Всё шкурные интересы свои празднуем. О каких комнатах, прошлых обидках или делёжке чего бы то ни было может идти сейчас речь?- Пётр сник. Свои вопросы он, похоже, задавал в никуда.- Неужели это всегда гнездилось в нас? Не сейчас же выросло, а?
        -Думаю, не сейчас,- тихо сказала Анна.- Ты уже вспоминал 37-ой.
        Теперь карантинные зоны встали перед её мысленным взором в полный рост. Карантинные. Карательные.
        На кухню забежали по каким-то своим надобностям разгорячённые игрой Василь и Колька. Василь по-хозяйски забрался на стул и полез пухлой лапкой в вазу с печением. Анна ухватила его мягкое тельце и молча прижала к себе. Неужели те, кто делает эти звонки, тоже когда-то были вот такими тёплыми, маленькими комочками? Чего не хватает в их организме, что теперь они могут набрать тот номер и заселиться потом в опустевшие комнаты? Должно же тут быть какое-то объяснение!
        Василь пытался выбраться из ограничивающих его личное пространство объятий и привычно ныл: «Ну, ма-а-ам!».
        Четырёхлетний шимпанзе Моня 16 смотрел на Анну чёрными очами и просительно протягивал сморщенную стариковскую ладонь. Синявская взяла его на руки. Моня нежно приник лицом к её плечу и затих. Анна всеми силами старалась не привязываться к этим антропоморфным животным, так похожим на доверчивых маленьких детей. Она даже называла их подчёркнуто обезличенно: Моня 1, Моня 2 и так далее. Но невольно именовала их тёмные ловкие лапы руками, а живые и подвижные морды - лицами. Сквозь порядковые 1, 2, 3 всё равно проскальзывали конкретные черты. Моня 1 - у него был скверный характер, он вечно швырял в неё кожуру от бананов. Моня 2 был поэтом - мог часами задумчиво сидеть в углу вольеры, уставив печальные глаза в потолок. Моня 3…
        Синявская отогнала опасные мысли. Когда она начинала думать о подопытных зверях в таком ключе, руки протестовали и отказывались вводить в обезьяньи организмы вибрионы. Сантименты на работе отражаться не должны.
        Моня 16 стал первопроходцем. В его заражённой крови курсировали те самые антитела, которые надёжно защищали саму Анну от неоинфекции. Очередную гипотезу, какие условия позволяют существовать активным антителам в крови Синявской, выдвинул никому неизвестный аспирантом Кутиков. И вдруг она дала долгожданные всходы. Когда Синявская оповестила об этом своих коллег, с которыми держала связь, повисла тишина. Интернет-конференция пребывала в шоке. Лучшие умы со всего мира подавали свои теории и вдруг какой-то мальчишка… Потом шок прошёл и начались поздравления. Синявская ясно слышала в них всю гамму человеческих чувств, от запредельного неразумного восторга до сцеживаемой по капле зависти. Всё же люди намного смешнее её Моней. Поздравления Анна принимала сдержанно и тревожно. Она была суеверна. Крохотный шажок вперёд ещё не означал победы. Антитела были привиты заражённому неоинфекцией шимпанзе Моне 16 и, действительно, почти тут же начали действовать. Белкам присвоили название Мо16 (чтобы не было обидно пролетевшим с открытием академикам).
        Анна не ошиблась. Почивать на лаврах не пришлось. Первые дни антитела, активно боролись с вибрионами, затем с молекулами иммуноглобулинов стало происходить что-то неладное. Складывалось впечатление, что они стали относиться к врагам индифферентно. Те, правда, тоже какое-то время держали нейтралитет, но погибать категорически отказывались. Таким образом, Моня 16 был носителем смертельной инфекции, но яркой симптоматики не выдавал. Зато подсаженный к нему четыре дня назад Моня 17 моментально подхватил заразу и вчера скончался.
        Синявская записала в своём журнале: «С введением Мо16 наблюдается непродолжительная ремиссия, однако интенсивность инфицирования от носителя вибриона остаётся прежней». Анализ крови Мони 16, сделанный сегодня, подтвердил предположение. Вибрионы начали медленно, но верно действовать. Антитела безмолвствовали. Всё это означало только одно, животное очень скоро погибнет. И всё же это был первый случай, когда организм продержался, имея в себе смертельного возбудителя заболевания, более двух недель. Работа двигалась.
        Пригревшись, шимпанзе начал задрёмывать. Его потряхивало. Анна погладила беднягу по горячей голове и осторожно опустила на подстилку. Сейчас ей надо было заняться анализом крови Мони 18, здорового шимпанзе, в чью кровь она ввела сначала Мо16, а несколько дней спустя - возбудитель смертельной болезни.
        Мощный электронный микроскоп показывал картину, которая заставила Синявскую вздрогнуть. Мо16 добивал оставшиеся в живых вибрионы. Это означало, что, если иммуноглобулин ввести в здоровый организм, неоинфекция, занесённая туда позже, будет уничтожена. Во всяком случае, на первых порах. Не свидетельствовало ли это о появление той самой вакцины, которая хоть и не могла излечить заболевших, но успешно предохраняла от заражения здоровый организм?
        В голове у Анны суетились и сталкивались мысли. Слишком малый срок прошёл, чтобы говорить об эффективности препарата. Рано вести речь о глобальной вакцинации населения. Но, пока учёные будут ждать отдалённых результатов, может случиться так, что прививать будет просто некого - эпидемия разрастается со скоростью несущегося с гор селевого потока. Карантинные зоны захватывают всё новые и новые территории. В них уже начались сопутствующие эпидемии холеры и тифа. Это было неизбежно. Люди умирали в этих лагерях смерти десятками тысяч, сжигать и хоронить трупы было некому, неинфицированные на территорию не допускались. Проводить дезинфекцию аппаратами ЭИС внутри зоны тоже не решались. За оцепленный периметр можно было только войти, выйти - нет. Целенаправленно увеличивать число жертв никто не хотел. Грунтовые воды разносили заразу.
        Даже если вакцинация даёт лишь временный эффект, всё равно это победа. Увеличивается временной промежуток от столкновения с инфекцией до заболевания. Появляется время, за которое она, вероятно, найдёт окончательное решение - надёжная, стопроцентная вакцина и препарат, способный излечить текущую патологию.
        Вот только где набраться материала для производства вакцины? При всём желании, она не способна обеспечить чудодейственными белками весь свет. Даже если до капли отдаст всю свою кровь. Синтезировать. Как?
        Значит, прежде всего, надо озадачить научную общественность именно этим вопросом - рукотворный иммуноглобулин Мо16. Вероятно, у искусственных антител удастся многократно повысить защитные свойства, и это станет предтечей лекарственного препарата, спасающего уже инфицированный организм.
        Или всё же сначала звонок на верхи, чтобы поделиться новостью, что в конце туннеля забрезжил свет? Должны же они подготовить базу для будущего производства вакцины. Чёрт! Синявская никогда не была хорошим организатором. Она всегда впадала в ступор, когда надо было решать, с чего начать грандиозное дело.
        Сумятицу в мыслях прервал звонок. Вежливый женский голос сообщил, что Анна Михайловна срочно должна прибыть на экстренное совещание по вопросу организации карантинных зон. Синявская обрадовалась. Очень кстати, вот там-то она и выложит свои новости, а уж они пусть решают. Им это больше по штату.
        В огромном кабинете висела гранитная тишина. Председательствовал начальник штаба по борьбе с эпидемией Королёв. Пока члены комиссии рассаживались, он, чертил что-то в своём блокноте. На приветствия кивал, не отрывая глаз от чертежа. Наконец, все утвердились на местах, и Королёв поднял голову.
        -У нас на повестке крайне… крайне…- Королёв снова принялся остервенело что-то чиркать.- Одним словом, прошу не поддаваться эмоциям и высказываться только по существу. Сегодня в МИДе получена нота, в которой официально заявляется, что, если распространение эпидемии не будет пресечено, международная общественность примет самые решительные меры.
        -Туманно,- сказал Фадеев, отвечающий за транспортные вопросы.- У этой самой международной общественности есть предложения, как мы должны пресечь распространение эпидемии?
        -Резонно,- заметил Жигалов.- Эту бы общественность, да сюда!
        -Я просил оставить эмоции пока при себе,- оборвал их Королёв.- В ноте выставлено требование - уничтожить источники заражения, то есть карантинные зоны, и провести полную дезинфекцию данных территорий в течение одной недели. В противном случае, по этим точкам будут нанесены ядерные удары. Подавшие ноту считают, что температуры, сопровождающие термоядерную реакцию, не оставляют шанса никакой инфекции.
        В кабинете оглушительно тикали настенные часы. Члены комиссии смотрели на Королёва и, казалось, чего-то ждали. Уж не того ли, что этот жёстко смотрящий на собравшихся человек сейчас расхохочется и по-мальчишески нахально выкрикнет: «Обманули дураков! Шутка!».
        -Ничего себе чего…- сказал кто-то с дальнего края столов.
        -Как, то есть, уничтожить зоны?- приглушённо спросил ответственный по вопросам дезинфекции городского водоканала Шор.- Там сотни тысяч больных. Куда их девать?
        -Они являются источником заражения,- ответил Королёв.- За время эпидемии уже погибло несколько миллионов человек. Число жертв продолжает расти. Инфекция распространяется по путям водных сообщений. Зафиксированы вспышки холеры и тифа в отдалённых от зон районах. Мы не можем остановить распространение неоинфекции и это надо признать. Случаи заболеваний отмечались за рубежом. В мире царит паника. Кроме того, мы вынуждены решить эту проблему в ближайшие дни, поскольку на ядерную бомбардировку, наша сторона будет вынуждена нанести ответный удар. Об этом говорилось в ответной ноте. Мы не потерпим вмешательства во внутренние дела нашей страны.
        -А вот это правильно!- отчеканил член комиссии в идеально сидящем на его кряжистой фигуре военном кителе.- Будут они нам тут свои требования выставлять!
        -На их дубину у нас найдётся побольше,- посиневшими губами произнесла Анна. Перед глазами у неё извивались серебристые змейки, похоже, подскочило давление. В ушах настойчиво бился голос человека-сомати. Не врёт, видимо, информационное поле несчастной планеты.
        -Вы предлагаете смиренно ждать, когда здесь начнут хозяйничать заокеанские вояки?!- рассвирепел член комиссии в погонах.
        -Я ничего не предлагаю. Я пытаюсь найти средство для спасения жизней,- зло кинула в него Синявская.
        -Эмоции потом!- повторил Королёв.- Сейчас о деле. Решение о зачистке территорий уже принято. Благодаря новой усовершенствованной модификации дезинфекционного оборудования ЭИС-2, число заболевших в стране резко сократилось. Мы на пути к успешному решению проблемы. Но пока остаётся источник заражения, карантинные зоны, кардинально вопрос нам не разрулить. По-моему, это всем ясно. В данный момент уже проводятся крупномасштабные операции по выявлению и изолированию заболевших. Контактирующие с ними лица также вывозятся в карантинные зоны. Итого, у нас несколько очагов инфекции, которые необходимо нейтрализовать в течение недели. Мы вынуждены идти на эти крайние меры, чтобы избежать непоправимых последствий, всемирной пандемии, а, кроме того, ядерной катастрофы. Теряя голову, сами понимаете, по волосам плакать не приходится. После массированных рейдов будет проведена мощная повсеместная дезинфекция с помощью всех доступных нам средств, включая ЭИС-2. Сейчас надо выработать тактику зачистки существующих очагов. Какой порядок эффективного обеззараживания карантинных зон вы можете предложить? Прошу.
        -Последний вопрос,- Анна, как в школе подняла руку.- Куда будем девать новых заболевших после уничтожения зон? Их будет существенно меньше, но будут они неизбежно.
        -Анна Михайловна,- голос Королёва стал мягче - как врач, вы прекрасно понимаете, что в сложившейся ситуации придётся отказаться от морализаторства. Разносчик неоинфекции рассматривается, как угроза мирового масштаба. К этому пришли во всех странах, где фиксировались точечные вспышки заболевания. Угроза должна быть уничтожена.
        -Больной человек?
        -Источник смертельной заразы, с которой мы пока не можем справиться, и которая угрожает всему человечеству.
        Несколько членов комиссии покинули зал заседаний, заявив, что не намерены прикладывать к этому руку. Синявская осталась. Ей было необходимо изложить свои новости о результатах исследований и здравствующем Моне 18. Говоря о Моне и о зарождающейся вакцине, Анна чувствовала, что на неё наплывает тяжёлое равнодушие. Хотелось маминого яблочного пирога, и спать, прижав к себе Василя. А больше ничего.
        После совещания Синявская заехала в лабораторию, взяла апробированную на Моне 18 вакцину и, не заглянув в вольеры, поехала к Юльке. Точную дозировку Синявская не знала, но думала, что препарата должно хватить на сына и контактные с ним лица.
        За дверью было тихо. Анна нажала на звонок ещё раз. Ещё. Холодные струйки пота потекли по спине. Она подождала с минуту и вдавила кнопку звонка снова. Потом принялась бить кулаками в дверную обшивку.
        -Чё барабанишь-то?!- раздалось из-за соседней двери.- Нету их, не ясно что ли?
        Синявская кинулась на звук.
        -Откройте, пожалуйста!
        -Чего захотела,- скрипнул старушечий надломленный голосишко.- Мож, ты заразная! По телевизиру всё время говорят, не открывайте, мол, никому и сами дома сидите. Нашла дуру! Вон этих-то твоих увезли! Больные они, значит. Откроешь дверь, а зараза и проскочит!
        -Как увезли?! Куда?!!
        -Знамо куда, в зону. Солдатики пришли, да и увезли. Я в глазок смотрела, всё видела. Мужик-то больно уж шумел. Дрался даже. Его и того…
        -Чего того?- Синявская прижалась губами к запотевшему дверному глазку.
        -Стрельнули. А как же! Заразный, а туда же. Вот его стрельнули, да и тоже увезли.
        -А мальчика, мальчика маленького? Светленький такой!
        -И Юльку, и Кольку, и мальчонку их этого приблудного - тоже.
        Анна сползла по стене, запрокинула голову и какое-то время сидела так, не думая ни о чём. За дверью ещё что-то ворчала бабка. Не дождавшись ответа, соседка вздохнула и отошла. Ей хотелось поговорить. Сколько времени взаперти.
        Окончательного порядка зачистки карантинных зон на совещании выработано не было. Слишком неточная информация по организации этих территорий. На размышление участникам комиссии дали ровно сутки. Синявская набрала номер телефона Королёва и прокашлялась, чтобы не выдать голосом своего полуобморочного состояния.
        -Да!- отрывисто ответил председатель.
        -Это Синявская. Доброй ночи. Простите, что поздно.
        -Доброй. Ничего, я не спал. Есть мысли относительно нашего проекта?
        -Анатолий Сергеевич, мне необходимо попасть в одну из зон, пока они не уничтожены. Для моих исследований требуется материал, а он на исходе. Боюсь, после зачистки мне будет негде его взять.
        -Вы слишком оптимистично настроены,- заметил Королёв.
        -Мне не до оптимизма,- Анна едва сдержалась, чтобы не наговорить невозмутимому председателю комиссии гадостей.
        -Хорошо, у вас три дня. После этого начнётся зачистка. Пропускной документ получите в штабе по транспортировке больных. Я туда сейчас позвоню.
        -Спасибо.
        Анна мчалась к штабу, расположенному в глухом Подмосковье. Стрелка на спидометре легла за цифрой 120. Когда через всю Москву можно было промчаться на такой скорости? Сейчас пустые спящие улицы позволяли. Только бы вёлся учёт, кого и куда направляют из приёмника-накопителя.
        Начальник штаба сидел в небольшой комнатёнке, облачённый в изоляционный костюм. Сейчас у серебристых скафандров появился новый аксессуар - прилаженный к шлему аппарат, похожий на фонарик на шахтёрской каске. Это и был знаменитый ЭИС. Благодаря новшеству, теперь ликвидаторы напоминали больше не астронавтов, а водолазов-глубоководников. Анна заметила, что на шлеме начальника штаба красовался более мощный ЭИС-2. В современных условиях это было атрибутом привилегированного положения. Как дорогая спортивная машина в мирные дни или, когда-то давно малиновый пиджак и золотая цепь в палец толщиной. У каждого времени свои вожделения. На всех ликвидаторов «двушек» пока не хватало.
        -Здравствуйте,- с порога сказала она. Не дожидаясь дальнейших вопросов, продолжила.- Я Синявская. Вам должен был насчёт меня звонить Королёв.
        -Почему без изоляционного костюма?- устало поинтересовался хозяин штаба.
        -У меня иммунитет.
        -Ладно, дело ваше.- Мужчина открыл ящик стола и вытащил оттуда красные корочки, пропуск в зону. Анна взяла документ, но уходить не спешила.- Вы что-то ещё хотели?
        -Мне нужны списки привезённых сюда за последние двое суток.
        Начальник штаба насторожился.
        -Зачем? Такого распоряжения я не получал.
        -Видите ли…- Синявская заторопилась. Версию она сочинила по дороге сюда и очень боялась, что прозвучит неубедительно. Врать Анна Михайловна не умела.- Я врач. Веду разработку вакцины против неоинфекции. Среди контактных лиц мог быть человек, которому была сделана инъекция препарата, способного защитить от заражения. Я понимаю, что открывать фургоны вне зоны невозможно. Для этого я и еду на территорию. Мне крайне важно знать, действует ли вакцина. Если она эффективна и этот человек здоров, несмотря на контакт с инфицированными, тогда вакцина будет пущена в производство.
        Мужчина помолчал, видимо, пытаясь разобраться в том, что на одном вдохе выпалила эта полоумная без «противочумки».
        -А-а…- наконец протянул он. Пораскинув мозгами, верный служака решил, что, раз уж сам Королёв лично отдал распоряжение, то опасаться нечего.- Списки на базе у дежурного. Но только за эти сутки. Остальные мы после отправки машин уничтожаем. Чего их хранить?
        -Да, да.- Спокойствие в голосе начальника штаба взбесило Синявскую. Как просто он говорит об этом. А если бы в одном из фургонов был его сын?
        -База отсюда находится в двух километрах. Вы на машине?
        -Разумеется!
        -Тогда подкиньте туда сменщика. Кстати, он вам покажет дорогу.
        База представляла собой огромный полигон, обнесённый тремя рядами колючей проволоки. «Колючка» змеилась целыми мотками, нависала гроздьями, образуя собой ощерившуюся непроходимую стену. По периметру высился частокол из столбов, на которых громоздились огромные ЭИСы (вторые или первые Анна не поняла) и мощные прожекторы. Метрах в ста от первого пояса виднелся второй: та же клубящаяся «колючка», ослепляющие прожекторы и энергоизлучатели её имени. Немыми статуями высилась охрана с автоматами.
        -К проволоке не прикасаться, ток,- предупредил молчаливый спутник Анны.
        -Серьёзно тут у вас всё.
        -Серьёзней не бывает!
        В голосе сменщика Синявская уловила увесистую гирю гордости. На его шлеме красовался ЭИС-2.
        Они оставили машину у первого поста и прошли дальше. Дежурный сидел в небольшом вагончике, увешанном защитными излучателями и, похоже, сильно скучал.
        -Здоров!- Привезённый Анной «глубоководник» протянул недосягаемую из-за средств защиты руку сидящему.- Всё тихо?
        -Как в могиле!- хохотнул тот.- Все пташки в клетках.- Он махнул головой в сторону монитора видеонаблюдения.
        Синявская подошла к компьютеру. На экране она увидела залитое светом поле и ряды огромных, похожих на товарные вагоны, фургонов. Исполинские братские саркофаги, в одном из которых умирал её сын. Синявская сжала кулаки.
        -Последнюю дезинфекцию когда делал?- озабоченно поинтересовался у сдающего смену дежурный. Тот глянул на экран.
        -Всё по графику. Сейчас запустится.
        Таймер равнодушно отсчитал: 5, 4, 3, 2, 1. Что-то ударило по барабанным перепонкам низкими частотами, завибрировало в воздухе. Синявская присела и закрыла ладонями уши.
        -Сила!- крикнул сменщик и показал поднятый вверх большой палец в толстой оболочке перчатки.- Вот это им банька напоследок!
        -Да уж, по всем правилам финской сауны,- кивнул второй.- Градусов 130 внутри.
        -Какая банька?- Синявская чувствовала, что дыхание для неё стало роскошью. Горло свело судорогой.- Какие…
        -Каждые двадцать минут включаются агрегаты дезинфекции,- разъяснил её спутник.- А у этих штуковин побочный эффект, в отличие от первых ЭИСов, жарит сильно.
        Анна Михайловна вспомнила стекающую на пол кастрюлю и плавящийся пластик в кабинах БТРов. Второй вариант электроизлучателя был мощнее, зато воспроизвёл побочный термоэффект, которым сначала грешила и сама Синявская. Она села на стул и зарыдала. «Глубоководники» переглянулись.
        -Что же вы плачете?- растерянно пробормотал первый дежурный.- Нам их через полстраны переть. Надо же чтобы поверхность фургонов была чистой.
        -Ка… каждые д…вадцать…- стуча зубами, выдавила Анна и снова залилась слезами.
        Ни валерьянки, ни воды ей не дали. Есть и пить в этой зоне строго запрещалось. Как и снимать защитные средства. Зато вручили списки. Синявская вцепилась в них и с жадностью принялась искать глазами Юлькин адрес. Он обнаружился на втором листе в самом низу. Напротив стояли цифры 4-1 (3).
        -Что это значит?- спросила она недоумённо. Дежурный посмотрел ей через плечо.
        -Четверо взяты, один умер. Итого три.
        «Не умер, а убили!» - скрипнув зубами, подумала Синявская, но промолчала.
        -А почему нет имён и фамилий?
        -А зачем? Если мы ещё и пофамильно будем разбираться, штата не хватит. Людей и так мало. Не больно-то сюда рвутся, хоть и деньги хорошие. Адреса есть и ладно. По этим спискам обеззаражку квартир проводим. С особой тщательностью.
        -Жилплощадь, значит, готовите новым жильцам,- зло заметила Анна. Дежурный яда в её словах не уловил.
        -Вроде того. Теперь жилья будет больше, чем жильцов. Никакая ипотека не нужна.
        Пошутил, значит? Анна отвернулась. Её коробило от этого бравого голоса. Запомнив номер фургона, где, по всем данным, был Василь, она вернула списки. Отправка автоколонны смерти намечалась на 2.00. Через сорок минут.
        Находиться в вагончике с дежурными она не могла. Вышла на воздух. Осень уже вступила в свои права. Промозглая хмарь и терпкая гнилость листвы заполнили лёгкие. В буйных лучах прожекторов вилось едва заметное кружево накрапывающего дождя.
        Что Василь болен, сомневаться не приходилось. Даже если их взяли по тому самому «одному звонку» (у Петра было полно недоброжелателей и конкурентов), то сутки в контакте с заражёнными людьми надежды не оставляли. Только бы их не повезли в зону за тысячи километров! Время погубит большинство больных в фургонах. Впрочем… через трое суток начинается зачистка. Скорее всего, это учли, выбирая зону для данной партии обречённых.
        Конечно, Василь будет жив, когда саркофаг с людьми вскроют. Иначе и быть не может! Она сразу вколет ему вакцину. Ремиссия длится недолго, но за этот срок она, будьте уверены, что-нибудь придумает. Хотя бы способ оттянуть гибель ещё на какое-то время. А потом найдёт проклятую формулу препарата, способного излечить болезнь. Найдёт, потому что её сын умереть не может. Кто угодно может, а он - нет! К тому же, помнится, тот тип с миндалевидными глазами говорил, что она отыщет вакцину. А его окаянные пророчества все сбываются! Она убедилась. Отчего бы не сбыться и этому?
        Синявская дрессировала себя с упорством карабкающегося из ущелья альпиниста. Всей силой подаренной ей психической энергии она старалась не подпустить отчаяние. А оно штурмовало её сердце нещадно.
        Началась ещё одна дезинфекция фургонов. Анна закрыла лицо руками.
        Угрожающе рокоча, гигантская змея автоколонны ползла по трассе. Она двигалась медленно, предупреждая всех о своём приближении тревожным криком сирен. Так в далёком прошлом, пугая города и деревни перезвоном колокольчиков, тащились по дорогам прокажённые. Этот страшный звук разносил по округе весть «Осторожно, идёт смерть». Улицы пустели. Люди прятались по домам, закрывали двери и ставни. С ужасом прислушивались, как надвигается монотонное и безысходное дин-дон. И вот, спустя века, неумолимое дин-дон добралось и до современного человека. Как и всё в нашем столетии, стало оно куда масштабней и шумливей, но осталось верным изначальному смыслу. Жёсткая мешковина, скрывавшая когда-то обезображенные лица прокажённых, была заменена теперь титановыми листами. Они надёжно укрыли на случай пожара или обстрела герметичные сейфы с замурованными в них узниками. Что бы ни случилось, на теле саркофага не должно появиться ни единой трещинки. Фонарь с язычком пламени, какой вешали на палку прокажённые, уступил место сверкающим оранжевыми тревожными всполохам мигалкам. Единственное, что прибавил век нынешний к
картине прошлого - сияющие серебром автоматчики, выстроившиеся вдоль дороги.
        Синявская кусала губы от мучительного нетерпения. Если они будут так бесконечно долго тянуться, до места живым не довезут ни одного пленника. Да ещё эти ужасные остановки каждые двадцать минут на глобальную дезинфекцию. Водители выскакивали из кабин и отбегали от машин на почтительную дистанцию. Там они принимались поливать друг друга излучением своих персональных ЭИСов. Эти приборчики не обладали убийственной мощью развешанных по фургонам дезинфекторов, а потому и термоэффект был ерундовый. Махины на автопоездах, начинали свой грозный гуд без человеческого вмешательства, ими управлял равнодушный таймер. Воздух наполнялся тяжёлой вибрацией, от которой заходилось сердце, и начинали мелко дрожать внутренности. Даже на расстоянии от раскалившейся титановой обшивки шёл нестерпимый жар. Анна слышала из фургонов едва различимые стуки и стоны. Она вцеплялась в руль и тихонько, чтобы не услышали «серебряные» скулила.
        Она вспоминала в эти минуты об эксперименте, проводимом давным-давно учёными, сомневающимися в существовании эмоциональной связи живых существ. У самых обыкновенных крольчих забирали их крольчат и увозили за сотни километров, где воздействовали на них электрическими разрядами. Попросту говоря, пытали. В момент истязания крольчат крольчихи впадали в настоящее безумие: метались по клеткам, верещали и даже не замечали предлагаемую им пищу. Сейчас Анна понимала этих крольчих. На какие-то мгновения она теряла рассудок. Принималась просить прощения у тех крольчих, к которым не имела никакого отношения. Заклинала отпустить ей грехи морских свинок и лягушек, которых в изобилии препарировала в институте. Запоздало оплакивала доверчивых дворняжек и ничего не подозревающих лабораторных крыс. Взывала к милости Моней, всех сразу и каждого в отдельности, их мамаш и ещё чьей-то, кого никогда не знала. Молила, чтобы удержаться, не воспользоваться дарованной ей энергией и не разметать непробиваемые заслоны темницы, где был сын.
        Этот ни с чем не сравнимый в её жизни путь длился двое суток. На мобильный ей позвонил Королёв и, как всегда, чётко и внятно предупредил, что до операции по зачистке зон остаётся 24 часа. Она немедленно должна покинуть территорию агрессивного обеззараживания. Напомнил, что её кровь является на этот момент единственным источником необходимых, как воздух, иммуноглобулинов. Он так и выразился, агрессивного обеззараживания. Синявская начала хохотать. Потом отключила телефон.
        Начиналась зона отчуждения. Об этом свидетельствовали многочисленные предупредительные знаки и пустые, как выпотрошенные мумии, деревни.
        В зону карантина автопоезда вошли за восемнадцать часов до часа Х, о котором знала только Синявская. Из-за нестерпимого смрада и памятуя о сопутствующих инфекциях, она облачилась в защитный костюм. Теперь её отличало от тех, кто сопровождал смертников, только отсутствие ЭИС. Глубоко в зону колонна не проследовала. Остановилась километрах в десяти от границы, за которую не ступала нога человека, не поражённого почти бессмертным вибрионом. Если, конечно, не считать водителей фургонов, в чьи обязанности входило освобождение пленников и выгрузка тел. Далее машины покидали мёртвые земли, предоставляя тем, кто был ещё жив, обустраиваться самостоятельно. В зоне отчуждения фургоны ждали дезинфекционные ангары, а после - полная санитарная обработка.
        Невдалеке от поля, где остановились автопоезда виднелась деревня. Подразумевалось, что оставшиеся в живых должны отправиться туда и доживать дни в облюбованных домишках. На дороге, ведущей к ней, Синявская разглядела несколько разложившихся трупов. Скорее всего, это были те, у кого не хватило сил самостоятельно преодолеть последние метры финального путешествия. А, возможно, они погибли ещё в дороге, и были выброшены участниками предыдущих экспедиций. Заботиться о дальнейшей судьбе тех, кто не выдержал пути, никто их не уполномочивал. Над просёлком и деревней пикирующими бомбардировщиками носились птицы. От их сытых довольных воплей по коже ползли мурашки. Только в эту секунду Анна подумала, а ведь крылатые шакалы также являются разносчиками заразы. О мышах и крысах думала, о мухах - тоже, а вот про птиц почему-то забыла. Стало проясняться, каким образом так скоро ширился радиус существующих зон. Птицы - создания домовитые, тащат с собой всё, что приглянулось. А запрещающие знаки и оцепления для них лишь повод присесть и с любопытством покрутить головой. Получается, «агрессивная дезинфекция», как
деликатно выразился Королёв, мало что даст. Как военные будут уничтожать такое количество пернатых? Или какие же пространства должны покрыть они своей не знавшей в истории аналогов «дезинфекцией»!
        Тем временем водители фургонов начали вскрывать пломбы на страшных многоколёсных сейфах. Послышался лязг, скрежет и грохот открываемых дверей. Синявская пошла к автопоезду, к которому в эти дни был намертво приклеен её взгляд. «Серебряный» отворачивал ломом заклинившую дверь. Похоже, это был уже не первый его рейс, так уверенно он справился с хитроумными запорами и кодами.
        Узкая дверца открылась, и Анна увидела внутри фургона тусклый свет и ряды скамеек, напоминающих нары.
        -Выходи по одному,- крикнул водитель и, немного отойдя от машины, зачем-то передёрнул затвор автомата. Неужели он думал, что кто-то из этих людей был способен бежать?- Постели забираем, помогаем выйти тем, кто сам не может!
        В дверном проёме показалось измождённое женское лицо.
        -Твари вы,- сказала женщина и уронила голову.
        -Твари, не твари, а сто рублей в день имеем,- проворчал водитель и крикнул другому, который всё ещё возился с дверями на своём фургоне.- Серёга, давай сюда. У меня, кажется, полный комплект! Вытащим, потом твоих!
        Вразвалочку подошёл Серёга и молча полез в бывший рефрижератор, ставший теперь тюрьмой. Синявская ринулась за ним.
        -Куда прёшься?- оттолкнул её Серёга.- Без тебя управлюсь.
        Но Анна его не слышала. Она уже рассмотрела в углу светловолосую головёнку Василя. Теперь её не могли остановить никакие Сереги, автоматы и бронированные двери. Сейчас она превратилась в раненного хищника, которому становятся нипочём красные флажки, горящие костры и прочие ухищрения охотников, призванные обуздать дикость отчаявшегося зверя. Не помня себя, Анна бросилась к сыну, схватила его на руки и одним прыжком очутилась на земле.
        -Этот что ли твой привитый?- поинтересовался водитель фургона, предупреждённый, что в одном из его пассажиров очень заинтересована учёная, плетущаяся в хвосте колонны на ободранной «Тойоте».- А, вроде, тоже того… больной.
        -Этот, этот…- Синявская кинулась к своей машине.
        -Эй, за периметр нельзя!- заорал Серёга.
        -Здоровый он!- крикнула Анна, боясь, что сейчас по ней ударят короткой автоматной очередью, и она не успеет спасти умирающего сына.
        -Да брось ты её,- махнул рукой Серегин приятель.- Врачиха, ей видней. Сами пусть разбираются. Сгружай давай, я принимать буду.
        Выбираться из оцепления надо было как можно скорее, пока Серёга с дружком не додумались сообщить по рации, что она собирается вывезти из зоны одного из пленников. Синявская положила Василя в заранее приготовленное гнёздышко, любовно свитое ею между задним и передними сидениями. При проходе постов его можно забросить тентом и никто ничего не заметит. Документы у неё ого-го, подписаны самим Королёвым. Но, если кто-нибудь вздумает проверить салон её машины, пощады пусть не ждёт. Анна мельком осмотрела сына. Шишки на руках и шее, чёрное обезвоженное лицо - чуда не произошло.
        -Ничего,- шептала Анна, лихорадочно нащупывая неудобной бахилой педаль газа - сейчас мы с тобой уберёмся отсюда, и всё будет хорошо.
        «Тойота» рванулась с места, взметнув из-под задних колёс непраздничный фейерверк пыли.
        Никто из постовых не заинтересовался салоном автомобиля «психованной докторицы», имевшей глупость добровольно припереться в это гиблое место за какими-то своими учёными надобностями. Печать и подпись начальника главного штаба Королёва открывали все запоры без вопросов. К тому же, части, стоящие на охране карантинной зоны, были не на шутку озадачены внезапным приказом спешно сворачиваться и уходить с охраняемой территории. Времени на сборы оставалось всего ничего. Начальство носилось, точно с цепи сорвавшееся, орало и, вообще, творилось что-то непонятное. Тут не до сумасшедших баб на «Тойотах».
        Отъехав от опасной зоны километров на пятьдесят, Анна остановила машину на обочине, сняла защитный костюм и достала из кейса шприц. Моня 16 продержался на одной инъекции почти три недели. Болезнь, несмотря на бурное течение, довольно быстро отступила, дав недолгую, но полноценную ремиссию. Господи, не дай никому увидеть первым пациентом, испытывающим на себе открытый тобой препарат, собственного сына! Синявская подняла глаза к грузным облакам. Постояв так с минуту, решительно откинула одеяло и нашла на шее мальчика бьющуюся венку. Всё, теперь осталось только ждать. Она уселась за руль и погнала машину на бешеной скорости к своему бункеру. Там можно спрятать сына, а заодно оградить от инфекции, живущей в нём, тех, кто попытается сунуть в её дела нос. В бункер без её санкции входить запрещалось любому, не взирая на чины и звания. Приказ был отдан на высочайшем уровне, и нарушить его никто не посмеет. Анна набрала номер своей лаборантки-активистки Зои.
        -Зоя? Это Синявская. Здравствуйте.
        -Ой, Анна Михайловна!- голос Зои зазвенел на пронзительной, готовой вот-вот сорваться ноте.- Куда вы пропали?! Здесь все на ушах стоят! САМ звонил, рвал и метал!
        -САМ это Господь Бог?- усмехнулась Синявская, прекрасно понимая, о ком в таком раболепном тоне всуе поминает Зоя.
        -А?- Зоина скороговорка споткнулась, но тут же снова понеслась вскачь.- Ах, нет! Королёв. Королёв звонил. Уже думают, что вас похитили. Все вам звонят, звонят, а телефон отключен…
        -Я сейчас его наберу,- прервала речитатив лаборантки Анна.- У меня к вам, Зоечка, очень важное поручение.
        -Слушаю,- Зоя была ретива и исполнительна.
        -Срочно обзвоните всю нашу группу и передайте, чтобы покинули бункер. Все, вы слышите, все до единого! Я везу из зоны материал, который требует отдельного исследования. Боюсь, что неоинфекция не так однозначна. У меня есть подозрения, что вибрионы, которые сейчас у меня, воздействию ЭИС не поддаются. Пока я досконально этот вопрос не изучу, работать с ними я буду одна.
        -Ох!- не стала скрывать экзальтированная Зоя.
        -Эмоции потом!- гаркнула Синявская и тут же поймала себя на мысли, что взяла тон Королёва.- Вы всё поняли?
        -Да, Анна Михайловна, сейчас же всё сделаю.
        -Как там Моня 18?
        -Всё нормально. Очень скучает и ждёт вас.
        -Хорошо,- Анна впервые улыбнулась в трубку.- Скоро я его обрадую. Всего хорошего, Зоечка, я на вас надеюсь.
        -Не сомневайтесь! До свидания.
        Королёв отчитывал Синявскую, точно нашкодившую первоклашку. Анна молча внимала. Больше всего она боялась сейчас навлечь на себя гнев председателя, а с ним и слишком пристальный интерес к её грядущим исследованиям.
        -Вы понимаете, что вы едва не поставили под удар всю операцию?!- припечатывал её председатель к позорному столбу.
        -Простите, я не подумала.
        -В нашем положении не мешало бы думать! Я уже собирался отдавать распоряжение о перенесении работ!
        Синявская отметила, что уничтожение карантинных зон Королёв старается называть очень обтекаемо. Интересно, боится прослушки или не хочет называть вещи своими именами по другой причине?
        -Я почти на месте,- невпопад сказала Анна, чтобы разбавить своим кротким голосом базальт королёвской речи.- Я хотела предупредить, что некоторое время должна поработать в бункере одна.
        -Что такое?- Королёв напрягся.
        -У меня новый материал, надо проверить.
        -Подробнее.
        -Подробнее пока не могу. Требуется детальное исследование.
        -Хорошо, держите меня в курсе.
        -Конечно.
        Синявская нажала на кнопку отбоя и облегчённо вздохнула. До бункера оставалось каких-нибудь три часа. Анна оглянулась на сына. Мальчик лежал в той же позе, дыхание было всё таким же поверхностным и жёстким. Синявская ощутила, как в глазах начинает вскипать солёный едкий гейзер, но тут же спохватилась. «Ты врач,- напомнила она себе.- Не теряй голову. Ни один препарат не даёт эффекта мгновенно». Разум вернулся, но несносный гейзер всё же пролился несколькими горячими каплями на щёки.
        В бункере было тихо. То ли Зоя уже успела выполнить данное ей поручение, то ли причиной было раннее утро. Но раньше работа кипела здесь круглосуточно. Похоже, всё же исполнительная Зоя. Синявская выключила камеры наружного и внутреннего наблюдения и вышла. Осмотревшись, убедилась, что никто из охраны не прохаживается поблизости. Теперь можно. Анна вытащила всё ещё не приходящего в себя сына из машины и поспешно проследовала внутрь бункера. Положив мальчика на кровать в жилой комнате, где не было вездесущих видеокамер, вернулась к тяжёлым бронированным дверям. А ведь этот бункер существовал задолго до эпидемии. Интересно, каково было его назначение? У Синявской имелось несколько предположений, но глубоко об этом она не задумывалась. Какая разница. Главное, что, теперь он в полном её распоряжении. Анна сменила коды на дверях, чтобы даже случайно в её крепость не забрёл кто-нибудь из рассеянных членов команды, до кого могла не успеть достучаться Зоя. Теперь они с Василем в полной безопасности.
        Сколько она не спала? Те редкие провалы в небытиё не считаются. Просто организм получал короткий и жёсткий нокаут на несколько минут. Сейчас можно его побаловать часом-другим полноценного отдыха. Синявская улеглась на стащенную на пол постель (на узкой кровати лежал Василь) и уже начала проваливаться в тёплую перину сна, когда вспомнила о машине. Зашипев от досады, встала и пошла к выходу. Тщательно обработала труженицу «Тойоту» снаружи и внутри. После такой дезинфекции пусть бдительные стражи хоть языками вылизывают побывавшее в самом пекле авто, никаких последствий не будет. Всё. Теперь точно спать!
        Очнулась Анна от протяжного слабого стона. Вскочила и окончательно пришла в себя только у постели Василя. «Оказывается, инстинкт просыпается раньше сознания» - отметила она. Сынишка смотрел на мать мутными, потусторонними глазами. По движению сухих губ Анна поняла, что он просит пить. Синявская метнулась вправо, влево, наткнулась на стоящий посреди комнаты стул. «Спокойно!- она сделала несколько глубоких вдохов.- Всё идёт хорошо». Анна медленно пошла к столу, на котором стоял приготовленный заранее графин с водой. На последнем метре не выдержала, прыгнула дикой кошкой, трясущимися руками налила воду в поильник.
        Василь сделал несколько глотков и забылся снова. Дыхание стало более глубоким и ровным. Препарат начинал действовать.
        Выяснилось, что проспала Анна восемнадцать часов. На мобильном высвечивалось сорок три вызова. Шесть из них принадлежали лицам, не ответить которым было преступлением государственного масштаба. Синявская взялась за дело.
        Главная новость - операция по «агрессивной дезинфекции» карантинных зон шла полным ходом. Вторая - в Израиле получен синтетический аналог Мо16. Все характеристики совпадают с оригиналом, исследуется его воздействие на вибрионы неоинфекции. Прогнозы оптимистичные. Синявская вдруг отметила, что одуряющей радости от сообщения не испытала. Изумилась и тут же отчётливо поняла, что в данный момент её куда больше волнует другой препарат, способный излечить текущее заболевание. Вакцинация здоровых людей отошла для неё на второй план. Вот пусть мудрые израильтяне и занимаются этим, а она будет искать то, что может спасти её ребёнка. Синявская отправилась в лабораторию.
        Дни пролетали единой, запущенной на сверхзвуковой скорости, кинолентой. Лаборатория, виварий, комната, где изнывал взаперти от скуки Василь. Как всякий больной ребёнок, он капризничал и не желал ничего слушать о том, что мама работает. Каждый забор крови встречал истерикой и даже пытался пустить в ход лёгкие исхудавшие кулачонки. Синявская страдала и никак не могла найти развлечение, которому бы Василь уделил больше одной минуты внимания. Она пыталась пичкать его фруктами и сладостями, но мальчик упорно отвергал их. На увещевания не поддавался. Анна горестно смирилась с мыслью, что достучаться до сына не умеет. Подавая во внешний мир список того, что требуется ей для работы и житейского существования, Синявская, краснея и запинаясь, включила туда детский конструктор, пару мягких игрушек и машинку. Лицо охранника на мониторе видеосвязи удивлённо вытянулось, но вопросов он задавать не стал, поскольку был отлично вышколен и имел чёткие указания - давать всё, что требует. Анна понимала, своим странным заказом она может навлечь на себя подозрения, но готова была на всё, только бы Василь был счастлив.
        Но Василь счастлив не был. Фрукты и конфеты летели в разные стороны, лупоглазые медведи и блестящие машинки валялись невостребованные. Сынишка заходился в рыданиях и никак не мог сформулировать, чего же ему не достаёт. Анна совсем отчаялась.
        В один из таких бунтов измотанная мать, не выдержав, выкрикнула:
        -Да что же тебе ещё надо?!
        Василь на окрик не обиделся. Перестав визжать и расшвыривать по комнате подтаявшие шоколадные конфеты, призадумался и вдруг ясно произнёс:
        -Дядю Петю и Колю.
        Синявская застыла на месте. Только сейчас она вспомнила, как схватила тогда своё бесценное сокровище и бросилась прочь из фургона, не оглянувшись - что сталось с вихрастым дружком сына и её подругой. Кроме почти невесомого безжизненного тельца в руках, в тот момент для неё ничто и никто не существовал. Она спасала своего ребёнка. Но сын был ещё слишком мал, чтобы понять это. Пока он ещё жил по своим внутренним законам, говорящим, что с Колькой и дядей Петей было интересно, а, значит, забыть их невозможно.
        Анна села на кровать, обняла Василя и заплакала. Он затих. Может быть, что-то понял на необъяснимом для взрослых уровне.
        В лаборатории дела шли неважно. Мо16 ещё лениво приканчивал попадающиеся на его пути вибрионы, но сам охоты за ними уже не вёл. Синявская с ужасом понимала, что очень скоро иммуноглобулин окончательно потеряет к возбудителям заболевания интерес, какое-то время они будут держать презрительный нейтралитет, а потом вибрионы пойдут в наступление. Страх потери парализовал её сознание, заставлял делать ошибки и суетиться. Клейкая паника всё сильнее затягивала в свою трясину.
        Королёв настойчиво интересовался результатами исследований. Главный вопрос - действительно ли разновидность найденного ею в зоне вибриона не реагирует на излучение ЭИС-2. Анна что-то врала, путалась и чувствовала в голосе председателя всё нарастающее недоверие. Этих допросов Синявская боялась не меньше, чем навязчивых звонков высокопоставленных коллег, жаждущих конкретной информации со всеми выкладками и результатами анализов.
        Сегодня голос Королёва был особенно официален.
        -Анна Михайловна, только что завершилось совещание, на котором вы, как обычно, отказались присутствовать по причине своей крайней занятости.
        -Я не выхожу за пределы бункера по причине, которая вам хорошо известна,- рассердилась Синявская.- Пока я окончательно не убедилась, что новый вид вибриона полностью безопасен после обработки ЭИС-2, я не могу появляться среди людей.
        -Существует конференц-связь, которой вы, как я помню, умеете неплохо пользоваться,- заметил Королёв.- Но не будем отвлекаться. Я звоню, чтобы поставить вас в известность о некоторых принятых решениях, которые касаются и вас лично.
        -Слушаю,- холодея, произнесла Анна. Интуиция ей подсказывала, что добрых вестей от начштаба ждать не приходится.
        -На данном этапе исследования, касающиеся активной инфекции, решено временно свернуть. Все силы мы должны бросить на создание эффективного препарата для всеобщей вакцинации здоровых людей. Думаю, вам не стоит напоминать, что профилактика - лучшее лечение.
        -Вы не точны, медики говорят, что профилактика лучше, чем лечение. Это не означает, что больных людей не нужно спасать.
        -Не будем терять время на демагогию. На данном этапе речь о лечении не идёт. Слишком многое можем потерять при неудачном стечении обстоятельств. Инфекция должна быть полностью искоренена. В этом направлении проведены успешные работы по созданию нового дезинфекционного оборудования ЭИС-3. Закончены его испытания. Аппарат уничтожает любой источник инфекции и, как следствие, саму инфекцию. Результат абсолютный. В случае обнаружения источника сейчас мы будем применять именно это оборудование.
        -Постойте! Что вы хотите этим сказать?! А если источник инфекции живой человек.
        -Анна Михайловны,- в голосе Королёва мелькнула брезгливость - выйдите на улицу и спросите у любого, что для него важнее, собственная жизнь или некие эфемерные догмы. Мы с вами делаем конкретное дело, а не дискутируем на уроке литературы.
        -Я не верю, что Жигалов мог пойти на создание такого аппарата!
        -При чём тут Жигалов? Герман Семёнович, помнится, устроил демарш ещё на совещании, где решался вопрос о дезинфекции карантинных зон. Вы же не думаете, что у нас в стране имеется только один человек, владеющий необходимыми знаниями? А академик Жигалов отправлен на заслуженный отдых. Если человек отказывается делать свою работу, он явно нуждается в продолжительном отпуске. Вы согласны?
        -Не… не знаю,- как реагировать на явную угрозу Синявская, действительно, не знала. Не сталкивалась.
        -Итак, вернёмся к нашему вопросу. Разработки препарата для лечения неоинфекции вестись, безусловно, будут, но позже. Сейчас нас, в первую очередь, интересует вакцина, способная предотвратить заражение. Это я уже сказал. Второе. Поскольку ваш новый вид вибриона потенциально опасен, он будет уничтожен ЭИС-3. Повторяю, этот аппарат справится с любым видом инфекции. Как вы понимаете, уничтожить придётся и сам бункер. Ничего с собой не берите, ждите, за вами приедет специальная машина, чтобы изолировать вас до того момента, пока мы ни уверимся, что вы здоровы.
        -Вы хотите уничтожить лабораторию?!
        -Мы ведём работы по уничтожению всех источников инфекции, потенциальных, в том числе. Не волнуйтесь, когда мы убедимся, что вы не несёте опасности, вам будет выделена в институте лаборатория, где вы продолжите работать в направлении создания вакцины.
        -Вы не смеете распоряжаться ходом моей работы! Я работаю над препаратом, который будет излечивать заболевание!
        -Простите, Анна Михайловна, но это не обсуждается.
        -Объясните мне, зачем всем кидаться на одну амбразуру? Насколько я знаю, эффективную вакцину уже разработали мои израильские коллеги.
        Королёв крякнул.
        -Она дорогая,- вдруг просто сказал он.- Нам нужна своя, подешевле.
        -О каких деньгах тут может идти речь?!
        -О государственных!- вышел из себя председатель.- Какого хрена евреи будут толкать нам свою отраву втридорога, когда мы и сами можем на этом деньги делать! Не забывайте, экономика страны, мягко говоря, пострадала со всеми этими незапланированными расходами. Её надо поднимать, а не транжирить на всякие закордонные штучки! Мы подписали договор на поставки наших ЭИС-3 за рубеж. Но даже такие вливания не могут заткнуть финансовые дыры, которые пробила эта чёртова эпидемия.
        -А вдруг где-то опять вспышка! Должны же мы на этот случай иметь препарат!
        -На этот случай у нас ЭИС-3. И ведётся разработка ЭИС-4. С его помощью можно будет дистанционно обеззараживать большие территории.
        -Агрессивно обеззараживать?!!- Анне казалось, что на неё опускается потолок приговорённого к расстрелу бункера.- Вы… вы же просто создали ещё одно оружие! Вы из всего умудряетесь слепить очередную бомбу!
        -Вы слишком эмоциональны для учёного,- в голос Королёва снова вернулся металл.- Ждите, часа через два за вами приедут. Всего доброго.
        Синявская бросила мобильный на пол и кинулась в комнату, где давно голосил скучающий Василь. Она металась с сыном на руках, не в силах сообразить, что ей надо взять с собой, а что можно оставить на расправу третьему ЭИС. В мозгу билась только одна мысль: её сын - источник заражения, а их уничтожают. Схватив зачем-то уродливого плюшевого медведя, Анна выскочила из комнаты.
        Синявская запихала ничего не понимающего Василя в машину и вжала педаль газа в пол. Плана у неё не было. Скорее бежать оттуда, где её сыну угрожала гибель - вот и весь план.
        Спустя минут сорок безумного ралли по виляющим дорогам и просёлкам, сознание стало проясняться. Половина домов в Москве опустела. Воспользовавшись этим, многие стали перебираться в квартиры побольше и поудобнее. Всё перепуталось и смешалось. В столице полный хаос. Среди этой неразберихи легко затеряться…
        -В Москве за последние две недели ни одного заболевшего. Разумеется, кроме тех, кого назвали заболевшим и уничтожили.
        Кто это сказал?! Синявская испуганно обернулась. На заднем сидении спал Василь, вжавшись носом-кнопкой в ухо игрушечного медведя. Анна не могла понять, слышит она голос или это была просто мысль, пришедшая ей в голову неизвестно откуда.
        -Кто это?!- спросила она вслух, но, стараясь не разбудить сына.
        -Можете не проговаривать фразы. Я и так вас прекрасно понимаю. Вы забыли, что душа человека в сомати способна оказаться там, где ей это необходимо. И для понимания другой души ей не нужны слова.
        -Опять вы.
        -Опять я. И, поверьте, я здесь только потому, что хочу попытаться в последний раз помочь вам… вернее, всем нам.
        -Странно, если вы можете доносить информацию, не пользуясь телом, зачем вы впервые приходили, так сказать, во плоти?
        -Вы снова задаёте совершенно неуместные вопросы, но извольте. В каком вы были состоянии, когда я появился в прошлый раз? Вы и без моего визита всерьёз опасались за свою психику. Вот и решайте, как бы вы восприняли нашу беседу, если бы ещё и не видели меня?
        Анна припомнила, кажется, наутро она не сразу поверила в реальность их разговора даже при том, что человек-сомати сидел перед ней на расстоянии вытянутой руки. Потребовались весьма увесистые доказательства, прежде чем она признала, разговор ей не померещился.
        -Пожалуй, вы правы.
        -Теперь моя очередь спрашивать. Куда вы везёте мальчика?
        -Я везу сына в Москву,- Анна подчеркнула слово «сына». Безучастное «мальчик» её покоробило.
        -Ваш сын болен.
        -Вот именно, он болен и я должна сделать всё для его спасения.
        -Вы везёте больного ребёнка в огромный город, где только-только подавили инфекцию ценой сотен тысяч жизней. Ценой тысяч убитых из зависти и злобы. Ценой создания нового разрушительного оружия.
        -И что?! Мой ребёнок не виноват во всём этом! Почему он должен страдать?
        -Пострадали миллионы. Пострадают ли миллиарды, решать придётся вам.
        -Послушайте, сомати,- Анна попыталась подавить в себе ярость и говорить с невидимым собеседником на его языке, языке доводов - я спрячу сына в какой-нибудь квартире. Я попытаюсь продлить ремиссию, благо как это сделать я уже знаю. Я всё же найду этот чёртов препарат, способный его вылечить, даже если мне придётся работать по ночам подпольно.
        -Вы сами понимаете, что это утопия. Вы на нелегальном положении, как вы думаете работать над препаратом? Для этого вам нужна лаборатория, определённые материалы и оборудование.
        -Я легализуюсь, обследуюсь и, когда выяснится, что я не являюсь носителем инфекции, буду выбивать разрешение на работу над препаратом!
        -Кто станет ухаживать за больным ребёнком, пока вы будете обследоваться? Вы уверены, что сейчас найдётся человек, способный не донести, что в обычном населённом районе живёт мальчик, заражённый неоинфекцией? Люди напуганы.
        Вопросы шли ровным спокойным потоком, но Синявская чувствовала, как они вбивают её, словно гвоздь в мягкий пластилин. Она увязла в них, запуталась.
        -Я не отдам моего ребёнка!- Это было единственное, в чём Анна была уверена.
        -Я слышу, что в вашей фразе основным является слово «моего». Думаю, вы знаете, чем всё закончится,- так же ровно сказал голос.- Ваше решение означает возвращение эпидемии. И на этот раз её эпицентром станет мегаполис. Также вы знаете, что с изобретением ЭИС-3 люди не обратятся за помощью, видя что их близкий человек стал, как сейчас говорят, источником заражения. И ещё вы знаете, насколько велик страх перед болезнью во всём мире. Теперь никто не станет предупреждать и давать время на то, чтобы с очагом инфекции государство справилось самостоятельно. Очаг уничтожат извне, как только узнают о нём. И уничтожат с помощью сверхтемператур термоядерной реакции. Вы уже убедились, что ни одно государство в долгу не останется. Так работает ваша логика - на удар надо ответить ещё более сильным ударом.- Анна молчала. Только ещё крепче сжала руль.- Вы понимаете, что я не преувеличиваю?
        -Если вы, то есть те, кто даёт толчок развитию цивилизаций, такие всесильные и всезнающие, не считаете ли, что пора уже вмешаться?- Вопросом на вопрос ответила она.
        -Мы не боги,- заметил сомати.- Мы обычные люди, только стоящие ближе к истине. Вмешиваться мы пытались. Но вы нас не слышите.
        -Неужели?! Каким образом?
        -Вам мало Иисуса Христа, Магомета, Будды? Не находите, что они говорили об одном и том же? Во что вы обратили их слова? Их учения о добре стали поводом для религиозных войн и раскола. Вы превратили религии в инструменты власти, давления и превращения людей в не рассуждающую биомассу, фанатичную, непримиримую, зато управляемую. Это ваша логика - слова о любви сделать девизом убийства. Призывы к терпимости и прощению перевернуть, чтобы они служили жестоким распрям.
        Ещё пример вашей глухоты? Хорошо. Совсем близкий вам по времени. Рука помощи, протянутая даже не нами, а самой природой, вселенной, если хотите. Той самой Мировой Душой, которая так ждала от вас гармонии, а получила злобу и хаос. Дети-индиго и хрустальные дети. Это был ещё один толчок, чтобы ваша цивилизация пошла по иному пути. Эти дети открыто указывают вам на ложность ваших постулатов. Они с малых лет предпочитали всем подаркам мир и любовь вокруг себя. Они проявляли способности, которые заложены в каждом из вас: черпали знания из поля земли, общались друг с другом телепатически, демонстрировали чудеса иммунитета… Мы надеялись, что, увидев это, вы задумаетесь, почему вы сами не такие. И что?
        -И что?- спросила Синявская, не понимая, чем человечество провинилось перед детьми-индиго.
        -Вы превратили их в подобных себе. Вы сделали их маленькими компьютерами, забавляющими вас тем, что кроха способен моментально найти ответ на любой вопрос. Вы создали крикливые шоу, где эти дети соревновались друг с другом, словно их даром можно меряться. Вы культивировали в них конкуренцию, внушая, что это хорошо, и порождали зависть и ненависть, не свойственную им. И они теряли способность общаться друг с другом напрямую, без использования слов. Они отказались общаться душами, потому что у них больше не было такой потребности. У них появилось что скрывать друг от друга. Только словом можно солгать. Души лгать не умеют. Именно поэтому люди вашей цивилизации не хотят учиться говорить без слов. Могут, но не хотят. Вы внушили этим детям, что их знания должны служить тому, чтобы окружить себя материальными благами. Вы сломали тех из них, кто не хотел идти в строю и жить так, как вы им велели. Люди вашей цивилизации придумали им множество определений: белая ворона, асоциальный тип и так далее. Вы просто задавили их, вместо того, чтобы услышать.
        Так что не говорите, что шансов вашей цивилизации не давалось. Были философы и поэты, учёные и проповедники, пытавшиеся сказать, что вы идёте к своей гибели. Их было много. Вы их затоптали, поставив материальное превыше всего.
        -Боюсь, ваша речь немного запоздала. Сейчас надо не искать ошибки в нашем мировоззрении, а действовать.
        -Я и говорю с вами об этом. В вашей власти отвести человечество от пропасти и дать ему ещё время проанализировать, почему его стремятся уничтожить.
        -И вы будете утверждать, что позволить умереть моему сыну это духовно и правильно?!
        -Смерть физическая неизбежна для каждого из нас. Но смерть тела временна, как и жизнь. Позвольте не погибнуть душе этого ребёнка.
        -Душа ребёнка не может погибнуть, она чиста!
        -Увы, душа возраста не имеет. Откуда вы знаете, с каким грузом она пришла сюда, войдя в тело ребёнка. Я уже говорил, что дети это такие же люди. Чистота души от возраста тела не зависит. В каком теле она будет жить не столь важно. Сейчас ради одного тела вы можете погубить миллиарды душ. Если эта планета погибнет, душам некуда будет вернуться, чтобы расти и очищаться. Я уже говорил вам это.
        -Ну, да. Ещё про Мировую Душу, которая сильно пострадает, если в неё затешутся недостаточно отмытые души с земли. Знаете что, уважаемый сомати, я с удовольствием послушаю ваши рассуждения, но как-нибудь в другой раз. Мне сейчас, мягко говоря, не до них. У меня умирает сын, если вы ещё не поняли. А сейчас избавьте меня от ваших проповедей! Я вам говорю то, что скажет любая мать в моём положении. Мне плевать на вашу Мировую Душу, когда мой ребёнок страдает! И меня поймёт большинство нормальных и здравомыслящих людей! На Земле нужно добро земное, ощутимое, а не… И моё добро, мой долг - спасти сына. Одним словом, оставьте меня в покое!
        -Хорошо. Судьбу вашей цивилизации должен решать её представитель. И этот представитель вы.
        В ушах зазвенело, Анна почувствовала лёгкое головокружение. Она тряхнула головой, обернулась назад. Василь продолжал крепко спать. Как могло это трухлявое ископаемое заикаться о том, чтобы она не пыталась спасти своего мальчика?! Если, с его точки зрения, это называется духовностью, то ей такая духовность точно не нужна. Какая Мировая Душа может сравниться с радостью видеть, как твой сын пьёт из большой кружки молоко! Или гоняет кошку. Или, затаив дыхание, смотрит любимый мультик про каких-нибудь милых его сердцу чудовищ. Миллионы людей просто кормят своих детей завтраком, наряжают и балуют забавными игрушками. И все счастливы. Почему она должна думать про какую-то душу, которую никто даже не видел?!
        До Москвы оставалось пятнадцать километров. Вдалеке виднелся пост, на котором могли проверить документы. Не настучал ли Королёв в службы по поводу её бегства? Вполне мог. Могли даже фотографию сбросить для ориентировки. Что ж, придётся выкручиваться. Анна резко свернула на обочину и вынула из машины Василя. Конечно, риск, но делать нечего. Попытается поймать машину с открытым кузовом.
        Большой военный грузовик появился на дороге довольно скоро. После недолгих переговоров, Синявская забралась в кузов и спряталась с сыном за коробки, наваленные там как попало. Водитель, поудивлявшись странному поведению мамаши, предпочитающей везти спящего ребёнка в открытом всем ветрам кузове, а не тёплой кабине, скоро забыл о своих пассажирах. Вспомнил только в момент, когда в каком-то глухом проулке столицы женщина забарабанила кулаком по гулкой крыше автомобиля. Шофёр остановил машину. У его странной пассажирки зуб на зуб не попадал. Ребёнок плакал. Обругав на прощание нерадивую мамашу, военный покатил по изуродованным тяжёлым транспортом улицам.
        Анна нырнула под арку, где в далёкие счастливые дни кто-то вывел на стене корявыми печатными буквами Оля + Миша = любовь. Буквы поблёкли и пролились кровоподтёками. Надпись была сделана алым маркером. Синявская задержалась взглядом на этом вечном свидетельстве лихорадочного стремления людей не остаться в одиночестве. Сколько времени её сыну придётся прожить парией, к которой никто не должен приближаться без толстых перчаток и тонированного забрала на лице? Но раздумывать было некогда. Она проскользнула в ближайший подъезд и пробежала по тёмным, покрытым чёрными ожогами лестницам. Здесь явно не раз поработал ЭИС-2.
        Незапертая квартира нашлась быстро. Обугленная снаружи и внутри дверь была только прикрыта. Выбирать не приходилось. Василь дрожал, а басовитый плачь давно сменился ультразвуковым и жалобным Ыыыыыыыы. Анна вошла в квартиру.
        Обеззараживание помещения проводилось здесь явно с повышенным энтузиазмом. То и дело на глаза попадались предметы с опалёнными боками. На обоях виднелись выгрызенные высокой температурой прорехи. Кое-где оплывшими огарками торчали неузнаваемые теперь пластиковые слуги бытового комфорта бывших жильцов. На стене покосившийся фотопортрет: испуганная, явно не умевшая фотографироваться, женщина и мужчина в неуклюже сидящем на нём пиджаке. Судя по этому пиджаку, мужчина чаще носил либо форму, либо рабочую спецовку. Присмотревшись, Анна решила, что, скорее всего, с форменной одеждой профессия хозяина квартиры была не связана - выправка не та.
        Царящий здесь разгром, говорил, что в доме не единожды побывали мародёры. Их в последнее время развелось великое множество. Эти удивительные нелюди всегда поражали Синявскую своим отчаянным безрассудством. Они обирали хаты в чернобыльской зоне; не боялись шнырять по разрушенным, источающим едкий запах газа, домам в зонах землетрясений; подбирали крохи в жилищах беженцев. Не гнушались обогащаться в заражённых домах они и теперь. Ей хотелось верить, что предметы роскоши вытаскивались из квартир прошедших уже тщательную обработку, но опыт подсказывал, что в своё время для многих стоимость какой-нибудь шубки значила гораздо больше, чем мощность гамма-излучения или плотность потока бета-лучей демонстрируемая дозиметром. Скорее всего, с приходом неоинфекции ценности у этих добытчиков сокровищ не изменились.
        Анна прошла в ванную комнату и с удивлением обнаружила, что в кране уже имеется не только холодная, но и горячая вода. Город начинал робко оживать. Умница Шор расстарался. Синявская усердно вычистила ванну найденным тут же порошком и наполнила её почти до краёв. Главное сейчас, отогреть Василя. Бог с ней, с простудой, но как реагируют проклятые вибрионы на переохлаждение? Препарата осталось всего на одну инъекцию, а когда ей удастся снова добраться до лаборатории, где она сможет его синтезировать - вопрос.
        Согревшийся и накормленный ненавистной овсянкой Василь уснул. Анна изучала содержимое кухонных шкафов. Было понятно, что хозяева, сколько могли, укрывались в квартире, не выходя за продуктами - немного вермишели, горстка пшена да пара кусков засохшего, твердокаменного хлеба. Овсяные хлопья она уже сварила. Завтра придётся добывать где-то съестное. Магазины медленно, но верно начали функционировать, но у Синявской не было ни копейки. Ампула Мо16, шприцы и дурацкий медведь - вот и всё, что она схватила во время своего бегства. Наверно, можно будет занять сколько-нибудь в долг у членов её группы. Среди них есть люди, не способные «сдать» её ни при каких условиях. Это был первостепенный вопрос, обо всём остальном она подумает завтра, как приславутая героиня нелюбимого ею романа. На сегодня думать хватит.
        Анна вышла на балкон. Она помнила ночную Москву «мирных» дней - огромное отражение звёздного неба, лежащее на земле. Тогда Синявская смотрела вечерами на столицу со своего балкона, и ей казалось, что мегаполис это такая бесконечная водная гладь, над которой склонилось небо. Неподвижные светло-голубые искорки звёзд отражаются в этой глади разноцветными жёлтыми, белыми, красными вздрагивающими огнями и отчего-то начинают ускоряться. Это очень странно, вечный и величественный монолит в своём отражении похож на охваченный паникой муравейник. Может быть, всё, что попадает на Землю, неизбежно принимается суетиться? Теперь чёрный бесконечный океан Москвы отражал небо правдивее - путающихся в броуновском движении огней было мало. По тёмной поверхности разбросаны редкие вспыхивающие хрусталики светящихся окон. Столица, казалось, задумалась о чём-то, глубоко ушла в себя. Небо ей не мешало. Как всегда молча струило синеву звёзд, ставших заметнее и ярче.
        Синявской было не по себе в этом изменившемся и чуждом ей пространстве. Когда вокруг не мельтешилось, не стремилось, не бежало, появлялось непривычное чувство собственной значимости. Точно ты способен решать что-то главное. Точно все эти припавшие к земле огни застыли в ожидании твоего слова. Смотрят покорно снизу вверх. А с неба оценивающе наблюдают синие глаза звёзд. Судят. И не спрятаться за спинами, не затеряться в толпе. Анне стало неприятно. Она вышла с балкона и плотно закрыла дверь.
        Утром Василь чувствовал себя бодро. С любопытством исследовал новое для него пространство и даже не очень протестовал против пшённой каши, сваренной на воде. Ни масла, ни сахара на кухне не обнаружилось. Вылазка за продуктами была неизбежна. Неожиданно сынишку увлекли стопы фотоальбомов, найденных им в серванте. Потрёпанные, распухшие от пожелтевших фотографий, они валялись на полу вокруг него, являя миру незамысловатую историю ушедшей семьи.
        -А это кто?- спрашивал Василь каждые две секунды и тыкал пальцем в незнакомые лица на карточках.
        Зачем-то Анна увлечённо сочиняла имена и жизни этим схваченным объективом людям.
        -Это дядя Стёпа. Он был лётчиком и возил в Антарктиду пингвинам сгущённое молоко.
        -Зачем?
        -Потому что он очень добрый. Пингвины обожают сгущёнку, но в Антарктиде её нет. Понимаешь?
        -Ага,- Василь важно кивнул - Я тоже вырасту, и буду возить пингвинам сгущёнку. Жалко ведь их.
        -Конечно,- Анна погладила сына по голове. В глазах защипало. Она встала.- Ты у меня совсем взрослый, сможешь побыть один?
        Василь тревожно глянул на мать, но опровергать утверждение о своей взрослости ему не хотелось.
        -А ты куда?- только спросил он.
        -Надо купить что-то покушать.
        -Ладно.- Мальчик снова углубился в разглядывание фотографий. Не поднимая головы, попросил: - Купи сгущёнки. Я её есть не буду. Я буду хранить для пингвинов.
        -Обязательно куплю.- Анна улыбнулась.- Если будут звонить в дверь, ни в коем случае не открывай и не подходи.
        -Ладно.
        Синявская ещё с минуту постояла, глядя на сына, потом резко повернулась и быстро вышла.
        Москва, действительно, оживала. Не было привычных людских и автомобильных стремнин, но ручейки уже текли мартовским пробуждением. Общественный транспорт не работал, зато вышли на охоту отважные «бомбилы». В парке Анна увидела заросшего бородой, взлохмаченного мужчину. Он вдохновенно что-то малевал на холсте, поставленном на обшарпанный, колченогий этюдник. Ему не было никакого дела до редких прохожих, с любопытством заглядывающих в его эскиз.
        Стараясь сократить путь дворами, в одном из них Анна увидела в песочнице двух малышей. Они сосредоточенно копали совочками ямки. На деревянном паребрике были аккуратно разложены пожухлые веточки с сохранившимися на них последними листьями. Вокруг детей уже раскинулся небольшой садик из воткнутых в песок веток. От этой картины веяло таким покоем, что Анна не смогла отказать себе в удовольствии немного полюбоваться на украшающих свой маленький клочок земли тружеников. Было в этом что-то надёжное, безусловное, вселяющее уверенность в бесконечности бытия. В эту секунду Анна не сомневалась - её сын тоже скоро сможет вот так выйти к людям и посадить свой сад. Или накормить прожорливых пингвинов сгущёнкой. И никто не будет называть его страшным словосочетанием «источник заражения». Никто не заплатит своей жизнью за мимолетное общение с ним. Надо только чуть-чуть поднапрячься. Совсем капельку! Синявская поспешно пошагала дальше. До подъезда лаборантки Зоечки оставалось всего пара кварталов. Наверняка она ссудит своей начальнице немного денег. Только бы Зоя была дома!
        Поход удался на славу. Зоя не только одолжила Синявской сумму, на которую та даже не рассчитывала (инфляция, как выяснилось, взвинтила цены до гималайских вершин), но и снабдила дефицитными на сегодняшний момент продуктами. Пока в столицу завозились только мука, крупы и консервы. Фрукты достать было невозможно. А у Анны в руках две туго набитые продуктовые сумки. Настоящее сокровище по теперешним временам. На самом верху красовалась банка сгущённого молока. Для пингвинов. Синявская улыбнулась. Наконец-то она сумела выполнить желание своего разборчивого сына.
        Вставляя в замочную скважину найденный в квартире ключ, Анна услышала за дверью дробный топот и звонкий детский смех. Неужели ослабевший за время болезни Василь окреп настолько, что умудряется носиться по дому, точно целый табун легконогих жеребят? Анна рывком распахнула дверь и замерла.
        По коридору на неё летела незнакомая темноволосая девочка лет пяти. Бусины переливчатого хохота прыгали по квартире, отскакивали от стен, закатывались в самые отдалённые уголки. Маленькая гостья, увидев незнакомую тётю, затормозила и, склонив на бок взъерошенную головёнку, уставилась на неё блестящими пытливыми глазами.
        -Ты кто?- спросила девочка, так и не дождавшись реплики от смешной тёти, ловящей ртом воздух. Тётя не отвечала.- Меня Вася пригласил,- поспешила объяснить своё присутствие девочка.- У нас балконы рядом, мы и познакомились.
        Из комнаты вышла полная пожилая женщина.
        -Здравствуйте,- не слишком приветливо сказала она.- Что же вы мальчика одного оставляете? Он так плакал на балконе. Испугался чего-то, наверно.
        Из-за спины женщины показалась сконфуженное лицо Василя.
        -Я их сам позвал. Они же не звонили. Это ворам нельзя открывать, а друзьям ведь можно? Правда же, можно?- Василь умоляюще смотрел на мать.- Коля ко мне не приходит и мне скучно. Я с Катей подружился. Она хорошая.
        -Вы плохо себя чувствуете?- вдруг настороженно спросила женщина.- На вас лица нет.
        -Н-н-нет, всё в порядке,- онемевшими губами прошептала Анна.
        -Тогда я пойду, а Катенька пусть у вас пока останется, вы не против? Они с Васей так прекрасно играют. Мне ещё дочку встретить. Из Брюсселя прилетает,- похвасталась она.- На экскурсию поехала ещё до… этого. На неделю всего и полетела. С подружкой. А вот как получилось. Сколько времени самолёты не пускали. Ужас просто!
        Синявская дёрнулась, чтобы задержать женщину, но вдруг остановилась, вспомнив, что вода из ванны вчера уходила в тёмный сток и бежала по бесконечным развилкам городского водопровода. Поняла, что очень скоро маленькой Кати не станет, а вместе с ней и её стосковавшейся за время отсутствия и, конечно, не способной отказать себе в радости обнять дочку, матери. Не станет её бабушки, а вместе с ней и тех, с кем она сейчас столкнётся в международном аэропорту. А из аэропорта спешащие люди растекутся по всей Москве, сея вокруг себя начавшую уже отступать неоинфекцию. И кто-то сядет в поезд, кто-то в междугородний автобус, а кто-то устало выберется из самолёта в Париже или Нью-Йорке… И остановить это невозможно. Так зачем сейчас говорить этой добродушной женщине и её раскрасневшейся от бега внучке, что они обречены?
        Анна прошла на балкон. Над ней нависало холодное осеннее солнце. Наверно, ему всё равно, что крошечная голубая планета, скромно ютящаяся в его системе, скоро расколется на мириады горящих обломков. А, может быть, и не всё равно. Кто знает, какая судьба уготована ему, когда так и не повзрослевшим, суетящимся, завистливым, ненавидящим душам будет некуда вернуться.
        Кошачья месть
        Попасть в такую стопроцентную, безусловную, неоспоримую задницу я не чаяла. Самое паршивое было в том, что я никак не могла определиться, как же мне вести себя. С одной стороны, Ирка была моей ближайшей подругой со школьной скамьи. Сколько девичьих сладких слёз было пролито нами при непосредственном участии друг друга. Сколько тряпок куплено в складчину на студенческие стипендии. Сколько вечеров просижено с едва початой бутылкой вина и непременным выворачиванием душ.
        С другой стороны… Несколько лет мелкого подлого предательства. Банального адюльтера с моим мужем. Улыбок и чмоканий в щёчку на пороге и при всём при том, как выяснилось, визгливых требований «уйти от этой суки» (от меня, то бишь).
        Нелепо, глупо, как в сериале для безмозглых куриц-домохозяек. Сюжет был настолько тривиальным и затасканным, что мне даже говорить очумевшему Павлу ничего не хотелось. Сначала появилось много фраз в голове, звенящей и опустевшей от всего происходящего, а потом сознание обработало эти фразы и вынесло вердикт: «Ничего нового тут не скажешь, а произносить бразильские монологи смешно и стыдно».
        -На похороны пойдёшь?- почему-то спросила я, хотя меня это не волновало.
        -Нет. А ты?
        -Пойду…
        Помолчали.
        -Я, правда, не знал, что она это сделает,- Павел был похож сейчас на пришибленного кролика.
        -Не думаю, что она действительно хотела, чтоб всё так закончилось.
        Снова молчание.
        -Наверно, если бы уксус был разбавлен, её бы спасли.
        -Наверно,- я пожала плечами. Почему-то именно в эту секунду мне стало до ужаса жалко непутёвую Ирку. Кто же закатывает истерику любовнику с требованиями уйти от жены и тут же выпивает полбутылки концентрированного уксуса? Ну, уйдёт он от меня (это я уже твёрдо решила), а её-то нет. И какой смысл ЕЙ от всего этого? Дура ты, Ирка…
        Во время похорон моросил противный липкий дождик. Он облизывал бледно-розовые кружева и драпировки, в которых, как чернослив во взбитых сливках, покоилась Ирка. Лицо её было каким-то чужим: вытянутым, с неаккуратно наложенными румянами (она бы убила за такой нелепый макияж!) и каким-то беспокойным, точно она лоб наморщила. Она всегда морщила лоб и поджимала тонкие губы, когда чувствовала, что что-то идёт не так.
        Я подошла к гробу. Хаос и бардак, царящий внутри меня все эти дни, вдруг прорвался потоком слёз. Было жаль Ирку, которая так глупо ушла. Не ради великой любви даже, какое там, так, ради эффектного па, непоправимых последствий которого она даже не ожидала. Жалко было Павла. В сущности, доброго, бесхребетного и совестливого. Я знала, что теперь он до конца дней своих будет клясть себя за то, что не побежал тогда на кухню за ней следом. Жаль было себя, не потому даже, что осталась теперь совсем одна, а потому, что в сердце накрепко осела копоть - нельзя верить никому. С этой копотью жить не хотелось.
        За своей спиной я чувствовала неодобрительные взгляды. Наверно, кто-то из Иркиной родни считал меня косвенной убийцей. Если бы я отпустила Пашку к ней или, на худой конец, развела бы свой проклятый уксус водой… Жаль, жаль. Если бы я знала, я так бы и сделала. Честно. Ни Пашка, ни концентрированный уксус не стоили Иркиной жизни. Только вот… нельзя верить никому.
        Моя слезинка упала на переносицу того, что недавно было моей подругой, покатилась в глазной провал и сползла с её ресниц. Точно её собственная. Прости…
        Я вернулась домой, когда уже смеркалось. Автоматически свернула забытую Павлом на спинке стула рубашку и положила в комод. Потом вытащила и выбросила в мусорное ведро. Заварила чай. Включила телевизор. «Comedy Club» - пошлость, вульгарщина, мишура и великомосковский снобизм. Переключила. Сильвестр Сталлоне с перепачканным равнодушным лицом крошил в мясо очередных кино-негодяев. Переключила. Какая-то не то мексиканка, не то бразильянка лила глицериновые слёзы, заламывала руки и провозглашала миру: «Я буду бороться за свою любовь, Карлос!». Выключила… Взяла альбом с фотографиями.
        На нашей с Пашкой свадебной фотке у Ирки невозможно зелёные глаза. Лента свидетельницы со стороны невесты. Красная с золотой надписью. Взяла ножницы и отрезала часть фотографии. Там, где был Павел. Усмехнулась. Снова перед глазами замелькали заштампованные кадры из фильмов, где обманутые жёны с ненавистью кромсают фотографии. Глупо. Проверив себя на предмет этой самой ненависти, обнаружила полное отсутствие таковой и отложила альбом и ножницы. Взяла книгу и ушла в другой мир, подальше.
        Утром позвонила на работу и взяла неделю за свой счёт. Истеричный обычно Хорёк (наш глубоко не почитаемый начальник) без всяких расспросов дал добро. Видимо, кумушки уже донесли до него мои жизненные перипетии. Косметику накладывать не стала, натянула новое демисезонное пальто, вскарабкалась на каблукастые сапоги и отправилась в парк.
        Мокрый асфальт был разрисован разноцветными кленовыми листьями. Если на них не наступать грязными подошвами, осенние узоры ласкали взор. Парк сейчас напоминал бухарский ковёр. Яркий, надрывный, таинственный. Если научиться читать эти узоры (мне рассказывала одна узбечка), можно на таком вот ковре прочесть целые легенды. Красивый старинный этнос про отважных батыров, про хитроумных бедняков и неописуемо нежных луноликих дев. Батыры были преданны и благородны, девы вечно юны и смиренны, а хитроумные бедняки - справедливы и добры. Никому нельзя верить.
        Я присела на сырую, никому уже не нужную в серости осени скамью. К моему сапогу прильнул сиротливый лист. Он только что упал с оголяющейся в ожидании первых заморозков липы и, видимо, ещё не понимал, что, кроме как своей маме-липе, он тут вовсе никому не нужен.
        -Тётенька,- внезапно выросший, как из-под земли мальчик вполне вписывался в мою версию, что я сейчас нахожусь в какой-то бухарской сказке. Мальчик был смугл, худощав и чумаз.- Дайте три рубля!
        -Подожди, сейчас…- мальчик был очень симпатичный, с чёрными глазками-бусинками и открытым детским взглядом. Тыльной стороной руки он тёр по-летнему загорелый нос.
        Достав кошелёк, я открыла отделение, где у меня аккуратной пачкой были сложены десятки и пятидесятки. В другом отделении лежала полученная позавчера зарплата. Сказочный пришелец в балоньевой курточке коротким и рассчитанным движением метнулся ко мне, выхватил моё кожаное хранилище «сокровищ сорока разбойников» и был таков.
        Догонять стремительного «маленького Мука» было бесполезно. Каблуки злорадствовали. Я растёрла ими наивный липовый лист, льнувший ко мне, и побрела домой. Никому верить нельзя.
        Там я нашла Павла. Он скручивал в клубок компьютерные кабели.
        -У тебя комп на работе есть,- он точно извинялся.- А мне, ну ты знаешь…
        Я знала, вечер без виртуальных игрушек для Павла был потерянным.
        -Бери, конечно.
        -Ты вот ещё… Ты понимаешь… Я квартиру снял, все деньги ушли…
        -Понимаю, Паша, но у меня спёрли сейчас кошелёк.
        -Аааа…- мой муж всегда так выражал все свои чувства.- Сегодня полуфинал, понимаешь… А там телека нет. Можно я… Я только на время. Я на машине.
        -Да я не смотрю его, забирай.
        -Я верну. Вот куплю и верну. Не обижаешься?
        -Нет. Мне он не нужен. Можешь не возвращать.
        После ухода Павла по всей квартире остались характерные прямоугольники обеспыленных мест. Такие всегда появляются в домах, из которых что-то выносят. В подобных случаях хозяйки обычно краснеют и кидаются срочно протирать мебель и пол влажными тряпками, чтобы замести следы своей неряшливости.
        Я равнодушно оглядела опустошённую квартиру, квадратики чистоты на пыльном паркете, столе, тумбочке и улеглась с книгой и преданной мне кружкой чая на кровать. Пашка всегда был человеком великодушным, кровать и кружку он оставил мне. Книги - тоже.
        Любка, моя младшая сестра, заявилась без звонка. Никак не ожидала увидеть родную кровинушку после четырехгодичного отсутствия. Нет, Любка вовсе не жила в другом городе и не была ни геологом, ни знаменитым путешественником. Просто у неё было очень много дел. Выйдя третий раз замуж, она так закрутилась, что совсем забыла поставить в известность меня о месте своего нового жительства. Сотовый её регулярно извещал, что хозяйка находится «вне зоны». По изредка долетающим от когда-то общих знакомых слухам, её видели то там, то сям. Значит, жива, здорова. И на том спасибо, как говорится. Я перестала донимать сестрицын мобильник своими навязчивыми требованиями вернуть мне сестру. На том и порешили. И вот на тебе! Любка… На моём пороге… Не только жива, здорова, но и вполне упитана.
        -Говнюк! Вот говнюк!!!- доносилось то из одного, то из другого угла моего жилища. Это Любка инспектировала дом на предмет выноса Павлом вещей.- А ковёр-то ты за каким лядом ему отдала?! А подсвечники бронзовые?!!! Ну, ты ду-у-у-ура!!!
        Я смиренно молчала. Дура и есть. Да.
        -Что ж, за встречу!- провозгласила Любка и подняла фужер с мартини. Полусухой мартини был её излюбленным напитком.- И всё же ты дура, сестрёнка!- Спустя часа два Любка была чуть-чуть пьяненькой, раскованной и разговорчивой.- Вот и все они такие. Хорошо, что я тогда отказала тебе в прописке Пашки на нашу жилплощадь. Сейчас бы ещё и полквартиры оттяпал. Разве я не права была, а?!- Любка хлопнула меня по плечу и рассмеялась. Потом внезапно стала серьёзной. Посидела секунд двадцать, и черты её ухоженного лица вдруг поползли, как блинное тесто по сковороде, губы растянулись в скорбную тетиву. Она заплакала.- Вот и мой так… Такой же… Разводимся. Думаешь, он мне квартиру оставил?! Я четыре года, как лошадь, на него пахала: стирала, готовила и что за это получила?! Вот!- сестра сунула мне под нос холёный кукиш с наращенными ногтями.
        -Жаль…- что сказать ещё я не знала, поскольку с её третьим мужем никогда не была знакома. Жаль ли, что они расходятся, нет ли - не понятно.
        -Да ладно!- Любка как-то моментально успокоилась, махнула рукой в перстенёчках и сунула в рот кусок сыра Ломбер, который, как и мартини, принесла с собой.- Туда ему и дорога! Ублюдок. Квартиру только жалко. Хорошая. Двушка, в центре… На две однокомнатные не потянула, правда. Гостинки предлагают. Вот я чего и говорю… Я свою долю в нашей с тобой квартире продам. Доплачу к гостинке и однокомнатную куплю. Ты мою комнату освободи от мебели, пусть покупатели видят, что она достаточно просторная, ладно?
        -Хорошо, освобожу.
        Квартира, в которой мы жили с Павлом, действительно, перешла к нам с Любкой по наследству от родителей. Так что часть принадлежала ей по закону. Пользуясь этим самым законом, Любка в своё время и отказалась прописать на нашу жилплощадь моего мужа. Против закона не попрёшь, владелица половины квартиры своего согласия на прописку нового члена семьи не дала, так Пашка и жил тут, на птичьих правах. Что и выносил частенько в пылу наших с ним потасовок на авансцену, приживалу, мол, сделали из меня. А я что, я ничего, я бы прописала.
        -Ладненько, сестрёнка, не пропадай!- Любка почмокала напомаженными губами в воздухе, прижавшись щекой к моей щеке. Точь-в-точь, как делала Ирка.- Постарайся из дома особо не выходить, покупатели будут комнату смотреть. Ну, я побежала. Пока!
        Мебель из второй комнаты я перетащила в свою. Перенесла из кухни электрический чайник и многочисленные травки и листочки, которые я заваривала вместе с терпким чаем. Перевесила из коммунальной теперь кухни свой старенький, но такой уютный абажур, который ещё мама обшивала тяжёлыми золотыми кистями, отодранными от износившейся бархатной скатерти. Вот, теперь, вроде, всё моё на месте.
        Комнату купила семья: муж, постоянно уставший инженер лет сорока, его жена Зоя, женщина без возраста в вечном халате и бигуди на коротких с химической завивкой волосах, и двое их детей. Мальчику было восемь. Девочке четыре.
        С момента их вселения я совсем перестала бывать на кухне. Там царила Зоя. От этой женщины веяло чем-то таким… невероятно постоянным. Казалось, могут сменяться эры и эпохи, государственный строй и климат, а Зоя всегда останется всё той же Зоей: в своём фланелевом халате, в оранжевых бигуди, грохочущая кастрюлями на кухне. Иногда они ругались с мужем. Дети на это зрелище не допускались, их родители вытуривали на кухню. Они сидели там терпеливые и смирные. А больше ничто и никогда не нарушало вялотекущий быт этой нормальной семьи.
        Однажды мне позвонил Павел. Как всегда, немного заикаясь и смущаясь, попросил развод.
        -Зачем тебе?- я ужасно не любила бегать по всяким чиновничьим кабинетам, писать заявления и вообще что-либо просить. Почему-то в государственных учреждениях всегда появляется чувство, что ты ПРОСИШЬ, даже если это ЧТО-ТО принадлежит тебе по закону.
        -Женюсь,- коротко ответил Пашка.
        -А-а-а, понятно. Хорошо… Поздравляю.
        -По крайней мере, она не потребует от меня жить в прихожей на коврике!
        -То есть?
        -Она меня сразу пропишет, а не будет делать из меня…
        -Хорошо, Паша, я всё оформлю,- я повесила трубку. Меня, меня, меня… Почему Пашка разозлился? Никому нельзя верить.
        В этот вечер Зоя ругалась со своим инженером. Дети уже часа полтора торчали на кухне. Кажется, тоже ссорились. Оттуда слышались рёв девочки и душераздирающий лязг, похоже, сын моих соседей лупил чем-то железным по днищам кастрюль. За стенкой орали родители и их телевизор.
        Я пыталась читать, натянув на голову одеяло и вооружившись фонариком. Ничуть ни бывало. Гром и молнии, производимые соседями, не оставляли мне ни единого шанса. Я встала и отправилась на кухню, чтобы угомонить хотя бы разбушевавшихся детей.
        Не успела я отпереть свою дверь (пришлось на скорую руку приколотить к ней защёлку, когда из моей комнаты стали пропадать разные мелочи), как с треском распахнулась дверь соседней комнаты. Оттуда вылетела разъярённая Зоя. Бигуди воинственно торчали на её голове, а некоторые повисли на полураскрутившихся, пожжённых химической завивкой прядях.
        -Ааааа,- ласково пропела она - На ловца и зверь бежит. Что, сука, хорошо устроилась?!
        Я опешила.
        -Зоя Владиславовна…
        -Я тридцать шесть лет как Зоя Владиславовна!!!- ласковый голос за секунду преобразовался в неистовый вой. По крайней мере, я узнала, что ей тридцать шесть.- Своего мужика выставила, дак, на чужого влезть хочешь?!
        -Спятила?!- из комнаты высунулась подвыпившая физиономия инженера - Да ничо такого не было! Совсем рехнулась, дура!
        Почему-то мне стало смешно. Кажется, меня пытаются записать в разлучницы. Я повернулась и сделала шаг в свою комнату. Зоя рванулась следом. Схватилась за дверную ручку, дёрнула. Защёлка, плод моих титанических усилий, со звоном разлетающихся в разные стороны гвоздей, выскочила из дверной стружечной плиты, как пробка из шампанского. С Новым Годом!
        Люблю май. Листья ещё такие молодые, ароматные, не испорченные городским смогом и пылью. Смолой пахнет. Особенно ночами… И уже тепло. Я сидела за трубой, на крыше своего дома. Когда становилось возможным по температурным соображениям, я частенько теперь забиралась сюда. Обхватишь колени руками, лицо к небу поднимешь и, кажется, попадаешь в другой мир. Крыша - очень хорошее место. Хотя бы потому. Что сюда не забираются уважающие себя обыватели. Они сидят вечерами дома, на своих семейных кухнях и пьют сладкий чай. Иногда даже с пирогами. Или смотрят телевизор.
        А у меня нет телевизора. И пироги я печь не люблю. Ленюсь. А чай люблю только горький, терпкий, с ароматом пряных трав. Да и себя я не уважаю… Так что мне здесь самое место.
        Мне было хорошо. Ужасно не хотелось возвращаться домой. Зоя находилась в состоянии войны со всем миром, а, главное, со мной. Дети орали, словно павианы в брачный период. Инженер пил и, видимо, в пику жене начал оказывать мне недвусмысленные «знаки внимания» в российском стиле: то в коридоре прижмёт, то на кухне в лицо перегаром дыхнёт… А тут, на крыше, было только небо, синий ночной воздух и аромат смолы.
        Неожиданно я почувствовала на себе чей-то холодный взгляд. Повернула голову влево, увидела два светящихся зелёных глаза. Цепкие, гипнотизирующие и невероятно знакомые.
        -Ирка?- это вырвалось у меня помимо воли. Помимо сознания и разума. С ума что ли схожу?
        Темнота зашевелилась и превратилась в обычную чёрную кошку, худую и довольно облезлую. Да, Иркины глаза базировались именно на морде этого мифического животного.
        -Привет,- просто сказала Кошка. Точно говорящие кошки были само собой разумеющимся событием, повседневным явлением, так сказать.
        -Привет,- ответила я и почему-то успокоилась.- Ты как тут?
        -Да вот так…- мне даже показалось, что Кошка наморщила лоб, совсем как моя бывшая подруга.- Ты ж знаешь, наверно, с самоубийцами у нас там круто.
        -Ну, да…- я кивнула, словно всегда была жительницей инфернального ТАМ, о котором сказала Кошка-Ирка.
        -Так-то ничего,- священный зверь Древнего Египта уселся рядом со мной и тоже поднял худую мордочку к небу.- Зимой, вот, только плохо. В подвале такое общество, что… сама понимаешь. К теплотрассе просто не пробиться. А так ничего, ничего… Возле ресторана сахи стоят, еды полно. Только надо смотреть, чтоб собак не было. Вчера одного нашего задрали, сволочи. А так ничего, ничего… Ты-то как?
        -Да тоже нормально,- впадать в долгие рассказы о своём житье-бытье мне не хотелось. Может ли волновать кошку то, что какой-то алкаш-инженер лапает меня в когда-то моей собственной квартире за задницу? Или то, что уполномочившие меня пойти к шефу с общими требованиями коллектива коллеги вдруг сами же начали нашушукивать начальству про меня какие-то небылицы, когда начались репрессии. Вследствие чего я и вылетела с работы. Это же всё людское… Не кошачье. Никому нельзя верить.
        -Как Павел?- зелёные глаза Ирки печально сверкнули. То ли и впрямь любила?
        -Вроде, неплохо. Женился недавно…
        -Скотина!- Кошка зло фыркнула.- Ты прости меня, ладно?
        -Да зря ты мне ничего про вас тогда не рассказала, Ир. Если вам оно важно было… я бы…
        -Того-то я и боялась, что ты бы,- огрызнулась Ирка.- Не живая ты какая-то. За своё же стоять не умеешь. А в жизни надо зубами своё держать, когтями… Сколько я тебе говорила? Ты бы мне его отдала, а я бы всю жизнь потом себя виноватой чувствовала, точно у ребёнка игрушку последнюю украла.
        -Скажешь тоже, игрушку… Пашка разве игрушка?
        -Да все мы игрушки,- философски заметила Кошка.- В свою песочницу никого пускать нельзя. Держать надо, бороться!
        -Не хочу я бороться,- отмахнулась я.- За что бороться? За квадратные метры? Дак, на них что-то особого счастья я не чувствую. Даже вот если бы у меня не моя нора была, а… янтарная комната, допустим. Один фиг. За любовь? Тоже, знаешь ли… если любви нет, бороться бесполезно. А, если есть - чего и бороться за неё? Много вон ты выиграла от своей борьбы? Счастье тоже так - или оно есть, или нет. Бороться не имеет смысла, только силы растратишь, да в шуме и мышиной возне всю жизнь проносишься.
        -Ох и дура ты, подруга,- Кошка укоризненно покачала головой.- Дурой жила, живёшь и помрёшь дурой. Всё всем раздала, а сама вот тут сидишь.
        -Сижу, ага. И, знаешь, Ирка, мне тут хорошо. Так хорошо, как не будет нигде и ни с кем, из кого или чего я отдала. Я тут свободна… от всего.
        -Нашла чему радоваться!
        Мы долго сидели молча. Вдыхали запах майского ультрамарина и бесконечности. Неожиданно Ирка поднялась на лапы и потянулась всем кошачьим телом.
        -Женился, значит, говоришь Пашка?
        -Женился.
        -А когда?
        -Да к Новому Году, вроде…
        -Дрянь! Полгода не прошло, как я…
        -Да ладно тебе, Ир.
        -Это тебе ладно, а мне не ладно!- Иркина шерсть встала дыбом, глаза превратились в две светящиеся изумрудным страшным светом щёлки.
        -Даже сейчас успокоиться не можешь…
        -Я теперь из-за него никогда успокоиться не смогу!- прошипела Кошка.- Успокоиться… хм… упокоиться…
        -Ириш, да при чём тут он? Ты же сама…
        -Ну, хватит!
        Иркина злоба начинала меня раздражать. Даже теперь, будучи по ТУ сторону, она всё цеплялась за что-то временное. Бесилась. Пыталась вскочить в уходящий поезд. Жаждала мести. А ведь ей дано куда больше… она свободна. Кошка не скована никакими человеческими условностями, но может при этом, как и мы, ощущать эти майские запахи. Кошке никто не лжёт. Кошки не умеют плести интриг. Кошка засыпает там, где ей нравится а, проснувшись, идёт, куда вздумается. А главное, все крыши мира принадлежат кошкам…
        -Хочешь, я дам тебе своё тело на недельку?- моё предложение прозвучало дико, но почему-то я даже не сомневалась, что это в нашей власти.
        Ирка посмотрела на меня с долей ужаса. Но всё же основной огонь в этих знакомых зелёных глазах был зажжён надеждой.
        -Ты это серьёзно?! И ты бы…
        -Почему нет? Тебе же хочется доделать что-то в образе человечьем.
        -Очень…
        Я выгнула спину и с наслаждением потянулась. Кошачье тело было мне впору. Оно было гибким и ловким, только и прыгать с крыши на крышу. А кошачье обоняние улавливало такие тончайшие нюансы ароматов, что в том неуютном человеческом теле мне и не снились. А кошачье зрение? А это чувство пружин в мягких невесомых лапах?! А это удивительное Знание, что весь мир принадлежит тебе?!! Что ты свободен в нём…
        Через неделю, как и было условленно, я снова явилась на эту крышу. Ирка нетерпеливо ходила взад-вперёд, она ждала меня. Морщила, как она привыкла, когда-то МОЙ лоб… Видимо, неделя в моей шкуре наделала ей много бед.
        Я хищно подглядывала за ней из-за трубы ещё минут сорок. А потом мягкими, пружинистыми прыжками понеслась прочь, восторженно упиваясь лёгкостью движений и ароматами ночи. Скоро лето.
        Никому нельзя верить. Никому нельзя верить, Ира! Никому!!!

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader, BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к