Сохранить .
Воробей, том 1 Андрей Дай
        Поводырь #5
        Поводырь-5
        В Петербурге умирает друг и покровитель Лерхе, император Николай. Преобразования, проводимые Поводырём, под угрозой. Слишком много претендентов на трон Державы, слишком сильно раздражает власть имущих неуправляемый, не контролируемый попаданец.
        Воробей, том 1
        Пролог
        АНДРЕЙ ДАЙ
        ВОРОБЕЙ Т.1
        РОМАН
        
        §5
        Вопреки предсказанию врачей, утром двадцать второго января, в среду, Николай очнулся. Предыдущей ночью профессор Юлий Карлович Трапп сумел-таки влить сквозь плотно стиснутые зубы императора свою микстуру. Чем вселил в нас, дежуривших у постели больного уже вторые сутки, слабый луч надежды.
        Прежде, еще вечером, отличный врач и просто хороший человек, лейб-медик двора, Николай Федорович Здекауер, сказал, что ежели после принятого лекарства Самодержец Российский откроет глаза, то это живительное снадобье может, если не совершенно, то, по крайней мере, надолго отдалить угрозу катастрофы.
        Признаю: мы были готовы хвататься за каждую соломинку. Тут же, после заявления маститых эскулапов, все оказались тем более воодушевлены, как прежде подавлены. В огромном дворце воцарилась тишина. Императрицу все-таки уговорили хоть не на долго смежить веки, а остальные - в том числе и я, расположились на снесенных в приемную кабинета царя диванах. В Зимнем стало так тихо, так мертво, что можно было решить, будто бы строение и вовсе необитаемо. Галереи, залы и переходы на Николаевской половине были переполнены людьми, но ни единый из них не находил в себе отваги вымолвить и слова. Лишь вслушивались в малейшие шорохи, со страхом ожидая того или иного исхода.
        К приезду Опольцера, знаменитого невролога, приглашенного из Вены по совету Здекауера, император все-таки открыл глаза. Двор смог, наконец, говорить. Всем казалось, что худшее уже позади. Что теперь-то уж, при таких-то уж докторах, все непременно будет лучше.
        Николай всех узнавал и со всеми здоровался. Мне показалось, по изможденному скоротечной болезнью лицу его, моего друга и повелителя, промелькнула-таки тень неудовольствия тем, сколько народу набилось в его... в их с Марией Федоровной спальню. Однако же, Николай Александрович всегда умел хорошо сдерживать эмоции. Так что ни слова упреков мы не услышали.
        К девяти часам завершился консилиум врачей. Широкой публике вердикт вынесен так и не был, однако чуть позже протопресвитер Бажанов предложил царю приобщиться Святых Тайн, что тот и исполнил с полным сознанием. Подданных исповедующих другие, нежели православие, религии из комнаты больного удалили, но едва заливающийся слезами священник вышел, все немедля вернулись. Достаточно быстро, чтоб увидеть сияющее счастьем лицо Властелина Державы.
        - Верую, Господи, поручаю себя бесконечному милосердию Твоему... - вновь и вновь повторял громким шепотом Николай Второй, сверкая кажущимися огромными глазищами.
        - Ангел, - воскликнул кто-то из придворных дам. - Он просто Ангел!
        После император жестом подозвал своего секретаря, и тот, с мокрыми от слез щеками, срывающимся от волнения голосом, предложил подходить по очереди для прощания с государем.
        - Прощайте, сударь, - все еще легко различая лица, говорил каждому Николай. - Прощайте, сударыня.
        И это продолжалось до тех пор, пока утомление не победило природную вежливость. На несколько минут он снова впал в забытье, и не открывал глаз, пока дежуривший у постели больного доктор не выпроводил столпившихся в небольшой комнате людей в приемную.
        Однако стоило к постели вернуться императрице, государь широко распахнул глаза и потянулся взять ее за руку. Потом лишь, стал вглядываться в сумрачные, не освещенные углы помещения, выискивая там брата.
        - Саша! - улыбнулся он, когда Великий Князь торопливо приблизился к ложу. - У тебя золотое сердце и такая чудная душа! Береги мою Минни, и маленького Шуру! Теперь же обещай мне это!
        Тут же услышал заверения розового от волнения Александра, что тот исполнит последнюю просьбу умирающего брата и государя. Что вызвало расслабленную улыбку на бледном лице Николая. Позже Самодержец повторял свой наказ и остальным своим братьям, каждый раз встречая один и тот же ответ.
        Я, стоя рядом с кроватью на коленях, терпеливо ждал, когда же мой друг отыщет в себе силы проститься и со мной тоже. И когда это время, наконец, наступило, силы уже почти полностью покинули изнуренное проклятой болезнью тело.
        - Герман, мой друг, - заплетающимся языком выговорил государь. - Россия. Soignes... la... bien...
        Улыбка так и осталась на его лице до самого конца. Николай Второй не обнаруживал более никаких страданий, однако ничего связного до самого конца больше не говорил. До полуночи, когда Трапп, все еще на что-то надеявшийся, влил в рот больного очередную микстуру, государь лежал спокойно. Дышал тяжело, сквозь кожу выступала испарина, будто бы ему было жарко.
        В час пополуночи Самодержец открыл глаза и внятно произнес: "Стоп, машина!". Душа моего друга и императора Российской Империи отлетела в мир иной с теми же словами, что сказал последними другой император - Николай Павлович.
        Никса умер в час ночи, двадцать третьего января, одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года.
        §5.1. Январь потерь
        §5.1. ЯНВАРЬ ПОТЕРЬ
        Время никого не щадит. Не побоюсь сказать откровенную банальность, но за всю историю человечества, ни одному человеку так и не удалось помолодеть. Секунды складываются в года. Года стирают, вымывают из человека силы, здоровье, а иногда и саму жажду жить. Уходит в неведомые дали, в память, в сухие строки учебников, время. И вместе с ним уходят люди.
        Январь одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года стал для меня, для нас, для Империи, месяцем потерь. Второго тихо скончалась Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессенская, с пятьдесят пятого года известная миру как императрица Мария Александровна. Императрица-мать. Младшему ее сыну, Великому Князю Павлу Александровичу только-только исполнилось пятнадцать...
        Дорогая моему сердцу Великая княгиня Елена Павловна пережила подругу ровно на неделю. Странная болезнь - в три дня выжегшая полную сил и энергии Принцессу Свободы, и мы, старожилы ее незабвенных четвергов в Михайловском, сестры Крестовоздвиженской общины, и остальные, знавшие ее, люди погрузились в пучину скорби.
        Похороны собрали небывалую толпу народу. Десятки тысяч петербуржцев вышли на промерзшие улицы, чтоб проводить в последний путь выдающуюся женщину. Ах, еслиб все они знали, что не пройдет и месяца, как им снова придется одеваться потеплее для долгого стояния в молчаливых шеренгах, провожающих траурный кортеж. Двадцать третьего января умер Великий Император Николай Второй, за восемь лет царствования совершивший довольно деяний, что бы встать в один ряд с Петром Первым и Екатериной Второй. Умница, невероятный хитрован, гений интриги и острожный реформатор. Мой покровитель и друг.
        Замерли стрелки. Время остановилось. Где-то там, за окнами, будто бы в ином мире, продолжало садиться и вставать солнце. По улицам стучали копыта и подкованные сапоги марширующей гвардии. Быть может даже, умом могу это допустить, смеялись люди. Не знаю. Я этого всего не видел. Будто бы снова, как много лет назад в Сибири, во мне поселился кто-то еще. Кто-то другой, холодно отмечающий пролетающие мимо события. Фиксирующий выражения лиц, злые, злорадные или скорбные шепотки придворных. Все видящий и все запоминающий. Подталкивающий меня прислушаться-таки к голосу разума, и отправиться в Мраморный дворец, где собрались дядья и братья почившего царя, дабы решить судьбу Державы.
        Нужно, нужно было ехать. Прямо скажем, едрешкин корень - необходимо. И потому что Слово дал, поклялся умирающему другу позаботиться об осиротевшей империи. Но и кроме того...
        Ну почему у нас в Санкт-Петербурге ничего не может случиться просто так?! Почему вся остальная страна живет просто, а у нас все происходит каким-то изощренным, извилистым путем? Почему за любым и каждым словом ищут второй, а то и третий смысл. Почему у нас при дворе возможен разговор и вообще без слов? Жестами, позами, мимикой. Как так вышло, что последний взгляд Николая, брошенный на императрицу стал значить для меня больше, чем не особенно внятная фраза на французском?! Но он, стоя уже на пороге Вечности, вымолвил одно, имея в виду другое. Государь это понимал, как поняли и мы с Минни. Нет, не только несчастную нашу Родину передавал моим заботам Никса. Тот его взгляд, мимолетный жест исхудалой ладошкой, яснее ясного говорил опытному царедворцу: "будь верной опорой для Марии Федоровны, сохрани трон для моего сына".
        - Извольте следовать за мной, Герман Густавович, - процедила сквозь плотно сжатые зубы императрица, когда двадцать третьего утром слуги подняли меня с колен у постели почившего Николая. - Ныне нам надобно поговорить.
        И я, пошатываясь на слабых, будто бы не своих ногах, поплелся следом за шелестящими по паркету юбками императрицы. Как в тумане. В мареве. И если бы не тот, вдруг снова вселившийся в меня некто, не видел бы и не слышал ничего вокруг.
        - Взгляните на это, сударь, - холодно, или даже - безжизненно, выговорила Минни, протягивая мне свернутый и прошитый бело-золотой нитью с красной печатью лист плотной, гербовой бумаги. - Вы вообще способны сейчас мыслить?
        - Да-да, Ваше Императорское Величество, - дернулся, словно бы очнувшись, поспешно пробормотал я. И оглянулся, чтоб выяснить как много вокруг свидетелей моего постыдного поведения. И едва сдержался, чтоб кроме как легким движением брови не выдать свое удивление тем обстоятельством, что в кабинете императрицы никого, кроме нас и доверенного секретаря Никсы, добрейшего Федора Адольфовича Оома не оказалось.
        - Берите же, Герман, - нетерпеливо качнув документом, кажется, более мягко напомнила Минни. - Сейчас я не стану передавать вам, мой рыцарь, все бумаги, что оставил для вас Он…
        Она запнулась, прикусив губу. Сколько же раз я пребывал в восхищении от ее умения владеть собой! Ныне она тоже справилась с накатившими чувствами за какую-то минуту.
        - Никса считал их очень важными, те бумаги. Но теперь вы должны прочесть это.
        Ее руки дрожали. Я это понял, только когда вдруг выяснил, что и моя ладонь слегка вибрирует. После бессменного трехдневного бдения у постели умирающего, в членах совершенно не оставалось сил. На счастье мозг продолжал работать. Удивительно четко, механически, безотказно, эффективно.
        Перевитым шелковой нитью грамотой оказался последний Манифест почившего государя. Им Николай Второй до исполнения наследнику престола шестнадцати лет, назначал Регентом Империи свою супругу, Ее Императорское Величество, императрицу Марию Федоровну.
        Вполне ожидаемо и совершенно невероятно, хотя и чрезвычайно желательно, как мне тогда казалось. Дагмар в курсе всех дел и начинаний Никсы, и ей не пришлось бы терять время на ознакомление с положением дел в Империи. Это, во-первых. А во-вторых, если бы мне удалось сохранить за собой пост товарища Председателя Комитета министров по гражданскому управлению, ее регентство здорово облегчило бы жизнь. Уже и не вспомнить - сколько раз в наших с Николаем спорах по тому или иному поводу, императрица принимала мою сторону. Что, зачастую, и склоняло чашу весов в пользу предложенного варианта.
        Кругом хорош этот, прощальный, манифест. Если, конечно, не считать, что обнародование этой императорской воли легко может привести страну к полному бардаку. Или, не дай Бог, еще к чему-нибудь похуже. Вроде табакерки или шелкового шнура и тихого дворцового переворота, который сметет и Дагмар, и маленького, восьмилетнего, цесаревича Александра Николаевича. И вашего покорного слугу заодно. Потому как ни братья почившего царя, ни дядья, ни высшие вельможи никогда не смиряться с главенством датской принцессы. Я не говорю о том, что по Закону женщине вовсе не разрешено править в Российской Империи вперед мужчин. И о том, что Манифестом семидесятого года, на случай скоропостижной смерти Императора Николая, правителем страны объявлялся Великий князь Александр Александрович, а императрица Мария Федоровна - опекуном маленького Шурочки.
        В голове немедленно промелькнули лица людей, от доброй воли которых может зависеть - достанется опустевший трон вдове Николая, или нет. Члены императорской семьи, предводители тех или иных придворных партий, министры, военачальники, крупнейшие фабриканты, купцы и землевладельцы. Члены пресловутых Английского и Яхт-клубов. Те, к чьему мнению прислушиваются, за кем "в килевой струе" следуют господа попроще.
        Не слишком-то их и много, этих весьма важных господ. Пожалуй, что и пальцев рук хватит, чтобы всех перечислить. Не считать же обладающим достаточным весом во внутренней политике, или обладающим столь уж значительным влиянием при дворе, чтоб ниспровергать властителей, того же Валуева! В семьдесят втором Петр Александрович занял кресло министра Государственных имуществ, и оказался весьма полезным на этом посту. Хотя бы уже тем, что всегда послушно исполнял распоряжения Комитета, и принципиально не обсуждал, с кем бы то ни было проводимые нами реформы. О Валуеве говорили, что он, как верный слуга царя, и вовсе не имеет своего мнения. Мне было со всей достоверностью известно, что это всего лишь досужая болтовня недоброжелателей. Министр умел быть изобретательным и находчивым. Но вот харизмы, умения настоять на своем ему действительно недоставало.
        Другое дело - Шувалов! Вот в ком энергии - на троих. Военный человек до мозга костей, не обладающий знаниями ни в экономике, ни в юриспруденции, все те годы, что пребывал начальником Третьего - Общественного благочиния и порядка - отделения Службы Имперской Безопасности, непрестанно пытался вмешаться в ход идущих в Державе преобразований. Неустанно собирал какие-то партии, затевал акции и подговаривал виднейших журналистов на какие-то совершенно неуместные выходки. За что, в итоге, и поплатился. От службы в СИБ отставлен, и отправлен в почетную ссылку - послом Империи в Великобританию.
        Жаль, что не на Марс какой-нибудь. Потому как этот человек воцарению Марии Федоровны станет противиться изо всех сил. Хотя бы уже потому, что датчанка принимала активнейшее участие в деятельности покойной Елены Павловны, а Шувалова пропагандируемые Принцессой Свобода принципы социальной справедливости попросту бесили до ядовитых слюней. То, что в своих полтавских имениях Великая княгиня дала крестьянам волю еще до Манифеста шестьдесят первого года, и что именно оценка благосостояния тех крестьян послужили для вечно колеблющегося Александра последней каплей для подписания судьбоносного документа, теперь ляжет черным пятном и на Марию Федоровну.
        И в этой борьбе против Ее величества Регента, Шувалова охотно поддержит немецкая партия - серая, вездесущая тень за плечами всех Государей Российских, с Петра начиная. Им датчанка, ни на секунду не забывающая об унижении ее первой Родины от Пруссии, на троне Восточного Колосса не нужна. Николай и так уже, в сравнении с Александром Вторым, несколько отдалился от Берлина. Нет, русская дипломатическая служба продолжала поддерживать устремления рожденной на земле побежденной Франции, в Версале, Германской империи. Слишком много общих интересов. Слишком многое связывает два Великих народа. Но и "душа нараспашку" Александра Николаевича, плавно сменилась Николаевским равноправным партнерством.
        В семьдесят первом, когда армия Франции капитулировала под напором прусских штыков, а Наполеон Третий отрекся от престола, мы, Россия, здорово поживились на плодах чужих побед. Начиная с денонсации Парижского трактата, запрещавшего прежде иметь нам флот и крепостные сооружения на берегах Черного моря, и заканчивая новыми таможенными пошлинами. Берлин обложил Париж такой контрибуцией, что экономика Германии получила знатного пинка, и просто не могла не развиться. А ведь мало произвести! Нужно еще и продать! Немецкие товары хлынули на рынки России. Как было не снять сливки и не защитить отечественного производителя?
        Бисмарк с Вильгельмом зря решили именно так реформировать валютную систему молодой империи. Тем более - зря, что не удосужились посоветоваться с нами. Представляю, какой удар бы нам нанес переход Германии с серебряного стандарта на золотой, если бы мы, что называется: ни сном, ни духом об этом не подозревали. Благо, служащие созданной в шестьдесят девятом на основе Третьего отделения СЕИВ канцелярии Службы Безопасности Империи не даром едят свой хлеб. О планах немцев нам стало известно задолго до реальных реформ, и поздней осенью семьдесят первого газеты печатали на одной своей странице сообщение о введении единой германской денежной единицы - золотой марки, а на другой - Манифест Государя Императора об изменении закона о взимании таможенных пошлин с ввозимых в Империю товаров. Сборы с высокотехнологичных товаров, вроде паровозов, оружия и станков были увеличены в десять раз. Причем оплата с тех пор должна была производиться в валюте страны - где товар был произведен. И немецкие фабриканты, желающие продать свою продукцию в России, обязаны теперь платить пошлины своими goldmark.
        Могли ли Николай, близкий родственник кайзеру Вильгельму, или товарищ первого министра Лерхе - вообще этнический немец, быть изобретателями такого по-византийски коварного закона? Симпатизирующие объединившейся, наконец, Германии русские немцы решили, что нет. И тут же выбрали ответственного. Вернее - ответственную. Императрицу Марию Федоровну, не скрывающую своего отношения к Берлину. Выходило, и немцы, при всей своей традиционной лояльности к власти, способны подпортить Дагмаре жизнь.
        Однако, у этой, немецкой, медали была и обратная сторона. Чем больше противились бы регентству императрицы русские немцы, тем охотнее ее поддержали бы набирающие силу славянофилы.
        Хотя, это слово не особенно подходило к тому явлению, что родилось на просторах Державы стараниями незабвенного князя Мещерского. Вово продолжал эпатировать публику своими невообразимыми, а-ля рынды эпохи Ивана Грозного, кафтанами. Но толку с этого было чуть. А вот декларированное в семидесятом году равноправие всех ветвей православной церкви, что означало полное и окончательное решение вопроса дискриминации старообрядцев, сделало для славянофильского течения значительно больше.
        И тут моей заслуги вовсе не было. Решение, кстати - совершенно для меня неожиданное, но искренне приветствуемое, принял Никса самостоятельно. Большое влияние, конечно, на молодого царя оказали его старый учитель, историк Соловьев, утверждающий, что староверие - естественная реакция простого народа на чрезмерную европеизацию России.
        Все одно к одному. Буквально за пару месяцев до опубликования Манифеста о равноправии религий, мы, так сказать, малым кругом обсуждали общую идею наших преобразований. Вот во время тех посиделок в памятной библиотеке Аничкова дворца у Великого князя Александра Александровича, и прозвучало "вера в собственные силы". Я едва чаем не подавился. Нам, слушателям высших партийных курсов, суть северокорейской идеологии - чучхе, провозглашенной в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году товарищем Ким Ир Сеном, так и объясняли. Именно этими же словами.
        Впрочем, в устах Николая Второго, смысл лозунга стал совершенно иным. Никакого железного занавеса, противостояния всему миру и жесткой экономии всего на свете вместо поставок недостающего из-за границы. Нет! Только то, что мы, русские - не хуже и не лучше других европейских народов. Так же можем работать, изобретать и строить. Нужно лишь поверить в себя, перестать непрестанно кивать на заграницу, по всякому поводу и без, и научиться жить своей жизнью. Начать же нужно было с сосредоточения. С открытия возможностей для представителей всех народов и вероисповеданий трудиться на благо Державы.
        К слову сказать, этим самым шагом, Николай еще и разрушил одну из идеологических платформ вялотекущего народничества. Не сказать, чтоб эти, гм, странные люди особо досаждали. Однако, битва за умы, за юношескую энергию, за симпатии максимально широких слоев населения страны, была принята одним из главных направлений деятельности правительства. Наряду с повышением благосостояния - читай покупательской способности, индустриализацией и перевооружением армии.
        Все связанно. Идеология и состояние экономики. Моральный дух армии и продуктовая корзина в крестьянских семьях. Качество паровозов и количество грамотного населения. Так или иначе, одно цепляет другое, и выходит их третьего. Один из духовных лидеров народников, господин Чернышевский, считал крестьянскую общину патриархальным институтом русской жизни, призванный выполнить роль, так сказать, "товарищеской формы производства". Или, говоря лаконичным языком двадцать первого века - община, в надеждах общинных социалистов, должна была стать чем-то вроде колхозов. Но чем нечто подобное закончилось сто лет вперед и в другом варианте истории - мне было прекрасно известно.
        Для наших планов община была ярмом. Атавизмом. Пережитком прошлого. Кандалами, мешающими свободному перераспределению рабочей силы. А значит, община должна была кануть в Лету. Тем более что старообрядческая патриархальность нам больше в этом помешать не могла.
        Народники всерьез полагали, будто бы прежде гонимые, держащиеся друг за друга,всевозможные поповцы, беспоповцы и единоверцы, встанут естественным щитом против социального расслоения крестьян. А мы, уравняв права конфессий, открыли им двери в большой бизнес. К большим деньгам и общественному признанию. К участию в жизни страны. Не удивительно, что множество людей не смогли удержаться от такого соблазна. Да, конечно. Они все еще держались своего круга, всегда были готовы помочь единоверцу и тянули за собой менее активных братьев по вере. Но их замкнутые общины в одночасье ушли в историю.
        Так вот, эти самые приверженцы веры дедов, и составили основную массу славянофилов. Не потому, что расхаживали в старомодных костюмах, а потому что воспитаны были в архаичной среде замкнутых, живущих прошлым, патриальхальных общин.
        Эти Цибульские, Кокоревы, Прохоровы, Морозовы, саратовские Мальцевы - "хлебные короли", способные диктовать цены на зерно лондонскому Сити, московские Трындины, которые в оптических приборах с немецким Цейсом на равных, Третьяковы, Рябушинские - одевающие пол страны в свои ситцы, и десятки, сотни других староверов, очень быстро заявили о себе. Большинству из них хватило четырех лет, чтоб удвоить капиталы. По сведениям Статистического департамента МВД, на конец прошлого, семьдесят четвертого года, совокупное состояние купцов и промышленников - выходцев из старообрядческих общин - составило почти полтора миллиарда рублей. Два бюджета России, едрешкин корень! Каким бы презираемым дворянами не было купеческое сословие, не считаться с политическим весом этаких-то деньжищ просто невозможно.
        И я, благодаря давным-давно, еще в Томске, созданной Торгово-промышленной палате, имел некоторое влияние на виднейших богатеев страны. Это кроме административного ресурса, конечно. Исключительно личными заслугами и длительными партнерскими отношениями.
        С Великим князем Константином Николаевичем нас тоже многое связывало. Он покровительствовал министру финансов Рейтерну, и военному министру Милютину. И если с Михаилом Христофоровичем мы первый год по восшествии Николая на престол чуть ли не ежедневно виделись, пребывая если не в дружеских, то уж в приятельских отношениях, то с Дмитрием Алексеевичем как-то дружба не заладилась. Очень уж ревниво тот относился к моим попыткам вмешаться в реформы военного ведомства.
        Прежде, в бытность свою начальником Томской губернии, помнится, удивлялся тому, как тесно связаны между собой старожильские семьи в Западной Сибири. Изощренные родственные связи, соседство или стародавняя вражда объединяли первопоселенцев в один особенный, отличный от коренной России, этнос.
        Потом, уже в Петербурге, столкнулся с тем обстоятельством, что и тут - одна большущая деревня. Всюду одни и те же фамилии, перепутанные родственные нити и кумовщина. Помню, с какими трудностями мы в Томске столкнулись, когда затевали тамошний Механический завод. Если рабочую силу еще, худо-бедно, как-то можно было по сусекам наскрести, то с инженерами, а особенно с главным инженером - была настоящая беда. И тут, кто-то из столичных покровителей порекомендовал мне замечательного специалиста, изобретателя, педагога и ученого, профессора Степана Ивановича Барановского.
        С появлением в Сибири профессора, дело пошло на лад. В семьдесят третьем завод даже выпустил паровоз собственной разработки. Какой-то там, если верить восторженным статьям Ядринцова в Томских Губернских Ведомостях, весь из себя чудесный. Неимоверно мощный и потребляющий ничтожно мало топлива. Газетку ту, я с огромным удовольствием, показал министру Путей Сообщения. Уж кому как не генерал-инженеру Мельникову, положено лучше других разбираться во всех этих паровозных штучках. А Павел Петрович взял да и отправил в столицу Западной Сибири особую комиссию, а потом и заказал на Барановском заводе пятьдесят таких тягачей для Российских Императорских Железных дорог. И триста вагонов, и какие-то еще железнодорожные причиндалы. Всего на сумму в шестнадцать миллионов. Сделка века, едрешкин корень. По углам пошли шепотки, будто бы не чистое тут дело. Будто бы это я, пользуясь близостью к трону, пропихнул выгодный заказец для фабрики, в которой долю имею. Гнусные пошли разговорчики. Нехорошие. Я даже, дабы опередить доброжелателей "не в силах скрывать столь важные сведения от своего Государя", поделился с
Николаем курьезом о заказе МПС. О том, как статейка, вовремя попавшая на глаза кому надо, может создать этакие-то преференции для молодого сибирского предприятия.
        Ну, вот. Вечно меня куда-то в сторону уносит, стоит о родном Томске вспомнить. Я о Барановских - отце с сыном - хотел сказать. А вывернул опять на паровозы. Между тем, пушка, с чертежами которой отпрыск Степана Ивановича, Владимир Степанович ко мне в столицу явился, уж точно не менее, а, быть может, и более важна, чем новейшей системы паровая машина.
        Так уж Господом нашим, Иисусом Христом положено, что в пушках я столь же много смыслю, сколь и в металлургии. То есть - по верхам, на уровне слегка просвещенного обывателя. Заметьте - я сказал обывателя, а не пользователя. Потому как, пока на заводе Нобеля первое орудие Бараноского-младшего не выполнили, и на полигон под Ораниенбаумом не привезли, я пушки и видел только в виде медных исторических экспонатов, коими мы китайцев в Чуйской степи пугали.
        Размер снаряда ни меня, ни специально приглашенного на демонстрацию новинки герцога Мекленбург-Стрелицкого, не впечатлил. А вот скорострельность - да. Георг-Август вообще большой любитель всего бахающего и взрывающегося. И чем новее, чем современнее бахалка и взрывалка, тем в большем восторге будет этот большой ребенок. В общем, выписали Володе предписание Главного Артиллерийского Управления - довести калибр как минимум до трех дюймов, а при возможности - и более. Разработать удобный лафет и предложить несколько видов зарядов для снарядов. Я еще от себя добавил - чтоб непременно возможность у лафета была - дуло вверх задирать. Хотя бы до сорока пяти градусов. И щиток - в обязательном порядке на пушке должен был появиться щит от пуль и осколков.
        И в мае прошлого, семьдесят четвертого, это, по местным меркам пока еще чудо-юдо, упряжка лошадей лихо выкатила на полигон. Под светлы очи похахатывающих генералов. И когда позволили-таки орудию сделать серию выстрелов, улыбки с лиц куда-то подевались. Потому как, чем больше Его Высочество Георг и молодой изобретатель Володя Барановский рассказывали и показывали о новейшей пушке, тем больше воинские начальники хотели заполучить эту игрушку в свои руки.
        Больше всего вопросов было о стрельбе с закрытых позиций. В прототипе номер два такой возможности еще предусмотрено не было, но о работах в этом направлении Владимир Степанович молчать не стал.
        Так вот. Когда новейший, с подъемным механизмом, лафет был готов, на смотрины чуда невиданного даже Никсу пригласили. А вот о военном министре - забыли. Володя просто не посмел, я не подумал, а Георг и прежде не особо с Милютиным ладил. И о пушке, способной поражать врага с недосягаемой для ответного огня позиции, глава военного ведомства узнал из акта комиссии ГАУ, настоятельно рекомендовавшей скорейшее принятие орудия на вооружение русской армией.
        Только была там еще одна закавыка. Пушка у Барановского получилась пусть и не шедевральная, но уж, для нынешнего уровня - прорывная точно. Скорострельное, легкое орудие поддержки. Это значило, что таких в армии должно было быть много! То есть - действительно много. Десятки тысяч. Не меньше чем по батарее при каждом полку. А не по артполку при каждой дивизии, как считал Милютин. Чувствуете разницу? Вместо шестнадцати крупнокалиберных монстров на каждые двадцать тысяч человек, ГАУ рекомендовало - по четыре на каждые две. Или - сорок на дивизию!
        Дмитрий Алексеевич конечно же знал, в каких отношениях находимся мы с Георгом Стрелицким. И о том, что Володя Барановский мой, так сказать, протеже - тоже осведомлен. А уж Великий князь Константин, думается мне, не раз высказывался обо всех членах правительства и начальниках Комитета министров в частности, поддержавших введение законов в поддержку отечественных производителей. Не сомневаюсь, что в Мраморном дворце не единожды обсуждалась и моя скромная персона.
        Не мудрено, что и до истории с Володиной пушкой, Милютин уже имел обо мне определенное мнение. Потом же, особенно после высочайшего рескрипта, коим Николай повелевал ввести в русской армии батареи артподдержки, как еще один, дополнительный батальон при каждом полку, военный министр и вовсе записал меня в недруги.
        Тогда, мне было по большому - счету все равно. Я был рад, что армия станет сильнее. Мы изыскали средства в казне и распределили госзаказ на собственно орудия и боеприпасы по русским заводам. Барановский получил премию в десять тысяч рублей ассигнациями, место в особом Императорском оружейном конструкторском бюро Кронверка Петропавловкой крепости, и заказ на доведение до божеского вида пулеметательной машины. Георг удостоился благожелательного кивка от за что-то невзлюбившей его тещи - Великой княгини Елены Павловны. Никса очередной раз показал дяде из Мраморного дворца - кто в доме хозяин. Правящая партия снова победила.
        Потом. После. Возникали еще вопросы касающиеся ручного стрелкового оружия. Револьверов и первых прототипов автоматических пистолетов. Стальных касок, штыков и еще какой-то ерунды вроде обмоток или пряжек для портупей. И каждый раз Милютин занимал позицию прямо противоположную моей.
        С министром финансов и морским министром у меня отношения сложились, скажем так: рабочие. А ведь и Михаил Христофорович, и адмирал Николай Карлович Краббе, так же, как и Милютин, числились сторонниками Великого князя Константина. Странно мне это было и непонятно. И я так и пребывал бы в сумерках очевидности, если бы Володя, князь Барятинский - бессменный адъютант, секретарь и доверенное лицо императора, не раскрыл мне глаза.
        Одно к одному. События цепляются за личности, которые становятся причиной событий. Кто бы мог подумать, что мой хороший приятель, полковник личного конвоя ЕИВ, князь Барятинский, являющийся дальним родственником генерал-фельдмаршала Александра Ивановича Барятинского, станет камнем преткновения в наших с Милютиным отношениях. Отчего-то, Дмитрий Алексеевич решил, что мы с обоими Барятинскими подговорили герцога Мекленбург-Стрелецкого интриговать в Комитете министров и Госсовете против проводимых военным министром реформ. Великий князь Константин Николаевич легко мог уверить своего протеже в нашей к нему лояльности, но, из каких-то своих, великокняжеских соображений этого не делал.
        К слову сказать, Никсе такой раздрай в его ближайшем окружении, среди людей, коих государь считал своими соратниками, был не по душе. Во время одного из заседаний Комитета, Его Императорское Величество даже изволил, в резких выражениях, прервать наметившуюся было очередную перепалку. А после, когда я провожал Николая галереями из Старого Эрмитажа в Зимний, он порекомендовал мне немедля наладить отношения с Милютиным. Любым способом!
        И я этот, едрешкин корень, способ изыскал. Только претворить в жизнь не успел. Наступил этот проклятый январь одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года. А теперь вот выходило, что именно от позиции Милютина могло зависеть, как именно воспримет последний Манифест почившего государя Великий князь Константин Николаевич.
        - Вам нехорошо, Герман? - по-своему истолковав затянувшуюся паузу, поинтересовалась императрица. - Впрочем, нам всем ныне нехорошо. Присядьте же сюда. И скажите, наконец, каков же мой шанс исполнить волю Николая?!
        - Не смею… - пролепетал я, вдруг со всей очевидностью осознав, что этот новый, старый мир настолько сильно впитался в мою кровь, что невозможно было и помыслить плюхнуться в предложенное дамой кресло до того, как она усядется первой.
        - Полноте вам, Герман Густавович, - устало отмахнулась Мария Федоровна, тем не менее, устраиваясь на сидении стула с вычурными ножками. - Дозволяю вам, мой верный рыцарь, сидеть в моем присутствии.
        - Благодарю, Ваше Императорское Величество, - получалось еще с легкой хрипотцой, но уже куда более уверенно. Тем более что теперь и я мог дать отдых усталым членам. - Позволено ли мне будет спросить, сколь сильно ваше желание, не смотря на возможное противодействие вельмож, все-таки стать полноправной правительницей Державы?!
        - Такова была воля моего царственного супруга,- очаровательно поджав нижнюю губу, вскинула подбородок императрица. - Императора Николая, которому вы, сударь, действительный тайный советник, клялись в верности.
        - Так оно и есть, - я встал и поклонился. - Однако, Ваше императорское величество! Мне необходимо знать - намерены ли вы бороться за свое право управлять страной, а не удовлетворитесь опекой над наследником престола, Великим князем Александром? Дело в том, Ваше императорское величество, что братья покойного Государя…
        - Да-да, братья! - вскричала Дагмар, перебивая меня. - Сергей с Павлом еще молоды и не могут никак… Да! Никак. Их влияние можно не учитывать… Алексея ныне нет в Петербурге. Куда вы его услали? В какие-то северные, льдистые моря? А ведь окажись он теперь здесь, Сейчикнепременно бы меня поддержал.
        Мария Федоровна наверняка намеренно использовала домашнее прозвище третьего сына Александра Второго, хоть оно и казалось неуместным в том положении. Однако я понял смысл этого намеренно допущенного не комильфо. Их, императрицу, Великого Князя Алексея и молодую супругу другого брата Никсы - Владимира, великую княгиню Марию Павловну, последнее время и не называли иначе, чем "три мушкетера". Очередная поделка немецкого беллетриста, Георга Ф. Борна "Анна Австрийская, или Три мушкетера королевы", была столь же популярна в салонах Петербурга, как и в прочих Европейских столицах.
        Если уж Мария Федоровна упомянула Алексея Александровича, следовало ожидать и несколько слов о принцессе Мари. Удивительное дело! Дочь великого герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха-Франца Второго, Мария Александрина Элизабета Элеонора, герцогиня Мекленбург-Шверинская, стала первой немкой, кого датская принцесса не считала недругом. Больше того. Умная, живая и обаятельная супруга Владимира Александровича мгновенно стала лучшей подругой императрицы.
        - Так и в самом близком участии нашей принцессы Мари. Уверена, она сделает все возможное, дабы Владимир Александрович так же встал на мою сторону.
        Оставалось лишь еще раз вежливо поклониться.
        - Садитесь же, Герман Густавович, - повелела примеряющая на свои плечи горностаевую мантию женщина. - Скажу вам честно. В тот час, когда вы с Николаем уговорили Володю принять на себя бремя управления этой вашей новой Службой Безопасности, мне казалось, он навсегда потерян для вас, как друг и союзник. Слыханное ли дело! Член Императорской Семьи, Великий князь, начальствующий над шпиками и жандармами! Я не знала тогда, что вы, как всегда, все заранее продумали и предусмотрели. Что Служба окажется поделена на множество Отделений так, что этих… всеми презираемых доносчиков и пыточных дел мастеров с Володей ничего и связывать не будет. Кроме того, сие назначение многие восприняли, как, в некотором роде, готовящуюся месть организациям злоумышленников, убивших бедного Императора Александра в Париже...
        - Смею надеяться, что с Их Императорским высочеством у меня сложились вполне…
        - Да-да, Герман. Я это и говорю. У вас ведь вообще не так много врагов! Не так ли?
        - Ах, Ваше императорское величество! Если бы!
        - Перестаньте уже. Оставьте эти бесконечные титулы. Мы же давным-давно договорились, что вне церемоний довольно с нас станет и имен, - поморщила носик молодая - двадцать семь лет - время расцвета - вдова. - Прежде нам не часто удавалось поговорить вот так. Накоротко…
        Не часто!? Я бы, черт побери, выразился иначе: практически никогда. С тысяча восемьсот шестьдесят восьмого, когда мы вернулись из Сибири и Никса был помазан на императорский престол - ни одного раза не довелось поговорить мне с Дагмар в столь приватной обстановке. Всегда в присутствии царя, фрейлин или придворных вельмож. Честно говоря, теперь меня так и подмывало невинно поинтересоваться, кто именно является отцом будущего императора Александра Третьего?! Почивший государь, или все-таки я?
        - С кем еще я могу говорить так откровенно? - продолжала Мария Федоровна. - Кто еще, из числа придворных, сможет честно ответить мне на вопрос: станет ли Великий князь Александр Александрович исполнять со всем прилежанием последнюю волю Николая, как того обещал у смертного одра? Или осмелится претендовать на трон, согласно Манифесту семидесятого года?
        Вопрос вопросов! Не в бровь, а в глаз. Тем, обнародованным пять лет назад, документом, Никса повелевал назначить возможным Регентом Империи Великого князя Александра, а Мария Федоровна должна была оставаться опекуном при малолетнем наследнике. Такое развитие событий всеми в стране и ожидалось. Причем, в отличие от претензий датчанки, против правления Бульдожки ни одна из сколько-нибудь значимых при дворе групп и партий интриговать не посмеет.
        Нужно сказать, за последние годы Александр сильно изменился. После женитьбы в том же семидесятом на принцессе Баварской, Софии Шарлотте Августе, получившей при крещении имя Елена Максимовна, у нашего милого, нескладного недоросля пропала юношеская угловатость и нерешительность. А после ускоренного курса обучения основам управления государством, он и на заседаниях Комитета министров и Госсовета перестал отмалчиваться.
        При дворе было принято считать, будто бы Великий князь никогда не был прилежным учеником. По салонам судачили, что это происходило не от его природной лени - в этом всерьез увлеченного гимнастическими забавами второго сына Александра Освободителя обвинить было бы трудно. Причиной его нелюбви к наукам называли некую врожденную заторможенность и тугодумие. Или, если говорить по-простому: Сашу, на фоне исключительно умного Никсы, считали несколько туповатым.
        Каково же было мое удивление, когда еще в шестьдесят девятом, после очередного заседания Комитета, Александр Александрович придержал меня у малахитовой вазы на Советской лестнице в Эрмитаже и, лишь слегка порозовев, сообщил, что выбрал меня себе в преподаватели основам государственной экономики и права. Именно что сообщил! Не спрашивал моего мнения или совета, и не просил. Практически - приказал. Впрочем, хотел бы я взглянуть на того столичного вельможу, кто рискнул бы прямым текстом отказать любимому брату императора!
        Я, конечно, другое дело. Легко мог бы так устроить, чтобы Николай Второй посоветовал Александру сыскать другую кандидатуру, ибо статс-секретарь и товарищ Председателя Комитета министров по гражданскому управлению, граф Лерхе, и так уже чрезмерно загружен делами Государства. Или мог сам, без привлечения "тяжелой артиллерии", в силу хороших, если не сказать - дружеских - отношений с Великим князем, отговориться. Но не стал. Потому как был прекрасно осведомлен, кто именно стал бы преподавать Бульдожке важнейшие для правителя страны науки.
        Против профессора Безобразова я против ничего не имел. Замечательный специалист и великолепный учитель. А после того, как я, под видом неких, пришедших на досуге в голову, мыслей поведал этому выдающемуся экономисту новейшие, для двадцать первого века, постулаты, и он, прежде адаптировав их в духе времени, напечатал несколько статей, Владимира Павловича причислили к светилам мировой экономической мысли. Единственное же мое от него отличие состояло в том, что я, прожив уже одну жизнь на рубеже двадцатого и двадцать первого веков, знал - к чему могут привести необдуманные эксперименты. А он, естественно, нет. И мог лишь пытаться прогнозировать эффект.
        И, тем не менее, я бы не хотел, чтобы профессор Безобразов взялся за обучение Саши. Из чисто, так сказать, меркантильных соображений. Дело в том, что именно тогда, ранней осенью шестьдесят девятого, был подписан Рескрипт Государя о распространении опыта работы "Фонда Поддержки гражданской администрации" с Западносибирского наместничества на всю страну. И я аккуратно подговаривал профессора возглавить это, теоретически грозящее искоренить коррупцию, Всероссийское образование. Конечно, Владимир Павлович легко мог бы совмещать и службу, и преподавание Великому князю. Только зачем мне было нужно, чтоб между главой Фонда и Александром образовались какие-либо отношения? По опыту работы нашего с Гинтаром детища в Сибири я прекрасно себе представлял, каким политическим весом может обладать человек контролирующий жалование чиновничьего аппарата. И намерен был и впредь оставить неофициальное главенство в Фонде за собой.
        Так что допустить Безобразова в Аничков дворец оказывалось куда худшим исходом, чем самому тратить несколько часов в неделю на вдалбливание в упрямую голову Великого князя прописных истин.
        Вероятный учитель права мне нравился еще того меньше. Мой… вернее Герочкин бывший однокашник, выпускник Училища Правоведения, ныне служащий Министерства Юстиции, статский советник Константин Петрович Победоносцев. Единственный из всех, кому я в свое время писал об опасности для жизни и здоровья цесаревича Николая, не предпринявший ни единого шага для спасения Никсы.
        Это его нерешительность стоила хорошему, в общем-то, юристу блестящей карьеры. Моими стараниями, о небрежении прямым предупреждением Победоносцева стало известно всем, близким к престолу, людям. Включая князя Владимира Мещерского, конечно же. Однако тот и прежде ко мне относился не особенно хорошо. Так что компромат на Константина Петровича послужил поводом для близкого знакомства князя с юристом.
        Это я к тому, каким образом опальный, в общем-то, служащий смог бы пролезть в учебные классы Аничкова дворца. Вово, как и большинство людей, называемых Николаем друзьями и соратниками, и Александром воспринимались точно так же сугубо положительно. Так что Мещерскому не составляло никакого труда порекомендовать Победоносцева. Смог же князь навязать Великому князю специалиста по земству. Какого-то предводителя дворянства из провинции… То ли Качалова, то ли Качанова…
        Участие князя Вово в подборе учителей для великовозрастного - Александр на тот момент уже четверть века разменял - студента, окончательно укрепило меня в решении заняться образованием Бульдожки.
        Уроки случались дважды в неделю в течение двух лет. И прерывались только на время свадебных торжеств. Нужно сказать, я, считающийся кем-то вроде приемного родственника младшей ветви обширного семейства Ольденбургов-Глюксбургов, и без учительствования у Великого князя непременно оказался бы приглашенным на его свадьбу с Софией-Шарлоттой Баварской. Тем забавнее было слышать из уст царева брата и моего непосредственного начальника - Председателя Комитета министров Александра Александровича то, как именно я был представлен новобрачной.
        - Взгляни на этого господина, милая Софи, - надувая щеки от гордости, воскликнул Саша. - Это тот самый граф Лерхе, о котором я много тебе писал. Но прежде всего, рекомендую его, как своего наставника в экономии и праве.
        Вот так вот. И не поймешь, толи князь столь умен и коварен, что двумя невинными фразами умудрился, так сказать, поставить на мне метку "своего человека". Толи - действительно так глуповат, как о нем судачат. Ибо, в присутствии огромного числа придворных и офицеров гвардии, назвать чиновника второго класса попросту: "граф Лерхе" - это, по меньшей мере, явное проявление неудовольствия. Хуже только если бы он назвал меня "этим немецким господином". И это в семидесятом, когда мы с Николаем и Рейтерном готовили заведомо непопулярные валютную и таможенную реформы!
        А ведь на своих лекциях в Аничковом я много говорил о Парижском сговоре европейских банкиров в шестьдесят седьмом году, признававшем золотые монеты единственной международной формой взаиморасчетов. О том, что золотой стандарт может дать лишь временную стабилизацию валюты, и о том каким негативным образом принятие этого условия может повлиять на шаткую экономику Империи.
        Дело шло к войне между Пруссией и Францией, которую мы приветствовали всей душой. Князь Горчаков, в частной беседе с Бисмарком, пообещал полную поддержку России. Берлин опасался возможного удара в спину со стороны разгромленной и униженной обязательствами выплатить существенную контрибуцию Вены, и Николай, устами министра Иностранных дел, давал понять, что Россия способна исключить эту опасность. В конце концов, зачем-то же нужна была крупнейшая в стране военная группировка в нашем Галицийском военном округе?!
        Мы все, весь двор и весь Петербург, не имели и капли сомнений, что надменная Франция будет повержена. Бог уже наказал, с помощью прусских штыков, предавшую нас в середине века Австрию. Так почему Он должен был попустить приютившей террористов, убивших Царя-Освободителя, Франции?
        Падение Второй Империи было нам столь же выгодно, как и штурм Вены в памятном шестьдесят шестом. Во всех смыслах! Я уже говорил об отмене статей Парижского трактата, ущемляющих интересы России на Черном море. И о колоссальных денежных вливаниях - Австрийских и Французских контрибуций водопадом хлынувших в экономику молодой Германской Империи. А оттуда - в виде инвестиций - и к нам в страну. Потому что наладить производство в России для германских промышленников оказалось существенно выгоднее, чем просто продавать нам свою продукцию.
        К тому еще и небольшое изменение, которому подверглась имперская валютная система, прямо таки подталкивала иностранцев вкладывать излишки в индустриализацию России. Всего и нужно было принять биметаллическую систему, "уравнявшую" в правах золото и серебро. С одним единственным уточнением. Вывоз золота за пределы Державы был сильно ограничен. И соотношение двух металлов было закреплено на уровне один к пятнадцати с половиною. Вне зависимости от международной конъюнктуры.
        В семьдесят первом Германия официально перешла на золотой стандарт, а высвобождающееся серебро решено было продать той же Франции и Австрии. Только ничего не вышло. Париж заявил о так же готовящемся переходе на золото. Цена серебра на международных рынках покатилась вниз. Пока не достигло соотношения один к двадцати одному. И лишь в России ничего не изменялось. Желающие погреть руки на "глупости" русских спекулянты привезли к нам десятки тонн белого металла. И мы действительно не прочь были его купить. Хоть в слитках, хоть в вышедших из оборота талерах или флоринах. И мы не боялись тратить на эти закупки долго и трудно накапливаемое золото. Потому что и оно никуда из страны не делось. Спекулянты быстро выяснили, что вывезти "добычу" из страны можно только контрабандой, с риском лишиться вообще всего в случае поимки. Пришлось им находить применение драгоценному металлу в пределах границ Империи.
        Это я и объяснял царевичу. Что когда в стране денег меньше чем товаров - это может вызвать кризис в промышленности. Если же денег и товаров в равных количествах - никакого роста экономики ожидать не приходится. Для развития нужно чтоб денег было больше чем товаров. К чему победы пруссаков в итоге и послужили.
        И даже падение монархии во Франции, в какой-то мере, послужило нам на руку. Потом, чуть позже, я расскажу и об этом. Тогда же, в семидесятом, мне как можно быстрее нужно было явить обществу действительное ко мне отношение Великого князя Александра. На счастье, как раз к тому времени в столицу из путешествия по Сибири и Туркестану вернулся мой Артемка. Художник Артем Яковлевич Корнилов, выпускник Императорской Академии Художеств, ученик знаменитого Чистякова, бывший мой денщик и вечное мое напоминание о корнях. Символично, не правда ли? Моя Сибирь, моя малая Родина, снова, так сказать - в образе казачьего сына, поспешила на помощь своему отпрыску. Мне, то есть. Не немцу Герману Густавовичу Лерхе, подданному Русского императора всего лишь в третьем поколении, а мне - внуку и правнуку сибирских старожилов и казаков, родившемуся и успевшему уже умереть на полторы сотни лет вперед.
        Из поездки по Родным пенатам художник привез несколько десятков картин, эскизов и акварельных зарисовок. Я, честно сказать, невеликий специалист. Да и к особенным почитателям таланта Артемки себя причислить не могу. Смотрю, бывало, на толпы восторженных институток, встречающих Корнилова у парадного нашего старого дома на Фонтанке под номером восемьдесят девять, сразу припоминаю испуганного, прячущегося за мою спину парнишку в барнаульском жилище Семена Ивановича Гуляева. И тут же всяческая почтительность, словно мановением волшебной палочки, прочь слетает. Однако же, некоторые вещи - пейзажи и портреты - меня, едрешкин корень, просто потрясли. И я в тот же миг решил устроить Корнилову выставку. И не где-нибудь, а в Михайловском дворце у Великой княгини Елены Павловны. Где же еще художества моего протеже смогли бы увидеть наиболее прогрессивно мыслящие, энергичные и общественно-активные люди?
        Мой Ангел-Хранитель, моя высокородная покровительница, Великая княгиня Елена Павловна, и без того оказывающая протекцию талантливой молодежи, идею немедленно подхватила и развила. Предложила по итогам выставки устроить аукцион - распродажу полотен. Артемка, вечно смущавшийся ролью приживальца в моем доме, великовозрастного студента, существующего милостью придворного вельможи, не посмел спорить.
        - Знаю, Герман, в салонах болтают, будто бы Великие князья несколько охладели к вашим идеям, - строго сказала напоследок "Принцесса Свобода". И хитро блеснула глазами. Елена Павловна имела в виду, конечно же, братьев императора - Александра и Владимира, а не всю свою многочисленную родню. - Так что, сударь мой, изыщите уж возможность лично представить им работы своего протеже. Я ныне же велю слать им приглашения на открытие. Полагаю, они не смогут отказать старой тетушке в такой малости…
        Ха-ха три раза! Отказать Великой княгине? Даже у прирожденного оратора - императора Николая Второго, бывало не доставало слов чтоб спорить с убийственными аргументами обитательницы Михайловского дворца. Кроме того, и Саша и Володя, насколько мне было известно, слыли ценителями изобразительного искусства. Бульдожка был постоянным участником и покровителем всех сколько-нибудь серьезных выставок в Художественном музее при Академии, а князь Владимир - негласно поддерживал освободившихся от закостенелых догм академизма членов "Товарищества передвижных художественных выставок". Так что я не видел причин, почему бы и тот и другой могли проигнорировать временную галерею в доме Елены Павловны.
        Так оно и вышло. Александра Александровича, прибывшего с молодой супругой, Великой княгиней Софией Максимовной, встречал действительный тайный советник, граф Лерхе, выступающий распорядителем выставки молодого сибирского художника. Это наверняка выглядело бы комично, и вызвало бы массу пересудов в обществе, если бы и сам второй сын почившего царя Освободителя, следующим же днем не расхваливал выставленные полотна. А после не выкупил бы за гигантскую сумму - в девять с четвертью тысяч рублей серебром -одну из главных картин корниловского Сибирского цикла. Это ту, где три лихих казака вглядываются в дали, на фоне совершенно чуждой европейцу, дикой туркменской пустыни. И выглядят эти лихие кавалеристы вовсе не теми, привычными столичному обывателю по царевым атаманцам, лощеными, лубочными казачками. Нет-нет. Артем изобразил своих знакомцев страдающими от палящего солнца, потными, расхристанными, но такими понятными и родными русскими воинами, волею батюшки царя, попавшими в чужедальнюю сторону.
        - Вот она, моя Россия, - сказал тогда на французском, обращаясь к молодой жене, Саша. - Посмотри на эти лица, Софи. Вглядись в эти блестящие глаза! Им трудно. Они устали. Но смотри, они готовы идти и дальше. Хоть бы и до Индии и южных морей, коли на то будет воля!
        Лучшего и придумать было нельзя! Вот как можно после этого называть Александра тугодумом? Видели бы вы, как перекосилось лицо первогильдейского купца и старого моего знакомца Самуила Гвейвера, уже второй год обивающего пороги высоких кабинетов в попытке заполучить концессию на разработку угля и железа на Юге России для группы английских промышленников, решивших вдруг заняться железоделательным производством в Империи. Этот, мягко говоря, купец - пытался, а я для него, едрешкин корень, все новые и новые препятствия изобретал. Так этот поганец решил, что раз между мной и Великим князем кошка пробежала, то, быть может, Александр, в пику мне, ему, иностранцу, бумаги поможет выправить. Вот и подгадал момент, чтоб рядом с Великим князем оказаться. Наивный. Бульдожку эта возня только забавляла. Уж кому как не председателю Комитета министров было известно, что там, на Донце, уже вовсю пыхтят три завода. Два государственных и один - Петровский - наш с Рашетом. И еще один в Кривом Роге строился. И конкурентов нам и даром не нужно.
        Кстати, примерно в тех же местах я еще и часть акций "Южнорусского Угля" имею. Не так много, как герцогЛейхтенбергский, князь Николай Максимилианович Романовский. Ну, так геологические изыскания Коля проводил, и работы в шахтах организовывал. Я только деньги инвестировал. А вот в железной дороге, что свяжет Донецкий угольный бассейн с промышленно развитыми регионами страны, герцог не участвует. Контрольный пакет в управлении Министерства государственных имуществ, а остальное в руках, так сказать, частных инвесторов. Включая Кокорина, меня и… опять меня, но уже посредством Фонда.
        Впрочем, вряд ли Великий князь Александр этим своим "щелчком по носу" британскому негоцианту о моих интересах радел. Вовсе нет. Саша в принципе недолюбливал иностранцев. Во всяком случае, такой вывод прямо-таки напрашивается, если внимательно вглядеться в то, какие реформы первый министр Империи поддерживал со всем пылом своего огромного сердца, а какие удавалось протискивать усилием воли или с помощью влияния старшего брата. Откровенно заградительные, протекционистские таможенные тарифы - да! Переход на акцизную систему и концессионные аукционы взамен прежних выкупов в нефтедобыче - да, двумя руками. Тем более что сам Великий Менделеев настоятельно рекомендовал. А вот новый, уравнивающий все сословия, налоговый кодекс готовился чуть ли не в режиме полной секретности. Особенно от Шуваловской банды и, как ни странно - от Александра.
        Совсем недавно, глава Комиссии по разработке налоговой реформы, профессор Иван Кондратьевич Бабст, передал в канцелярию императора последний, окончательный вариант. Сопроводительную записку я видел, а сам текст закона - еще нет. И были у меня вполне обоснованные подозрения, что одним из подписанных Николаем Вторым перед кончиной, документом именно Кодекс и будет. И большой вопрос - даст ли Его императорское высочество, Регент Империи, Великий князь Александр, ход этому, важнейшему для страны преобразованию?!
        В общем, тогда, осенью семидесятого, мы с первым министром, явили придворным сплетникам образец единомыслия. Как говаривал еще здесь, в девятнадцатом веке, никому не известный кот Матроскин - совместный труд на мою пользу, он облагораживает, едрешкин корень. Вот мы с Сашей и облагородились, хе-хе. И не важно, что явственными результатами нашей деятельности стали лишь неожиданно свалившиеся слава и деньги на казачьего сына, Артема Корнилова. Это только то, что увидели средней руки обыватели. Люди бесконечно далекие от полутеней и шепотков ни о чем на антресолях Зимнего дворца. Я получил то, чего добивался. Высший свет убедился в полном ко мне благоволении Главной Семьи страны.
        А еще, я насторожился. И стал гораздо более внимательно следить за действиями Александра. За тем, как он воспринимал то или иное решение комитета. Каких людей старался к себе приблизить, а с кем предпочитал молчать, лишь тараща по-бычьи большие, на выкате, глаза. Слушал беседы, которые вела княгиня София во время светских раутов. Ждал после отклика этих бесед в высказываниях ее высокородного супруга. Только чтоб убедиться, что баварская принцесса никакого влияния на своего могучего мужа не имеет, а как раз наоборот - с готовностью доносит до сведения общества его мысли и мнения.
        И вот, три года спустя, был совершенно убежден: второй сын Александра Освободителя затеял какую-то собственную игру. Странную, однобокую, не имеющую опоры на какую-либо придворную партию или сословие. Быть может, скорее рожденную некими идеалистическими размышлениями, чем трезвым расчетом. Зная характер и подозревая о сфере интересов Саши, с большой долей вероятности, это будет нечто ультраправое, предельно русское, на грани национализма и нацизма. И, при всем при этом, никакого отношения к славянофилам не имеющее. С его бульдожьей упертостью, варево в этом "горшочке" может получиться… удивительное и страшное.
        - Мне очень жаль, ваше императорское величество, - печально я склонил голову перед вдовой своего друга. - Но я полагаю, что князь Александр не отступится.
        - Да-да, Герман, - яростно прошипела Дагмар, всего парой фраз заставив бедного секретаря Оома смертельно побледнеть. - Мы тоже так думаем. Он не отступится, даже перед памятью своего любимого брата. Но что же именно вам, сударь, жаль? Жаль, что вы ничем не можете мне помочь? Или помешать самозванцу? Или, жаль, но вы не намерены в этом всем участвовать?
        - Вы не справедливы ко мне, Мария Федоровна, - еще раз поклонился я. Поклонился, хотя очень хотелось сделать два быстрых шага, схватить ее за тонкую талию, и впиться в ее губы долгим, выбивающим дыхание, поцелуем. - Вы называете меня своим рыцарем, и не верите, что я стану бороться за вас при любых обстоятельствах?!
        - Поклянитесь же в этом, Герман Густавович! Теперь же! Клянитесь самым дорогим, что есть в вашей жизни! Своим сыном, Александром, клянитесь!
        Это было жестоко! И обидно. Особенно - учитывая то, что знаем, надеюсь, лишь мы с датчанкой. Да чего уж говорить. Подло это было. И я не скрывал крупные, катящиеся по щекам капли слез, по дороге к своему рабочему кабинету в Малом Эрмитаже. Слезы по умершему другу, и по убитому очарованию Дагмар. Соленую горечь разочарования и боли от нестерпимой нежности к самому драгоценному, что у меня еще оставалось в этой, второй жизни.
        В мае шестьдесят девятого Наденька родила мне второго сына. Александра. Сашеньку. Малюсенького, вечно чем-то озабоченного, забавного человечка. Полную противоположность старшего - серьезного и рассудительного Герочки. Одно только угнетало мою душу. Мой младшенький болел слишком часто. За неполные шесть лет успел собрать большую часть детских болячек, от колик в животике, до ветрянки и свинки с корью. Доходило до того, что все то время, что Сашенька проводил вне постели, стало у нас в семье восприниматься за праздник.
        Клятву именно его, этого болезненного, хрупкого ребенка, жизнью услышал из моих уст доверенный секретарь императрицы. И это было еще более жестоко, потому как она, Ее Императорское Величество, Мария Федоровна, требовала от меня в зарок другую судьбу. Жизнь другого человека. Того, что с раннего утра двадцать третьего января сего года, является юным властелином и самодержцем Всероссийским, императором Александром Третьим.
        §5.2. Февральская резолюция
        §5.2. ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕЗОЛЮЦИЯ
        - Единственное, что представители высшего дворянства действительно хорошо умеют делать, так это плести интриги. И стоит совсем чуть-чуть зазеваться. Не вовремя отреагировать или попустить им какую-нибудь выходку, так, оглянуться не успеешь, как интрига неким волшебным образом преобразуется в заговор, - заявил Николай в феврале шестьдесят девятого, когда ему донесли, что в столицу съехались представители наиболее консервативной части дворянства. Включая, как ни странно, и дальних родственников царской семьи. Или, если точнее - двоих правнуков Екатерины Великой, двух Алексеев, Павловича и Васильевича Бобринских. Потомки внебрачного чада, родившегося у Екатерины от связи с Григорием Орловым.
        Коронация Николая прошла, и желающие выразить верноподданнические чувства уже могли это сделать в Москве. Так что, естественно, "цвет дворянства" поспешил в столицу не просто так, а с высокими намерениями и по приглашениям того самого Шувалова.
        Деятельный господин, ничего не скажешь. С образованием у него большие проблемы. Пажеский корпус, несомненно, хорош, как лучшее учебное заведение, готовящее офицеров. А вот обо всем, что касается вопросов политики или экономики, там даются весьма поверхностные знания. Добавить сюда искреннюю любовь ко всему английскому, и мы получим портрет этого примечательного великосветского баламута.
        Так вот. В том феврале наш Петр Андреевич, решил, что наступило самое подходящее время для организации некоего прообраза консервативной дворянской партии. Чтобы, едрешкин корень, поддерживая друг друга, занять в новом правительстве высшие должности, и тем самым оказывать влияние на общую политику молодого Государя.
        Тогда, шесть лет назад, довольно было донести до неформального лидера интриганов, графа Шувалова, царское неудовольствие, чтоб проблема разрешилась как бы сама собой. За графа вступился было генерал-фельдмаршал, князь Барятинский, которого почивший в Бозе Александр Второй считал своим другом, и который мог рассчитывать на особое к себе отношение Николая. Но и князь уехал из дворца ни с чем. Николай еще не слишком уверенно ощущал себя на царском престоле и терпеть присутствие в Петербурге какую-то, им не санкционированную, организацию был не намерен.
        Князь Александр Иванович так же, как и Шувалов, слыл англоманом. Да еще каким! В подаренном царем Освободителем имении, в Скерневицах, что неподалеку от Варшавы, Барятинский вел жизнь настоящего лендлорда. Ланч в полдень, газоны, слуги в ливреях и охота на лис. В салонах Петербурга, особенно тех, где симпатизировали идеям славянофилов, над увлеченностью прославленного военачальника тихонько хихикали, на что фельдмаршал вроде бы внимания не обращал. И, тем не менее, примкнул-таки к "партии" консерваторов, а не реформаторов, как его дальний родственник, князь Владимир Барятинский.
        Спустя пару лет, когда на базе некоторых структур Генерального Штаба и Третьего Отделения ЕИВ канцелярии, была создана Служба Имперской Безопасности, начальствовать Третьим Отделением СИБ - Общественного благочиния и порядка - по сути - политической полицией страны, был назначен именно граф Шувалов. И вот тогда-то его вожделенная партия дворянских консерваторов все-таки была создана. Естественно негласно. Без торжеств и объявлений в газетах. Без печати, фирменных бланков и растяжек через Невский проспект. Одни партийные "съезды" и поддержка единой, чаще всего диктуемой Петром Андреевичем, линии.
        Благо, в СИБ, кроме тайной полиции, было еще несколько, частично дублирующих друг друга Отделений. Второе Отделение - Противодействия Злокозненным Действиям, или если в переводе на человеческий язык - контрразведки, возглавлял генерал-адъютант Николай Владимирович Мезенцев. Которого Николай, как бы… кхе… кхе… попросил присматривать за деятельностью коллеги по СИБ. Так что обо всех начинаниях консерваторов проанглийского толка мы узнавали едва ли не в тот же день, что и Шувалов. Изредка Николай Владимирович копии писем "в клювике" приносил, или тщательно зафиксированные высказывания основных поднадзорных персонажей.
        Нужно сказать, что, совершенно неожиданно для меня, и к вящей радости шуваловской клики, в семьдесят первом Николай все-таки "поддался" давлению консерваторов. Целый ряд записных соратников графа Петра Андреевича получили высокие государственные должности. Либералы были впервые, с момента оглашения Манифеста, уязвлены.
        Однако у каждой медали всегда есть оборотная сторона. И решить, будто бы молодой Государь действительно склонился мыслями в сторону дворянских проанглийских консерваторов, мог только человек знакомый с Николаем по газетным статьям и парадным портретам. Потому как, если тщательно всмотреться в личности назначенных, вдруг выяснится, что они, эти господа, в большинстве своем отлично дополнили команду, готовящуюся к глобальным преобразованиям страны.
        Да, конечно. Самуил Алексеевич Грейг, ставший товарищем министра финансов империи, числился консерватором. И в министерстве сразу же стал оппонентом фритредерским идеям махрового либерала Рейтерна. Зато Грейг был яростным сторонником сокращения государственных расходов, готовый ковыряться в бесчисленных пыльных бумажках, выискивая возможность экономии. И уж кому, как не ему было с восторгом встретить известие о введении протекционистских таможенных тарифов?!
        А когда в кресло опять-таки заместителя, то есть - товарища - министра Путей Сообщения попал другой "консерватор" - генерал-лейтенант, граф Алексей Павлович Бобринский, государственный контроль за строительством железных дорог приблизился к идеалу. Где не хватало авторитета правнука Екатерины, вступал его единомышленник из министерства финансов. Где в дело должны были вступить высокородность и принадлежность к высшему свету - вспоминалось о принадлежности графа к царской семье. Дошло до того, что, к неудовольствию Великого князя Константина, Бобринский с Грейгом подали в канцелярию ЕИВ прожект о выкупе контрольных долей всех существующих чугунок, и о законе, согласно которому все вновь выдаваемые концессии на стальные пути должны были включать условие об обязательном преобладании государственной доли акций над всеми иными. Причем, что самое забавное, финансировать эти преобразования, соратники Шувалова и предшественники Мавроди, предложили путем проведения колоссальной государственной лотереи.
        Как известно, Закон приняли, акции частных дорог стали выкупать. Ну и лотерея одно время была любимейшей забавой добрых двух третей взрослого населения страны.
        Князя Алексея Борисовича Лобанова-Ростовского сделали товарищем нового же министра Внутренних Дел, генерала от кавалерии, бывшего в пятидесятых начальником Третьего Отделения, боевого генерала и любимца Александра Второго, Александра Егоровича Тимашева. По мне, так не лучший выбор. Князь Алексей Борисович - умнейший, конечно, человек. Истинный дипломат и прирожденный демагог. Ему бы чуточку русской сноровки и находчивости, и лучшей кандидатуры для замены стареющего, и, скажем честно - дряхлеющего без Высокой Мечты после отмены Парижского трактата, князю Горчакову и не сыскать. Но, во-первых и МВД уже далеко не тот многоголовый монстр, каким министерство было в эпоху Валуевского начальствования. Полицию выделили в отдельный департамент и подчинили СИБ. То же самое произошло и с почтами и телеграфами. Только с правами отдельного министерства. В наместничествах четко отделили военную власть от гражданской и законодательно запретили совмещение. И осталось от главного в стране министерства банальная всероссийская канцелярия, фиксирующая результаты деятельности гражданских начальников на местах. Ну,
плюс еще статистический и переселенческий комитеты! Вот это - действительно важно! И если с главным статистиком страны нам повезло - господин Семенов наверняка и сам не догадывался, как много о Державе знает. А вот желающего нянчится с переселенцами энтузиаста, все никак подыскать не могли. А тут заслуженный, превосходно образованный человек, князь, проявляет явный интерес! Как было не пойти ему навстречу?!
        И только с Тимашевым... нехорошо вышло. Я умом-то понимаю, что назначение этого бравого кавалериста было неким разменом. Вроде бы как - один консерватор уходит, другой приходит. Князь Урусов на генерала Тимашева. И тут нельзя не признать, что МВД, в нынешнем, урезанном, даже, едрешкин корень, оскопленном виде, куда предпочтительнее отдать под начало спорной ценности начальнику, чем Министерство Юстиции. Возвращение в кресло министра МинЮста специалиста, энтузиаста и просто замечательного человека, Дмитрия Николаевича Замятина, того стоило.
        Тем более что Александр свет Егорович слишком уж нам не досаждал. На заседания Комитета приезжал совершенно не ознакомленный с собственным докладом, который читал зычным командным голосом, не вникая в суть. А на все вопросы лишь пожимал плечами и, с чувством исполненного долга садился на место. Свое мнение высказывал крайне редко, голосуя обычно точно так, как это делал начальник другого министерства - ГосИмуществ, Валуев.
        Мы с Толей… гм… Анатолием Николаевичем Куломзиным, управляющим делами Комитета Министров и моим лучшим другом, не уставали шутить по поводу компетентности военного в седле МВД. Но делали это тихо, без свидетелей. И никогда не выносили свое мнение на люди. История с Залесовым, прибывшим в столицу по поручению оренбургского генерал-губернатора, все-таки просочилась в общество - это когда на все вопросы командированного чиновника министр ответствовал: "не знаю, справьтесь в департаменте… Не знаю на чем остановилось дело" и тому подобное - но никак на положение Тимашева не повлияла. Только прибавила пару очков симпатии отставленного ради назначения генерала Валуева к нашей шайке. Это после того как Куломзин, нужно признаться - по моему наущению, передал записку такого примерно содержания: "Кресло Ваше, как водится, занято другим. Но с него не раздается уже прежняя одушевленная речь. Да лучше сказать, и просто ничего не раздается".
        По мне, так наш Александр Егорович просто занимался не тем делом. Бравый кавалерист, любимчик покойного Александра Второго, был отличным портретистом и один из первых в стране освоил высокое искусство фотографирования. Но ярче всего его художественные дарования проявились в скульптуре - работы министра изредка экспонировались на различных академических выставках. В Академии Художеств, почетным членом которой был генерал, несколько талантливых студентов получали его именную стипендию. Вот к чему лежала душа этого человека. Господь хотел, чтоб Тимашев создавал прекрасное, вечное, а не размахивал саблей в лихих кавалерийских атаках. Жаль, что Судьба распорядилась иначе.
        Нет худа без добра. В противовес консерваторам, я упросил Николая Высочайше утвердить Анатолия Николаевича Куломзина, прежде служившего секретарем Комитета Министров, управляющим делами канцелярии. Ну и, так сказать, присовокупить к должности чин статского советника. И никто в Петербурге это за протекцию не принял, хотя в нашей маленькой "деревеньке" только слепоглухонемые не ведали, что Толя - зять Замятина, и мой друг. Потому что каждая задрипанная лошадь в обеих столицах знала, что в структуру Комитета Министров попадают только по заслугам и никак иначе. Одно из двух условий, поставленных Государю при моем вступлении в должность, и усилиями Великой княгини Елены Павловны, шепотками из уст в ушко, разнесенное по салонам высшего света.
        К началу февраля тысяча восемьсот семьдесят пятого в Санкт-Петербурге не нашлось бы ни единой приличной гостиницы, где нашлись бы свободные номера. Ни один особняк не стоял пустым, и, думается мне, и гостевые покои в них не пустовали. Дата похорон почившего Государя так еще и не была назначена - ждали приезда с севера Великого князя Алексея Александровича, но съехавшийся в столицу цвет дворянства, торговли и промышленности и не помышляли об участии в траурном шествии. Забальзамированное тело Николая покоилось в усыпанном цветами гробу, установленном в Георгиевском зале Зимнего, но в салонах словно бы уже забыли о постигшей Державу утрате. Куда больше умы и простых обывателей и облеченных властью вельмож занимали другие мысли. Ну, в том, что следующим императором станет потомок Николая и датской принцессы, Александр, никаких сомнений не возникало. Но кто?! Кто станет править страной, пока будущий Государь молод и не может занять престол?!
        Общественная жизнь била не ключом даже, гейзером! Улицы с раннего утра и чуть ли не до полуночи были полны экипажами со спешащими на званые и незваные обеды господами. Собирались и тут же, послушные ветрам слухов и сплетен, карточными домиками рассыпались партии. Создавались союзы, ссорились стародавние партнеры и объединялись прежде непримиримые враги. И все только ради того, чтоб получить некую, иллюзорную пока выгоду от возможной близости к будущему Регенту или кому-либо из его окружения.
        Еще одним вопросом вопросов, кроме личности Правителя, был состав регентского совета. Согласно Павловскому закону, исправленному и дополненному в правление покойного Александра Второго, Регент не мог управлять Державой единолично. Все сколько-нибудь значимые его решения должен был принять и одобрить Совет. И тут действительно был простор - поле необъятное - для мнений.
        Естественно, имелись по этому поводу определенные мысли и у вашего покорного слуги. Тем более что я и сам, волею Всевышнего, оказался втянут в эту подковерную грызню за Большой Приз.
        Больше того, в отличие от большинства прямо-таки оккупировавших Северную Столицу обывателей, я располагал информацией, что называется - из первых уст. И имел возможность эту самую информацию получать и впредь.
        Как раз тогда, первого февраля, после полудня, я сидел в обыкновенно тихой, а с явлением "понаехавших" чуть ли не переполненной ресторации с незатейливым названием "Фантазия". Поджидал своего соратника, и близкого друга, Анатолия Николаевича Куломзина. В надежде получить от управляющего делами Канцелярии Комитета министров сведения, касающиеся настроений, так сказать, из стана "противника".
        Нужно ли говорить, что за целый долгий день собравшиеся в Мраморном дворце члены императорской семьи так к единому, всех устраивающему, мнению и не пришли. Нет, с кандидатурой собственно Регента у Великих князей разногласий не возникало. Еще бы, едрешкин корень! Вот это был бы скандал, каких еще не видывала седая Европа! Без каких-либо на то оснований, отменить повеление Императора - это я вам скажу - non comme il faut. И даже mauvais ton.
        В общем, самою Судьбой суждено было второму сыну Александра править Отечеством. А вот с составом регентского совета у Семьи вышел затык. Они, я имею в виду детей и братьев царя Освободителя, и слова-то такого не знают - "затык", а он таки у них образовался. Потому как у Константина Николаевича был реальный шанс полтора десятилетия проводить давно лелеемые ультра либеральные преобразования в стране, и он намерен был такого права добиваться изо всех сил.
        Николай Николаевич четкого плана не имел, но и Константина поддерживать не хотел. Реформы в армии, проводимые Милютиным, были, мягко говоря, не по душе младшему из сыновей Николая Первого. И он прекрасно себе представлял, что еще могут сотворить с войсками в случае, если у кормила власти встанут люди Константина.
        Алексея Александровича в столице не было. Двадцатипятилетний Великий князь уже третий год как строил самый северный из российских портов - Романовск. И, судя по письмам Николаю, которые тот иногда зачитывал в моем присутствии, был там вполне счастлив.
        По мне, так лучше было бы город-порт назвать Мурманском, как он и значился на привычных картах полторы сотни лет вперед. Но с другой стороны - а не все ли равно? Главное-то - город уже мог принимать для бункерования идущие полярными морями в Сибирь корабли. А спустя еще годика два или три, глядишь, и большие военные суда примет.
        Князю Сергею только в этом мае случится восемнадцать. Так что на посиделки в доме Константина его даже не пригласили.
        Если кто и стал бы поддерживать права Марии Федоровны, так это Владимир Александрович. Но сначала, до явления в этом высоком собрании князя Мещерского, главноуправляющий СИБ считал неэтичным свое участие в принятии столь важного для страны решения, а после и вовсе предложил обсуждения перенести на другой день. До выяснения всех обстоятельств дела, так сказать.
        Бульдожка молчал. Он не успевал обдумывать быструю речь дяди, и на всякий случай, отрицательно качал головой в ответ на все предложения подряд. Во всяком случае, именно так реакцию Саши после описывал Мещерский.
        Даже если бы Вово ничего больше в своей жизни не сделал, одним этим демаршем, давшим повод для пересудов в салонах на целую неделю, уже вписал бы свое имя в Историю. Еще бы! Это же надо было догадаться: немедленно, после разговора с императрицей, прыгнуть в экипаж и рвануть в Мраморный дворец. С последними новостями, мать его за ногу. Хотелось бы сказать как-нибудь более… гм… да… более. Что-нибудь этакое, в стиле всероссийского чемпиона по нецензурной лексике, морского министра, адмирала Краббе. Так высказаться, чтоб у этого… Николаевского любимчика уши заалели.
        Нет, я понимаю. Высочайший покровитель почил в Бозе. Князю, привыкшему к собственной значимости и всеобщему вниманию, срочно требовалось выбрать нового патрона. Дагмар и прежде не была к Вово столь же снисходительной, как Никса. А вот Сашу всегда тянуло к нагловатому Мещерскому. Быть может потому, что Бульдожка, пребывая, так сказать, в тени старшего брата, сам был человеком не слишком решительным, и уж точно не склонным к авантюрам. Так к чьему же могучему плечу мог теперь прислониться бывший фаворит императора без опасения быть отвергнутым?
        Но! Но ведь не так же! Сначала внушить бедной молодой вдове, что скорейшая публикация последнего Николаевского Манифеста в газетах - единственно возможное решение. И тут же - чернила на списке приглашенных "на завтра" в Зимний газетчиков еще не успели высохнуть - отправиться в Мраморный с докладом князю Александру. Это ли не явное проявление человеческой подлости?!
        От опрометчивого поступка, практически декларирующего начало враждебных действий по отношению к Великим князьям, мы Ее императорское величество отговорили. Никакой пресс-конференции в резиденции Российских Самодержцев не случилось. Однако некоторая польза от поспешности Мещерского все-таки была. Сам факт имеющихся в руках Марии Федоровны документов, привлек в ее ризалит - покои в северо-западной части дворца - и членов императорской фамилии, и высших сановников государства. Отныне было бы немыслимо принимать решение о кандидатуре правителя и составе регентского совета без участия императрицы-матери.
        Тут-то и начался политический торг. И грозил продолжаться чуть ли не до бесконечности. Во-первых, потому что время такое - неспешное. В двадцать первом за неделю могло пять революций случиться и пару переворотов, а в нынешнем, девятнадцатом, вельможи не успели даже как следует выяснить позиции противника. Кареты сновали по улицам столицы, не переставая, до самой глубокой ночи, но даже гони они во весь опор по двадцать часов в сутки, физически поспеть посетить все особняки и дворцы за несчастные семь дней никак невозможно.
        Во-вторых, никто никуда особенно и не торопился. Как я уже говорил: Великого князя Алексея в Санкт-Петербурге не было. Ждали его приезда, чтоб назначить дату похорон Николая, ну и, попутно, надеялись на то, что его позиция перевесит чашу весов в какую-нибудь сторону.
        Полагаю - зря они так многого ждали от князя-фрондера. Это там, на севере, в Романовске, Алексей Александрович бог и царь. А здесь, в столице, его политический вес… не то чтоб никакой, но уж точно не особенно великий. Всему виной… или причиной - выбирайте на свой вкус - конечно же, Любовь. К фрейлине императрице Марии Александровны, Сашеньке Жуковской. Ну, помните? Той самой томной красавице, что присутствовала на памятном знакомстве с окружением Никсы в библиотеке Аничкова дворца.
        По началу - любовь запретная и обществу петербургских бездельников понятная. Ибо за, так сказать - материализацию чувственных желаний, Великий князь Алексей, по примеру отца, с его Катенькой Долгорукой, готов был бороться. Даже под угрозой лишиться всего того, что знал с детства - высокого титула и безбедного существования. И будь Николай столь же строгим Государем, каким был, по рассказам старых царедворцев, его дед, Николай Первый, все могло бы окончиться куда более печально. Алексея бы услали в жутко важный вояж в какие-нибудь дали дальние. А Сашеньку, вместе с заметно округлившимся животиком - плодом тайной связи - выдали бы за престарелого генерала в провинцию. Сунули бы в колыбельку стандартные двенадцать тысяч ассигнациями фрейлинского приданого, да и услали бы в какой-нибудь Тамбов.
        Может и к лучшему, что Никса выказал себя разумным и милосердным Государем. Мало кто знал, кроме непосредственных участников инцидента, что решение подсказала Мария Федоровна, а Николай лишь пошел навстречу горячим просьбам дражайшей половины. Алексей был готов на все, ради любимой. И уж, конечно, не мог себе позволить отказаться от предложения поехать с супругой и маленьким ребенком к черту на рога, на край света, к студеному морю, строить новый город-порт для Империи.
        Вот и выходило, что Великого князя в Петербурге помнили и жалели. Но к его мнению вряд ли стали бы прислушиваться. А жаль. Я подозревал, что Алексей, хотя бы из чувства благодарности, высказался бы в пользу Дагмар.
        А пока "провинившийся" морганатическим браком князь преодолевает разделяющие Романовск и Санкт-Петербург тысячи заснеженных верст, у нас было время на упрочение своей позиции.
        Обычная, ничем не примечательная ресторация, на не особенно посещаемой вельможами улочке. И действительный тайный советник, товарищ первого министра Империи в цивильном платье. Я, попивавший крепко заваренный чай в ожидании Куломзина, чувствовал себя участником какой-то шпионской игры. С другом вполне можно было переговорить и в моем уютном кабинете. Слава Богу, до всевозможных электронных средств подслушивания и подглядывания современная наука еще не доросла. А тайных проходов внутри стен с отверстиями, через которые чуткое ухо могло расслышать произнесенные вполголоса слова, в первом этаже Старого Эрмитажа никогда и не существовало. Собственно планировка отведенных под Комитет Министров помещений не предполагала не отмеченных на планах ниш.
        Да и хватило ли терпения у обладателя того чуткого уха дожидаться, пока мы соизволим выговорить что-то крамольное? Мы и так с Анатолием Николаевичем, так сказать: подолгу службы встречаемся несколько раз на дню. Какой наш разговор окажется достойным для донесения? Пятый? Двенадцатый? Тридцатый? И, тем не менее, для этой встречи мы сговорились на совместный обед в "Фантазии". Вроде как - не у всех на глазах.
        Смешно конечно пытаться скрыться, затеряться в полумиллионном городе, в котором каждую хоть сколько-нибудь значимую персону знают в лицо. Непременно найдется какой-нибудь глазастый, способный опознать во мне "того самого Воробья", а в Анатолии - "Этот, который - зять министра Замятина".
        До сего дня, Куломзин не причислял себя открыто к моей партии. Такой вот парадокс нашего городка! Толя часто бывал в моем доме на обедах и ужинах, считался у нас непременным участником всех семейных праздников и торжеств, и в это же время часто спорил со мной на службе, вплоть до отписывания жалоб и меморандумов непосредственному начальству. То есть - председателю Комитета, Великому князю Александру, который и считался покровителем управляющего делами канцелярии. Личные отношения высшим светом в политике в расчет не принимались.
        Но эта, как бы - "тайная" - встреча, при умелой подаче в нужные уши, могла здорово повлиять на положение Куломзина. По сути, она могла означать как попытку смены патрона, так и секретные, подковерные переговоры приверженцев Марии Федоровны с группировкой князя Александра. Однако же, не смотря на мои предостережения, Толя все-таки настоял на совместном обеде. И именно в тот день.
        А уж место назвал я. На самом деле, я не был завсегдатаем столичных заведений. На самом деле, я и бывал то лишь в двух ресторациях Питербурга - у дяди Карла и в этой вот "Фантазии". Да и то в последнюю захаживал лишь в том случае, если нужно было встретиться с Иринеем Михайловичем Пестяновым.
        Ну не в Зимний же мне Варешку звать! Он в столице гость не частый. Преподает в московском императорском училище судебных приставов высокое искусство сыска. Пишет и издает под псевдонимом "Генрих Вайнер" детективные романы. Воспитывает четверых детей и в политику не лезет.
        Можете себе представить Варешку, живущего спокойной жизнью московского обывателя?
        Вот я, допустим, с трудом. Отлично помню, как загорались глаза этого прирожденного сыскаря, в предчувствии интересного дела. Драгоценный мой Ириней Михайлович с тех пор, как бы выразиться получше - заматерел, что ли. Добавил лишний пуд в пояснице. Обзавелся этакой, присущей высшим армейским и флотским чинам, вальяжностью в движениях. Ну, знаете?! Бегущий генерал в мирное время вызывает смех, а в военное - панику.
        Студенты Варешку боготворили. В московской полиции и среди судебных следователей его мнение воспринималось, чуть ли не как Божественное откровение. Книги о загадочных преступлениях и гениальном сыщике Дементьеве в лавках расхватывали как горячие пирожки. Что еще желать в этой жизни?
        Мало кто знал о другой, скрытой от глаз обывателей, деятельности господина Пестянова. О том, что приехавший в Первопрестольную сибирский самородок, кроме всего прочего, еще и возглавлял мою… ну если не службу безопасности - кто бы мне позволил ею обзавестись?! И не отдел по особым поручениям...
        Чиновников, вооруженных грозной бумагой "всем гражданским и военным чинам оказывать всяческое содействие" за подписью Государя, коих я регулярно рассылал по разным надобностям в самые отдаленные уголки Державы, у меня целая дюжина при Комитете обреталось. Тот же князь Владимир Мещерский, до семьдесят первого, когда решил бросить государеву службу и заняться изданием иллюстрированного журнала «Гражданин», среди таких "ревизоров" тоже числился.
        Пестянов же, по моим поручениям, занимался несколько другими делами. Через него я выходил на связь с воровским миром страны. Он, частным образом, расследовал преступления тех должностных лиц и богатеев, до которых не могли, или не хотели, дотянуться руки государственного правосудия. А уже потом, имея на руках документально оформленные доказательства, я мог извлечь из чужой нечистоплотности определенные выгоды. Для Дела всей своей жизни, или для себя лично. Бывало - в виде замысловатого подарка - я передавал бумаги нужным людям. И не было ни единого раза, когда бы совесть не поддержала мои решения. Уж кому, как не ей было отлично известно, что даже те миллионы, обладателем которых я официально числюсь, для меня не более чем инструмент. Средство для достижения главной цели.
        Варешка находил ответы на занимавшие меня вопросы. Он обнажал тщательно скрываемое, и мог запрятать очевидное. Он был моей невидимой, теневой рукой. Моей палочкой-выручалочкой и организатором тайных операций. И моей тайной, которую я предпочитал скрывать даже от близких людей.
        Поэтому Варешка ушел по меньшей мере за час, до того момента, как Толя Куломзин появился на пороге "Фантазии".Артист! Талантище! Ему бы в Императорском Большом театре, что прямо напротив Мариинского, актерствовать! Потеющий, тяжело отдувающийся и утирающий мокрое лицо огромным ярким платком, несколько неопрятный господин подсел на минуту за мой столик. Извинился за невольное вторжение, посетовал на засилье "понаехавших" и попросил разрешения занять свободный стул. Выслушал ответные мои извинения и заявление, что место хранится для друга, коей должен появиться уже с минуты на минуту. Встал, откланялся и вышел из ресторации. Все.
        Ах. Ну да! Еще свернутая в трубочку записка, которую он умудрился закатить практически не под руку. Я же говорю: талантище! Ниньдзя!
        В послании значилось: "Пожар случился второго февраля, в пять часов пополуночи". То есть - завтра. Однако же лавры русского Нострадамуса Иринею Михайловичу не грозили.
        Тут придется-таки сделать некое отступление от основной линии повествования, с тем, чтоб рассказать о давно готовящемся небольшом преступлении, результатом которого станет выведение на чистую воду злодея и лихоимца куда как значительнее. И для этого мне нужно будет рассказать о купцах.
        Конечно, с началом железнодорожного строительства, в Империи стало более не зазорно для дворян участвовать, капиталами ли, личным ли участием, в торгово-промышленных предприятиях. Даже Великие князья не гнушались теперь получать "благодарность" за попечение о благополучном начале строительства новой чугунной дороги или завода акциями этих самых новостроек. Я лично, сам пик всеобщей, почти безумной, гонки за ценными бумагами, просидел в своей ненаглядной Сибири. Однако же, стараниями уважаемого господина Семенова, из статистических таблиц и выкладок, могу себе представить размеры акционерного бума. Если в шестьдесят первом в Державе было всего лишь три или четыре десятка акционерных обществ с совокупным капиталом миллионов в сорок. То к семьдесят второму, когда бум как-то сам собой растворился в зыбучих песках охватившего всю Европу кризиса, в архиве МинФина хранилось уже более полутора тысяч уставов. И на счетах этих "новорожденных" было не менее двух миллиардов рублей. Три годовых бюджета Империи, между прочим!
        Деньги в инфраструктурные проекты и промышленность были влиты немалые. Богатства, прежде сберегаемые в укромных тайниках столичных особняков, на счетах иностранных банков или в банальных кубышках, укрытых в купеческих хоромах за образами, вдруг, словно гигантская инъекция, были влиты в вялую российскую экономику. И все вокруг зашевелилось. Забегало и засуетилось. В модных салонах ныне обсуждали не высокое "до" заезжей итальянской певички, а прожекты, способные принести ловкому инвестору до двухсот процентов прибыли.
        Названия заводов и их владельцев были у всех на слуху. Железнодорожные подрядчики были куда как известнее композиторов. Бедному Бенардаки, по улицам Петербурга нельзя было пройти, чтоб не нарваться на восторг совершенно ему незнакомых людей. А он всего-то "открыл" - с позволения Государя и следуя подробной мной начерченной карте - золотые россыпи в Бадайбо…
        Страна менялась. Лишь одно оставалось неизменным - презрение дворян к купеческому сословию. У негоциантов и банкиров охотно одалживали, принимали от них подарки и знаки внимания, но чтоб, например, жениться на купеческой дочке - это уже прямо-таки исключительные, единичные случаи. Тут уж либо Большая Любовь, либо полное обнищание, когда богатое приданное - единственный выход. Даже небезызвестный миллионщик Штиглиц, иногда кредитовавший, ни много не мало - бюджет Российской Империи, так настоящим, признанным в обществе, аристократом так и не стал. Не смотря на жалованный баронский титул и неустанные труды на ниве технического образования. «Ростовщик, - морщил губы молоденький прапорщик, выходец из какой-то обнищавшей княжеской фамилии. - Такой титул может купить».
        Крестьяне, ремесленники, да даже половые в кабаках или проститутки с панелей Невского - пользовались повышенным вниманием высшего сословия. О них заботились, им в помощь устраивались благотворительные аукционы. Бесплатные больницы и приюты. Купцы же были настоящими париями. Отверженными. Прохиндеями, ловкачами и ворами уже в силу принадлежности к торговому сословию.
        Богатеи миллионщики строили на свои деньги церкви с золочеными куполами. На свои же, к чести Российской Империи, везли в Лондон и Париж продукцию фабрик и заводов. На средства купцов мостили и освещали улицы, прокладывали водопровод и укрывали гранитным панцирем зыбкие берега Невы. И все равно их считали людьми… нет, даже не второго - третьего сорта. Где-то между дикими киргизами и африканскими неграми.
        Особенно чудно все это выглядело в столице. Санкт-Петербург рос исполинскими темпами, и к семидесятому году считался уже четвертым по величине городом Европы. Но вот тут нужно кое-что уточнить. Дело в том, что, не смотря на растущее население, в городе на Неве было куда меньше горожан, чем говорили о том сухие строки статистики. Огромная, не меньше трети, часть жителей были переехавшими в город крестьянами. Ими и продолжали себя считать. И мечтали поднакопить денег и вернуться на "спокой" в родные места и местечки.
        Эти люди работали на заводах, разгружали здоровенные баржи и подтаскивали кирпич на стройках. Они мели мостовые от мусора, вывозили нечистоты и обихаживали ломовых лошадей в купеческих конюшнях. Но горожанами не были.
        А раз они сами считали себя людьми в Петербурге временными, соответственно, для них не строили особенные кварталы, или еще какие-нибудь слободки. Селились городские крестьяне в тех же самых доходных домах, что и все остальные обитатели людского муравейника. Нет, ну понятно, именитые купчины вроде Елисеевых или Громовых, обретались в специально для них построенных особняках. А вот те, что помельче - простые лавочники, трактирщики и иже с ними - в рядовых многоэтажках.
        В Санкт-Петербурге процветали социальные джунгли, с их вертикальным расслоением видов. Внизу, на первом, ближе к парадным, или даже на парадном бель-этаже, с окнами на улицу мог снимать многокомнатные апартаменты какой-нибудь гвардейский генерал. Выше - средней руки чиновник. Еще выше лавочник, а вот под самой крышей или в "смотрящих" во двор флигелях - уже бедные студенты и городские крестьяне. И все эти "уровни" практически между собой не общались. Генерал мог, от широты душевной, дать на водку рубль какому-нибудь дворнику, выходцу из Псковской губернии, но побрезговал бы даже кивнуть лавочнику. Такие вот чудеса.
        Мне нужна была буржуазия. Не как презираемое купеческое сословие, а как политически активная сила. Как потребители отечественных товаров. Как альтернатива зажравшемуся и развратившемуся дворянству. Прослойка, способная принять мои, к сожалению, чрезмерно еще прогрессивные социальные идеи.
        Я хотел, чтоб крестьяне стали… ну если и не богатыми, так хотя бы зажиточными. Чтоб это, самое сейчас массовое сословие, смогло, наконец, перестать выживать, и начало жить. Пить чай с сахаром, одевать жен в ситцы и шелка, и отдавать детей учиться в школы. Только дворянам эти мои устремления были вовсе не понятны. В их понимании смысл существования крестьян - работать на благо помещика. Все. Что крестьяне едят, из каких доходов платят подати и как справляются с недородами - никого, по большому счету, не интересовало. В крайнем случае, всегда можно было пригнать батальон солдат, и выбить из непокорного быдла недоимки. Крепостное право напрочь выбило из голов высокородных идею пряника, оставив только кнут.
        У купцов и хоть сколько-нибудь задумавшихся о будущем промышленников подход был совершенно иной. Оно конечно - земледельцы или рабочие воспринимались ими не как такие же люди с такими же потребностями, а скорее как средство производства. Как некий живой плуг или пила. Однако же, привыкшие считать деньгу в мошне, были вынуждены заботиться о сохранности "плугов и пил". Помнится в Томске, когда мы проводили первые аукционы концессий или давали дозволения на устройства новых заводов и фабрик, нами ставилось условия по социальной поддержке рабочих. Страхование жизни и здоровья, ограничения по длительности рабочего дня и минимального размера оплаты труда. И концессионеры были вынуждены соблюдать эти требования. Но там, в Сибири, совсем другая демографическая ситуация. Там послабления для работного люда могли быть оправданы дефицитом человеческого ресурса. Рабочий всегда мог плюнуть, простите, в харю жадному фабриканту, и уйти к другому.
        В России людей было много. И не просто много, а слишком много. Программа переселения, конечно, чуточку меняла ситуацию. С другой стороны Уральских гор и жалования были выше и земли хлеборобам давали больше. С тех пор, как в шестьдесят девятом было законодательно дозволено свободно покидать деревенские общины, с целью переселения в восточную часть Империи, или по вызову руководства промышленных предприятий, по тракту в год проходило не менее двухсот тысяч человек. Вскорости ожидалось долгожданное событие - соединение железнодорожных сетей России и Сибири. И я смел надеяться, что за Урал двинет, по меньшей мере, в полтора раза большее число людей. Но даже это - "капля в море" для восьмидесяти миллионной, перенаселенной крестьянской России.
        Хотелось иногда поддаться искусу простых решений. Подогнать вагоны, штыками загнать в эшелоны людей, да и двинуть их на восток, до последнего тупика. До Красноярска. А там и дальше, до самого Великого Океана. И через него, на Аляску…
        В этом мире еще не знакомы были с результатами Столыпинских реформ. Еще не видели сотни тысяч нищих, шатающихся от голода возвращенцев, бегущих из Сибири домой. В хаты с земляными полями. К супу из лебеды и микроскопическому клочку земли, но домой. Это нам в ВПШ докладывали, что из миллионов насильно перевезенных земледельцев, почти четверть вернулась.
        Мне это зачем? Я хотел, чтоб люди сами хотели что-то в своей жизни изменить. Великий Манифест дал крепостным мнимую свободу, ибо свободный человек должен обладать выбором. Или-или. Или продолжать ковырять дедовский надел, или бросить все к чертям собачьим, и рвануть за счастьем. В город на завод, в богатую Сибирь, на вольную Аляску. Закон Николая Второго прошел практически незамеченным для общественности, но дал земледельцу куда больше воли, чем Манифест.
        Дело сдвинулось с мертвой точки. Больше трех лет мы готовили пакет новых преобразований, которые должны были окончательно решить главную беду страны. Законы были готовы и ждали лишь резолюции Государя. Мы могли опубликовать их еще осенью прошлого, семьдесят четвертого, но Николай опасался скрытого саботажа со стороны упертых консерваторов и подкупленных чиновников. Справедливо, едрешкин корень, опасался. Следовало убрать со сцены нашего "театра" основных противников "реформ последнего шанса", и подготовить общество к кардинальным переменам.
        Так уж Господу было угодно, что теперь, со смертью Государя, это стало моей заботой. Потому как для завещания вашему покорному слуге у Николая на смертном одре тоже нашлась минутка. Весь пакет Законов был подписан. И среди документов в пухлой пачке покоилась короткая записка, писанная неровным, угловатым почерком Никсы. "Хотел бы я посмотреть, как станут вопить вороны, когда Воробей споет эти песни, - писал император. - Примите мою последнюю благодарность, мой друг. Мне всегда казалось, что в ваших силах заглядывать в грядущие времена, и что зрелища те сеют в вашем сердце зерна ужаса. Доверяю вам сии бумаги, ибо уверен, что только вы способны так изменить нашу бедную Отчизну, чтоб открывающиеся вам картины более вас не пугали. Николай. Писано собственноручно, двадцать первого января, одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года".
        К огромному моему сожалению, в стаде, так сказать - паршивых овец - попадались и представители торгового сословия. И, что хуже всего, именно эти купцы отщепенцы могли оказать предстоящим преобразованиям самое ожесточенное сопротивление. Учитывая их финансовые возможности и привычку брать "подношения" в среде столичного крапивного племени, давно необходимые Отечеству изменения забуксовали бы еще в лабиринтах Петербургских присутствий, так и не добравшись до регионов.
        Вот именно таким, привыкшим жить по правилам установившимся еще при Николае Первом, мы и должны были продемонстрировать на ярком примере суть идущих в стране реформ. За одно - удалить со сцены недруга, и получить повод сильно улучшить отношение ко мне со стороны военного министра. Никса с Минни намеревались еще приобрести и некоторые политические дивиденды, но со смертью Государя, надежды на это оставалось мало.
        Вообще-то, история эта началась как всегда с благих намерений. Уж не знаю, кто именно сказал: хотели как лучше, получилось - как всегда. Зато видел явственный тому пример.
        Нужно сказать, крупные столичные купцы, в отличие от московских, мало занимались продажами товаров собственно населению. Считанные единицы экспортировали продукцию из-за границы, или что-либо туда вывозили. Считалось, что действительно серьезные капиталы можно заработать только на поставках всякого разного по государственным контрактам. Продукты, ткани, кожаные или металлические изделия для нужд армии и флота. Бумага и канцелярские принадлежности для министерств и ведомств. Тут я со своими "изобретениями" многим серьезным людям дорогу перешел. Ну да это совсем другая история…
        В начале семидесятых в военном министерстве началась компания по борьбе с коррупцией и недоброкачественными поставками. Ушлые купчины везли в воинские магазины откровенное барахло, или зерно, которое с натяжкой можно было признать фуражным, но уж никак не годным в пищу. Естественно частью сверхприбылей приходилось делиться с контролерами в эполетах, но купцов устраивало и это. Взятка гарантировала повторный контракт.
        Такая ситуация была что нож острый для скрупулезно честного Милютина, и не могла устроить теряющего политические очки с чередой скандалов в интендантском ведомстве, Великого князя Константина. В комиссариате прошли кадровые перестановки. Часть недобросовестных интендантов отправились в Среднюю Азию, в войска. А недра министерства извергли ведомственную инструкцию по конкурсному проведению закупок, и вводили достаточно жесткие нормативы качества.
        В частности, начиная с семьдесят первого года, армия полностью прекращала покупать у гражданских торговцев рожь и пшеницу, предназначенных для питания личного состава, в виде зерна. Только мукой, которую довольно непросто изготовить из третьесортного сырья.
        Министерство даже взяло на себя расходы по кредитованию купцов, изъявивших желание выстроить современные мельницы. А чтобы исключить возможность подмешивания в готовый продукт недекларированных веществ - естественно, для придания дополнительного веса - на мукомольные предприятия назначались военные наблюдатели.
        Именно тогда, столичный купчина по фамилии Фейгин, на кредит в девятьсот тысяч рублей ассигнациями - частью от Милютинского ведомства, частью от Волжско-Камского банка, выстроил на Обводном канале наисовременнейшую паровую мельницу. Мощную, производительную и с продуманной системой пожарной безопасности. Что немедленно дало ему возможность заполучить в свои руки девятилетний контракт на снабжение ржаной мукой войска Петербургского военного округа. И быть бы Фейгину мультимиллионером, кабы главный, и при этом считающий себя единственным, «хлебный король» столицы, Степан Тарасович Овсянников, не оскорбился такой Фейгина нахальностью.
        Воевать с Овсянниковым себе дороже. Это в торговой среде Петербурга знал распоследний грузчик в порту. У Овсянникова все схвачено. В Рождественской части, где он жил с многочисленным семейством и приказчиками, где размещались его амбары и грузовая пристань, он был, как там шептались: "и царь, и Бог, и воинский начальник". Местный пристав был у Овсянникова на жаловании, да и само здание Рождественской полицейской части было выстроено на деньги хлебного короля.
        Фегина опутали долгами, работников перекупали или заставляли уходить угрозами. Мельница никак не могла выйти на расчетную производительность. Контракт оказывался под угрозой. В конце концов, Фейгин сдался, и передал подряд всесильному Овсянникову.
        Однако, как я уже говорил, времена изменились. И о том, что хлебный король использует мельницу для махинаций с поставками, быстро стало известно. Качественное зерно уходило в обширные трюмы английских торговцев, а в войска поступала низкосортная мука, купленная за копейки. Милютин не мог оставить это без внимания, и даже высказался в том смысле, чтоб после завершения контракта с Овсянниковым, дел больше не иметь.
        Вторую неприятную неожиданность для Степана Тарасовича принес Василий Александрович. Я, конечно, имею в виду московского негоцианта и промышленника Кокорина. Дело в том, что у Фейгина, как мы помним, кроме военного ведомства, был еще один крупный кредитор - ныне самый большой в России коммерческий банк - Волжско-Камский. А поручителем по займу выступал совладелец и член правления, знаменитый на всю страну, не уступающий Овсянникову ни в богатстве, ни во влиятельности - тот самый Василий Александрович. И согласно предъявленным документам выходило, что теперь у мельницы образовалось три хозяина - Фейгин, Кокорев и столичный хлебный король.
        Степан Тарасович продолжал заправлять всеми делами на мукомольне, но прибылью приходилось уже делиться. Тем более что Василий Александрович выступил еще и гарантом для Милютинского ведомства.
        К слову сказать, мельница на Обводном канале была нужна Кокореву, как собаке пятая нога. Заниматься около хлебными делами он продолжал только потому, что Овсянников пообещал выкупить у Фейгина его долю за семьсот тысяч рублей серебром, дабы тот мог, в конце концов, рассчитаться и с банком и с Кокоревым.
        Дальше все пошло не так. Стараниями Овсянникова, аукцион по продаже доли Фейгина в последний момент был перенесен с двух часов пополудни на раннее утро. Василий Александрович любил поспать подолгу, а в Первопрестольной без его присутствия все равно ничего не решалось. Но это была другая столица, Северная, и когда он прибыл-таки в аукционную камеру, оказалось, что торги уже окончены. Овсянников выставил себе подставных конкурентов и выкупил спорную долю всего за сто восемь тысяч.
        Когда же возмущенный таким проявлением к себе неуважения Кокорев обратился за разъяснениями, властелин Рождественской части предложил ему триста тысяч и ни копейкой больше.
        Дело окончилось судом. И тут уже Кокорев показал свою мощь во всей красе. Итоги аукциона были отменены, а нарушителя обязали выплатить истцу недополученную прибыль. Овсянникову преподали урок, который, как показала история, не пошел впрок.
        И вот тут нужно немного отвлечься от детективной истории, и взглянуть на то, как у нас в Отечестве обстояло дело с хлебной торговлей вообще, и на то, каким именно образом мы с Государем были намерены все изменить.
        В царствование императора Николая Первого ни о каком захвате европейского рынка торговцы русским зерном не могли и мечтать. В пятидесятые годы, когда Овсянников заработал первый миллион, вся Россия вывозила не более тридцати пяти тысяч пудов пшеницы и чуть больше десяти тысяч пудов ржи. Двадцать лет спустя, большей частью благодаря принятой императором Александром политики открытости рынков с либеральными таможенными тарифами, ежегодно за рубеж вывозили уже более ста тысяч пудов только пшеницы. И почти семьдесят тысяч ржи. Причем экспорт не снижался даже в те годы, когда в большинстве коренных губерний России свирепствовал голод.
        Замечу, что торговлю зерном с Китаем эта статистика не учитывала вовсе. Восточное направление все еще продолжало считаться третьестепенным, а объемы туда поставок - не заслуживающими внимания. Хотя я, по понятным причинам, так не считал. Но и шум поднимать не спешил. Во-первых, хлеб вывозился в Китай из Сибири, вовсе не ведающей о таком понятии, как голод. Во-вторых, привлечение излишнего внимания к русско-китайским торговым связям неминуемо повлекло бы за собой создание бесчисленных комиссий дабы "привести в соответствие и упорядочить". А, к сожалению, у нас, любое активное участие в чем-либо государства ни к чему хорошему привести не могло.
        Выкупные платежи и подати крестьяне обязаны были платить осенью, сразу после сбора урожая. И только наличными деньгами. То есть, земледельцы были вынуждены продавать зерно, чтоб рассчитаться с государством в сезон, когда на их продукцию скупщики давали наименьшую цену. И чем меньше была цена, тем большую часть урожая они должны были продать. И тем меньше оставалось крестьянину на прокорм. Отсюда и голод, и обиды земледельцев на Власть.
        И, главное, всех кроме крестьян такое положение устраивало. Особенно крупных хлебных спекулянтов. Потому как наше русское зерно, честно говоря, было не особенно высокого качества. Мелкое, с низкими показателями какой-то там клейковины, и зачастую - сильно засоренное, извините за тавтологию, семенами сорняков. Европейский потребитель и вовсе отказался бы от русских поставок, если бы американцы в состоянии были бы давать на свою высококачественную муку столь же низкую цену, как наши торгаши на русское зерно.
        В общем, по моему глубокому убеждению, многострадальное мое Отечество вполне могло и вовсе обойтись без экспорта продуктов питания. Тем более что вырученная на голодных смертях податного сословия валюта тратилась там же за границей, и на всякую ерунду вроде казино в Монте-Карло или кутежи в Париже. То есть никакой пользы экономике России не приносили.
        Сразу скажу - идей было много. От совершенно драконовских, до излишне либеральных. Спорили долго, и в итоге пришли к выводу, что одним законом, одним царским Манифестом, дело не решить. Проблема требовала комплексного подхода. И тогда я предложил создать так называемую - естественную монополию.
        И исходил я вот из каких соображений: Я всерьез полагал, что ключевым вопросом в хлебной теме был экспорт зерна или муки. Внутренний рынок совершенно не устраивал крупных спекулянтов хотя бы уже в силу относительной слабости рубля, как валюты. Нет, наши золотые монеты с удовольствием принимали в европейских столицах. Но вывоз золота у нас был существенно ограничен. Суммы, превышающие десять тысяч золотом, пропускались таможнями только по документально оформленному разрешению министра финансов или лично Государя. А помещикам, привыкшим отдыхать в Баден-Бадене, требовалась конвертируемая валюта.
        Конечно, можно было поступить в стиле Николая Первого. Просто объявить государственную монополию на экспорт продуктов питания. Только чего бы мы этим добились? Новый всплеск коррупции?! Дополнительные расходы на организацию нового министерства? И что происходило бы на рынках, пока мы были бы заняты преобразованиями? Где гарантия, что европейские потребители стали бы ждать, пока новая система у нас переболеет "детскими" болезнями и Империя сможет, наконец, гарантировать поставки по контрактам?
        Николай же, как и я, считал, что страна и вовсе может обойтись без хлебного экспорта. Данные статистики недвусмысленно демонстрировали отсутствие каких-либо излишков. Специальная комиссия отмечала, что урожайность земель коренных губерний низка, а потребление хлеба и мяса на податную душу не дотягивает до самых нижних пределов в сравнении даже с самыми бедными странами Европы. Все что вырастало на полях России, Россия же способна была употребить.
        Тем не менее, я не считал нужным полностью прекращать торговлю хлебом. Уменьшить объемы - да. Совсем уйти, замкнуться в пределах Державы - нет, ни в коем случае! Потому что урожайность можно повысить, если наладить производство дешевых удобрений и вывести новые сорта пшеницы и ржи. В Отечестве все еще существовали огромные никак не используемые территории на юге и востоке. В Степном крае и Сибири. Приобщение этих гигантских пространств к землям сельскохозяйственного оборота могло дать миллионы пудов зерна. Нужна была единая программа развития и деньги. И если с первым решить было не особенно сложно. Благо не оскудела земля наша светлыми головами. А вот с финансами у нас было плохо. Бюджет страны вырос с шестьдесят девятого года в три с половиной раза, и два последних года исполнялся с небольшим профицитом. Однако, выделить дополнительные средства на новый, более чем финансовоемкий проект означало влезть в новые долги.
        Создание полугосударственной - когда Империи принадлежал бы контрольный пакет акций, а остальные доли свободно продавались бы на рынке - корпорации, обладающей монопольным правом экспорта зерновых, разом решало все наши беды. На собранные от частичной приватизации средства можно было и организовать переселение крестьян на целинные земли, и создать опытные селекционные станции, выстроить сеть элеваторов и амбаров, выучить целую армию агрономов и заказать на отечественных заводах современную технику…
        В теории все это смотрелось исключительно привлекательно. А на практике - требовало провести целый ряд кардинальных реформ. Начиная с отмены выкупных платежей и перехода на новую систему налогообложения, до изменений в Уголовные Уложения Империи и смены приоритетов в таможенной политике. А еще нужно было совершить настоящий переворот в умах образованной части населения страны. Убедить, что занятие торговлей и производством - это труд вполне достойный и, больше того - полезный для Державы. Что недобросовестные,компрометирующие все сословие, дельцы рано или поздно будут наказаны по Закону. И наоборот - те из негоциантов, кто ведет дела честно - люди достойные, государством и Государем уважаемые и поддерживаемые.
        Понимаете теперь к чему тут мельница, построенная несчастным Фейгиным и доставшаяся прямо-таки каноническому купчине-крохобору Овсянникову? Она, согласно нашему замыслу, должна была позволить сыграть гамбит. Стать той самой фигурой, которую жертвуют, дабы заполучить игровое преимущество. В данном случае, на волне тщательно организованного общественного возмущения, Государь должен был пойти навстречу народным чаяниям и обнародовать Манифест о введении в Державе целого пакета новых давно готовых реформ, так или иначе затрагивающих хлебную тему. Это была самая очевидная и главная цель операции. Так сказать - основной слой. Конечно же, были и другие…
        Однако было чрезвычайно важно, дабы момент "жертвоприношения" наступил именно в нужное время, и случился непременно "благодаря" преступному умыслу самого хлебного короля. Степану Тарасовичу, устами одного из его же приказчиков, внушили мысль, что идеальной развязкой в этом затянувшемся противостоянии с Кокоревым, стал бы какой-нибудь несчастный случай, в результате которого мельница прекратила бы существование. И уж совсем будет хорошо, если перед катастрофой предприятие будет еще и застраховано. Тогда и много о себе возомнивший москвич останется с носом, и мошне Овсянникова прибыток выйдет. А чтоб не полагаться на случай или Божий промысел, и, тем более, не брать на душу грех смертоубийства - на мельнице постоянно проживали работники с семьями - страховой случай только выглядеть должен был несчастным. На мельнице затеяли ремонт паровой машины, из противопожарных емкостей слили воду, хлеб из амбаров тайно переместили, а людей перевели на работы в другие места.
        Конечно, едрешкин корень. В нашей большой деревне эти приготовления, как бы Овсянников не старался, ни для кого тайной не были. И нужно было иметь невероятную веру в силу взяток и личного влияния, чтоб надеяться на то, что рукотворный пожар сойдет с рук.
        Тем не менее, забегая вперед, скажу: мельница сгорела. Степан Тарасович имел наглость в тот же день явиться в интендантское управление военного округа и заявить, что готов и впредь выполнять взятые обязательства по поставкам муки, только не с этой мельницы, а с других. В силу постигшего его несчастья, так сказать.
        А вечером следующего дня, в палаццо купца явились строгие господа из следственного отдела прокуратуры во главе с Кони и Книримом - лучшими следователями. Миллионер встретил "гостей" при полном параде: в генеральской, с алым подбоем, шинели и с орденом. Хлебный король был готов к чему годно, кроме банального обыска. По результатам которого, купец оказался под арестом и, очень скоро - судом.
        - Да вы шутить изволите?! - ревел раненным медведем здоровенный купчина. - Меня под стражу?! Первостатейного именитого купца под стражу?! Нет, господа! Руки коротки Овсянникова под стражу брать! Осьмнадцать мильонов капиталу! Под стражу?! Нет, братцы. Не видать вам того!
        А мне в руки досталась пухлая пачка с росписями когда, кому и сколько в военном ведомстве подносил Овсянников чтоб безболезненно обделывать свои делишки.
        Фотокопии документов о царящем среди интендантов мздоимстве я при первой же встрече передал Милютину. С комментариями. Что-то в том смысле, что не стоит выносить мусор из избы на всеобщее обозрение - то есть на суд общественности. А я лично, искренне полагающий министра человеком самых честных правил, уверен, что с паршивыми овцами в своем стаде глава военного ведомства справится и сам.
        Этакий тонкий намек на толстые обстоятельства. Мол, со мной куда выгоднее дружить, чем враждовать. Тем более что в околоармейские дрязги я влезал крайне редко, и всегда исключительно по делу. Ну согласитесь, уж кому как не мне знать, каким путем станет развиваться военная наука в будущем?! Так что у меня было не только административное, но и моральное право. А после пожара на Обводном канале - еще и рычаги воздействия на министра. Оригиналы-то овсянниковских бумаг остались в сейфе, а честное имя Милютина у меня в руках. Фотографирование документов прежде не практиковалось, так что тут мы с Варешкой были пионерами. Как показало время, к немалой пользе для дела.
        Скажете: шантаж? Да. Шантаж. Вполне себе, по нынешним временам, обыденное дело. Житейское. Если уж на Великих князей не гнушались собирать и, главное - применять по назначению компрометирующие сведения, то нам, обычным чиновникам, как говориться - сам Бог велел. Князю Константину вон пришлось старшего, любимого сына сумасшедшим объявить, чтоб защитить свое политическое влияние. Специалисты СИБ почти сразу выяснили, что обвинения против молодого выпускника Академии Генерального Штаба - это отлично спланированная и реализованная акция наших заклятых друзей с Острова.
        Год назад, в апреле семьдесят четвертого, мать будущего психического больного, Великого князя Николая Константиновича, княгиня Александра Иосифовна, обнаружила пропажу нескольких бриллиантов из оклада подаренной императором Николаем Первым икон. Пропажа, как по мановению волшебной палочки, всплыла в одном из городских ломбардов, приказчики которого немедленно опознали и человека принесшего им драгоценности. Злоумышленником оказался один из адъютантов Константина, Варнаховский, тут же заявивший, что камни передал ему для продажи ни кто иной, как сам Николай Константинович. И будто бы даже офицеру было ведомо, для каких именно целей молодому князю так срочно понадобились деньги. Мол, Николаю стало известно, что его любовница, американская танцовщица Фанни Лир, была беременна, и средства требовались для обеспечения будущего и самой иностранки, и ее будущего ребенка.
        Сам Николай Константинович естественно все отрицал. Но ведь все рты в империи не зашьешь. По салонам поползли злые сплетни. Дошло до того, что старшего сына Великого князя стали избегать. Назревал скандал, способный существенно подорвать и без того не блестящее положение Константина в политическом серпентарии Санкт-Петербурга. И тут в Мраморном дворце появился неприметный господин, говорящий с заметным иностранным акцентом.
        Главе Государственного Совета Державы было сделано предложение: обменять честное имя сына на некоторые политические шаги, которые быть может и не особенно сильно могли повредить Империи, зато были бы очень выгодны некоторым заморским финансовым воротилам.
        Константин сделал ход конем. Сын был публично объявлен умалишенным, а за неприметного господина принялась СИБ. И тут, как в той сказке, сразу наступила полночь. Американская "Принцесса" оказалась мало того вовсе не беременной, так еще и не американской. Адъютанта уличили в банальном крысятничестве - воровстве мелкой наличности у соседей по гвардейским казармам, угрозой разоблачения чего "друзья" и добились участия Варнаховского в операции. А человек с иностранным акцентом обернулся третьим секретарем посла Великобритании.
        Правда восторжествовала, но отыгрывать обратно, то есть убедить общество в чудесном исцелении молодого человека, уже было поздно. Николая уже на полпути к Ташкенту догнал фельдъегерь с предписанием Государя поступить в распоряжение Туркестанского генерал-губернатора Кауфмана в качестве товарища. Так что, в какой-то мере, сфабрикованный компромат таки сделал свое черное дело. Лишил Государя молодого, талантливого и весьма энергичного придворного.
        Вот так-то вот. Такие вот игры были в порядке вещей. А уж мне, что называется, в них играть сам Бог велел. Потому как со смертью высочайшего моего покровителя, положение графа Воробья, Сибирского выскочки и в каждой бочке затычки выглядело более чем печально.
        Не было бы у меня на руках толстого пакета подписанных Николаем Вторым документов, и, соответственно, Долга эти реформы претворить в жизнь, я, пожалуй, и трепыхаться бы не стал. Вернулся бы в Томск. Вплотную занялся бы управлением своими многочисленными предприятиями. Вплотную, а не так как получалось сейчас - урывками, вникая в проблемы лишь поверхностно и судя только по присланным от управляющих сообщениям.
        Грешно сказать, но Наденька находила куда больше времени на это, не оставляя при этом еще и домашние заботы. Было время, когда в наш дом потянулись мужеподобные, неприятного вида дамочки, непонятно с кем борющиеся за свои права. Мне это модное ныне течение было решительно непонятно и неприятно. А вот они восприняли назначение Надежды Ивановны председателем правления нашей семейной корпорации, как некий знак. Как символ грядущей победы эмансипации.
        - И что, мадам, - невинно поинтересовался я однажды у самой одиозной, самой громкоголосой из ошивающихся в нашей гостиной суфражисток. - По-вашему, женщины совершенно во всем равны мужчинам?
        - Ну конечно, сударь! - хриплым, прокуренным голосом заявила та. - Разве в этом могут быть какие-либо сомнения?
        - О! Отлично, - деланно обрадовался я. - Справьтесь у Наденьки… Мне кажется, на строительстве железной дороги в Новороссии нам остро недостает шпалоукладчиков.
        - Что? И что это должно означать? - опешила та.
        - У вас, мадам, появляется возможность доказать всему миру вашу правоту, - вскинул брови и улыбаясь, пояснил я свою мысль. - Женщина укладывающая рельсы… С этаким огромным молотком на плече… Что может быть лучшим доказательством…
        К вящему моему удивлению ни одна из бойко выкрикивающих лозунги теток на стройку ехать не захотела. Такое равноправие полов им не нравилось. Они хотели получить только права. Обязанности их не прельщали. А у меня перед глазами стояли коренастые бабищи в оранжевых жилетах, раскидывающие лопатами асфальт перед катком. Апофеоз эмансипации, едрешкин корень.
        Впрочем, очень скоро эта банда из нашего дома испарилась. Наденьке просто некогда было заниматься бессмысленным сотрясанием воздуха. У нее на руках было два сына, несколько десятков заводов, фабрик, шахт и приисков. Пароходы, причалы, склады, паровозные депо и многие сотни тысяч работников.
        Так что их революционное настроение моя дражайшая половина не разделяла. И в силу воспитания в семье армейского интенданта и кригскомиссара, деньгами помочь делу эмансипации тоже отказалась. Дамочки понесли было по салонам столицы слухи об особенной скаредности четы Лерхе, но и эти сплетни не прижились. В Санкт-Петербурге большие деньги и политика всегда существовали рука об руку. А старом доме на Фонтанке, оставленном покойным Густавом Васильевичем нам с Надеждой в наследство, совмещалось и то и другое. Я был постоянным спутником и соратником Государя Императора, а мадам Лерхе в своих маленьких но твердых руках держала дело на двадцать с лишним миллионов.
        В общем, без дела я бы не остался и отставки не боялся. Так сказать, уютное место для отступления у меня было давно приготовлено. Имелись, конечно, сомнения, что теперь будет достаточно моих мелких, по сравнению с державными, коммерческих предприятий. И Долг еще… моральное обязательство перед хорошим другом и Государем.
        Одно за другим. Причины и следствия цепляются друг за друга, как вагоны в железнодорожном составе. Чтоб выполнить последнюю волю друга, мне нужна была власть. Причем, я и думать не смел о вхождении в Регентский Совет. Как говорится: не по Сеньке шапка. К тому же прекрасно себе представлял уровень, нет, не значимости - с этим у вельмож, назначенных вершить историю, как раз все было в полном порядке. А вот на счет способности как-то реально влиять на внутреннюю политику страны - тут можно и поспорить. Какие бы циркуляры, какие бы инструкции не сочинялись в высоких кабинетах, всегда оказывалось, что державой правят заместители. Товарищи министров, главы советов при губернаторах и председатели комиссий. Посредники. Последнее звено в бюрократической машине Империи, между господами в генеральских мундирах и шляпах с пышными плюмажами, и серыми, неприметными чинушами - проводниками решений в народ. Они, стоящие за плечами первых лиц государства, чаще всего и являются истинными авторами манифестов и декретов. Это они диктуют писарям в скромных засаленных мундирчиках тексты, изменяющие историю. И мне, в
этой Великой армии реальных исполнителей было куда как комфортнее, чем за овальным столомГосударственного Совета, или в душных залах заседаний Комитета министров.
        Но чтоб остаться на своем посту, нужно было чтоб Мария Федоровна стала Правителем. Хотя бы - одной из шести членов регентского совета. Что, в свою очередь, могло произойти лишь в том случае, если ее устремления поддержат большинство, хоть сколько-нибудь значимых в политике, Великих князей.
        Дагмар, по простоте душевной, или от незнания реалий, искренне мне доказывала, будто бы это вполне реально. А вот я сомневался. Последнее время, я во многом стал сомневаться…
        И части из моих сомнений явившийся, наконец, Куломзин принес подтверждение.
        - Ну что тебе сказать, мой друг, - сокрушенно развел руками Анатолий, между обязательным ритуалом приветствий и заказом обеденной снеди у почтительно замершего возле стола человека. - Ты как всегда был прав. Днями он явственно выказал тобой неудовольствие.
        - Вот как? - вскинул я бровь, когда человек, наконец, выслушал пространные пожелания управляющего канцелярией и удалился. Говорили мы, конечно же, на французском, и длинных ушей свидетеля могли не опасаться. И, тем не менее, оба, словно заразившись вирусом витающих в столичном воздухе вирусов стачек и заговоров, невольно понижали голос.
        - Именно что так, Герман. Мне передавали, будто бы он высказался в том роде, что дескать… прости - это его слова, не мои. Дескать, везде этот Воробей, и все-то у него повязаны. И еще, мол, этот идиотский слушок, будто бы все, кто с этим Лерхе приятельствует, мигом становятся весьма состоятельными.
        - Так считал Никса, - пробурчал я себе под нос. - И тогда это не считалось идиотским слушком. Что-то еще, что я должен знать?
        - О, да. Собственно, за тем я и настоял на этой встрече. Я непременно должен был тебя предупредить. Мне кажется, мой друг, что тебе угрожает опасность!
        - Какие-то новые сведения? Я снова приговорен какими-нибудь борцами за Свободу, Равенство и Братство? - улыбнулся я, хотя и был уверен, что подпольщики тут не причем. Я не был уверен, но вполне было возможно, что Анатолий Николаевич и вовсе не был на короткой ноге с генерал-адъютантом и, с недавних пор, графом Империи, Николаем Васильевичем Мезенцевым.
        - Какое там, Герман. Какое! Ах если бы тебе грозили только эти недалекие идеалисты. Я Бога бы молил. Но вынужден тебя огорчить. Отнюдь. Я хотел упредить тебя об угрозе иного рода.
        - Не томи уже, - поморщился я. - Мнится мне, что раз революционеры тут не причем, то ты станешь говорить обо мне, как о предмете торга для высоких договаривающихся сторон?! Это было бы…
        - Так ты знаешь? - воскликнул Куломзин чуть громче, чем довольно для привлечения к нашему столику излишнего внимания публики.- Знаешь и так спокойно о том говоришь?
        - Да полноте, Анатолий Николаевич, - горько усмехнулся я. - Я доносил тебе, какую клятву потребовала от меня Минни?
        - Поразительно, - снова вспыхнул, успокоившийся было, друг. - Просто поразительно. "Клянитесь самым дорогим, что есть в вашей жизни"! Я прежде полагал, что этаким-то делам единственное место - на страницах популярных романов. Ты Герман, господин редкостной отваги, раз решился на такую клятву.
        - Никогда не задумывался об этом в таком ключе, - признался я. - Но дав этот обет, я естественным образом стал разменной монетой в политике Ее Величества. Отказаться от клятвы, предать, перейти на иную сторону, какой бы она не была, ныне не позволит мне честь.
        - Да-да, - полыхнул огнем в глазах Куломзин. - Именно так. Как всякий благородный человек…
        - Ты мне льстишь, - отмахнулся я. - А что касается грозящим мне напастям … Дорогой мой Анатолий Николаевич, не подвергаешь ли ты опасности себя, встречаясь со мной в этом месте. Скажут, будто бы мы стакнулись…
        - А если и так? Если и сговаривались? Прими же, Герман, мои обеты во всем быть тебе соратником и помощником. И слово дворянина тому порукой!
        - Благодарю, - искренне обрадовался я. - По нынешним временам это дорогого стоит! Если же дело сие обернется так, что нам с тобой придется покинуть государеву службу, поверь, в России множество мест, куда можно еще приложить руки.
        - Я никогда в том не сомневался, - улыбнулся тот. - Однако же не верю, что вездесущий Лерхе ныне опустит руки. Доносилось до меня, будто бы тебя называют вторым Сперанским, а Михаил Михайлович был известен светлым умом иредкостной изворотливостью. Что и ты сам не раз сие выказывал, и за которые ценил тебя покойный Государь. Думаю, не ошибусь, если скажу что у тебя давно готов план, как и тут обратить обстоятельства к своей пользе.
        - Конечно, - вынужден был признаться я. - План имеется. Но ты же понимаешь, что все будет зависеть от того, каким именно образом они решат мою судьбу. Останусь ли я на службе, или буду вынужден просить отставки? И если останусь, то какое именно место мне уготовлено?
        - Ха-ха! Именно так! Именно так. Но я прав! На милость победителя ты сдаваться не намерен. И думается мне, кое-кто еще сильно пожалеет о предвзятом к тебе отношении. А я в том тебе первый помощник!
        - Ты, здравый смысл и много-много денег, - добавил я, веселясь. - Будем считать, что Сила с Правдой, на нашей стороне.
        Плана не было. Даже наметок плана не могло появиться, пока в стране шло время безвластия. Слишком многое зависело не от меня, чтоб можно было что-либо замышлять. Но делиться своей растерянностью с, решившимся обозначить свою позицию, другом я конечно не стал.
        На том наша "тайная" встреча в ресторации с глупым названием - "Фантазия", в общем-то, и закончилась. Куломзин заторопился в канцелярию, а у меня на тот день было назначено еще несколько встреч. В том числе и очень важная - с представителями Московского отделения Торгово-Промышленной палаты.
        Дни текли мимо тревожно-серой чередой. Как я уже рассказывал, сгорела паровая мельница на Обводном канале. Редакции газет получили заранее нами приготовленные письма, выражающие официальное отношение правительства к вскрытым следователями фактам. Мутное, застоявшееся болото отечественных негоциантов всколыхнулось, осознав наконец, что никакие связи или капиталы не уберегут более от суровой руки Закона. А вот на высший свет арест Овсянникова не произвел никакого впечатления. Знаковое событие вельможи сочли обыкновенной для черни мышиной возней.
        Через неделю после Сретенья в столицу прибыл долгожданный Великий князь Алексей. Явление строителя военно-морской базы на дальней Мурманской стороне сопровождалось небольшим курьезом, послужившим, к счастью, мне на пользу. Дело в том, что слабо знакомый с принятыми в Зимнем традициями, возница высадил своего высокородного пассажира не у Салтыковского подъезда дворца, а у Комендантского, предназначенного для прибывающих ко двору военных. И князь около получаса в нерешительности "прогуливался" возле, не в силах решить, чем вызван такой выбор. То ли это знак, подаваемый ему хозяевами Зимнего, и следует смириться. То ли - провокация, и он должен устроить скандал, потребовав уважения.
        И все долгие тридцать минут за метаниями Алексея Александровича, через высокие окна наблюдали сотни людей. Пока слух о случившемся по вине идиота-кучера Non comme il faut не докатился до моего кабинета, и я не поспешил на выручку.
        - Какие нынче погоды чудесные, Ваше императорское высочество, - нахально подхватывая Великого князя под локоть и увлекая к Салтыковским воротам, громко воскликнул я. С запада дул сильный пронизывающий до костей сырой ветер. Редкие влажные, напоминающие брызги слюны, снежинки неслись над землей, словно малюсенькие посланцы Провидения, выражающего таким образом отношение к замерзающему на берегах Невы городу. Хорошей погодой эту мерзость мог назвать только записной оптимист.
        - Вам, должно быть привычны северные холода, - продолжал тащить я князя Алексея. - А вот мы отвыкли уже…
        - А, Герман, - очнулся, наконец, тот, начав осознанно переставлять ноги. - Вы всегда были на моей стороне. Скажите же мне сейчас. Что это все должно означать?
        - Несчастный случай, Ваше императорское высочество, - скривился я. - Глупая ошибка, не более того. Курьез, и ничего более.
        - Я вам верю, Герман, - обрадовался князь. - И благодарю. Я уж было решил…
        - Вам еще только предстоит решать, Ваше императорское высочество, - выдал я мрачное предсказание. - Может статься, что именно ваше решение станет наиглавнейшим.
        И попал, что называется не в бровь, а в глаз. Похороны моего Государя были назначены на девятнадцатое февраля. А уже двадцать первого, собравшиеся в Мраморном дворце члены императорской семьи "родили" документ, с иезуитским изяществом, названный февральской резолюцией. То есть, некое коллегиальное решение, обязательное для исполнения, но не требующее подписи главы государства.
        "Божией милостью, Ея императорское величество, императрица Мария Федоровна, будучи волею почившего в Бозе драгоценного супруга, императора Николая, и до совершеннолетия цесаревича Александра, назначена управительницей Государству Российскому, пребывая в печали и тоске, безмеры от того страдая, и не в силах исполнить сие, просит Великого Князя Александра Александровича принять на себя бремя охранения Нашей Державы и Самодержавия"…
        §5.3. Мартовские хвосты
        §5.3. МАРТОВСКИЕ ХВОСТЫ
        Четвертого марта император Германии подписал указ о запрещении вывоза лошадей за пределы страны. А двумя днями спустя в Сенкт-Петербург прибыл чрезвычайный и полномочный посланник кайзера, барон фон Радовиц. Вольно или невольно растормошивший наше, притихшее было после помпезных похорон Государя, политическое болото. Берлин, вновь точивший зубы на оправившийся от разгрома семьдесят первого года Париж, желал получить гарантии дружественного нейтралитета от опасного и непредсказуемого восточного гиганта.
        Пока сопроводительные документы посланца неспешно путешествовали по инстанции, новые правители страны принялись за наведение порядка. Ладно-ладно! Видимости порядка, ибо согласия в регентском совете не было, и ни откуда взяться не могло. Даже перед лицом Европы, в лице прусского барона, взирающей на внутриполитический бардак в державе.
        К вящему удивлению, меня "генеральная уборка" все-таки тоже затронула.
        Вторая половина февраля и начало марта промелькнули мимо. Практически сразу же после опубликования в газетах Февральской Резолюции и формирования регентского совета, меня перестали приглашать на заседания комитета министров. Как того и следовало ожидать, императрица Мария Федоровна легко пожертвовала своим "верным рыцарем" ради места в Совете правителей империи. А вот свою полную изоляцию я предсказать не сумел. Несколько дней ждал в ставшем вдруг неуютным кабинете неизвестно чего, и не получив даже внятного определения нынешнего своего положения, попросту перестал ездить в Старый Эрмитаж.
        Дома было лучше. В особняке на Фонтанке скучать мне не давали. Младший сын чувствовал себя достаточно хорошо, чтоб доктора позволили ему покинуть постель. Однако сил у Сашеньки хватало не на долго, и ребенок мог вдруг уснуть прямо во время игры с Герочкой. Приходилось брать его на руки и уносить в детскую. Откуда сорванец выскакивал уже час спустя с широко распахнутыми от удивления глазами.
        Вообще, Господь дал нам с Надей двух замечательных, но поразительно разных детей. Старший, Герман, восьмилетний серьезный и обстоятельный молодой человечек. Умеющий задумываться, прежде чем сказать, и выбирать слова так, как приличествует лучшим из чиновников дипломатического ведомства империи. И интересы у этого не по возрасту вдумчивого ребенка были соответствующими. Шахматы и книги о великих государях вместо обычных для мальчиков шалостей и ненаглядных солдатиков.
        Иногда я вглядывался в светло-карие глаза Герочки в попытках разглядеть там признаки… ну не знаю… быть может, такого же вселенца, как я сам. Кого-то взрослого, прожившего жизнь и умудренного опытом, но не знакомого с теперешними реалиями. И ждущего своего часа.
        На счастье, здоровьем Герман нас только радовал. Крепкий и сильный, может быть, даже несколько более крупный, чем сверстники, парнишка даже не простужался серьезно ни разу в жизни.
        Кстати сказать, и цесаревич Александр был под стать своему одногодку и соратнику по играм. До того печального момента, как Николай Второй слег с сведшей его в итоге в могилу болезнью, за Германом каждый день прибывала карета из Зимнего. Потому как наследник трона Империи изволил отказываться отвечать на вопросы преподавателей, пока соседнюю парту не занимал рассудительный Лерхе. К сожалению, после двадцать третьего января посещения моим старшим Корабельной залы Зимнего дворца прекратились. Герочка спокойно выслушал мои не слишком-то внятные объяснения, кивнул и больше эту тему не поднимал. Я был просто в шоке.
        А вот младший, Сашенька - он другой. Дал бы ему Господь здоровья богатырского, этот сорванец дырки бы в табурете пятой точкой выжигал. У шпаненка все было чересчур. Болел он так, что доктора за голову хватались. А в краткие периоды относительного безхворья мелкий умудрялся поставить на уши весь не маленький генеральский дом. Причем глаза сорванца горели таким неукротимым азартом, таким внутренним огнем, что все вопросы - на чем еще в его теле душа держится - отпадали сами собой.
        А еще, младший был безмерно любопытен. И при этом, столь же безмерно целеустремлен. Это значит, что если чадо решило сунуть нос в какую-нибудь дырку, значит рано или поздно, это непременно случится. Даже если нельзя и за пацаном постоянно присматривает целый отряд мамок-бабок.
        Каюсь, но в этом его, сводящем Надежду Ивановну с ума, увлечении аэропланами, в не малой мере виноват я. Тогда еще, в том самом непростом для страны и меня лично семьдесят пятом, кажется - в апреле, очень не вовремя принесли в гостиную свежие европейские газеты. Апанас принес.
        Белорус здорово постарел, мучился опухающими ногами и болями в суставах. Любой другой на его месте, конечно же, поддался бы уже на уговоры присесть отдохнуть. Позволил бы действовать более молодой прислуге. А он, мой верный, ворчливый, шаркающий пятками войлочных чуней по паркету, сутулый дядька, все не мог успокоиться.
        В общем, старик аккуратно пристроил пачку серых листов на край стола и, бормоча что-то себе под нос, поскрипел в сторону кухни. А Сашка, сидевший у меня на коленях, тут же ухватил ту из газет, на первой полосе которой было изображение чего-то похожего на воздушный шар. К слову сказать, в отличие от старшего брата, младший в пять уже легко болтал на французском и немецком языках. Ну и худо-бедно, по слогам и с сотней уточнений, читал. Герману, при всей его старательности, такие успехи в овладении иностранными языками и не снились.
        - Что это, папа, - Александр, водя по пачкающимся типографской краской листам тонким, словно бы полупрозрачным пальчиком, прочел:
        - Le Zenith. Аэростат. Что это, папа?
        В статье значилось, что трое отважных французов, господа Кроче-Спинелли, Сивель и Тиссандье, на аэростате под названием "Зенит", поднялись до высоты в восемь тысяч шестьсот метров. Экипаж установил новый мировой рекорд, однако полет закончился трагически. Не смотря на заранее приготовленные баллоны с кислородом, все трое воздухоплавателей потеряли сознание, и когда аэростат приземлился, выяснилось, что в живых остался лишь месье Тиссандье.
        - Наверняка они замерзли насмерть, - прокомментировал только что прочитанную вслух заметку я. - Там наверху, сын, чертовски холодно.
        - Видно, эти господа о том не ведали, - заметила, отрываясь от бумаг Наденька.
        - Они просто не спросили папа, - обрадовался Саша. И тут же добавил на немецком. - Мой папа знает все!
        - Это совсем не так, - принялся отнекиваться я. - Совершенно все ведает только Господь Всемогущий.
        - Значит, вы, папа, будете сразу за ним, - нахмурил бровки пятилетний малыш. - И ежели те воздухо… Как?
        - Воздухоплаватели.
        - Да-да. Если бы они вовремя спросили бы папа, верно, ныне были бы живы.
        - Ты веришь, что твой отец дал бы им дельный совет? - притворилась неверующей Надя.
        - Сам Государь не чурался советами отца, - угрюмо, оторвав глаза от очередной книги, ввернул Герман. - Что приличествует императорам, инородцы должны за великую честь принимать.
        - И что бы Главный Советник Императора, - супруге удалось голосом так расставить акценты, что все в зале, даже девушки горничные, обирающие сухие листья с комнатных растений, поняли ее сарказм. - Сказал бы отважным французам?
        - Чтоб одевались потеплее, и завязывали шарф? - предположил Саша. С шарфами у мальчишки были особенные, неприкосновенные отношения. Что деталь одежды, что малыш взаимно отталкивались, какими бы узлами не завязывали одно на другом.
        - Нет, - отсмеявшись, сказал я продолжающему ждать ответа младшему. - Сказал бы, чтоб бросали маяться дурью. Аппараты легче воздуха - это тупик. Будущее за аэропланами.
        - Аэро-пла-на-ми? - по слогам повторил за мной Саша, и его глаза загорелись от любопытства. - Что это такое?
        И я, невольно заразившись исходящим от его маленького, теплого тела азартом, тут же свернул из газетного листа простейший самолетик. Ну и, коротко замахнувшись, отправил это первое в России оригами в полет через всю гостиную.
        - Что-то в этом роде, - пояснил я хлопавшему от восторга в ладоши Саше. - Только большой, с пилотом и мотором. Так, чтоб можно было взлетать и садиться, как того пожелаешь.
        Вот так. Сердечко младшего моего сына было покорено раз и навсегда. Очень скоро дом превратился в аэродром для сотен, или даже тысяч свернутых из бумаги, склеенных из дощечек или вырезанных из картона планеров. Менделеев, осенью явившийся ко мне в дом с предложением финансово поддержать его исследования высших слоев атмосферы с помощью пилотируемых шаров с герметично закрытой гондолой, был, мягко говоря, ошарашен. А когда шестилетний пацан авторитетно заявил великому ученому, что аппараты легче воздуха представляются ему никчемным баловством и что тому следует заняться аэропланами, Дмитрий Иванович был сражен наповал.
        Это я все к тому рассказываю, что скучать, дома сидючи, мне не приходилось. Было конечно чувство, что пока я отдыхаю душой в семейном окружении, держава, быть может, медленно катится в какую-нибудь очередную пропасть. И каждое утро, распахивая шелестящие листы важнейших в империи газет, все высматривал признаки начинающегося падения. И не находил. Потому как Регентский Совет занимался чем угодно, только не экономикой государства. Анатолий, несколько раз приезжавший к нам на ужин, рассказывал, что, дескать, и комитет министров-то ради решения каких-либо важных вопросов не собирался ни разу.
        Наконец, к Пасхе ближе, стали известны имена шестерых вельмож, кои до шестнадцатых именин цесаревича должны будут помогать регенту управлять огромной страной. И четверо из шести были вполне предсказуемы, и лично у меня их присутствие в Совете не вызывало сомнений. Согласитесь, странно было бы, если бы Великих князей Владимира Александровича, Константина и Николая Николаевичей отстранили бы от власти. Ну и вдовствующая императрица Мария Федоровна тоже не зря торговалась с Александром. И хотя Ее императорское величество и без этого официальный опекун и воспитатель наследника престола, но хотелось-то датчанке реальной власти, а не почетного титула.
        Оставшиеся двое господ, как мне представлялось, были плодом компромисса интересов Великих князей. И были явным показателем политического веса членов императорской фамилии. Потому как назначение членом регентского совета фельдмаршала Барятинского откровенная пощечина князю Константину. А вот кто предложил и сумел-таки продвинуть кандидатуру практически отстранившегося от дел после денонсации Парижского трактата, канцлера империи, князя Горчакова - большой вопрос. В обществе "стального" министра, не смотря на все причуды и увлечения молоденькими "племянницами", уважали. В салонах злобно шептали, что и герцогу Николаю Лейхтербергскому не зазорно жениться на давешней любовнице великого дипломата, красавице Надин Акинфовой. Так сказать, этакая вот замысловатая у герцога дорога в память потомков. К словам канцлера прислушивались, и на основе его мнения формировали свое. Знать бы еще, в чьей именно партии он главная скрипка!
        Обо мне газеты не писали. Ни единого упоминания за месяц. Словно бы я умер и был похоронен вместе со своим Государем в Петропавловском соборе одноименной крепости. Но я чувствовал - затишье временное. Вот-вот должна грянуть… ну если и не буря, то уж проливной дождь с грозой - абсолютно точно.
        Никогда прежде не интересовался внешней политикой. По долгу службы просматривал еженедельные сводки МВД о событиях в мире. Иногда, очень редко кстати, высказывал свое мнение в разговорах с Николаем Вторым. А последний год я и вовсе сплавил эти бумаги подчиненным. Каково же было мое удивление, когда в понедельник после Пасхи, в мой дом нарочный доставил сразу два пакета. Из МВД и СИБ.
        К слову сказать, я уже сидел в гостиной одетый в парадное, с орденами, платье, в ожидании Надежды Ивановны и сыновей, а внизу поджидал экипаж чтоб доставить всех нас на Манежную площадь, в итальянский цирк. Там в тот день давали премьеру детской пантомимы "Золушка, или Хрустальный башмачок", все роли в которой играли маленькие актеры от трех до пятнадцати лет от роду. Именное приглашение прислали с курьером еще как бы не месяц назад, и с тех пор сыновья пребывали в сладостном предвкушении волшебного зрелища. Саша так переживал о том, чтоб не разболеться накануне долгожданного события, что предыдущую ночь спал плохо. Метался и что-то бормотал в полусне. Няньки даже разбудили домашнего доктора, Валерия Васильевича Акинфеева, дабы он взглянул на ребенка, но на счастье тот определил лишь "нервическое возбуждение" и ничего более.
        В общем, мысли мои были весьма далеко от интересов великих европейских держав на Балканах. Бумаги я просмотрел не внимательно. Что называется - одним глазом и наискосок ровных, выписанных искусным каллиграфическим почерком, строк. И зря. Вечером, уже после возвращения, пришлось к документам вернуться. Потому как в просторном, богато украшенном холле деревянного цирка, ко мне подошел весьма усатый человек с прусскими орденами на гражданском костюме.
        Однажды я уже видел этого господина. Нас даже представляли друг другу. Но, как уже говорил, сфера моих интересов была весьма далека от международных проблем или статей скаковых лошадей, так что в тот, первый раз сколько-нибудь продолжительной беседы у нас не вышло. Между тем, барон Йозеф фон Радовиц в Европе фигурой был не безызвестной. Этакий профессиональный сглаживатель острых углов и мастер фантомных, в итоге оказывающихся выгодными только Германии, компромиссов. Настоящая находка для излишне прямолинейного и, признаться, не слишком честного, Бисмарка.
        - Я полагал вас здесь увидеть, - вместо приветствия, заявил на не по-прусски правильном, классическом, с берлинским выговором, хохдойче барон. Прежде целеустремленно протиснувшись сквозь публику, искусно избегающую общения со мной. - Вы позволите посетить вас в вашей усадьбе на Фонтанке?
        - А я так напротив, удивлен встретить вас на представлении для отроков, - не сдержав чувства, хмыкнул я. - Чем же вызван интерес посланника Германской Империи к детской пантомиме? Или все-таки к скромному чиновнику?
        В отличие от фон Радовица, я говорил на французском. В холле было достаточно шумно. Приходилось несколько повышать голос, чтоб быть уверенным, что собеседник тебя услышит. А значит, что какая-то часть разговора неминуемо достигнет ушей праздно болтающихся рядом господ. И хотя языком Гёте еще со времен Великого Петра никого в Санкт-Петербурге не удивить, но последнее время, немецкий стремительно терял популярность. А вместе с языком, и люди на нем говорившие. В империи становилось не модно быть немцем. К франкам, не смотря на их вольнодумство и предательство последнего монарха, и то относились куда лучше.
        - Мне было настоятельно рекомендовано, сразу после подачи ходатайства об аудиенции у Его Императорского высочества, Регента Александра, искать встречи с вами, ваше высокопревосходительство, - легко перешел на язык недавнего врага барон. Не устаю поражаться этим, общеевропейским дворянским космополитизмом. При всей нелюбви немцев к Франции и всему французскому, акцента в речи фон Радовица мой чуткий слух так и не смог различить.
        - И чем же вызвана этакая избирательность визитов? - усмехнулся я. Пусть это было и не особенно любезно, но ведь это он, посланник Берлина, напрашивался ко мне в гости, а не наоборот. Кроме того, пока усатый, чем-то напоминавший канонического, из Советских мультфильмов, барона Мюнхаузена, посол подбирал правильные слова для ответа, я напрягал мозг в попытке вычислить, чем мне может грозить это, навязчивое внимание Германского МИДа. И как с этим связаны доставленные мне всего несколько часов назад пачки документов.
        - В Рейхе вас ценят, господин Лерхе, - снова немецкий. Причем ту его версию, которая к хохдойче имеет весьма опосредованное отношение. Резкий, грубый и каркающий прусский вариант. - Канцлер не один раз высказывался в том роде, что только с вашим появлением, с приходом настоящего немца в ближайшее окружение царя Николая, у нашего восточного соседа наметилось какое-то стремление к порядку.
        - Осторожнее, сударь, - я снова сменил язык общения. Теперь на русский. После столь провокационного заявления дипломата, по умолчанию никогда не делающего и не говорящего чего-либо, что не пошло бы на пользу его стране, я хотел, чтоб мой ответ дошел до как можно большего количества навострившихся вокруг ушей. - Я всегда был и остаюсь верным слугой моего Государя и патриотом России. А вот ваше пренебрежительное отношение может вызвать неудовольствие нового правителя. Его императорское высочество отдает предпочтение всему русскому…
        - О! - обрадовался посол. - Право не стоит беспокоиться, ваше высокопревосходительство. Столицы наших государств связывают тысячи нитей. Вмешательство столь незначительной фигуры, как я не способно оказать на эти связи хоть сколько-нибудь значимого влияния. Ныне же я всего лишь являюсь голосом моего императора…
        - Это так, - признал я. После воцарения Николая, в какой-то степени под влиянием ненавидевшей пруссаков Дагмар, отношения между новой Германией и Россией слегка остыли, но все еще были далеки от холодных. - Тем не менее, известия из Петербурга видимо доходят до Берлина с некоторым опозданием. Иначе вам, сударь, было бы известно, что мое влияние на нынешних правителей империи весьма и весьма иллюзорно.
        Наряженный пышно, в бархат с золотом, и от этого кажущийся нелепым, мальчуган встряхнул золоченым колокольчиком, призывая публику занимать места в амфитеатре цирка. И навязчивый посланник Бисмарка поспешил завершить разговор в нужном ему ключе:
        - Прошу простить меня, сударыня, - поклонился барон Наденьке. - Я украл внимание вашего кавалера. Однако не побоюсь показаться нескромным - надеюсь все-таки переубедить его высокопревосходительство во время совместного ужина. Не стеснит ли вас мое присутствие… скажем, завтрашним вечером?
        Господи, как с ними трудно-то! Не сегодня, не третьего дня, а именно завтра! Могло оказаться, что и фон Радовиц поставлен в жесткие временные рамки. Что за кратковременное свое пребывание в столице России должен успеть сделать массу вещей. Но было у меня подозрение, что все куда проще и сложнее одновременно. В наличии у нового Германского Рейха достаточно развитой разведслужбы я нисколько не сомневался. Больше того - знал наверняка. И о том, что в Санкт-Петербурге достаточно много агентов, скрытно ли, или совершенно открыто следящих за виднейшими вельможами - тоже. А это значило, что до того момента, как посланник Берлина завтра вечером прикажет закладывать экипаж, к нему на стол ляжет донесение о том, куда именно ездил прикидывающийся отставленным от политики Лерхе.
        А ведь ехать было необходимо. Причем на Дворцовую набережную, к князю Владимиру. Потому как, отправитель второй половины доставленных мне документов, исправляющий должность товарища министра Иностранных дел, старший советник, барон Александр Генрихович Жомени, был прекрасно осведомлен о моем отношении к новостям из-за границ Державы. И без "подсказки" великого князя, делиться с опальным чиновником совершенно секретными сведениями бы не стал.
        И тем памятным вечером, открывая скоросшиватель с тщательно подобранными сведениями, я должен был ответить самому себе на два вопроса. Во-первых, о чем именно станет говорить со мной непрошенный гость, барон фон Радовиц. И, во-вторых, а, пожалуй, что и в главных: что именно хотел от меня единственный из "великолепной семерки" - регента и шести членов регентского совета - человек, обладающий реальной властью в стране. Должен ли я был стать очередной пешкой в его невероятно коварных, продуманных на много ходов вперед, политических игр? Или включая меня во внешнеполитические проблемы, Владимир пытался таким образом оказать содействие по возвращению нужного стране чиновника в строй? И если так, то рассчитывает ли младший брат Александра использовать мое влияние среди промышленников и в административном аппарате империи для увеличения собственного "веса" среди других "советников"?
        Итак, все присланные мне бумаги можно было условно поделить на две части. Одна из них содержала сведения о военном потенциале Высокой Порты и положении покоренных ею славянских народов на Балканах. Кратенькая справка о личности черногорского князя Николы Первого Негоша, оказывающего покровительство лидерам тайно готовящегося восстания. Донесение русского посланника в Черногории с анализом потенциальной численности повстанцев, и потребностями их в оружии. Список турецких крепостей и укреплений, с указанием численности гарнизонов и наличием мобильной артиллерии. И, что самое удивительное, рапорт Ташкентского льва, генерала Черняева, с планом боевых действий, путями доставки оружия и добровольцев из России, и, излишне оптимистичный, на мой взгляд, прогноз развития событий.
        Несколько справок из Будапешта и Вены, в которых тамошние, безымянные, едрешкин корень, резиденты СИБ, отчитывались о настроениях, касающихся Балканской темы. Но эти бумаги я просмотрел по диагонали. С тех пор, как сапоги пруссаков прошли маршем по главным улицам австрийской столицы, о мире и спокойствии в бывшей прежде относительно монолитной империи могли только мечтать. Одно восстание следовало за другим. Заговор за заговором. Венгрия, выторговав очередное послабление в качестве автономии, то признавала главенство Вены, то вновь отказывалось подчиняться. Да еще 10 октября 1871 года ландтаг Королевства Богемия принял резолюцию, требовавшую предоставления Чехии равного с Венгрией и Австрией статуса. Но попытки урегулировать в 1871 г. чешский вопрос, предоставив чешским землям большие права, были блокированы непримиримой позицией австрийских немцев. Что, естественно, пришлось не по нраву немцам богемским.Так что при всем желании австрийского императора поучаствовать в разделе турецкой доли Балкан, сделать это реально он бы не смог. Просто не рискнул бы вывести армию из мятежных провинций. Хотя, к
слову сказать, маленькая победоносная война Францу-Иосифу бы очень не помешала.
        Во второй части документов о страдающих под пятой мусульман христианах вовсе не упоминалось. Схема была той же самой. Военный потенциал, схемы политических ходов и доклады о настроениях. Только теперь речь шла о самом центре Европы. Игроками в этой игре назывались Франция, Германия, Бельгия и, конечно же, затычка в каждой бочке, управляемая правительством Бенджамена Дизраэли, без пяти минут лордом Биконсфилдом, Британия. У нынешнего премьер-министра была репутация туркофила и русофоба, однако, своими поступками и решениями, он не единожды это опровергал. Лично я испытывал даже некоторое уважение к этому человеку. Был совершенно уверен, что в случае нужды, ради своей возлюбленной Великобритании, Дизраэли предаст Порту и расцелуется с Горчаковым.
        Единственным отличием, которое прямо-таки бросался в глаза, было то, что в обширном и весьма развернутом анализе возможного военного противостояния Парижа и Берлина, составленном генерал-фельдмаршалом, князем Барятинским, оптимизмом и не пахло. Больше того, сравнивая вооруженные силы Германской империи и Французской республики, Александр Иванович делал вывод о том, что война, буде она начнется, будет долгой и кровавой.
        Причем, если верить справке барона Жомени, в этот раз война имеет большой шанс вылиться в общеевропейскую свару. И уж точно, так или иначе, затронуть многострадальную Россию.
        Бисмарк был всерьез намерен окончательно решить французский вопрос. Слишком уж быстро, пугающе быстро избавившаяся от монархии страна рассчиталась с чудовищной, гигантской контрибуцией. Словно Феникс из пепла, возродилась армия. Французская экономика показывала прямо-таки чудеса роста. В войска поступало самое современное оружие. Броненосный флот уже был как бы не самым большим и современным в мире, но галлы продолжали строить новые и новые стальные мастодонты. Активно изучался опыт трагически проигранной компании. В общем, теперь, четыре года спустя после капитуляции, это была уже совсем другая Франция. Франция мускулистая и жаждущая реванша. Им бы еще больше порядка в политическом смысле, так я и ставки на победу Парижа не побоялся бы поставить. А так - даже и не знаю. Национальное Собрание все никак решить не могло, что же Франция собственно такое? Монархия или все-таки - республика. Та, кстати, Конституция, что весной семьдесят пятого все не могла преодолеть прения на заседаниях Собрания, вообще ни единого слова «республика» не содержала.
        Германия тоже успела измениться. Три победоносные войны подряд! Впечатляющий рост политического веса страны на международной арене и неприлично огромные деньги, настоящей Ниагарой хлынувшие в германскую экономику совершили чудо с прежде разрозненным и разделенным сотнями границ народом. Успехи оружия, признанный Императором единым язык и энергия предпринимателей объединили жителей центрально-европейских лоскутков в единую нацию. Теперь Берлин, словно бюргер на ярмарке выбирающий дойную корову, посматривал на сопредельные страны. Что лучше? Покорить Бельгию - это отколовшееся от Голландии недоразумение или примерно наказать начавшую показывать клыки Францию?
        И судя по всему, железному канцлеру куда важнее было знать, как отнесутся к новой войне в Петербурге, чем в Лондоне. На обратной стороне одного из документов в "европейской" папке, быстрой рукой князя Владимира, было написано: "Доносят, что когда князю Бисмарку указали на возможность вступления в войну Англии на стороне Бельгии, тот ответил, что, дескать, если бритты высадят армию на континенте, он прикажет германской полиции ее арестовать". Военного флота, и колоний, для защиты которых, он бы потребовался, молодая империя не имела, а сухопутные войска Великобритании немецкие генералы всерьез не принимали.
        Состояния экономик стран, стоящих на пороге большой войны в папках не было. Но они и не требовались. Уж кому-кому, а мне это было известно куда лучше многих. И о перегреве, перенасыщении деньгами Германии, и о кризисе перепроизводства в Англии.
        Только-только, всего три года назад отгремело цунами очередного финансового кризиса, затронувшего ведущие мировые державы. Но, как известно, время - лучший лекарь. Волны банкротств стали забываться. Как грибы после дождя, повылазили новые акционерные общества. Банки и верфи, заводы и фабрики, новые, прежде казавшиеся совершенно фантастическими, проекты о строительстве трансъевропейской, из Берлина в Багдад, железной дороги. Со стапелей сходили гигантские броненосцы и сухогрузы. Казалось, что с помощью науки теперь возможно все. Опутать весь мир телеграфными линиями, опуститься на дно морское, или взлететь в стратостате к самым пределам земной атмосферы.
        И совершенно другую картину увидел бы беспристрастный наблюдатель на юге. Турция, в силу традиций, все еще именуемая Высокой Портой, по моему скромному мнению, вообще собственной экономии не имела. Налоги собирали какие-то проходимцы, для других проходимцев. Созданный в шестьдесят третьем году англо-французскими финансистами Имперский Оттоманский банк, чуть ли не официально считался национальным и обладал правом эмиссии валюты. Государственный долг достигал колоссальной цифры - в полмиллиарда франков! Английские дипломаты непрозрачно намекали на возможность раздела европейской части Турции между Россией и Австрией в обмен на некие "дружеские услуги". Разведка сообщала, что Дизраэли при обсуждении Восточной проблемы выражался в том роде, что Константинополь с прилегающим к проливам районом должен быть нейтрализован и превращен в свободный порт. Конечно же, под защитой и опекой британского флага. По примеру Ионических островов. Остальные части некогда огромного государства подлежали разделу на несколько государств. Иран, Египет, Сербия… Полдюжины периферийных, не имеющих сколько-нибудь значительного
политического веса, во всем зависимых от ведущих европейских игроков стран.
        На этом фоне готовящиеся, при явной или скрытой поддержке России, антитурецкие восстания выглядели… гармонично. Будто бы части какого-то единого, тщательно продуманного плана. Даже затягивание спуска со стапелей четырех новейших, сконструированных и построенных для возрождаемого Черноморского флота, броненосцев как нельзя лучше ложились в эту канву. И уже следующим же утром мрачные мысли о грядущей большой войне заставили меня в нетерпении бродить по собственной гостиной, до тех пор, пока слуга не сообщил, что экипаж к выезду готов.
        В столице множество отягощенных историями зданий. Старожилы могут часами рассказывать чуть ли не о каждом из пышных дворцов вдоль Дворцовой набережной, Невского или набережной реки Мойки. Герман Лерхе, однажды оставивший мне, наглому оккупанту, свою память о любимом городе, тоже кое-что знал о выдающихся особняках Петербурга. Особенно, если истории эти каким-либо образом оказывались связанны с проделками гвардейских офицеров.
        Двадцать шестое строение по Дворцовой набережной к семьдесят пятому году было полностью, от фундаментов до коньков крыш, перестроено. И вот ведь действительно - петербургский курьез - заполучило хозяина, коего несколько скандальная слава участка, по-настоящему радовала. Какое там! Великий князь Владимир, третий сын покойного императора Александра, радовался словно ребенок, когда Бульдожка таки перебрался жить в Аничков, и особняк достался ему.
        Перед Отечественной… Чуть не сказал - первой Отечественной. Но, к счастью, этот мой новый, старый мир, страшных мировых войн еще не знал.
        Перед войной двенадцатого года владельцем участка со строением на нем был интендантский генерал, князь Волконский. И, едрешкин корень, уж он-то точно не был прототипом Толстовского Андрея, потому как обширных именийи тысяч крепостных не имел, но превратить рядовое, в общем-то, здание в настоящий дворец каким-то волшебным образом все-таки умудрился. Хоть и отставлен со службы был нехорошо - "за злоупотребления подчиненных при снабжении армий". Или, если сказать без этих экивоков - за руку не пойман, но доверия не вызывает.
        Так или иначе, но в седьмом году император Александр Первый потребовал у отставного генерала уступить дворец со всей обстановкой посланнику императора Наполеона Первого в Санкт-Петербурге Огюсту-Луи де Коленкуру для размещения посольства. В свете посчитали это тонкой иронией молодого государя - поместить посольство Франции в доме проворовавшегося военного чиновника, но сам посол приобретением остался более чем доволен. "...император отдал французскому посольству самый красивый дом в Петербурге, - писал де Коленкур. - Это целый город, и бесспорно самый красивый дом после дворца великого князя. Часть его великолепно меблирована". "Город" обошелся казне всего в триста шестьдесят тысяч, так что посланник Наполеона был не одинок в своем энтузиазме.
        Вот только зря верноподданнически настроенный посол выставил бюст своего обожаемого императора около окна своего кабинета в первом этаже. Политика политикой, а гвардейские офицеры были абсолютно уверены в неминуемой войне с Францией. И получили возможность одновременно, и выразить свое отношение к Бонапарту, и выказать собственную лихость. Недели не проходило без того, чтоб в казармах не заключались пари на то, кто первым разобьет несчастный бюст. Представьте себе несущихся по набережной всадников, бросающих на скаку камни в окно французского посольства… После этого игнорирование обязательных балов у посла и последующее пребывание на гауптвахте хоть и считались доблестью, но полагались за легкую шалость.
        Посольство съехало из особняка, кажется в сороковом. И с тех пор он, хоть и оставался в ведении Гофинтендантской конторы, но по прямому назначению почти не использовался. Одно время во флигелях даже размещались казармы роты Дворцовых гренадер. Той самой "золотой" сотни ветеранов, прошедших и Крым и дым. У которых вся грудь в крестах, и не нашлось родственников, готовых принять "на довольствие" престарелых вояк.
        Наконец, уже император Николай Второй передал участок брату, князю Владимиру, под стройку. И десятого августа семьдесят четвертого, накануне бракосочетания с Марией Павловной принцессой Мекленбург-Шверинской, в присутствии всей императорской семьи состоялось торжественное освящение совершенно нового дворца, выстроенного по проекту профессора Императорской Академии художеств Резанова.
        До того, как я впервые побывал в гостях у Владимира Александровича, был убежден, будто бы лучше всего о человеке расскажет дом, в котором тот живет. Так вот, что бы вы сказали о дворце, в котором отделанные цветным искусственным мрамором ведут в парадную приемную, выполненную в стиле ренессанс, гостиная - пышность времен Людовика Шестнадцатого, малая гостиная - мрачная готика, танцевальный зал - рококо, будуар - мавританский стиль, а банкетный зал - явно русский? Сложно?! Ну так и хозяин всего этого калейдоскопа не прост!
        Лично мне, и, кстати, князю Александру - тоже, больше всего нравился банкетный зал. И даже не только, а - пожалуй, и не столько из-за того, что я оказался невольным зачинателем новомодного архитектурного стиля а-ля-русс. Просто в помещении, где общепризнанный гурман и сибарит, великий князь, обычно устраивал званые ужины, на стенах висели картины. Пара полотен моего Артемки Корнилова, и целая галерея произведений кисти Верещагина. Этого замечательного художника, скажем так: по политическим соображениям, не принято было привечать при дворе. А у третьего сына Александра стены украшали «Добрыня Никитич освобождает пленницу от Змея Горыныча», «Илья Муромец на пиру у князя Владимира», «Алёша Попович сражается с Тугариным Змеевичем», «Дева-заря» и «Солнечное божество». А в биллиардной одну из стен занимало полотно Репина "Бурлаки на Волге". И это обстоятельство куда больше говорит о князе, как о человеке, чем эти барокко с рококо. Вот так-то!
        Я уже, кажется, рассказывал, что именно ваш покорный слуга послужил причиной тому, что великий князь занял не слишком престижный пост. И о том маневре с назначениями глав отделений, который пришлось совершить Государю, что бы как бы отделить своего младшего брата от пресловутого корпуса жандармов и мрачного наследия Третьего отделения.
        В прежней моей жизни это бы назвали имиджем. Так вот, князю стали создавать приличествующий его положению имидж. Владимир Александрович стал слыть ценителем искусств, гурманом, сибаритом и покровителем путешественников. А то, что большую часть членов отправленной в Китай экспедиции составляли офицеры разведки, широкой публике знать не обязательно. Не так ли?
        После назначения Владимира, приближенные ко двору вельможи ожидали некоторого охлаждения наших с главой СИБ отношений. Но тут сначала поползли слухи, а после и вполне официально, в газетах, сообщили об открытии на юге Сибири богатых россыпей изумрудов, и о начале их разработок. Причем, в числе главнейших акционеров перспективного месторождения назывался как раз третий сын Александра. Сплетникам бросили новую кость для обгладывания, и об интриге с не престижным назначением члена императорской семьи тут же позабыли.
        Подноготную "изумрудного" дела и вовсе знали только три человека. Ныне-то, к сожалению, после смерти Николая и вовсе два. Я, да собственно сам Владимир. И в наших с ним интересах, чтоб так оставалось и впредь. В конце концов, я был даже рад, что добрые отношения с этим весьма и весьма умным человеком удалось сохранить такой пустячной ценой. Руки у меня до Чуйской степи все равно не доходили, а со сменой хозяина на давным-давно выкупленный мною участок на самом краю Империи прямо-таки косяком пошли и деньги и переселенцы. Тем более что по широте душевной и с совета государя, Владимир таки оставил за мной десять процентов акций нового предприятия.
        Сложный он человек. Умен, хитер и коварен. Умеет дружить, хранить тайны и заботиться о друзьях. Страшный враг для недругов. Не лезет с советами в те дела, в которых ничего не понимает, но я ни единого раза не видел, чтоб отверг чье бы то ни было мнение о его делах.
        И в то же время, поразительная, особенно для человека его круга, порядочность. Прямо-таки болезненная, щепетильная, или даже - по-немецки педантичная. Мне казалось, что великий князь Владимир Александрович стал бы куда как лучшим правителем для Отчизны, чем Бульдожка. Я даже как-то всерьез размышлял над той чередой событий, кои могли бы случиться, дабы привести Владимира на трон Империи.
        И еще. В кабинете великого князя с тех самых пор, подозреваю - как напоминание специально для меня, висит картина кисти Артема Корнилова "Казаки на Изумрудном ручье". Причем, пребывал я в уверенности, что каким-то образом удалось моему казачку невероятное - чуть ли не оживить изображенных на полотне персонажей. А как иначе объяснить тот совершенно фантастичный факт, что выражения лиц бородатых первопроходцев менялись в зависимости от настроения хозяина кабинета. В то памятное утро, например, казаки на картине смотрели на меня весьма и весьма озабоченно. Чего нельзя было сказать в отношении самого князя.
        - Однако, - протянул, наконец, после затянувшихся размышлений, великий князь. - Стало быть, вы, Герман Густавович, полагаете, что Британия не преминет вступиться за Порту, в случае, ежели нам придется-таки турка воевать?
        - Именно так, Ваше Императорское…
        - Оставьте эти величания, - чуть ли не приказным тоном оборвал меня Владимир. - До того ли, когда наша с вами Отчизна ныне вновь может оказаться на пороге испытаний!
        - Думается мне, Владимир Александрович, что непременно окажется, - кивнул я. - Ни единый из правителей Империи не сможет официально отказаться от идеи вызволения православных из-под ига мусульман. А уж князь Александр и подавно.
        - Гм… Действительно… Это Сашино увлечение… славянскими идеями…
        - И панславянскими, - вполголоса проговорил я.
        - И панславянскими, - согласился молодой глава имперской разведки. - Эти увлечения могут дорого нам встать. Однако же с чего вы, Герман Густавович, решили, будто Дизраэли все-таки готов будет пожертвовать только-только улучшившимися с нами отношениями, ради спасения гибнущей Порты? Вы упоминали, я помню, о полумиллиардных долгах Стамбула. Но ведь, на счастье, в нашем мире еще не все возможно исчислить в золотых монетах.
        - Слава Богу, не все, - с готовностью согласился я. - Но вам ли не знать, сколь болезненно принимает Лондон любое, действительное или мнимое, покушение на безопасный путь к жемчужине Британской кроны. И с этой точки зрения, попытка России заполучить контроль, или даже просто - право свободного прохождения проливов будет воспринята правительством Дизраэли, как угроза.
        - Нужно так понимать, вы имеете в виду, этот французский канал в Египте?
        - Именно так, Владимир Александрович. Именно так. Больше того. Я полагаю, что англичане сделают все возможное, чтоб получить этот канал в свое распоряжение, - как бы плохо не знал я историю, в том что англичане таки заполучат Суэцкий канал, был уверен на все сто. - Казна египетского хедива столь же пуста, как пусты сундуки турецкого султана. И стоит британцам назначить действительно высокую цену, как вся ныне принадлежащая Каиру доля в Суэцком прожекте немедленно сменит владельца.
        - Пожалуй вы правы… Я поручу нашему... гм... поручу уточнить эти предположения. Но уверен - вы правы. Как бы ни было печально это сознавать… Но это хорошо, что вы, Герман Густавович, заговорили о казне. Надеюсь, наши запасы выдержат небольшую войну?
        - Без малого месяц назад, Владимир Александрович, когда мне последний раз доставляли сведения от Рейтерна…
        - Я так понимаю, это вы намекнуть желаете, что, дескать, от дел вас отставили, и покровители предали. Только полноте вам обижаться-то, граф, - дернул бровью князь. - Вам ли не знать, каково оно бывает у нас. Ныне мнимые друзья за вашей спиной с недругами сговорились, а завтра может статься, что враги куда как симпатичнее союзников. Теперь вот Бисмарк что-то в Европе затевает, и о князе Горчакове вспомнили. А сколько? Года уже три как? С Версальской коронации, верно. Болтали, будто бы звезда нашего канцлера закатилась, и пора бы уже старику на покой…
        Тут третий сын покойного императора Александра улыбнулся. Тонкой такой улыбочкой. Коварной. Той самой, с которой начинаются все его знаменитые интриги и тайные операции.
        - Так и с вами, Герман Густавович. Доносят, что в обществе теперь и не говорят более о прежде всесильном графе Воробье. Полагают, что раз уж сама императрица изволила своему верному рыцарю отставку дать, так Александру немец и сибирский выскочка и подавно не нужен. Только, думается мне, рано они вас, ваше высокопревосходительство, в опалу отправили. Потому как теперь и, быть может, без меры оптимистичный Саша явственно видит, что править и управлять - суть разное. И что в Отчизне нашей желающих первого чрезмерно, а способных на второе - ничтожно мало…
        - А вы…
        - А я вас, конечно же, стану рекомендовать. Иначе, зачем бы мы сейчас вели эти разговоры? Так как поживала казна империи без малого месяц назад?
        На прямой вопрос любого из великих князей и обласканным фаворитам положено отвечать незамедлительно, а уж лицам, чей социальный статус, мягко говоря, временно не определен, и подавно. Так что я, подталкивая Владимира к интересующей меня более других теме, серьезно нарывался. За какой бы талант меня в кабинете на Дворцовой набережной не принимали, ссориться с третьим сыном почившего Александра смертельно опасная забава.
        - Прошлый, одна тысяча восемьсот семьдесят четвертый год, Слава Богу, закрыли с небольшим профицитом в сорок миллионов рублей, Ваше императорское высочество, - бодро отрапортовал я. - В году нынешнем, рескриптом государя, излишки уже инвестированы частью в выкуп железнодорожных линий, частью в наиболее доходные производства.
        - Да-да, - снова улыбнулся князь. Просто улыбнулся. Искренне, без интриганской многозначительности. - Я слышал. Кажется, именно возглавляемая вами комиссия вынесла вердикт, что, дескать, доходы от принадлежащих державе заводов и железных дорог вскорости могут превысить поступления в казну от прочих сборов. Однако хотелось бы знать иное, Герман Густавович. Скажите, возможно ли существенно увеличить бюджет Милютинского ведомства? Расходы на получение важной информации тоже грозят вырасти, но, для СИБ денег просить не стану. А вот ускорить поступление в войска новейших видов оружия было бы весьма полезно.
        - Так, а причем тут дополнительные средства, Владимир Александрович? - деланно удивился я. - И тех, что каждый год выделяются щедрой рукой, более чем довольно. Как любит говаривать адмирал…
        - Знаю я, как любит говаривать наш Николай Карлович, - поморщился князь.
        Адмирал Краббе, глава Морского ведомства, слыл большим любителем крепкого словца. В высшем свете вообще не слишком стеснялись вворачивать при случае цветистые обороты из богатейшего словаря старого доброго русского мата. Даже великие князья, вроде дядьев Владимира, Константина и Николая Николаевичей, «грешили» этим делом. Но уж конечно не выписывали в заветную тетрадку особенно понравившиеся обороты и не коллекционировали порнографические картины, фотографии и гравюры, как делал это Николай Карлович.
        При всем при этом, не смотря на несколько… скажем так: спорное увлечение и острый язык, Краббе был весьма разумный и дальновидный чиновник. Каким он был моряком, судить не возьмусь. За все годы, что прожил в Петербурге, что-то не припоминаю случая когда бы морской министр куда-либо от двора отлучался. И, тем не менее, говорили, будто бы во флоте его любили, а он, несомненно, любил флот. Найти пути, выбрать подходящие слова и донести их в нужные уши, не смотря на вопиющее безденежье, выстроить несколько верфей, полдюжины заводов, учредить два новых - Тихоокеанский и Северный - флота, основать кучу морских баз, включая Владивосток и Алексеевск, это, как специалист вам скажу - дорогого стоит.
        Это я к тому, что князь Владимир легко мог себе представить, что именно любит говаривать адмирал Краббе. Только в этот раз молодой человек все-таки несколько ошибался.
        - Тем не менее, осмелюсь процитировать уважаемого министра, - под недовольное сопение князя, продолжил я. - Однажды Николай Карлович изволил, весьма метко, на мой взгляд, выразиться, что, дескать, если, простите великодушно, бордель не приносит доходу, так надобно не кровати в номерах переставлять, а девок сменить!
        -Ха-ха, - Владимир, похоже, искренне обрадовался относительной пристойностью цитаты. - Действительно метко. И я прежде этакого не слышал. Про русака-то даже в нескольких пересказах доводилось, а этакого вот еще нет…
        Весьма, кстати, примечательная история. Рассказывают, будто бы Краббе как-то прослышал, что князь Мещерский за глаза его назвал «немчурой». И так это радетеля русского флота задело, что он воскликнул: «Помилуйте! Ну какой же немец? Отец мой был чистокровный финн, мать молдаванка. Сам же я родился в Тифлисе, в армянской его части, но крещен в православие! Стало быть, я самый что ни на есть природный русак!»
        - Однако же, давайте вернемся к нашему Дмитрию Алексеевичу. От флота к армии, так сказать. Должна ли приведенная цитата означать, что вы, Герман Густавович, обладаете доказательствами… нечистоплотности неких офицеров, связанных по долгу службы с армейскими закупками?
        Ну вот зачем он это спросил? Ведь ведает же прекрасно, что да - есть у меня толстый пакет документов, добытый прокурорскими следователями в доме Овсянникова. Князь Владимир Александрович, вообще весьма информированный молодой человек. Положение, знаете ли, обзывает. Так что и о купеческом компромате знает, и о том, что я знаю, что он знает… А ты сиди теперь, разглядывай картину, на которой изображено, как казаки для меня изумруды добывают, и пытайся догадаться - о чем в действительности спрашивает глава СИБ. О том, есть ли у меня намерение таки дать компромату ход и, устроив грандиозный скандал, испортить Милютину жизнь? Или о том, что я, в обмен на его, Владимирово, покровительство должен передать бумаги в СИБ? Или это простейшая проверка на честность? Ну так опытного бюрократа на такой, детской, подлянке не подловишь!
        - Отнюдь, - отказался, наконец, я. - Не имею ничего такого, что заслуживало бы вашего, ваше императорское высочество, внимания.
        - Ну-ну, - строго выговорил князь, не удержался и улыбнулся. - К чему этот официоз. Так что именно должно означать предложение… гм… сменить «девок» в Военном министерстве? Не самое подходящее, на мой взгляд, время для серьезных реформ в армейском «борделе».
        - Нет-нет, - взмахнул я ладонью. - Ничего такого и не требуется. Следует всего лишь навести порядок с аукционными закупками для войсковых нужд. Укоротить контракты, и разрешить продление контрактов ежели поставщик…
        - Отлично, - поспешил остановить мою речь Владимир. - Не удивлюсь, если окажется, что эти соображения у вас, Герман Густавович, имеются и должным образом оформленные в прожект. Нет? Ну вот и займитесь этим, пока мы…
        Молодой человек замолчал, метнув взгляд в сторону плохо притворенных дверей в другую комнату, давая мне понять, что едва не проговорился. Не выдал нечто такое, чего мне знать не положено. Но потом, после минутных раздумий, и тщательного изучения свойств моей переносицы, Владимир, чуть подавшись ко мне и заметно снизив громкость голоса, все-таки продолжил:
        - У нас ныне министры… Как бы это выразиться поточнее… А, вот! Они большей частью заняты тем, чтоб только лишь изображать какую-то деятельность. Путь простейшей бумаги «по инстанциям» словно бы удлинился безмерно. Там, где прежде довольно было трех дней, в крайнем случае - недели, теперь не хватает и месяца.
        Князь полоснул по мне взглядом, когда я не смог удержаться и хмыкнул.
        - Подозреваю, вы, Герман Густавович, и прежде не занимались… Не следили за добросовестной работой министерств и ведомств. Однако же при вас все работало и выдавало результаты.
        Глава страшной СИБ снова умолк, повернулся к окну, и несколько томительных минут позволял мне разглядывать свой, прямо скажем, далеко не римский, профиль.
        - Нам, нашей Семье, Господом нашим Иисусом Христом, вменена обязанность по попечению сей громадной Державы, - еще тише, и неожиданно, не характерно для третьего сына Александра, возвышенно, выговорил, наконец, Владимир. - Мы, мои дядья, братья и кузены обязаны…
        А вот тут молодой человек прямо-таки взорвался:
        - Да какого Черта?! Обязаны?! Вместо того чтоб делать дело, они делят власть! Можете себе это представить, Герман? Делят власть, которая и без того наша!
        - Намедни едва ли не три часа в Совете обсуждали вашу персону, сударь, - криво усмехнувшись, пожаловался князь. - Выяснили, что вы, ваша светлость, невозможный человек. Совершенно неудобный! Ни деньгами вас не прельстить, ни ссылкой не напугать, ни властью не приманить. Какому вельможе этакий-то протеже понравится? Такому ведь скажешь, мол, делай это и то, а он может и отказать. Особенно, если Честь имеет, и Совесть по присутственным заведениям не просидел… Вы, Герман Густавович, всем нужны и всем полезны. Князь Константин от вас в полнейшем восхищении, и Саша признает за ум и знания… А еще говорят будто бы вы иногда видите грядущее? Это действительно так?
        - Нет, - заторопился с ответом я. Очень уж тема тыла интересная. Не хотелось Владимира он нее отвлекать. - Не вижу. Просто будто Господь подсказывает, чем ныне начатое дело закончиться может.
        - Ну да, ну да, - снова недоверчиво скривил губы глава Имперской Безопасности. - Иисус еще и рукой вашей двигает? Видел я какие корабли вы Константину Николаевичу чертили. Ничего подобного ни у галлов, ни у бриттов нету! Адмиралы от вашего имени в исступление впадают и убийцей парусного вооружения обзывают. И чертежи винтовок… Мастера говорят, выполнено неопытной рукой, но будто бы с работающей схемы срисовано. Пистоли многозарядные или ружья - ладно. Опытный охотник, обладающий уймой времени на изобретательство, но эти… Эти ваши «пулеметы»! Молчите?
        - Молчу, ваше императорское высочество. Мне нечего сказать.
        - Вот и молчите, Герман Густавович. Молчите! От Бога это у вас, или от Дьявола, того и знать не хочу, пока прозрения сии на пользу Отчизне. Я, сказать по правде, и духов готов из блюдца вызывать, хоть и не верю в них ни на грамм, коли они выдать сподобятся - чем закончится эта новая Бисмаркова игра с Францией…
        - Смею надеяться, - улыбнулся я. - Этого как раз духи и не ведают. Да и сам германский канцлер тоже. Иначе не прислал бы в Санкт-Петербург своего эмиссара.
        - Герцог Маджентский тоже. Генерал Ле Фло уже даже сговорился с младшим Юсуповым, чтобы тот устроил rencontre defortuity с Сашей, - как бы в задумчивости выговорил князь. - И все ждут нашего ответа. Александр Михайлович уверен, что Бисмарк побоится снова объявить войну Франции, не будучи уверенным в нашем нейтралитете.
        - А тут еще барон фон Радовиц пристал, как банный лист, - пожаловался я. Вообще-то предстоящий визит в мой дом германского посланника и был основной целью посещения нового Владимировского дворца. Но прежде как-то к слову не приходилось. Да и собственная судьба интересовала меня куда больше, чем выкрутасы европейских интриганов. - Зачем-то набился ко мне на ужин…
        - Ай, ну это просто! Получил от патрона в Берлине инструкции - провести консультации с определенными, способными повлиять на решение Регентского Совета, вельможами. Теперь добросовестно исполняет.
        - Помилуйте, Владимир Александрович, - вскричал я. - Да как же я могу повлиять?
        - Не прибедняйтесь. Вам прекрасно известно, что в Совете нет ни единого человека, кто не прислушивался бы к Вашему мнению. Да и вообще… Герман Густавович! Ваша светлость! Не пора ли вам из фигуры обращаться в игрока? Что это вы все за спиной, в товарищах да советниках. Могли бы, причем давно могли, и в Комитете министров председательствовать, кабы захотели. Знаете же, видите, насколько эта синекура Саше в тягость! Особенно теперь…
        И тут Владимир вдруг, по-моему - совершено безосновательно, стал меня выпроваживать. То демонстративно на часы взглянет, то бумаги на столе примется перекладывать.
        - Жду от вас решительных действий, граф, - торопливо выговаривал молодой человек. - Составьте прожект: как вы видите развитие реформ в Империи. Учините несколько заседаний комитета… И поговорите, наконец с Александром! Скажите уже ему, убедите, что вы не противник, не злопыхатель. Что вы только к вящей Славе России!
        Как же я мог позабыть о второй двери в кабинет?! Ведь знал же о ней, путался даже поначалу, выходил не в галереи, а в скромно обставленные личные покои третьего императорского сына. А тогда… Господи, о чем я этаком думал, в каких эмпиреях витал, если Владимиру пришлось с такой неприкрытой настойчивостью, словно гвозди молотком, вбивать в мою глупую голову намеки о той персоне, что стояла за второй дверью.
        Вечно за спиной обожаемого старшего брата. Пока Николай был жив, конечно. Александр! Бульдожка, Саша, такой простой и понятный, забавный и неуклюжий поросенок, как изредка называл его Великий князь Константин, кода хотел подначить. Казалось, власть и второй сын императора Александра Освободителя вещи столь разные, что и ставить рядом было бы смешно.
        И вот нате вам. Такие резкие перемены. Словно в одну ночь, двадцать третьего января, человека заменили иным. Резким, властным, способным на коварство и охотно интригующим. Преследующим какие-то одному ему известные цели. Способным более часа простоять за приоткрытой дверью во дворце младшего брата, для того лишь, чтоб составить мнение об интересующем его человеке. Чужим. Пугающим.
        Сказал кучеру, чтоб не гнал лошадей. Подумать было о чем. В голове хороводом крутились мысли. Плохие, тяжелые. О войне, в которую не особенно дружный регентский совет может втянуть страну и бедствиях, к которым это может привести. К концу пути чуть ли не корить себя стал, за то, что так бездумно влез в историю. Не будь меня, Никса никогда бы не стал императором, а значит, не затеял бы давно необходимые Державе реформы. Да и в мировой политике все, наверное, сложилось бы совершенно по-другому. Не так... критично, что ли. Ах, знать бы еще - как?
        В детстве, в школе, не любил уроки истории. Считал, изучать деяния каких-то людей, живших бездну лет назад, никчемная трата времени. Цари какие-то, султаны, лорды и министры. Что с них толку для молодого человека в эпоху развитого социализма? Примером чего они могут быть для молодого строителя коммунизма? Чему научить? Прости меня, Господи, за глупость. Обрывки сведений о последней четверти девятнадцатого века, о русско-турецкой войне и ее итогах, встали бы для меня нынешнего чуть ли не на вес алмазов.
        §5.4. Хорошему гонцу весь год март
        §5.4. ХОРОШЕМУ ГОНЦУ ВЕСЬ ГОД МАРТ
        У нынешних людей совсем иное отношение к войне. Как к какому-то спорту, или к выезду на охоту. Вроде как - съездим, развеемся, убьем сотню другую врагов - будет чего рассказать в старости внукам! Причем даже матерые вояки, видевшие и участвовавшие в кровавых баталиях, в этом ничуть не отличались от юных, со взором горящим, кавалергардов. Такой вот выверт сознания. Ахи и вздохи барышень от героических рассказов в Петербургских салонах, легко затмевали грязь, кровь, ужасные раны и прочие нелицеприятные тяготы международного смертоубийства.
        И ведь, сугубо нашим, этакой-то поворот не назовешь. Хотя нашему-то юношеству такие порывы, в некотором роде, простительны. Практически бескровные победы русской армии в Туркестанских походах и посыпавшиеся на, в тех компаниях участвовавших, офицеров чины и ордена многим вскружили головы. Труд тысяч рабочих, инженеров и интендантов, снабдивших армию лучшим, самым современным оружием, как всегда остался, так сказать, за кадром.
        Современное же общество, я, конечно, имею в виду дворянство, вообще отличается высокой степенью космополитизма. Наиболее известные семьи России, фамилии, давно переженились, перекрестились с аналогичными европейскими родами. По-свойски навещают родственников в имениях от Гибралтара, до Варшавы, а те, соответственно, запросто гостят во дворцах наших вельмож. Посещают салоны и балы, и даже бывают приглашенными ко двору Государя. Не мудрено, что наиболее яркие веяния, идеи и моды легко и невероятно быстро преодолевают государственные границы. Невзирая на запреты и препоны.
        Барон фон Радовиц, уж на что с виду умудренный опытом человек и матерый дипломат, способный в любых переговорах «сгладить углы» на благо любимой Империи. Но и он, даже внутренне, отказывался как-то иначе воспринимать боевые действия, что в любой момент могли начаться, стоило бы восточному соседу дать гарантии о собственном невмешательстве. «Настоящее дело для настоящих мужчин», и все тут! На ряду с охотой и разведением породистых лошадей, только чуточку более азартное и прибыльное. Не забываем о вожделенных многими чинах и наградах!
        - Что же еще оставит наши имена в веках, дорогой Герман Густавович? - топорща тараканьи усы, пафосно вещал посланник германского императора. Отчасти виновницей такого оживления европейского политика была Наденька. Не далее чем сегодня за обедом, супруга поделилась подозрениями в непраздности, тут же получив самые искренние поздравления, и от того пребывающая в благостном расположении духа. К слову сказать, женщины в этаком-то состоянии вообще делаются какими-то особенно, трогательно уютными, будто бы светящимися изнутри.
        - Наука? Благотворительность? Каждодневный, честный труд на благо Державы? - вяло глядя на раскрасневшегося барона из-под полу прикрытых век, тут же предложил я. Пруссак раздражал. Счастливая новость напрочь вымыла из головы тяжкие мысли, очистила и, что называется - просветлила разум. Хотелось обнять Наденьку, прижаться крепко-крепко. Шептать в маленькое ухо всякие милые глупости, а не выслушивать этого нагловатого, напросившегося на обед типа.
        - Однако же, милейший Герман Густавович, императорские дворцы полны изображениями отважных генералов и славных баталий. Что-то я не встречал там портретов этих, ваших честных тружеников. А скольких достойных господ вознесли на самый верх несколько успешных баталий?! Не так давно во всех салонах Европы только и разговоров было об этом вашем Абрапове...
        - Абрамове, барон, - мягко поправила раздухарившегося посла Наденька. - Генерал Абрамов. Черная шапочка.
        - Да-да. Черная шапочка! Именно! Кстати! Как имя того замечательного хирурга, сумевшего излечить страшную рану нашего отважного конкистадора?
        В Туркестанских войнах проявилось множество талантливых командиров. Однако фон Радовиц выбрал действительно самого удачливого. Ну и выделяющегося своей, прикрывающей страшный шрам на голове - след полученной при штурме Пешкека раны, кожаной черной шапочкой. Прослужить в каком-то медвежьем углу, в гарнизоне, прапорщиком артиллерии восемь лет, без какого-то намека на продвижение по карьерной лестнице, и потом, после Пешкека, всего за шесть, взлететь до генеральских эполет.
        Штабс-капитан и горсть орденов за взятие Чимкента, а уже через год - капитан за крепость Чиназ на реке Сырдарья. Через два, за битву при Ирджаре, подполковник и Владимир с мечами и бантом.
        Тем временем, вновь завоеванные земли выделили в отдельную Туркестанскую губернию. Генерал-губернатором края Никса назначил генерала-адъютанта фон Кауфмана. Пока новый начальник еще не приехал, а бывший, Романовский, уже убыл, в неспокойных территориях главноначальствовал генерал-майор Цёге-фон-Мантейфель. Человек не то чтоб нерешительный, а скорее не торопящийся брать на себя ответственность. В общем, Абрамову пришлось выдумывать какую-то авантюрную сказку с разбойниками, погонями и перестрелками, чтоб оправдать полнейшее разрушение бухарской крепости Яны-Курган. На что генерал-губератор Оренбургской области, и начальник Оренбургского военного округа, куда входила и Туркестанские земли, генерал от артиллерии, Николай Андреевич Крыжановский, разразился весьма двусмысленным рапортом на имя военного министра: «...при этом считаю нужным заявить Вашему высокопревосходительству, что подобное своеволие со стороны подполковника Абрамова, предпринявшего движение, не получив на то разрешения от генерал-майора Мантейфеля, я нахожу в высшей степени непростительным и, чтоб раз и навсегда прекратить такие
своевольные поступки со стороны частных начальников в Туркестанской области, признаю полезным поручить исполняющему делами туркестанского военного губернатора произвести строжайшее исследование о причинах, заставивших подполковника Абрамова решиться на такой поступок; но независимо от этого, находя, что войска, участвовавшие в деле, исполнили свой долг блистательным образом, испрашиваю разрешения на представление особенно отличившихся к наградам».
        Майор Терентьев, талантливый молодой человек, инженер и разведчик, дотошный военный юрист, один из любимейших учеников отца... Надо же! Я даже в мыслях стал называть старого генерала, Густава Васильевича Лерхе, отцом! Так вот. Майор Терентьев, которого специально, ради «исследования о причинах» командировали в Туркестан, писал отцу: «…следствия и выговоры само собою, а награды само собою… Таким образом создалась у нас своеобразная система действий в Средней Азии: начальникам мелких отрядов предоставлялась свобода почина, нередко вопреки видам правительства; результаты же их предприимчивости признавались правительством как свершившийся факт, «достоянием истории», а предприимчивый начальник, вслед за замечанием, получал и награду. Поэтому жалобы Крыжановского на то, что в Туркестанской области «воцаряется полный беспорядок» и что он нисколько не будет удивлён, «если подполковник Абрамов двинется и на Самарканд», кажутся, по меньшей мере, напрасными…»
        И, нужно признать, возмущенное предсказание Крыжановского, и сатирический прогноз Терентьева оправдались уже годом позже. Весной одна тысяча шестьдесят восьмого, полковник Абрамов участвует в сражении на Чалан-Атинских высотах, приведшим к занятию русскими войсками Самарканда. Через неделю, неугомонную Черную шапочку видели на штурме Ургута, а в сражении с бухарцами при Зерабулаке, Абрамову поручено командовать главными силами. К концу компании Александр Константинович производится в генерал-майоры, и назначается начальником вновь образованного Заравшанского округа. Проделки с «разбойниками», прикрывшие откровенное разграбление Яны-Кургана полностью забыты. Выводы следствия в министерстве признаны любопытными, и помещены в архив. На самую дальнюю полку.
        Вот такой вот, современный супер-герой. Пример для юношества и повод для зубовного скрежета завистников. О том, что отважный генерал еще и знаменитый в узких кругах путешественник, первым из европейцев пробравшийся к верховьям Заравшана и озеру Искандер-куль, в салонах не говорили. Золото позументов куда предпочтительней для великосветской публики, чем пыльные тропы Богом забытых мест.
        - Поверьте, дорогой посол, - хмыкнул я. - Получить сведения о славном имени того хирурга, вполне в моих силах. Как и...
        И тут меня, от затылка до копчика, пробила мысль. Идея! Все кары пасьянса сложились в невероятно гармоничную, красивую даже, фигуру. Европейские королевства, империи и республики. Лорды, князья и дипломаты, либералы и консерваторы, купцы, промышленники, офицеры, крестьяне. Персонажи встали на свои места, и их тайные ли, открытые ли всем ветрам, страсти только усиливали общую картину. Вдруг, на полуслове, я понял, осознал, как все должно сложиться, чтоб Отчизна получила невероятный, сравнимый лишь с революционными преобразованиями Великого Петра, трамплин в будущее. И возможно - по сердцу даже разлилось какое-то тепло - именно для этого, для организации этого взлета страны, давным-давно, одной снежной зимой десять лет назад, Господь даровал мне эту, вторую, жизнь.
        - Хотя, барон, - оставалось только надеяться, что изменения в голосе, останутся вне пристального внимания настырного пруссака. - Что вы, право. Конечно же, спор сей не более чем развлечения ради. Что может быть лучше для воина, рыцаря, чем первому наступить на грудь поверженному противнику...
        Потому, что для осуществления этой моей идеи, в первую очередь нужно было, чтоб галлы с немцами хорошенько подрались! К стыду своему, признаюсь, что никакой германо-французской войны семьдесят пятого года со школьного курса не припоминал. Ну так и что с того? Этот военный конфликт был нужен для возвышения Родины, и, абсолютно был в этом уверен, я был вполне в состоянии его организовать. Даже, если это будет стоить крови многих тысяч немцев и французов. Прости меня, Господи!
        - Нисколько в вас, дорогой Герман, не сомневался, - тут же сориентировался дипломат. - Вы истинный сын своей великой Родины.
        О, нет, Барон! Я византиец! Коварный змей, способный, ради высшей цели, перессорить между собой орды варваров, и торжествовать после на горах трупов. Ни как не немец, как считаешь ты, и, к сожалению, не всегда готовый простить повинную голову русский.
        - Однажды, в начале века, сударыня, - между тем, разливался соловьем пруссак, полуобернувшись к Надежде Ивановне. - Наполеон предлагал любое немецкое княжество на выбор русскому царю в обмен на переход предшественника вашего мужа, канцлера Сперанского, на службу Франции. Канцлер Бисмарк не менее того галльского вождя ценит таланты графа Лерхе, и считает, что здесь, в этой восточной стране, его ценят явно недостаточно. Германская же империя умеет вознаградить преданных ей людей.
        - Итак, Йозеф, - отвлек я посланника от охмурения хозяйственного хомячка, пока еще мирно спящего где-то в глубине души дочери военного интенданта. А то можно было легко пропустить момент, когда вдруг окажешься продан с потрохами по сходной цене какому-то заезжему немчику. И ведь пришлось бы продаться! Беременных женщин нельзя расстраивать! - Я намерен оказать канцлеру услугу, о которой вы пока так и не сказали ни слова. Быть может, мне и сопутствует некоторые успешные действия в деле гражданского правления Империи, однако, признаюсь, бесконечно далек от этих ваших дипломатических экивоков. Верно ли я понимаю, будто бы вы хотите моего участия в получении гарантий от России на дружественный нейтралитет, в случае, если Германия и Франция все-таки вновь встретятся на полях сражений?
        - Именно так, дорогой граф, - неожиданно просто согласился барон. - Ваша формулировка предельно точна.
        - Отлично, - чуточку улыбнувшись внимательным глазам Наденьки, продолжил я. - Вы получите все имеющееся в моем распоряжении влияние, дабы получить искомое. Не поручусь за канцлера Горчакова... Мнится мне, сей опытнейший муж истребует-таки что-либо взамен для Российской империи...
        - Князю Бисмарку есть, что предложить канцлеру Горчакову, - коротко, по военному, клюнул носом фон Радовиц.
        - Ничуть в том не сомневался. Однако же, вы еще не слышали той цены, что будет стоить Германии мое участие.
        Супруга нахмурилась.
        - Россия богатая страна, - зашел я издалека, одновременно как бы намекая Наде, что речь пойдет о делах торговых, а никак не политических, как оно того опасалась. - Сталь, медь, пшеница... Для победы Рейху понадобится множество ресурсов, часть которых вполне могла бы поставлять...
        - Ваша компания, - не вежливо перебил меня немец.
        - В том числе, - под одобрительную улыбку жены, кивнул я. - В том числе и наша компания. А так же иные общества и товарищества по списку, который я должен иметь возможность предъявить интендантской службе воюющей Германии.
        - Вы, Герман, - деланно задохнулся посланник, - хотите управлять всеми военными поставками из России? Но ведь это... Это...
        - Это сделает, скажем так: будущее моих детей немного более обеспеченным. Разве оно того не стоит, барон?
        Не сомневаюсь, специальный посланник Германской Империи, Йозеф, барон фон Радовиц, отличнейший дипломат. Слышал где-то, что и лошадей на его конезаводе выращивают стоящих. Но торговец из него плохой. В сравнении же с акулой промышленно-финансовых вод, графиней Надеждой Ивановной Лерхе, так и вовсе никакой. Так что вскоре, уже к десерту, мы договорились. Продали мир и благополучие сотен тысяч семей во Франции и Германии в обмен на десяток миллионов золотом.
        Следующим же днем я начал действовать. И первым делом отправился на работу, в Комитет министров.
        Светло было на душе и радостно. То ли безумная, полная страсти ночь - неожиданный, но желанный подарок Наденьки, вознаградившей меня и за будущего, но уже горячее любимого ребенка, и за сверхвыгодную сделку - была тому виной. То ли вновь явленный Господом смысл жизни и ясно видимую цель. Вены переполняла энергия. Руки чесались прямо сейчас, немедленно, сделать что-нибудь хорошее. Так что несколько ступенек у Советского парадного подъезда Старого Эрмитажа промелькнули под ногами незамеченными. Отметил лишь, краем глаза, стоявшую подле высоких дверей чью-то незнакомую карету. Но значения этому факту не придал. Злоумышленников каких-нибудь, или того пуще - революционеров-бомбистов я не боялся. Знал, пока нужен стране и князю Владимиру, злодеи и близко не подберутся.
        Еще в коридоре оказался буквально атакован помощниками. Оказалось, что Петербург не просто большая деревня, а выселки, где в принципе невозможно укрыться от любопытных глаз. И о моем посещении примечательного здания на Дворцовой, где в тот же самый момент находились и Регент Империи и глава всесильного СИБ, стало широко известно. И раз известий о моей отставке или каких-либо иных проявлений неудовольствия правящей Семьи не последовало, значит, непотопляемый граф Воробей снова в деле.
        Министры всколыхнулись и поспешили напомнить фактическому начальнику о своем существовании. Вдруг объявилось масса вопросов по тысяче всевозможных направлений, где без моего участия решение принять было решительно невозможно. Курьеры выстраивались в очередь в канцелярию, а в зале ожидания для чиновников по особым поручениям меняли самовар едва ли не каждые полчаса. А уж сколько всяческого люда записано было ко мне на прием, так и вовсе неисчислимая орда. Ну уж точно не меньше, чем карточек с приглашениями на балы, рауты или так, заезжать запросто...
        К удивлению, одним из набивающихся к личной встрече оказался князь Владимир Анатольевич Барятинский. Друг и бессменный адъютант покойного императора Николая Второго. Прежде-то его, как личного порученца царя, административные препоны вообще не касались. Да и к чему ему было бы нужно на прием записываться, если я чуть не каждый день обязан был являться на прием в рабочий кабинет императора. А где Никса, там, где-то неподалеку, и Володя Барятинский.
        Вообще, наши отношения зависли где-то на полпути между приятельскими и дружескими. Он мною воспринимался как один из соратников, что автоматически заносило его в список людей нужных и всячески положительных. На семейных праздниках друг друга мы не приглашали, но и темы для разговоров «вне рабочих тем» у нас были.
        Жена капитана Барятинского, в девичестве графиня Надежда Александровна Стенбок-Фермор, по матери - наследница одного из богатейших людей России конца восемнадцатого века, промышленника, купца-миллионера Яковлева. Сама княгиня делами своих Уральских железоделательных и медеплавильных заводов не занималась, однако прибыли получала исправно. И, вдохновленная примером тезки, графини Надежды фон Лерхе, управляющейся с многочисленными семейными предприятиями, выказала намерение скопившиеся на счетах изрядные средства куда-либо выгодно и надежно пристроить. А мы тогда как раз собирали акционеров для образования общества по строительству Трансуральской железной дороги. Были, конечно, опасения, что после постройки этой части Великого Транссибирского железного пути дешевые уральские металлы в один миг выметут меня с рынков Сибири и Дальнего Востока. Но, посчитав объемы потребления одного только железа предприятиями коренной России, счел страхи совершенно смешными. Даже сотня таких гигантов, как Режевский завод Наденьки Барятинской, не в состоянии были покрыть нужды российской промышленности.
        Так мы с адъютантом императора стали, в каком-то смысле, партнерами в бизнесе. И именно Володя был причиной ныне широко известного высказывания императора о том, что, дескать, все, близко стакнувшиеся с Лерхе, быстро становятся богатеями. Поскольку только-только вступив в строй в семьдесят третьем, уральская железная дорога дала просто гигантскую прибыль. И по прогнозам, уже к лету текущего года должна была полностью окупиться.
        Это я все рассказываю к тому, что у Владимира Анатольевича не было никакого резона записываться в моей канцелярии. Уж кому, как ни ему было отлично известно место моего жительства. И дверь у него перед носом я бы уж точно закрывать не стал.
        Присутствовала тут какая-то загадка, требовавшая осмысления и, возможно, принятия решения. А потому вошедшего в приемную комнату военного министра Милютина я сразу и не приметил.
        У меня была, так сказать - веская причина. Этого просто не могло быть! Невозможно, немыслимо! Министры в Российской Империи, конечно же, могут встречаться. В светских салонах, на званых обедах, на приемах у царя, на заседаниях Совета министров, в конце концов. Но никогда - и это буквально никогда - не являются друг к другу на, что называется: рабочее место! Да, Бог ты мой, в министерских кабинетах даже мебели такой не предусмотрено, где можно было бы разместить равного по положению гостя. Никаких тебе зон отдыха или чайных столиков. Невместно это в святая святых храма Большой Чиновничьей Мечты!
        Ну конечно министрам приходилось как-то время от времени взаимодействовать. И для этого при каждой из канцелярий обреталась целая армия младших клерков. Курьеров, письмоводителей и прочих коллежских регистраторов, чьей основной задачей была доставка документа из точки А в пункт Б.
        Скажете - собачья работа? Обзовете этих достойных людей мальчиками на побегушках? И будете правы. Собачья, особенно в отвратительную погоду, и побегать им иногда приходится. Однако же, как и у всего в нашем нелегком деле, у этой медали тоже есть оборотная сторона.
        Не так-то это и просто. Это вам, судари и сударыни, не пакет с газетами на крыльцо кинуть. В нелегком курьерском ремесле, прежде всего порядок должен быть. Всякая бумажка должна правильно выйти из присутственного места - соответствующим образом оформленная и зарегистрированная в книгах, как положено.
        Доставить - что? Доставить по адресу и голубь может - в остальном птица глупая и бестолковая. А вы попробуйте депешу еще внести правильно в вотчину чужого министра! В условиях жесточайшего противодействия, так сказать, конкурирующей стороны. Это же искусство! Тут талант нужен! Матерых курьеров начальники канцелярий друг у друга византийскими интригами переманивают! И жалование иным письмоводителям такое положено, какое не всякий коллежский асессор имеет! И даже эти, безусловно уважаемые специалисты, никогда и ни в коем случае не допускаются к телу министра. Да какие там кабинеты! Им даже в приемные путь закрыт!
        Явиться же напрямую, заглянуть на огонек к коллеге, значило невольно признать в некотором роде подчиненное положение. И не важно, как иного министра примут на самом деле. Молва все равно немедля запишет этакого незадачливого господина в просители.
        Теперь представьте мое недоумение, когда я таки разглядел в некоем нерешительно переминающемся с ноги на ногу господине в генеральском мундире, военного министра Дмитрия Алексеевича Милютина.
        Скандал! Нонсенс! Повод для сплетен на неделю вперед для всех без исключения салонов столицы. И не важно, что в принципе на собрания Совета министры все едино съезжаются ко мне в Эрмитаж. Одно дело Советский парадный подъезд и этаж первый, где собственно и находится зал заседаний. Совсем другое - второй этаж и классический чиновничий муравейник канцелярии товарища Председателя. Даже не совсем министра - всего лишь заместителя! Что как бы не еще хуже!
        Да и мне, прописному бунтарю и фрондеру, такое не простили бы. Не списали бы, как прежде, на сибирскую дремучесть или на стойкую нигилистическую позицию. Мыслимое ли дело?! Я совершеннейшее отказывался употреблять в речи этот безумный словоформ! Эту дурацкую, свистящую в беседах господ бесконечными повторениями, буквочку эс. «Любезнейший-с, соблаговолите-с передать мне салат-с» Ну не бред ли? Между тем, словоформ этот означает не что иное, как сокращенное до предела слово «сударь». Всего на всего! А раздули из пустяка настоящего мамонта. Дескать, я принципиально не намереваюсь выказывать собеседнику уважение.
        Воробей! Выскочка! Невесть кто, подло влезший к Великому Государю в доверие. Богатеющий на казенных заказах и законы непременно в свою сторону оборачивающий. А сам-то человечек мелкий, или даже - мелочный. Этакий напыщенный и не умный немчик, без гроша за душой приехавший в Петербург и одной лишь царской милостью пребывающий. Крошки с барского стола не брезгающий подбирать. А ставит из себя чуть ли не принца крови...
        Это не я о себе выдумываю. Такое мне чуть не еженедельно доносят. Тот или иной вельможа в салоне графини такой-то высказался так-то и так-то. Можно подумать, мне очень хочется ведать - чего там еще обо мне эти господа выдумают.
        Десять лет уже в этом новом мире. Десятилетие прошло с тех пор, как моя воющая от ужаса душа вселилась в новое тело. Пора бы уже как-то вжиться. Обвыкнуться с их бесконечными традициями и обычаями. Ан нет. До сих пор изредка ощущаю себя партизаном: вроде и земля вокруг своя, родная, а вот люди на ней все какие-то чужие, враждебные.
        Впрочем, дражайший наш Дмитрий Алексеевич, тоже тот еще... Милейший, тихий, вроде бы как - не от мира сего, человек. А стоит кому задеть эту его нежно лелеемую и усиленно им продвигаемую реформу в императорской армии, взвиться может как пламя, вскинуться аки лев рыкающий. Столько в его не особенно атлетичной фигуре сразу энергии объявляется, такой мощью от него пыхает - откуда только берется?! По кулуарам шепчут, мол, без участия кого из Архангелов тут точно не обходится. Болтают: видно угодны дела нашего генерала от инфантерии Господу.
        Но и Вседержитель не спасет Милютина от злых языков, стоило бы тому перешагнуть некую незримую линию, отделявшую собственно мой кабинет, от приемной. Он, растерянно хлопающий круглыми своими, совиными глазами, мнится мне - и не догадывался, в какую ловушку его отправил пока неведомый «доброжелатель». Ну, право слово! Не сам же военный министр выдумал этакий кандибобер?
        Что и подтвердилось уже через пару минут. Когда я, вцепившись в локоть незваного гостя, вывел того в коридор, а потом и на лестничную площадку. Было намерение доставить незадачливого министра в зал заседаний, и уже там выяснить, наконец, цель потенциально компрометирующего Милютина визита. Однако не молча же нам было идти. Ясен день, даже последнему недотепе понятно, что я, этакой вот настойчивой эвакуацией, практически спасаю гостя от позора. Но ведь даже такой шаг должен был выглядеть пристойно.
        - Удивили вы меня, Дмитрий Алексеевич, безмерно, - шепотом приговаривал я с озадаченной физиономией семенящему рядом военному министру в ухо. - Признаться, хоть прежде нас и нельзя было заподозрить в приятельстве, однако же искренне рад вас видеть. Но, как же так можно. Истинно - снег на голову. А если бы меня не оказалось? Экий бы конфуз вышел, кабы вы пришли, а меня не оказалось!
        - Да как же такое могло случиться? - поддавшись созданной мною атмосфере приватности, негромким же голосом, отвечал Милютин. - Когда вас, ваше высокопревосходительство, видели выходящим из экипажа у Советского подъезда Эрмитажа. Их императорское высочество, великий князь Константин Николаевич от того мне поручение и дал.
        - Вот как? - я резко остановился там, где сведения об, так сказать, изменении диспозиции достигли ушей. Прямо на верхней ступеньке лестницы. И торчали мы там с генералом, как две пожарные башни, у всех на виду, еще несколько минут. Пока я не обдумал вести и не принял решение. Ибо, поручение от члена императорской фамилии - это достаточно веская причина, чтоб один министр безбоязненно посетил вотчину другого.
        - Идемте же, - вновь потянул я Милютина в зал на первом этаже. - Ныне там пусто. Там нам не помешают.
        - Это кстати, - вдруг обрадовался министр. - Князь Константин настоятельно рекомендовал обсудить с вами, Герман Густавович, и иную мою надобность.
        - Вот как? - снова диспозиция менялась. Благо теперь даже останавливаться нужды не было. О чем бы Милютин не вздумал со мной говорить - зал заседаний Совета министров будет идеальным местом для беседы. - Вы меня заинтриговали, Дмитрий Алексеевич. Прежде...
        - Прежде князь Барятинский не входил в седмицу соуправителей империи, - вспыхнул и даже чуть повысил голос гость. Тот факт, что совершенно беспардонно меня перебил, Милютина в такие минуты не беспокоило. - Прежде у нас с вами, ваше высокопревосходительство, и быть не могло общих дел!
        - Но устремления-то! - поспешил заспорить я. Выдался шанс значительно улучшить отношение с не последним человеком в правительстве страны. Тем более, принимая во внимание приближающуюся войну - с военным министром. - И ныне и прежде, наши с вами устремления схожи! К вящей славе Державы!
        - От того, покорный воле высочайшего покровителя, я без внутреннего неприятия явился в ваши пенаты, - прости меня, Господи! Я даже умилился на миг этой его простецкой искренности. А на то, что Милютин был искренен, готов был поставить миллион против ломаной полушки.
        В зале Совета вдоль стен давным-давно были установлены диванчики. Во время заседаний там располагались курьеры, секретари или чиновники по особым поручениям. Теперь же устроились и мы. Для беседы тет-а-тет это место подходило как нельзя лучше.
        - Вы упомянули князя Барятинского...
        - О, да! - вспыхнувшие в глазах гостя искры тут же подтвердили мою догадку. Единственное, чего я пока не мог понять - почему именно я? Почему за защитой от нападок извечного противника проводимых министром реформ в армии он обратился именно ко мне? Почему не к своему высочайшему покровителю, великому князю Константину?
        - О, да! - еще раз повторил Милютин. Глубоко вздохнул, как бы собираясь с мыслями, и продолжил уже без былой горячности. - Именно об этом я и хотел с вами говорить. Знаю, вы, хоть человек и сугубо штатский, тем не менее, вполне осознаете потребность проводимых нами изменений. Мнится мне, и покойный Государь ценил вас, Герман Густавович, как человека умнейшего и деятельного...
        Отмахнулся от лести, как от досужей болтовни. Не ко времени и не к месту было тогда, в пустом зале Совета министров, поминать Великого Царя.
        - Да-да, - моргнул испуганными глазами генерал. - Мы все любили Его императорское величество. И скорбим...
        - Не о том речь, - рыкнул я. Ну сколько было можно сыпать соль на открытую еще рану?!
        - Теперь же, этот Барятинский... Да еще его ручная собачонка... Лает и лает. Лает и лает. Уж и звон в ушах от его визгов...
        - Понимаю - это вы господина Фадеева так охарактеризовали? - хмыкнул я.
        - Именно, что. Именно.
        И снова убедился - хоть чуточку копни этот осиный рой, почему-то называющийся российской императорской армией, непременно выкопаешь кавказские корни. Так и этих троих, князя, генерал-фельдмаршала Барятинского, Милютина и Фадеева, именно Кавказ и связал. В бытность Барятинского тамошним главнокомандующим, Дмитрий Алексеевич состоял при князе начальником штаба, а Ростислав Андреевич Фадеев - адъютантом. Ну и чуть ли не официальным летописцем. Именно из под пера бойкого на язык адъютанта в шестидесятом году вышла не плохая, в общем-то, книга «Шестьдесят лет Кавказской войны».
        Подробно, обстоятельно и вполне складно. И даже Милютина ругал не слишком сильно. Во всяком случае, гораздо меньше, чем ныне за проводимые министром «бюрократические» реформы. Как я уже говорил: язык у отставного «кавказского летописца» был бойкий. Статьями в «Русском вестнике» и «Биржевых ведомостях» он немало веселил свиту. Ему бы еще хоть что-то предложить взамен, да как-то поунять бурлящую и брызгающуюся в разные стороны кашу в голове - так цены бы ему не было. А так, поверхностные суждения, если и могли на кого-то повлиять, так лишь на мнение «диванных» стратегов, отставных поручиков, скучающих от безделья в провинциальных поместьях.
        Провозглашенная императором Николаем вера в собственные силы была встречена этим, и прочими, подобными ему, господами, с восторгом. Однако, как все люди не особенно умные, или увлеченные какой-либо «борьбой», Фадеев и иже с ним, тут же бросились в иную крайность. Тут же, с подачи, обиженного на весь свет генерала «льва Ташкента» Черняева, был изобретен «восточный вопрос» - некий глобальный заговор «германской расы», силящейся подчинить и онемечить славянство. Вывод очевиден, не так ли? Само собой родилась идея объединения разрозненных славянских племен. Естественно, под главенством России. Был даже определен вполне конкретный враг, против которого требовалось действовать энергично и жестко. И почему-то этим «извечным противником всего славянского» в головах этих деятелей выступала Австрия.
        По пути, «коварными подсылами» становились вообще все подданные российского императора с нерусскими фамилиями. Конечно же, доставалось и вашему покорному слуге. Единственно что, пока жив был Никса, слишком громко тявкать в мою сторону эти панславяне опасались. Теперь же, вся эта кодла, потеряв остатки страха, разошлась не на шутку. Вплоть до того, что «Московских ведомостях» меня даже прямо назвали «граф Воробей». И кто? Прежде вполне себе лояльный и от того обласканный властью Михаил Никифорович Катков!
        Благо хоть от столичного рупора ультраправых, князя Мещерского, подобной подлости можно было не ждать. Вово уже лет этак пять у меня на жаловании состоит. «Поет» то, что нужно, хоть и своими словами. Но главное - о настроениях в среде славянофилов и петербургских геев исправно доносит. Ну, это так - к слову. К тому, что проблема с тявкающим на Милютина чрезмерно рьяным «публицистом», хорошо мне знакома. А был бы военный министр, еще и немцем каким-нибудь, собачий лай уже давно в настоящую травлю превратился бы.
        - Понимаю, - кивнул я со всей серьезностью. - Полагаю, не обращать внимания на этих праздных болтунов, вам уже советовали?
        - Их императорское высочество...
        - Я понял, - словно бы в задумчивости, нагло перебил я генерала. Умышленно, причем. Стоило взглянуть, как Милютин это воспримет. Ну и за одно, ненавязчиво указать одному из дюжины министров его истинное положение. Подчиненное, замечу, положение. Между прочим, мне подчиненное! - Остался лишь один аспект, на который я пока не вижу ответа... Простите великодушно, Дмитрий Алексеевич. Но хотелось бы знать, какими именно словами великий князь подвиг вас на посещение моей скорбной юдоли?
        - Да полноте вам, ваше высокопревосходительство, прибедняться! - неожиданно и совершенно непонятно от чего, вдруг возбудился Милютин. - Уж и кому, так не вам! Никто в свете и не сомневался, что после кратного периода потрясений, вновь займете причитающееся вам место!
        - Ваши бы слова, да Богу в уши, - фыркнул носом я. - И тем не менее? Что именно сказал вам князь Константин Николаевич?
        - Его императорское высочество, - с легким оттенком укора в голосе, поведал мне этот «буратино» страшную тайну, - изволил заметить, что единственно граф Лерхе способен обратить злобное тявканье в ангельские хоры! И что, мне... всем нам ныне придется тесно стакнуться. А потому, чтоб я не вздумал противиться всякому вспоможению, буде таковое последует с вашей, ваше сиятельство, стороны.
        - Вот как?
        Князь Константин не первый раз демонстрировал какую-то, чуть ли ни святую веру в мои способности. Вплоть до того, что решился проигнорировать мнение заслуженных адмиралов и морских инженеров-кораблестроителей, и заказал-таки проектирование линейного броненосца по моим карандашным наброскам. Но чтоб так... Пёсий лай в ангельские хоры... Очень уж это походило на некий аванс. Скрытое извинение за месяцы равнодушного игнорирования после смерти императора Николая.
        - Хорошо, - кивнул я, изо всех сил, удерживая губы от того, чтоб они, коварные, не расползлись в широченной улыбке. Сердце билось как сумасшедшее. Чувство, или даже предчувствие скорого наступления чего-то хорошего, каких-то положительных изменений в жизни, прямо-таки переполняло меня.
        - Хорошо, - еще раз повторил я, усилием воли, отодвигая трубящие туш мысли в сторону. - Вам должно быть уже ведомо о приближающейся войне?
        - Войне? - удивление человека, призванного первым узнавать о таких вещах, было предельно искренним. - И с кем же мы намерены воевать?
        Выпустил воздух сквозь зубы, и в несколько фраз пересказал суть известий из подборки, появившейся у меня стараниями князя Владимира. Естественно, лишь о балканской их части. Ни к чему смущать исключительно порядочного военного министра моими планами по разжиганию общеевропейской кровавой бойни. Намекнул, что и мы, Российская Империя, не сможем оставаться в стороне. Но нашим доблестным воинам было бы не в пример легче воевать басурмана, появись в их тылу несколько крупных и хорошо вооруженных отрядов братьев славян.
        - Конечно же, там понадобятся и наставники по военному делу, и наше самое лучшее оружие, и потребные припасы. Но уж это-то мы вполне в состоянии организовать, - грустно улыбнулся я. - Однако там, в Сербии, в Черногории, в Болгарии, днем с огнем не отыщешь человека, способного объединить разрозненные группы партизан в интернациональные бригады. А бригады сии в армии...
        - Так это же... - вспыхнул круглыми глазами от радости Милютин.
        - Именно что, сударь! Именно! Это дело для львов! Для покорителей Ташкента и Кавказских горцев. Истинные радетели идеи славянского единства под эгидой Державы должны будут делом доказать свои высокопарные лозунги. Там найдется место не только прославленным генералам, но и тем господам, чьим долгом станет возжечь огонь борьбы в сердцах покоренных турком народов!
        - Господи, как просто, - с облегчением вздохнул Милютин. - И как скоро, по-вашему, изнывающие под пятой мусульман славяне будут готовы выступить?
        - Дайте подумать, Дмитрий Алексеевич... Думается мне, уже этим летом до нас дойдут вести о первых таких выступлениях.
        - Но как? Как вы можете определять такое... Да еще со столь пугающей точностью?
        - Ну и чего же в том этакого, - хмыкнул я. - Весной в Порте собирают налоги, а с началом лета начинается сбор недоимок. Казна султана пуста, как барабан. Так что со славян теперь станут сдирать последнюю шкуру. К середине лета, у нас должны быть готовы к отправке на полыхающие восстаниями Балканы и караваны с оружием, и отряды военных советников.
        - Мы что же? - поморщился военный министр. - Мы - Империя? Мы - императорская армия?
        - А для нас время наступит позже. Много позже. Хорошо, если к лету семьдесят седьмого успеем разродиться.
        На том наша приватная беседа и закончилась. Задумчивый Милютин стал как-то вяло реагировать на попытки обсудить с ним подготовку к войне. Так что мне не оставалось ничего иного, как, отговорившись делами, отправить гостя восвояси.
        Забегу немного вперед, и поведаю о неожиданных результатах этого разговора тет-а-тет. К вящему моему удивлению, Милютин вдруг резко переменил мнение касательно изобретенных Барановским полевых орудий. Стал яростным их сторонником и даже более того: до того нахвалил новую пушку своему высочайшему патрону, что морское министерство тут же заказало проектирование нового оружия для новейших броненосцев нашему с Владимиром Степановичем проектному институту.
        Признаться, инженер уже давным-давно вел работы в этом направлении. Полевые пушки - дело нужное. Но войскам еще нужно было оружие помощнее. Гаубица. Адская штуковина, способная забрасывать пол пуда взрывчатки за горизонт.
        Главный калибр боевого корабля же - нечто совершенно иное. Там следовало предусмотреть множество сопутствующих механизмов. Всякие там поворотные башни, системы поднятия ствола, и, что самое, на мой взгляд, главное - дальномер! Без этой штуки даже самая лучшая в мире пушка всего лишь несколько тонн бездарно изведенного металла!
        Под это дело, я еще попросил Барановского, и прочих инженеров, размещенного в Кронверке Петропавловской крепости института, подумать о орудии устрашающих размеров. Что-нибудь вроде знаменитой немецкой «Доры». Нечто, способное угрожать пробравшимся в Проливы не дружественным кораблям. Колоссы, раз и навсегда отвадившие бы всякие там Великие Морские Державы от Босфора и Дарданелл, буде эти места попадут нам в руки. Я, как бы фантастично это не звучало, хотел, чтоб грядущая война принесла Родине пользу. В том числе и в экономическом плане. А свободный проход торговых судов в Средиземное море, к рынкам Италии, Франции, Испании, мог обернуться баснословными выгодами. Пусть и не моими личными. Черт бы с ними.
        В общем, полезная вышла беседа. Потом, после, мы с Милютиным все так же спорили. Горячились даже, отстаивая свою точку зрения на заседаниях Совета министров или комиссии по подготовке к войне. Но именно что спорили. Как уважающие друг друга специалисты, желающие Отчизне добра, а не как непримиримые противники - представители противоборствующих группировок у трона Императора.
        Ах, да! Еще одно! Благо вспомнил, когда гость еще не успел скрыться за порогом.
        - Дмитрий Алексеевич, - окликнул я военного министра, осознанно привлекая внимание и прочих, ошивающихся у Советского подъезда господ. - Их императорское высочество просил что-то передать?
        - Да-да, ваше высокопревосходительство, - смутился Милютин. - Запамятовал...
        Какими-то дерганными, суетливыми движениями, словно бы опасаясь, что потерял важную бумагу, он нащупал во внутреннем кармане мундира драгоценный сверток и с легким поклоном тут же передал его мне.
        - Честь имею, ваше высокопревосходительство, - мне показалось, будто бы он даже каблуками щелкнул. И тут же скрылся за высокими дверьми. А я, внутренне холодея, развернул документ. «...а по сему, нами, Регентским Советом Российской Империи, единогласно же было принято решение назначить действительного тайного советника, графа Лерхе, Германа Густавовича, Первым министром и Председателем Совета министров правительства Российской Империи, с присвоением чина вице-канцлера Российской Империи». Вот так-то! Первый шаг сделан. Теперь оставалась сущая ерунда, едрешкин корень!
        §5.5. Весь апрель никому не верь
        §5.5. ВЕСЬ АПРЕЛЬ НИКОМУ НЕ ВЕРЬ
        Пришедшееся на понедельник первое апреля оказалось днем примечательным во всех отношениях. Старый генерал Лерхе однажды рассказывал, что давным-давно, веке в шестнадцатом что ли, денежная реформа в одном из немецких герцогств так ударила по местным спекулянтам и недобросовестным менялам, что их иначе как «дураками» и не называли. Библия утверждала, что именно в эту дату, в незапамятные времена, был свергнут Люцифер. Дьявол был изгнан - чем не повод для радости?
        Хотя День Смеха, по большому счету, и предназначен для розыгрышей, немцы - едва ли не самый суеверный в Европе народ, считают, что с Князем Тьмы не шутят, и первое апреля худший день в году для начала новых дел. Не принято подписывать никакие серьезные бумаги, среди купцов не совершаются сделки. Тем более что и Евангелие косвенно подтверждает ущербность первого дня этого месяца. Не зря же тот самый Иуда рожден на свет именно в этот день!
        Тем не менее, Дагмар эти предрассудки не остановили. Однажды решив воскресить традиции екатерининских эрмитажей - от французского ermitage - беседка для уединения, беззаботного отдыха - вдовствующая императрица ломила вперед, словно броненосец.
        К слову сказать, прежде императрица любительницей шумных сборищ не слыла. Никса же вообще всевозможные балы и приемы ненавидел. В итоге двор привык к тому, что императорская чета проводит всего два бала в год. Рождественский и на тезоименитство. А тут приглашения на женские посиделки в покоях Марии Федоровны, что в надворных анфиладах Старого Эрмитажа, получили все хоть сколько-нибудь значимые и схожие по возрасту дамы Петербурга. Содержательницы салонов, фрейлины всех мастей, жены князей и придворных вельмож, министров и генералов. Чуть не пять сотен сверкающих драгоценностями и шелками с кружевами великосветских «львиц», «медведиц» и «пантер». «Гусыни» на новый эрмитаж не явились. Отговорились мнимыми хворями или заботами о потомстве.
        Моя Наденька тоже уже было намеревалась отказаться. У нее и причина была - самая что ни на есть веская. Животика еще не было видно, но все сопутствующие непраздному положению симптомы уже присутствовали.
        Отговорил. Настоятельно порекомендовал-таки посетить это сборище. Пообещал, в крайнем случае, если станет дурно, немедленно забрать супругу и увезти домой. Воспользовался даже, так сказать: административным ресурсом. Посадил неподалеку от закрытых дверей, среди прочих секретарей и слуг, своего человека. Посыльного, чьей задачей было оперативно известить меня о необходимости срочной эвакуации графини Лерхе.
        Мой кабинет находился совсем рядом. Буквально в том же здании. Всего-то и нужно было выйти в обширный холл Советской лестницы и перейти парадными или «итальянскими» анфиладами в собственно занимаемые императорской четой покои. Пять, или - максимум десять минут, если не особенно торопиться.
        Только отчего-то на душе было неспокойно. Мысли лезли в голову всякие, нехорошие. Из-за них не мог сосредоточиться на работе, и в итоге ноги сами унесли меня в пустынные галереи вечернего дворца. Бродил там, как неприкаянный призрак. Пугая дворцовых слуг и вызывая недоумение у замерших истуканами гвардейцев.
        Говорят, Пушкин, тот самый Великий наш Поэт, только с личного разрешения царя был допущен к любованию работами европейских мастеров. Наверняка - это не более чем легенда. При дворе Александр Сергеевич бывал регулярно, а залы с коллекциями живописи и скульптур отдельно не охраняются.
        Разглядывал картины. Раньше как-то не досуг было. Пробегал мимо по своим делам, если и замечая чего, так лишь богато украшенные рамы. А тут больше и заняться было не чем. Сидеть же под дверьми царских покоев, в обществе слуг и секретарей - нет уж. Благодарю покорно. Не по чину-с.
        Александр появился рядом словно бы ниоткуда. Я в то время, кажется, Кающуюся Марию-Магдалину разглядывал. Тициана, если верить латинским буквам, начертанным слева по центру картины. Сам-то я тот еще ценитель. Не будь этой подписи мастера, ни за что бы не догадался. Хотя дамочка с черепом, книгой и заплаканными глазами выглядела смутно знакомой.
        - Не знал, что вы ценитель Тициана, - вполголоса, словно бы опасаясь разрушить очарование полотна, выговорил девятилетний император.
        - Признаюсь, ваше императорское величество, - криво улыбнулся я. - Теперь только и сподобился увидеть собранную здесь красоту. Прежде все как-то не досуг было...
        - Понимаю, - выдал пацаненок, едва-едва дотягивающийся макушкой мне до локтя. - Пока папа был жив, у вас, Герман Густавович, должно быть всегда были дела поважнее.
        - Истинно так, ваше императорское величество, - голос предательски дрогнул. Вспоминать Николая все еще было тяжело. Так что я поспешил сменить тему. - А где вы потеряли ваших...
        - Надсмотрщиков, - хихикнул малолетний принц. - Давайте уже называть вещи своими именами. Я убежал. Гувернеры сплетничали, будто бы первый министр бродит аки привидение по Старому Эрмитажу. А мне как раз... Вы совсем перестали у нас бывать.
        Я пожал плечами. Все еще не мог понять - как именно мне разговаривать с будущим царем. Как со сбежавшим от мамок ребенком? Как с почти императором? Как с сыном лучшего друга?
        - У нас с вашей матерью, Александр Николаевич, несколько не сходятся мнения относительно... прочих людей, - наконец решился я.
        - Ах, оставьте, Герман Густавович, - малыш перешел на французский, и тут же, неосознанно, скопировал один из характерных жестов Никсы. - Даже истопники и коневоды дворца знают, в чем суть ваших... разногласий.
        Что сказать? Я растерялся. Согласитесь, неожиданно слышать этакое из уст, так сказать, ученика младшей школы. Пауза затягивалась. Пауза затягивалась. Чем немедленно воспользовался Александр. Взял меня за руку, и отвел к вычурным - багровый шелк и позолота - стульям. Сел сам, а после, горячей маленькой ладошкой, потянул и меня.
        - Знаете, - на немецком принц говорил не особенно уверенно. С паузами на выбор подходящего слова. Не так бегло и привычно, как на русском или французском языках. - Вокруг меня всегда много людей. Разных. Но все говорят... говорят... говорят... Хвалят. Дарят всякие вещи. Жалуются.
        - Так и будет, Александр Николаевич. Так всегда и будет, - кивнул я.
        - Да-да, Герман Густавович. Я понимаю... Но чего им всем надо? Как понять, кому из них можно верить?
        Сердце сжалось. Мне было бесконечно жаль этого маленького одинокого человечка.
        И в это же самое время - ликовало. Мне казалось, я, наконец, раскрыл замысел Божий! Догадался, зачем все это. Для каких целей Он приоткрыл дверцу, выпустил мою мятущуюся душу из бездны Ада. Вот оно! Вот истинная цель! Внести свою лепту, что-то тронуть в душе маленького человечка. Воспитать истинного Владетеля земли русской. Великого царя. Того, кто, кои-то веки, сумеет воплотить исконную Мечту нашего народа - Справедливость для всех и каждого! Равновесную и всеобъемлющую, а не только для какой-то одной группы людей.
        Все же, что делалось прежде - несомненно, нужное и правильное - но не более чем камни в дороге вот сюда, в этот пустынный коридор императорского дворца, к этим багряным стульям и маленькой горячей ладони в моих руках.
        - Их много, - воскликнул я, переполненный, казалось, самой Божественной силой. - И они разные. И всем что-то нужно от тебя, маленький государь! Одним всего лишь деньги, ибо дела их плачевны, а ты средоточие всех сокровищ Державы. Иным - власть, потому как и этого у тебя вскоре будет без меры. Но и те и эти - всего лишь слабые, убогие, достойные жалости человечки. Этих ты можешь использовать, кидать им крошки с твоего стола, и требовать с них нужной тебе службы. От одного лишь тебя заклинаю: не пускай их к себе в сердце! Не называй их друзьями, не потакай их низменным желаниям, не верь им. Обещай мне это!
        - Хорошо, - одними губами, не слышно, выговорил малыш.
        - Есть и другие. Те, которым ничего от тебя не нужно. У кого сердце болит за нашу Родину, кому за Державу обидно и кто горд тем, что рожден под этим небом. Этаких вот нужно прижимать к груди. Этим помогать и направлять, дабы, буде они ума невеликого, не натворили они страшного от горячности сердец. С этими дружи и за ошибки прощай. Но и им не верь. Пламя отличных, благозвучных и справедливых идей - равно и ординарному огню - все равно жжет. И не дай тебе Господь, мой маленький государь, вспыхнуть от того пламени, распалить вместе с ними пожар по всей державе. Потому как тушат такие огни только великой кровью. И в том мне так же поклянись.
        - Я... - пискнул Александр, прочистил горло, и уверенно продолжил. - Я клянусь.
        - Один ты, - кивнул я. - У всех на виду аки Алесандров Столп на дворцовой площади. А людей вкруг - тьма. Разных. Бедных и богатых, благородных и низких. Умоляющих и угрожающих, пылающих пламенем и вязких, как болотная тина. И лишь ты - судья им и слово твое - Закон. А по сему - холоден должен быть твой разум и горячее сердце. Чтоб мог ты жалеть убогих и ненавидеть подлых, но вердикт выносить по Справедливости и Правде, а не в гневе или скорби. Для того и твержу тебе одно - не верь никому.
        - А вам? - с надеждой блеснул глазами принц. - Вам можно верить?
        - Мне можно, - хмыкнул я.
        - Почему?
        - Нет у меня к тебе корысти, - потянулся, и кончиками пальцев пригладил непокорно торчащие в сторону вихры на голове мальчика. - И огонь в сердце уже еле тлеет. Я еще пыхчу и пускаю дым из трубы, как старый усталый пароход. Но пожар распалить уже не в силах.
        - А вашему сыну? Герману? Ему можно верить?
        - Сие мне не ведомо, - честно признался я. - Это лишь тебе самому надобно решить. Одно лишь скажу: преисполнен надежды, что Герману тако же, как и мне, ничего от вас, ваше императорское величество, не нужно.
        - Верните мне его, - вдруг совершенно иным тоном, на грани между приказом и просьбой, воскликнул Александр. И пребольно вцепился мне в руку ногтями. - Верните Германа. Я исполню все, о чем ныне клялся, Герман Густавович. И помнить о том буду до смертного одра. Однако и вы мне помогите. Верните мне вашего сына!
        - Я постараюсь, - разочарованно выговорил я. Честно говоря, горько было осознавать, что весь этот разговор будущий император затеял с одной единственной целью - вернуть в Зимний дворец друга. Никакими вышними замыслами здесь и не пахло. Но пришлось согласиться, хотя ни единой мысли, как такую операцию провернуть, в голове не содержалось.
        - Полагаюсь в том на вас, - малыш ослабил хватку, и я поторопился высвободить руки из его опасных, пышущих жаром ладоней. - А я вас за то графом сделаю. Хотите? Я узнавал, на то и теперь у меня право имеется...
        - Нет, - вздохнул я. - Не хочу. Батюшка ваш, покойный Николай Александрович, уже дал мне этот титул. Так я и тогда не хотел. А вот Милютина, вашего военного министра - можно и в графы. Дмитрий Алексеевич этого давным-давно заслужил.
        - Вернете мне Германа, быть Милютину графом, - выпятил грудь принц.
        - Вот как? - скривился я. - Рядиться изволите, ваше императорское величество? Так я сына на торги не выставлял. Бесценный он у меня. Любимый. Помочь вам, как сыну друга. Пытаться выполнить вашу просьбу - это одно. Обмен устраивать - совершенно иное.
        - Я не хотел вас обидеть, - надул губы малыш. Похоже, моя гневная отповедь зацепила его куда больше всех предыдущих проповедей. - И выторговывать вашего сына тоже не хотел. Просто...
        - Просто, плохо быть одному, - понимающе кивнул я.
        - Да, - кивнул принц, и скромно улыбнулся. - Я побегу? Должно быть, меня уже ищут.
        Александр торопливо скрылся в сумраке плохо освещенных пустынных переходов дворца, а я, так и не придумав чего-нибудь хоть сколько-нибудь путного, неторопливо вернулся в свой кабинет.
        Секретаря уже не застал, так что бумаги, призванные решить маленькую проблему будущего царя, пришлось писать самому. Во-первых, составил прошение на высочайшее имя императрицы Марии Федоровны, уделить мне несколько своих драгоценных минут для решения дел государственной важности. А что? Я - первый министр, она - член Регентского совета. Почему бы нам и не обсудить что-нибудь в ее покоях? Не к себе же ее вызывать.
        Дату и время встречи не указал. Оставил место, чтоб вписать позже. Когда мои помощники, согласно второй бумаге, выяснят расписание занятий малолетнего императора. Потому как, посетить вдовствующую императрицу я был намерен именно во время, как принц будет занят науками.
        Наденька, слава Богу, благополучно отбыла все дагмаровские посиделки. Посыльный прибежал передать лишь, что ее светлость, графиня Лерхе ожидает в экипаже у Театрального подъезда. Оставил собственноручно начертанные бумаги на столе у секретаря, оделся и поспешил присоединиться к супруге.
        В дороге так и этак крутил в голове разговор с будущим царем. Проговаривал про себя слова, доводы, которые, как всегда, не приходят в голову вовремя. Корил себя даже. За то, большей частью, что не сумел произвести на малыша должное впечатление. Не смог внушить, что я - единственный наставник и советчик временно задвинутого в сумрачный угол малыша. И который уже раз решил, что непременно постараюсь вернуть Александру друга. А то, что это мой собственный старший сын, так на то воля Божия, а не чьи-то происки.
        Следующим же днем выяснилось, что операцию по возвращению Германа в учебные классы Зимнего дворца придется отложить, по меньшей мере, на пару недель. Преподаватели дисциплин для царевича были в, так сказать, временном отпуске. Сначала, по причине болезни императора. После - похороны, чехарда с Регентским советом. Теперь - весенние церковные праздники. В любом случае, до воскресенья тринадцатого - Светлого Христово Воскресенья расписание занятий не составлялось. В общем, недрогнувшей рукой, вписал в прошение об аудиенции дату - четырнадцатое апреля - и занялся, пока, своими делами.
        Была возможность обсудить с Дагмар идею с возвращением сына в компанию к Александру, на приеме в честь посла японского императора, и в ознаменование подписания исторического договора между двумя империями. Но, после мучительных размышлений, решил вдовствующую императрицу до времени не беспокоить.
        А договор с Мэйдзи, кстати, и взаправду был экстраординарным. В шестьдесят восьмом на островах состоялась так называемая - реставрация Мэйдзи, в ходе которой был ликвидирован сёгунат, и в стране было восстановлено прямое Императорское правление. Столица, следом за монаршей резиденцией и двором, переехала из Киото в Токио. И если бы не конституция, определяющая пределы самодержавной власти, император, почти как в древние времена, стал представлять собой высшую политическую и религиозную власть в Японии.
        И первым межгосударственным документом, подписанным новым императором страны восходящего солнца, стал пакт с Российской империей. Да чего уж там! Япония вообще прежде ни с кем не подписывала никаких договоров. Западные страны просто не воспринимали восточные деспотии равными партнерами. Островное государство воспринималось всего лишь, как источник экзотических товаров. Шелка, пряностей, фарфора. Бывали времена, когда европейцы всерьез воевали за право торговли с Японией. Естественно мнение самого сёгуната никого не интересовало. Просто в один прекрасный момент в портах исчезли огромные португальские каракки, и появились грациозные голландские флейты.
        По мне, так и этот, первый и, на тот момент - единственный международный пакт императора Мэйдзи, совершенно уж справедливым не назвать. Документ лишь подтверждал и без того давно свершившийся факт: Япония отныне владела всем Курильским архипелагом, а Россия - получало все права на Сахалин. Однако же, обставлено все было так, словно бы две Великие Державы, после ста лет соперничества, наконец-таки пришли к соглашению. Мнится мне, найдись у нас пара эскадр боевых кораблей, способных разогнать несколько пароходиков, которые японцы называли военным флотом, договор состоял бы совсем из других пунктов.
        А вот я подписанному князем Горчаковым с нашей стороны, и адмиралом Эномото Какэаки со стороны Островов, был искренне рад. Верил, что рано или поздно, потихоньку строившаяся железная дорога упрется, наконец, в берег Великого Океана. А там до Хоккайдо рукой подать. И поедут на восток эшелоны с русскими товарами... Многомиллионный рынок сбыта и потенциальный союзник в борьбе за влияние на Дальнем Востоке. И если тон беседы с островным соседом не менять, так может статься, и трагического девятьсот пятого года не случиться. Никогда фанатиком или знатоком истории военного флота не был, но погибших в Цусимском сражении моряков было всем сердцем жаль.
        В этом отношении, то, что полномочным послом японского императора выступал настоящий военно-морской адмирал, я посчитал хорошим знаком. Тем более такой прогрессивный, как Эномото Такэаки.
        В возрасте двадцати шести лет будущий командующий флотом сёгуната, дабы обучиться премудростям военно-морского дела и ознакомиться с западными технологиями, был отправлен в Нидерланды. За пять лет Такэаки сумел не только выучиться на флотоводца, но и освоить английский и голландский языки. Что говорит о весьма гибком разуме этого примечательного человека. Европейские языки вообще трудно даются жителям Юго-Восточной Азии. Некоторые сочетания звуков в японском языке, к слову сказать, вообще отсутствуют. Однако, слушая практически правильную речь посланника, этого и сказать было нельзя.
        На борту купленного в Голландии военного парохода, Эномото вернулся в Японию прямо накануне реставрации Мэйдзи, в шестьдесят седьмом. А уже в следующем году, после капитуляции Эдо силам союза Саттё, отказался сдаться, и увел подчиненные ему корабли - восемь пароходов - на Хоккайдо. Конечно же, это были самые современные, самые сильные суда всего военного флота сёгуната.
        Прямо накануне Рождества на острове была провозглашена первая в Азии республика Эдзо, а адмирал Такэаки избран ее президентом. Однако уже в мае следующего года верные Мэйдзи войска вторглись на Хоккайдо и в битве за Хакодатэ разбили силы молодой республики. Остров вернулся под управление императора, а первый и последний президент Эдзо отправился в заключение.
        Эномото Такэаки был помилован лишь в семьдесят втором. Новое правительство нуждалось в грамотных и инициативных специалистах. Путь от подозрительного и потенциально неблагонадежного морского офицера до вице-адмирала японского императорского флота Эномото проделал всего за два года. А на третий уже выступал полномочным посланником в Российской империи.
        Такая вот удивительная Судьба у человека с совершенно заурядной внешностью. Таких вот «эномото», среди кавалерийских офицеров - гордая осанка и лихо закрученные усы - с татарскими корнями, через одного. Тем не менее, как и всякая иная экзотическая диковинка, японский адмирал пользовался неизменным успехом в салонах столицы. Но, как-то не всерьез, как мне казалось. Словно ряженый в мамелюка мальчик арап, или даже мартышка в искусно сшитом костюмчике пажа, вызывающий чувство умиления и удивления находчивостью хозяев. В головах наших вельмож даже самой мысли, что этот азиат в мундире морского офицера с незнакомыми наградами может быть действительным командиром нешуточной, по меркам Дальнего Востока, военной силы, появиться не могло. А уж о том, что всего тридцать лет спустя флот этой карикатурной империи может здорово наподдать военно-морским силам одной из Великих европейских держав, и подавно.
        Благо меня, отягощенного послезнанием, этакое легкомысленное отношение к японскому послу не одолевало. Больше того, считал, что обеим нашим странам будет полезно сблизиться, насколько только возможно. И в свете потенциально возможных грядущих событий, и, что особенно важно - учитывая наличие обширных и мало заселенных владений Российской Империи на Американском континенте. В Японии же уже сейчас жуткое перенаселение, и наверняка найдется сотня тысяч семей, готовых переехать в богатый, но не особенно приветливый край. Со сменой подданства, конечно. Зачем нам на Аляске огромная толпа никак не контролируемых иностранцев?
        В общем, у меня на дальневосточного соседа были обширные планы. Что вызывало вполне закономерный интерес к посланнику, который он как человек не глупый отлично видел. Особенно, когда мое, демонстративно серьезное, к адмиралу отношение так ярко контрастировало с мнением света.
        Забавно, но при всей репутации фрондера и ниспровергателя основ, при всем относительно высоком положении в обществе, мне, тем не менее, не по чину было принимать японца у себя дома. Немца там, или какого-нибудь француза - всегда пожалуйста. Явление английского посла на пороге дома старого генерала Лерхе наделало бы изрядного шуму в свете, но и только. Австрияк, в силу некоторой недружественности, никуда не приглашался и сам никуда не ездил. Посланник молодой итальянской монархии вообще был чуть ли не душой светского общества Петербурга. А вот японец или, скажем, какой-нибудь принц полумифического Таиланда - табу.
        К представителям экзотических государств относились с изрядной долей осторожности, хотя бы уже потому, что попросту не знали, как себя с ними вести. Какая фраза, жест или даже предложенная к столу пища может обидеть или оскорбить этих непостижимых людей? И не приведет ли это к полному разрыву дипломатических отношений?
        Эномото Такэаки посещал некоторые избранные приемы в особняках столичных вельмож только в сопровождении представителя МИД и обязательно с переводчиком. Согласитесь, довольно проблематично побеседовать о действительно важных вещах с человеком, постоянно окруженным группой господ, основной тревогой которых было «как бы чего не вышло».
        Пригласить же адмирала к себе в присутствие, тоже было как-то non comme il faut. От сношений с иностранными подданными и иными государствами кабинет гражданского управления империей был уволен. И даже, как морской министр Граббе, запросто таскавший коллегу из страны Восходящего Солнца на Адмиралтейские верфи, я сделать был не в состоянии. Оставалось обмениваться с посланником поклонами на приемах. Ну и слать посланнику письма мне никто запретить не мог.
        В общем, на приеме в честь подписания важного международного документа, я и надеяться не мог на свободное общение с адмиралом. Признаться, и желания особого не испытывал. Нет, разумом-то, быть может, и стремился, а вот душа моя, в тот вечер, была далека от нужд двух тихоокеанских держав.
        Снова приболел Сашенька. И снова доктора бессильно разводили руками. Мальчишка метался в лихорадке, а врачи решительно не отыскивали для этого причин. Который уже раз. И снова наш домашний доктор, Валерий Васильевич Акинфеев, предлагал уповать на Господа, и на неуемную жажду к жизни, пылающую в сердце моего младшего сына. Сердце разрывалось от жалости, но даже я, с теоретическими знаниями в медицине обычного обывателя из двадцать первого века, ничего поделать не мог.
        Оставалось лишь быть где-то рядом, чтоб в часы, когда малышу становилось несколько лучше, подержать его худенькую ладошку. И рассказывать сказки. Вот уж никогда бы не подумал, что смогу вспомнить такую бездну занимательных детских историй...
        К стыду своему, смотрел и не видел. Вроде бы присутствовал на приеме, а вроде и нет. Не иначе как именно рассеянностью, вызванной тяжкими думами, объясняется то, что регенту, великому князю Александру пришлось чуть не минуту ждать моего приветствия. И так и не дождаться.
        - Вы выглядите нездоровым, Герман Густавович, - чуть ли не надменно выговорил, наконец, князь, хорошенько видно разглядев мое отрешенное лицо.
        - Нет-нет, ваше императорское высочество, - вздрогнув прежде всем телом, заторопился оправдаться я. - Со мной, благодаренье Господу, все хорошо.
        И вдруг, сам не знаю зачем, поделился с этим, совершенно чужим человеком, своей печалью:
        - Это сын. Младшенький. Снова лихорадка. И доктора лишь разводят руками, не в силах определить даже причину.
        - Должно быть, он вам очень дорог? - кардинально сменил тон второй сын Александра Освободителя. В декабре семьдесят первого у Бульдожки с супругой, великой княжны Елены Максимовны, родился сын, Николай. Трехлетний малыш отличался завидным здоровьем, но родительские тревоги Саше были явно не чужды.
        - О, да, ваше императорское высочество, - поклонился я. - Это часть моего сердца.
        - Часть сердца, - повторил почти шепотом князь. И добавил уже нормальным тоном. - Вы показывали малыша нашим, придворным, врачам? Быть может, они окажутся более...
        Не подобрав нужного слова, Александр неопределенно покрутил ладонью.
        - Конечно, ваше императорское высочество...
        - Ах, да что вы мне все это высочество, - отмахнулся регент. - Мы с вами чуть ли не... Сколько? Десять? Десять лет знакомы. Ныне же не официальная аудиенция, чтоб ваше «по простому» обращение могло быть воспринято, как... Как нечто немыслимое.
        - Хорошо, Александр Александрович, - покорно кивнул я.
        - Что же касается вашего, Герман Германович, сынишки... Мне говорили, он довольно подвижный молодой человек. Не пробовали занять его гимнастикой? Уж поверьте, я о том осведомлен не понаслышке. Регулярные гимнастические упражнения весьма, знаете ли, способствуют укреплению духа и тела.
        Большим поклонником здорового образа жизни Бульдожку назвать было бы трудно. После смерти императора Александра, его старшие дети частенько были замечены за затянувшимися дегустациями вин, доставляемых ко двору со всего света. Но, вот чего у Саши было не отнять, так это искренней увлеченностью спортом. В Аничковом дворце, с их туда вселением, немедля появилась специальная, оборудованная по чертежам, собственноручно начертанным великим князем, гимнастическая зала. Так что нечто подобного от Саши легко можно было ожидать.
        - Я... - начал, было, я говорить, но тут мысль о том, как совместить веление сердца и расчеты разума, пользу и для Сашеньки и для Державы, пронзила меня до самых пяток. Я даже сбился, и пришлось начинать заново. - Я слышал, будто бы в Японии лица дворянского сословия, все поголовно, занимаются каким-то особым видом гимнастики. И будто бы даже, те из них, кто не преуспевает в этих упражнениях, не может и надеяться на благосклонность своего повелителя.
        - Вот как? - заинтересованно удивился Александр. Все-таки в его образовании зияли прорехи величиной с Эверест. Второго сына готовили к воинской стезе, а никак ни к управлению Империей. География, нравы и обычаи сопредельных стран, Бульдожке давались несколько однобоко. - Впрочем, мы можем теперь же это выяснить со всей определенностью.
        Хорошо быть великим князем. Регентом, конечно, еще лучше. О государе-императоре и говорить нечего. Впрочем, чтоб отправить кого-то из свитских с заданием «отыскать и доставить сюда немедля» посланника японского императора, хватило и князя.
        Нет нужды описывать подробности нашей беседы о самураях, кодексе бусидо, и экзотической восточной гимнастике. Скажу лишь, что донести свою идею о сближении двух империй через внедрение в России японских боевых искусств было не просто. Регент, отказывающийся принимать всерьез многовековые традиции Страны Восходящего Солнца, не понимал, зачем мне выписывать учителя для часто хворающего Сашеньки из таких мифологических далей. Особенно на фоне вполне сложившейся европейской школы работы с утяжелениями.
        Эномото же прекрасно осознавал необходимость такого эксперимента, но затруднялся определить то, как быстро он сможет это организовать. Сам чрезвычайный и полномочный посол проделал весьма и весьма долгий путь, прежде чем попал, наконец, в Санкт-Петербург. Делегация отправилась из Иокогамы 10 марта 1874 г. Пройдя Суэцкий канал, путешественники сошли на берег в Италии, в Венеции, и поездом через Швейцарию прибыли во Францию. В Париже для подготовки к аудиенции с русским императором за 700 рё для Такэаки была сшита парадная форма вице-адмирала военно-морского флота. Посол, кстати, с какой-то детской прямотой рассказывал, что так как образцов не было, пришлось украшать ее галунами и шевронами по собственному вкусу. На счастье, чувство стиля у дальневосточного гостя все-таки присутствовало. Мундир вышел вполне европейским по виду: довольно богатый, и не напоминал нелепые наряды африканских туземных царьков.
        Затем Эномото проследовал в Голландию, где встретился со своими старыми знакомыми по учебе, а затем прибыл в Берлин. Примерно 7 июня он отправился из Берлина и 10 июня благополучно прибыл в Петербург, пробыв в пути, таким образом, ровно три месяца. И истратив на все это, едва-едва не кругосветное, путешествие без малого четырнадцать килограмм золота. Учитывая, что в золотом российском червонце три грамма - сорок пять тысяч восемьсот рублей.
        Понятное дело, потенциальному тренеру для болезненного ребенка, шитый золотом мундир не понадобится. Да и путь можно было бы существенно спрямить, если из Италии пароходом отправиться прямиком в Одессу. Откуда уже чугункой в столицу. Но и без излишеств приобретение специалиста по воспитанию тела и духа в самурайском стиле должно было обойтись мне в весьма круглую сумму.
        Да, черт возьми! Едрешкин корень. Неужто я стал бы считать в ассигнации в портмоне, если речь идет о здоровье любимого ребенка?! Иные вон за куда большие суммы выписывают породистых лошадей из Аргентины или Эфиопии...
        Я не учитывал, что у регента на заказываемого мастера могут иметься свои планы. К счастью, никак моим устремлениям не мешающие. Скорее даже наоборот.
        - Ваш же старший отпрыск, Герман Густавович, - неожиданно вмешался в разговор Бульдожка. - Он ведь обучается наукам совместно с цесаревичем Александром?
        - Точно так, Александр Александрович, - согласился я, внутренне возликовав. Только что мне был дан карт-бланш на возвращение Герочки в учебные классы Зимнего. Хотел бы я взглянуть на человека, посмевшего теперь препятствовать воссоединению маленького царя со своим единственным другом.
        - Мастер, о котором вы ныне ведете беседу, мог бы заниматься еще и ими? - огладив бородку, хитро взглянул на меня регент. - Не так ли?
        - Не сомневаюсь, это станет честью для него, - через переводчика, заверил Эномото. Нижненемецкий, или как теперь все чаще говорят - голландский, самого посла, возможно, был вполне хорош, но труден для понимания.
        - Отлично, - улыбнулся Саша. - В таком случае, справедливо будет, если оплату его проезда по землям Империи возьмет на себя казна?
        - Да я, Александр Александрович...
        - Мне ведомо, Герман Густавович, что ваших капиталов довольно будет и на то, чтоб купить специально для этого предприятия морское судно. Однако же, у меня для вызываемого в Санкт-Петербург мастера будет и иное поручение, расходы по исполнению которого, я намерен целиком взять на себя! Дело в том, что, данным мною распоряжением, наш посланник при дворе императора Мэйдзи...
        Господи! Ну знал ведь прекрасно об увлечении регента предметами искусства! Знал, и ничего не сделал. А что мне стоило озаботиться приобретением коллекции чего-нибудь китайского или того пуще - японского?! Проявить заинтересованность в хобби великого князя, и показать этим собственное к нему расположение. Не удивительно, что князю Владимиру пришлось этаким вот замысловатым способом нас с регентом мирить, коли я проявлял чуть ли не показное равнодушие. А ведь уже десять лет среди этих акул жил. Пора бы уже было научиться языку поступков-жестов.
        Кирилл Васильевич Струве, сын основателя Пулковской обсерватории, известный путешественник и ученый - на основе сделанных им вычислений в Генеральном Штабе создавалась карта Туркестанских владений, с семьдесят третьего года назначен министром-резидентом Российской Империи в Токио. Именно его, как высокообразованного человека, великий князь Александр Александрович просил собрать произведения искусства, антиквариат и предметы интерьера для создания японской коллекции в одном из залов Эрмитажа. И, теперь, когда поручение было выполнено, Бульдожка хотел, чтоб коллекция была доставлена в Петербург. Ну и почему бы ему было не воспользоваться оказией, если из далекой страны все равно должен был отправиться будущий учитель высокородных детей?
        К слову сказать, воодушевленный нежданно негаданно полученными бонусами - а я, кроме всего прочего, теперь, с легкой руки Регента, мог запросто общаться на любые темы с любым иностранным послом - в тот же вечер отписал Мише Карбышеву в Томск. Моему бывшему секретарю, поручику жандармерии в отставке, а теперь генеральному директору Восточного отделения нашей с Наденькой корпорации, вменялось в обязанность организовать в Китае скупку антиквариата, произведений искусства, древнего фарфора и иже с ними. Быть может отдельную залу в Эрмитаже я и не надеялся заполучить, но в качестве подарков ценителям китайские трофеи должны были пойти как нельзя лучше.
        Одним и элементов парадного офицерского мундира является шелковый шарф. Однако же носят его военные не на шее, как того следовало бы, следуя из названия предмета одежды, а и вовсе на поясе. На манер кушака, как оби - пояс для спортивного кимоно. Шарф этот, который вовсе пояс с кистями, даже успел попасть в историю Империи, как одно из подходящих средств, на ряду с табакеркой, для убиения императоров.
        Так вот. Существует у нас в Отчизне странная, или даже - удивительная, традиция. При каждой смене правителя на троне, меняется и форма в армии. Причем, простота и удобство в использовании обычно в качестве оснований для выбора не рассматриваются. Фуражки и береты, маленькие погоны, или какие-то штуковины на груди вместо погон. Эполеты, кивера, лосины, аксельбанты и пышные султаны... Чего только не придумывали наши правители! Естественно, не мог в этом национальном виде спорта не отметиться и Александр Освободитель. И в числе прочего, с тех самых шарфов были убраны кисти. В целях, так сказать, демократизации. Шелковая полоса с бантиком и сама по себе немалых денег стоит, а кисти, скрученные из шелковых же нитей, и того подавно. Мундирами-то в то былинное время никто офицеров и не подумал бы снабжать централизованно. Довольно и того, что жалование платили более или менее исправно. И вроде как, не все офицеры могли себе позволить траты на бесполезную, в общем-то, деталь экстерьера.
        И вот однажды, года этак три назад, как раз в самый разгар всеевропейского экономического кризиса, император Николай Второй, плохо высыпавшийся и находящийся в перманентном состоянии легкой хвори, на ежегодный майский парад войск гвардии и столичного гарнизона, одел мундир подпоясанный шарфом с теми пресловутыми кистями. Вроде бы мелочь, скажете вы! Мол, ну и что с того? Кому это могло помешать? И будете на сто процентов правы! Если бы не одно «но». Хреновина эта была намотана на пояс Царя! А значит, просто обязана была что-то значить!
        Ах, что тут началось! Все в шоке! В великосветских салонах тихая паника и шу-шу-шу по углам. Ах, император то, ах это! Ах, а не намек ли это на приближающуюся опалу целого ряда весьма высокопоставленных вельмож? Ах, не указание ли это на смену государственной политики в сторону Франции? Еще живы были патриархи, помнящие времена Наполеона и эпохи Александра Первого, когда такие кисти и вошли в моду...
        Пришлось Никсе выдумывать причину. Ну и эти лохмашки в итоге включили в парадную форму офицеров Генерального Штаба. Генералы-теоретики безмерно этим гордились, а полевым разведчикам так не часто парадный комплект доводилось надевать, что они и не заметили изменений.
        Это я так, как всегда замысловато, подвожу к тому, что та наша праздная, в общем-то, болтовня с японским посланником имела весьма далеко идущие последствия. Что на фоне того куска шелковой бахромы, и не удивительно. Во-первых, столичные сплетники получили зримое подтверждение укрепления моего положения. Приватная беседа с регентом Империи, великим князем Александром, что это, как не выражение явного благоволения новой власти к непотопляемому графу Воробью?
        «А чего же вы хотите? - болтали в салонах, и охотно передавали моим агентам. - Разве же мог князь Александр позабыть того, кто учительствовал ему в экономических науках? Да и при всей его любви к старшему брату, грешно было бы не возвеличить наиглавнейшего фаворита прошлого царствования».
        «Мы еще увидим потрясения основ, - шипели кумушки в доброжелательно внемлющее ухо вдовствующей императрицы в, ставших еженедельными, эрмитажах. - Александр не так-то и прост. С него станется и коварно приблизить к себе этого немца, дабы после сподручнее было поймать за руку на казнокрадстве и мздоимстве».
        В общем, все как обычно. Только теперь, вдруг, оказался в неком субординационном тупике. Судите сами: мне, как Первому министру державы и вице-канцлеру империи, вменялось контролировать в том числе и министерство иностранных дел. Главенствовал в котором, канцлер, князь Горчаков. И если прежде ничего экстраординарного бы не случилось - МИД сам по себе, гражданское правление - само по себе. То теперь, после беседы в присутствии регента с послом Японской Империи, я оказался допущен к влиянию на внешнюю политику страны.
        Понимал ли Бульдожка что творит? Наверняка. Да даже если не совсем, так на приеме присутствовал, и не подумавший вмешаться, великий князь Владимир, который-то точно осознавал что старший брат, не дрогнувшей рукой, сталкивает нас лбами с князем Горчаковым. Меня, простого чиновника и менеджера, со всемирно известным дипломатом и политиком, членом регентского совета, между прочим. Элегантный ход, чтоб заставить строптивого Воробья выбрать, наконец, покровителя, или обучение плаванию методом выбрасывания из лодки?
        Что бы именно не замышлялось в императорской семейке, мне это стало чуть ли не подарком небес. Именное приглашение на театральное представление во дворце князей Юсуповых на Мойке у меня уже было. И весь Петербург, все, от разпоследнего «питерца» чернорабочего, до старшего, по возрасту, но не по положению, в императорской семье, великого князя Константина, знали, что там, после спектакля, состоится встреча регента Империи с посланником Французской республики, генералом Ле Фло. Где последний станет молить нынешнего правителя России уберечь галлов от притязаний молодой Германской Империи. Все знали, но не все имели возможность увидеть это лично. Домашний театр Юсуповых вмещал всего сто восемьдесят гостей, и князь Николай Борисович тщательно отбирал достойных, по его мнению, господ, стать свидетелями того, как вершится История.
        Прежде, как и все прочие вельможи, вхожие в дома представителей высшего света, я мог лишь наблюдать второй акт юсуповской пьесы со стороны. Признаться, я и не знаю более ни единого человека, за исключением, пожалуй, князя Горчакова, кто решился бы без приглашения вмешаться в разговор князя Александра с Ле Фло. Но теперь, у меня появлялся шанс как-то повлиять на мнение регента еще до знаменательной встречи в фойе.
        Светлое Христово Воскресенье выпало на тринадцатое, и прошло как-то блекло. Четырнадцатого отвез Германа в Зимний, к первому уроку в ученических классах дворца. И ни одна сволочь не посмела мне помешать. Учитель, молча, кивнул мне, маленький император благодарно блеснул глазами, и на этом все. Операция по воссоединению двух восьмилеток, двух разлученных судьбой друзей, на этом была завершена. О том, что старшего сына кто-либо может попросту выставить за двери, стоит мне отлучиться, даже и не думал. Это бы было прямое и явное объявление войны, что, в настоящий момент, совсем не в интересах той «кого-либо».
        Представление в Юсуповском театре было назначено на вечер вторника. Пятнадцатого апреля. Днем занимался подготовкой очень важного заседания кабинета министров, на котором нам предстояло решить два очень важных вопроса. Во-первых, как нам, в условиях вечного денежного дефицита и хронической не способности современных людей хранить державные секреты, приготовить страну к войне с Турцией? И, во-вторых, стоит ли передавать Императорскую Медико-хирургическую академию из военного ведомства в попечение министерства образования?
        И если с первым вопросом было все ясно, кроме того, каким именно образом проделать в полной секретности прямо-таки колоссальный объем работ. То со вторым, я, сказать по правде, не знал, что и думать. Дело осложнялось тем, что на заседании намерен был присутствовать председатель Государственного Совета Империи, великий князь Константин Николаевич. Права голоса у него, естественно, не было и быть не могло. Но и вслух высказанного мнения этого политического тяжеловеса вполне довольно стало бы, с тем, чтоб склонить чашу весов в ту или иную сторону.
        Мне, если честно, было плевать с высокой колокольни. Что одно ведомство, что другое... По идее нам вообще здорово недоставало министерства здравоохранения, где эта академия смотрелась бы более чем естественно. А вот для Милютина вопрос оказался принципиальным. Вплоть до того, что он готов был, и этого не скрывал, писать регенскому совету прошение об оставлении должности и уходу в отставку, в случае, ежели единственное заведение, готовящее военных врачей, «уйдет» в «бардак» графа Толстого.
        Почему великого князя так заинтересовала Медико-хирургическая академия? Ведь никогда он этим не интересовался… Но тут Толя Замятин рассказал совершенно банальную историю, как один из профессоров академии был приглашен к той самой балерине Кузнецовой. Когда у нее серьезно заболел ребенок, никто к ней не приходил, а этот профессор пришел. Ребенку ничем не помог, ребенок вскоре умер, но завязались отношения между профессором и великим князем, который хотел отблагодарить профессора, мечтавшего перейти из Военного министерства в Министерство народного просвещения.
        По мне, так бред какой-то! Что-то мне слабо верилось, что князь Константин, покровительствующий в числе прочих и Милютину, стал бы ссориться с Дмитрием Алексеевичем по этакому пустяку. Была, конечно, мысль, что этот демарш вызван в первую очередь все усиливающимся моим влиянием на военного министра. Так сказать, щелчок по носу в воспитательных целях. Но ведь, каким бы не оказалось решение кабинета министров, утверждаться оно все равно будет в регентском совете. А там эта чуть ли не детская выходка накануне большой войны едва ли встретит понимание.
        Забегая немного вперед, и чтобы более не возвращаться к этой неприятной истории, скажу, что так оно и вышло. Я предложил голосовать: оставить академию в Военном министерстве - двадцать голосов, а перейти в Министерство народного просвещения - три голоса. Коллеги поздравляли Милютина с этим решением, хотя оно и было совершенно для него неожиданным. Подошел к Милютину и великий князь Константин Николаевич.
        - Вы, Дмитрий Алексеевич, не сердитесь на меня?
        - Сердиться не смею, ваше императорское высочество, но удивляюсь.
        - Почему же? Разве я мог говорить противно моему убеждению?
        - Этого никто не может требовать, - неожиданно философски изрек Милютин. - Но для чего нужно было вашему высочеству внести в это дело ваши убеждения? Вы знали, что это вопрос личный для меня. Приехав нарочно, чтобы подать голос против меня, вы, может быть, способствовали тем моему удалению из министерства.
        - Что вы? Помилуйте! Мы будем еще многие и многие годы идти вместе…
        - Какое двуличие великого князя, - в сердцах проговорил Милютин, прощаясь со мной после заседания, - ведь он прекрасно знал, как я отношусь к этому бесспорному делу, вокруг которого столько мути разлилось, столько слухов, сплетен. Кто будет победителем - граф Толстой, или Милютин, у которого недавно были ужасные столкновения с князем Барятинским? Как лихорадочный бред будет вспоминаться эта отвратительная история. А если регент поддержит Константина Николаевича с его меньшинством голосов, то я наконец-то решусь оставить свой министерский пост, избавлюсь от стольких забот и треволнений, не дававших мне много лет ни отдыха, ни покоя.
        - Полноте вам, Дмитрий Алексеевич, - искренне постарался я успокоить расстроенного министра. - Неужто они, в регентском совете, не осознают, что этакие пертурбации немыслимы, когда война на пороге?!
        - А каков-то великий князь Константин Николаевич? - словно бы меня не слыша, продолжал сокрушаться Милютин. - Я знал давно, что он часто увлекается посторонними влияниями и действует всегда порывами, без обдуманности и сдержанности, а тут явился на заседание кабинета министров и совершенно неуместно исполнил обещание профессору Флоринскому. Надо только подготовить все документы, чтобы сразу уйти сначала по болезни в отпуск, а потом в случае надобности распорядиться заочно…
        Неделей спустя, уже в мае, начальник главного штаба, граф Гейден, прислал телеграмму Дмитрию Алексеевичу, с которой тот немедля прибежал ко мне. Регентский совет, наконец-то, согласился с решением большинства кабинета министров и подписал указ - оставить академию в Военном министерстве, закрыв тем самым злободневный вопрос для Милютина оставаться в министерстве или уходить из петербургского «омута интриг и треволнений». Мне оставалось только поздравить довольного исходом этой утомительной борьбы, министра. Самолюбие было удовлетворено, авторитет военного министра и академия спасена от давления графа Толстого.
        Кроме невесть откуда и зачем всплывшей академии, на заседании я собирался представить кабинету министров тот пакет реформ, что были подписаны Николаем, но так и не внедрены в жизнь. И это действо тоже относилось к военным приготовлениям. Хотя бы уже потому, что касались двух важнейших для страны вопросов: денег и хлеба. Так сказать, продовольственная и экономическая безопасности должны были взлететь на недосягаемую прежде высоту, едрешкин корень!
        Изменение самой концепции сбора налогов! По расчетам, только одно это должно было дополнительно дать казне не менее ста двадцати миллионов в год. Причем, рассматривался только период в два-три года. Потом начинались какие-то и вовсе фантастические цифры. Чуть ли не удвоение ВВП к исходу пятого года, и утроение, к началу седьмого. Естественно, в расчет не брались всевозможные экстренные ситуации, вроде войны, неурожая или всемирного экономического кризиса.
        Жаль, конечно, что придется истратить эти деньги на военные закупки, а не вложить в развитие инфраструктуры. Задаться целью, так за пятилетку можно было чугунку не то, что до Владивостока, до Пекина дотянуть. И окупились бы эти инвестиции чуть ли не мгновенно. За пару лет - непременно.
        Государственная монополия на экспорт зерна тоже должна была принести экономические выгоды. Но не так быстро и гораздо менее очевидно. Стабилизация закупочных цен уже сама по себе повысила бы уровень доходов крестьянских хозяйств, что в конечном итоге привело бы к росту собираемых налогов. И, как один из не очевидных, но немаловажных итогов - существенный рост населения империи. А это новые рабочие руки фабрикам и заводам, новые поселенцы на активно осваиваемых территориях.
        А для тех господ, кто посчитал бы что эти реформы мало касаются собственно грядущей войны, у меня было заготовлено высказывание весьма в России уважаемого военачальника. Который утверждал, что для успешной военной кампании нужно только три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги.
        В общем, весь день трудился, как пчелка. Так что и отобедать позабыл. Пришлось дома уже запихивать в себя бутерброды, чтоб не ехать к Юсуповым с бурчащим от голода животом.
        Парадный сюртук, с орденами, был, конечно же, давным-давно приготовлен. Экипаж дожидался у подъезда. Наденька, наряженная и увешанная драгоценностями, чтоб не помять юбки, скромно сидела на краешке стула. Примерная жена, ничего не скажешь. Ждали только меня.
        Признаться, в столичной резиденции князей Юсуповых на Мойке я прежде не бывал. Как-то не довелось побывать ни на одном театральном представлении в их домашнем театре, или на организуемых ими приемах. Князь Николай Борисович слыл большим... скажем так: поклонником всего французского. Подозреваю, что не в последнюю очередь в пику многочисленным приверженцам Англии, но факт оставался фактом, вне зависимости от причин. Я же Франции не симпатизировал, и в нежно лелеемой Юсуповым Санкт-Петербургской группе франкоманов участия принимать не желал.
        Кстати говоря, у князя Николая с англоманами развязалась едва ли не настоящая... ну если и не война, то противостояние - точно. Дошло до того, что, пользуясь своим кажущимся безразмерным богатством, Юсупов попросту выкупил здание, в котором располагался на правах аренды знаменитый Английский Клуб. Естественно, клубу пришлось искать иное пристанище.
        Ну что я могу сказать о гнезде Юсуповых? Начну с того, что это, вообще-то, всего лишь, одно из пятидесяти семи таких «гнезд» только в России. А еще у них, насколько мне было известно, была в собственности недвижимость в Италии и Франции. Однако же этот дворец, считался так сказать - главным. Основным пристанищем не слишком большой семьи.
        Конечно же, особняк был шикарен. Настолько, что легко спорил богатством отделки не то что бы с довольно скромным Зимним, а даже и с блестящим во всех отношениях Большим Петергофским дворцом. И может быть, если чем и проигрывал резиденции российских императоров, так это количеством собранных произведений искусства. Ну и размерами, естественно. Но оно и понятно. Юсуповым не было нужды содержать ту бездну народа, что кормилась крошками с хозяйского стола в царских владениях.
        Чтобы попасть в домашний театр, нужно было спуститься вниз по великолепной мраморной лестнице из роскошного римского - украшенного вазами, бюстами, зеркалами и канделябрами - фойе. Рассказывают, отделку этой лестницы, князь Николай увидел в одной из итальянских старинных вилл. Хотел купить, но хозяева соглашались продать ее только вместе со всем строением. Пришлось ему покупать все здание, а в Санкт-Петербург забрать только мрамор отделки. Что стало с остальной виллой история умалчивает.
        Прошли, раскланиваясь с вельможами, через украшенный в стиле барокко зрительный зал, а потом по опять-таки мраморной, но теперь винтовой - поднялись на второй ярус, в ложи. Наша была та, что справа от центральной. Императорской. Не сомневаюсь, что князь Николай Борисович, на правах хозяина, устроится там же. И не преминет на протяжении всего представления внушать свою позицию регенту империи, великому князю Александру. Мне же срочно нужно было что-то придумать, как-то суметь перекинуться парой слов с Бульдожкой, до того, как случится непоправимое.
        На счастье, нам с Наденькой как, в некотором роде, привилегированным гостям, в качестве гида и компании по ложе, была представлена одна из дочерей князя Николая Борисовича, княжна Зинаида. Девочке на вид было лет тринадцать или четырнадцать, но вела она себя словно бы многоопытная светская львица. С этакой вельможной ленцой поясняла нам темным суть происходящего на маленькой сцене - представляли итальянские актеры, и мы ни единого слова не понимали. Вальяжно помахивала веером, и когда Надежде стало слегка дурно от духоты, надменно приказала присутствовавшему же в ложе ливрейному слуге принести воды для ее светлости, графини фон Лерхе.
        Все в один миг изменилось, стоило оркестру заиграть музыкальный финал оперы.
        - Идемте, - оживилась маленькая Юсупова. - Ну, идемте же! Папенька велел непременно быть в римском зале после спектакля!
        Я помог встать супруге, и потянул ее в фойе. Нервозность Зинаиды передалось и мне, или на кону было осуществление важнейшей части моего глобального плана - лишь Господу нашему ведомо. Однако же Надежду мне приходилось, чуть ли не тянуть за собой, как бурлаки тянул лямку грузовых барж на Волге.
        - Ваше императорское высочество, - поприветствовал я выходящего из императорской ложи регента. - Вынужден признаться, был бы рад видеть вас в любом ином месте, кроме этого.
        - Вот как? - несколько опешил Бульдожка. - Отчего же? Или вам, Герман Густавович, не по сердцу пришлось гостеприимство князя Николая?
        - Отнюдь, - еле сдержался, чтоб не хмыкнуть. Но очень уж любимое словечко поручика Ржевского к месту пришлось. - Мы с Надеждой Ивановной искренне впечатлены вкусом и расположением его сиятельства.
        - Что же тогда? - нахмурился Александр.
        - Сейчас, на глазах у всех, генерал Ле Фло станет просить вас спасти его любимую Францию. И вы, ваше высочество, станете его слушать. Мне же будет стыдно это видеть даже и со стороны.
        - Стыдно?
        - Истинно так. Стыдно, Александр Александрович. Как было бы неловко общаться с любым иным пособником злодеев и преступников.
        - Объяснитесь уже, - поморщился князь. - Что вы мне тут... кружева плетете.
        - Злоумышленники, что готовились отравить вашего брата в Ницце, пользовались во Франции если и не полной поддержкой правителей, то уж точно их молчаливым попустительством. Те же, что совершили покушение на вашего батюшку, императора Александра Освободителя, имели точнейшие сведения о маршруте следования императорского кортежа, но и о времени проезда оного. Что это, как не злой умысел французов? Ныне же, они, пособники заговорщиков и злодеев, до сих пор укрывающие у себя злейших врагов Империи, станут слезно просить вас вмешаться в исполнение истинно Божественного замысла...
        - Да уж, - слегка смутился регент. - В этом свете...
        Тут великого князя под руку истинно, что схватил князь Юсупов и буквально поволок к дальнему от спуска в зал окну.
        - Папенька сказал, чтоб я смотрела и хорошенько запомнила то, что увижу, - выговорила нерешительно слышавшая наш с Бульдожкой разговор Зинаида. - Он сказал, что все мы присутствуем на историческом свидании, когда решается судьба Франции...
        - Истинно так, сударыня, - продребезжал, буквально взявшийся из ниоткуда, князь Горчаков. - Истинно так...
        И обернулся ко мне, тут же переходя на французский, которым владел лучше многих парижан:
        - Что вы себе позволяете, щенок, - сохраняя совершенно невозмутимо-доброжелательное выражение на физиономии, заговорил канцлер. - Ныне наше слово может прогреметь на весь мир, как решающее судьбу войны и мира. И если ваше тявканье...
        - Что вы вообще способны видеть и слышать, старый дурак? - надменно оттопырив губу, процедил я, стараясь не сорваться на крик. Склонности к языкам ни у меня, ни у Германа отродясь не было, но язык галлов достаточно прост, чтоб я мог связно выражать свои мысли. В то время как, этот старый дипломат меня откровенно раздражал. - Вас нужно, как нашкодившего котенка, макать в лужу, чтоб вы сумели, наконец, разглядеть за внешней пышностью выгоду для Отчизны? Молчите-молчите. Вы уже довольно наделали глупостей.
        Прекрасно отдавал себе отчет, что только что приобрел себе врага. Весьма опытного, влиятельного и имеющего отличную память. Опасного. Но старого. Оставалось надеяться, как бы цинично это не звучало: что до своей кончины, князь Горчаков не успеет доставить мне слишком уж много неприятностей.
        Как отчетливо понимал, что своими действиями вызвал, мягко говоря, недоумение императорской семьи. В первую очередь тем, что нахально вторгся в несвойственную для скромного гражданского чиновника сферу межгосударственных отношений. Надеялся лишь, на то, что моя выходка пробудит у хозяев страны в первую очередь любопытство, а потом уже раздражение.
        И все-таки, тем вечером, пятнадцатого апреля тысяча восемьсот семьдесят пятого года, покачиваясь на мягких рессорах австрийской выделки экипажа, поглаживая узкую ладошку заметно нервничающей жены, я улыбался. Чувствовал себя, если и не победителем, то где-то около того. Верил, что Господь Вседержитель не попустит, и все у нас - у моей семьи и у моей многострадальной Родины - будет хорошо.
        §5.6. Предчувствие майской грозы
        В конце мая, по неведомо кем заведенной традиции, государственные присутствия столицы переходят в этакий - спящий режим. Министры, их заместители, столоначальники и виднейшие специалисты отлучаются в летний отпуск. А без визирования документов вышестоящими начальниками у нас, как известно, ничего не делается.
        Потому, последняя декада апреля и весь май в канцеляриях всех без исключения министерств и ведомств, самое горячее время. Составляются отчеты, инструкции и рескрипты. Принимаются, наконец, решения, откладывавшиеся чуть ли не полгода. Заседания следуют за консультациями. Посыльные снуют по центру Санкт-Петербурга, едва не сбивая с ног праздно прогуливающихся обывателей. Город превращается в настоящий потревоженный муравейник. В этом году, сорок дней перед отпуском дались мне особенно трудно. Слишком многое нужно было сделать, слишком многого от меня хотели.
        Уже на следующий же день после той примечательной встречи посланника Франции с регентом Империи, меня вызвали на, что называется - суд. Официально. Соответствующую бумагу доставил мне прямо домой суровый императорский фельдъегерь, и я под настоящим конвоем бравых гвардейцев был препровожден в Мраморный дворец, в кабинет великого князя Константина. Где все было подано именно что как судилище святой инквизиции над еретиком.
        Князь Константин, на правах старшего по возрасту из всех членов императорской семьи, по центру. Князья Александр и Владимир - по краям. Барон Жомейни, как товарищ сказавшегося больным князя Горчакова, на месте, где должно быть должен находиться прокурор. И военный министр Милютин - не решившийся даже открыто взглянуть мне в глаза, или как-либо поздороваться, когда я только вошел, за адвоката.
        Видимо подразумевалось, что я должен был всерьез впечатлиться обстановкой, и ощутить всю глубину своего грехопадения. Только мне было, честно говоря, плевать. Этим цирком они добились как раз обратного эффекта. Всего меня вдруг наполнила некая удаль, кураж - если хотите.
        - Мы вызвали вас, ваше высоко превосходительство, - угрюмо, даже и не подумав поздороваться в ответ на мои поклоны, выдавил из себя князь Константин Николаевич. - С тем, чтоб вы могли оправдать себя.
        - В чем же? - улыбнулся я, внутренне гадая, расписаны ли у присутствующих роли так, как я сам себе нафантазировал? Или Жомейни и Милютин пребывали там лишь в качестве консультантов.
        - Примирив Германскую империю и Французскую республику, - тут же оправдав мои подозрения, без особенного, впрочем, воодушевления, как по ранее готовому циркуляру, подал голос заместитель министра иностранных дел. - Мы, Российская империя, могла показать всему миру нашу силу и влияние. Теперь же, может статься, нас посчитают слабыми. Готовыми во всем потакать Бисмарку. Не достойными того, чтоб прислушиваться к нашему мнению. И вина в этом, несомненно, лежит ни на ком другом, нежели на вас, господин первый министр...
        Я кивнул. Этого не было сказано, но и так было ясно, что регент отказался помогать Франции решить разногласия с Германией мирным путем. Теперь же им нужен был виноватый. Мальчик, на которого можно будет показывать пальцем, оправдывая свои же поступки. Только у меня было особое мнение. Оправдываться? Извиняться? Помилуй Боже!
        - Вот оно что, - еще раз улыбнулся я. - Отлично. Значит, у князя Бисмарка ныне все-таки развязаны руки. Просто превосходно!
        - Да чему же вы радуетесь-то, Герман Генрихович? - деланно вскинулся князь Владимир. - Ныне же судьба ваша может быть решена...
        - Так и это не плохо, Владимир Александрович, - слегка поклонился я третьему сыну императора Александра. На моей груди поблескивал орден, автоматически дающий мне право считаться приемным родственником царствующей в России семье. Отсюда и мое дерзкое обращение по имени-отчеству, а не по титулу. - Однако же, прежде чем будет произнесен вслух вердикт, мне нужно рассказать вам о стране, которой вы провидением Господа нашего, рождены править.
        - Что-то новое? - каким-то неприятным, скрипучим голосом, проговорил Александр. Он тоже не смотрел мне в глаза. Оно и понятно. Отказал генералу Ле Фло именно он. Я лишь подтолкнул регента к тому.
        - Не то, чтобы особенно новое, Александр Александрович. Несколько цифр, о которых вы, возможно, не ведали прежде. Дело в том, что Российская империя занимает первое место в мире по сборам и экспорту зерновых...
        Я говорил долго. О том, что мы кормим половину Европы, и о том, что вынуждены чуть не всю экспортную прибыль тратить на закупки машин и механизмов, которые пока не умеем делать сами. О том, что в промышленном производстве мы отстаем от Англии, Франции, Германии и даже САСШ более чес в шесть раз. О том, что иные страны Европы, которым мы должны были продемонстрировать мощь и силу нашего голоса, видят в империи, прежде всего источник дешевого сырья.
        О том, что наши успехи в производстве злаковых объясняются не достижениями агрономических наук, а прямо-таки огромными засеиваемыми площадями. И о том, что девяносто процентов населения Отчизны - крестьяне, а промышленники вынуждены завлекать рабочую силу на свои производства высоким жалованием. Это увеличивает себестоимость произведенных, часто не особенно высокого качества, товаров. Что естественно снижает конкурентоспособность их на рынке.
        О том, что средние доходы на душу населения Державы сравнимы лишь с отсталой во всех отношениях Португалией. А годовой внутренний торговый оборот лишь немногим больше прозябающей в нищете Турции. О том, что более половины крестьян никогда в жизни не ели вдоволь, и на их столах даже в праздники не найдется мяса.
        О том, что сила государства - это не громкие слова и заявления, а броненосцы в Финском заливе. Построить которые мы пока не можем себе позволить. И о том, что по самым скромным подсчетам, грядущая война обойдется нам не менее чем в миллиард рублей, что даже слегка превышает годовой бюджет всей страны. Больше того! Что, поссорившись с Германией, мы мало того, что лишимся тридцати процентов экспорта, но и сорока с лишним процентов импорта - в первую очередь, так необходимых нам сейчас для модернизации производств, станков и механизмов. Так еще и можем лишиться всех завоеваний на Балканах...
        - Да-да, - блестя глазами, но стараясь говорить ровно, безэмоционально, поддержал меня дипломат. У меня с бароном были прекрасные отношения. Я понимал, что он, если не хочет навсегда распрощаться с мыслями о карьере, не может сейчас открыто мне поспособствовать. Но на то он и дипломат, чтоб находить выход даже в безвыходных ситуациях. - Нам известно, что князем Бисмарком предлагалась поддержка в Балканском вопросе в обмен на наш нейтралитет в отношении их конфликта с Парижем. Но причем тут эти ваши... крестьянские доходы?
        И тогда я рассказал о том, что может произойти, если Германия таки сцепится в ярости сражений с Францией.
        - Дмитрий Алексеевич не даст соврать, - кивнул я на Милютина. - Но армия Французской республики уже не та, что прежде. Теперь она куда лучше вооружена и организована. А сердца их солдат полны желания поквитаться с пруссами за поражение семьдесят первого. Эта война не закончится в одну компанию! А значит, и той и другой стороне понадобятся припасы, которые мы им с удовольствием предоставим, тем покрыв часть расходов на грядущую войну с турками. Если же и Британский лев вступит в эту свару орла с петухом...
        - Мы сможем, в обмен на дружественный нейтралитет, требовать себе и Болгарию, и Проливы с Царьградом, - иногда у регента случались такие вот моменты, когда он вдруг перескакивал логические связи, сразу переходя к итогам. Понятное дело, Александр, давая мне шанс обернуть проступок в поступок, тем самым оправдывал и свои действия. Тем не менее, его участие пришлось как нельзя вовремя. Не очень-то суду нравилось выслушивать из моих уст поток непрерывного негатива о положении страны. - Но как-то это...
        - По-византийски, - вынес вердикт князь Владимир. - Мы, властители Империи, уже имели возможность показать прочим Великим Державам силу нашего духа и мощь оружия. Но в коварстве, в искусстве изощренной интриги мы никогда особенно не преуспевали. Между тем, Британия...
        - Что - Британия? - вяло, скорее - по привычке, чем от души, князь Константин начал защищать любезную его сердцу Англию. - Их сила не только в змеиных языках дипломатов, но и в пушках воистину Великого флота.
        - Двадцать четыре миллиона на строительство новейших броненосных кораблей в бюджете грядущего года как-то помогут вам, Константин Николаевич, смириться с византийским коварством скромного чиновника? - вкрадчиво поинтересовался я.
        - Это же...
        - Восемь, - кивнул я. - Восемь штук. И машины для них уже начали строиться на одном из наших отечественных заводов. Господин Барановский на лето планирует испытания своей новейшей пушки, пригодной для установки в казематы броненосцев...
        И тут князь Александр засмеялся. Искренне и громко. Да чего уж там! Никогда прежде я не слышал, чтоб он издавал столь громоподобные звуки! Теперь же регент, прямо-таки гоготал, как грузчик в кабаке.
        Однако же смех оказался заразителен. Первым Александра поддержал младший брат, потом и дядя. Барон Жомини хихикал, прикрыв рот ладошкой и зажмуря глаза. Милютин ухал филином и хлопал себя по ляжкам. Да и я, как бы ни крепился, таки включился в это вовсе не характерное для судилища, веселье.
        - Ох, Герман Густавович, - утирая слезы, выговорил Владимир Александрович. - А ты страшный человек. Купил! Как есть - купил нашего генерал-адмирала.
        На этом, по большому счету, суд и прекратил свое существование. Дмитрия Алексеевича и Александра Генриховича вежливо попросили нас оставить. Как выразился князь Константин, прежде покосившись на мой орден: «дабы кое-что обсудить внутри семьи». Владимир Александрович же лишь поинтересовался у покидавших кабинет великого князя чиновников, не думают ли они, что о сути здесь произошедшего можно болтать на каждом углу? На что барон и министр немедленно поклялись, что станут немы аки рыбы, а ежели их императорские высочества изъявят желание, так и забудут навечно, что вообще удостоились чести...
        Иногда речь наших вельмож вдруг становится такой замысловатой, что вообще диву даешься - как их понимают? И, самое главное - как они умудряются не терять в этом словоблудии суть передаваемой информации?
        Меж тем, время приближалось к обеду, и я был, вместе с остальными гостями Мраморного дворца, приглашен откушать. Ничего серьезного за столом не обсуждалось. Единственное - Владимир с Александром продолжали веселиться, беззлобно подшучивая над дядей. На что тот неизменно ответствовал, что хиханьки да хаханьки - это одно, а вот восемь новейших броненосцев - уже нечто совершенно иное.
        Я улыбался. Деньги на корабли собирал давно. Готовил эту не маленькую сумму в качестве рычага давления на князя Константина в каком-нибудь серьезном вопросе. А вышло вот оно как. Двадцати с лишним миллионов было слегка жаль, но думается мне - это немецкая сущность Герочки во мне проснулась.
        Убей Бог, не помню, чем именно потчевали. Наверняка, что-то сложное, с длинным названием по-французски. Оно ведь у нас как? Ты можешь быть сколь угодно ярым приверженцем всего английского, но есть их бестолковую пищу - это уже не англомания, а натуральнейший мазохизм.
        Вот столовое серебро - оно точно было с туманного Альбиона. Быть может, сервировка им должна была многое говорить понимающим гостям. Но я оказался глух к языку настолько тонких намеков.
        К делам вернулись лишь в курительной. Все трое великих князей оказались любителями подымить пахитосками, а мне, скромному графу, пришлось терпеть.
        - И все же, - с большими паузами между слов, успевая еще выпускать потоки сизого дыма в куцую бородку, вальяжно выговорил регент. - Как-то этот ваш, Герман Густавович, план нехорошо выглядит. Там, в Берлине, полны предвкушением новой победы над галлами. Мы же готовим им, нашим родственникам, трудную, затяжную войну...
        - Вы, Александр Александрович, могли бы лично высказать кайзеру Вильгельму свои опасения, - парировал я. - В конце концов, мы и не собирались подталкивать Париж и Берлин к военному конфликту. Они сами этого хотят.
        - Действительно, Саша, - улыбнулся Владимир. - Почему бы тебе не посетить дядю Вилли и не попробовать отговорить его от этой новой войны? В качестве аргумента, ты мог бы пригрозить отринуть дружественный нейтралитет, когда мы стали помогать припасами только прусским войскам, и остаться нейтральными по отношению к обеим сторонам.
        - Торговать и с Германией и с Францией? - вскинулся князь Константин. - Как-то это...
        - По-английски? - поддел дядю Владимир. - И, кстати! Что вы, Герман Густавович, намерены предложить Англии и Североамериканским штатам? И те и другие не преминут погреть руки на снабжении воюющих сторон.
        - Англичанам это не понравится, - уверенно заявил Константин Николаевич, прежде чем я успел хотя бы рот раскрыть. - Их политика подразумевает сохранение в Европе равновесия. В предполагаемой же войне, любая из победивших сторон получит несомненное преимущество.
        - Вот видите, - сказал я. Рефлексии главных игроков на мировой шахматной доске лично меня занимали не меньше чем членов правящей семьи. Но я, в отличие от них, варианты возможных действий имперской дипломатии обдумал уже давным-давно. - Вы сами, Константин Николаевич, сказали: победивший получит все. Но что, если победившего не будет? Что, если после нескольких лет изматывающей войны, стороны вынуждены будут разойтись ни с чем?
        - Несколько лет? - пораженно воскликнул Бульдожка.
        - Не будет победителя? Как такое возможно? - одновременно с регентом, вскричал князь Константин.
        - Герман Густавович хочет сказать, - с явно показной ленцой, проговорил князь Владимир. - Что и в наших, и, как не странно - в интересах Лондона, будет искусственное затягивание этой войны.
        - Полагаю, они справятся и без нас, - кивнул я. - Однако же, кабинету Дизраэли следует намекнуть, будто бы мы прикладываем к тому все силы.
        - Нет, - едва не прорычал Александр. - Это не византийские интриги. Это уже просто какие-то дьявольские козни! На войне убивают! И чем дольше она длится, тем больше будет трупов. И тем больше на наших душах ляжет грехов.
        - Это не остановило Англию, когда они организовали поход Наполеона на Москву, - Владимир скривил губы в презрительной гримасе. - Не будь таким наивным, Саша. В гранд политик нет места обычной нравственности. Империя превыше всего! Помнишь, как не раз говаривал Никса? Если в итоге этой интриги выиграет только Россия, значит, мы все верно сделали. Друзей и союзников, кроме армии и флота, у нас нет.
        - Но как? - выпучил и так вполне выдающиеся, рыбьи, глаза Константин. - Как мы можем не позволить одной из сторон победить? Военная удача весьма переменчивая дама. И не станет подчиняться циркулярам из канцелярии кабинета министров! Да и потом! С чего вы взяли, что пруссы с галлами будут вынуждены пойти на мирные переговоры стоит того нам того захотеть?
        - Ну что вы, дядя, - в речи Бульдожки даже самый тщательный исследователь не смог бы обнаружить и малейшей доли уважительности. - Это-то как раз очевидно! Им придется начать договариваться, стоит нам лишь одолеть турка, и захватить проливы.
        - Конечно, - рассмеялся главный разведчик империи. - Англия вряд ли может себе позволить наше усиление. Но один голос против, мы можем и не услышать. Лондону придется организовывать активное нам противодействие на дипломатическом уровне. А для этого, в первую очередь, нужен мир в Европе.
        - Броненосцы Грандфлита мы уже в расчет не берем? - фыркнул генерал-адмирал. О том, что регент его откровенно недолюбливает, великого князя совершенно не беспокоило.
        - И что нам с тех броненосцев? - дернул я плечом. - Морские мины гораздо дешевле, и куда более эффективны в обороне берегов. Их же армия...
        - Уже слышали? - еще более оживился и так возбужденный Владимир. - Князь Бисмарк обещал приказать полиции арестовать английскую армию, если она посмеет высадиться в пределах Германии. Ха-ха. А вот наш Герман Густавович отчего-то больше опасается вмешательства в нашу игру Американских штатов. Их армия многочисленна, опытна - это после двух войн-то подряд - и отлично вооружена. Если только представить, что существуют способы доставить в Европу, хоть сколько-нибудь значительное количество солдат...
        - У американцев огромный торговый флот, - пояснил я. - И граждане страны вполне лояльны правительству. При большом желании, они могут переправлять в Европу по две-три дивизии за раз. Но даже если САСШ просто удовольствуется поставками продовольствия воюющим сторонам, это существенно снизит эффективность нашего плана. На счастье, они испытывают ощутимый дефицит золота и серебра, в то время как мы пока так и не имеем возможности всерьез разрабатывать месторождения на землях Русской Америки.
        - И мы снова возвращаемся к идее продажи Аляски? - хмыкнул Константин.
        - Продажи? Нет! Ни в коем случае. Передача концессий на разработку золотоносных и серебряных месторождений - не более того. Причем, с условием, что, по меньшей мере, четверть добываемых драгоценных металлов, отходила в нашу казну.
        - У меня появляется чувство, что если кто и посвящен во все детали плана, так это исключительно наш Герман Густавович, - как бы в задумчивости выговорил князь Константин. И, нахмурившись, взглянул на племянников. - Могут возникнуть моменты, когда нам придется обращаться за консультациями к графу, чтоб не совершить что-либо опрометчивое. Вы не находите это... странным?
        - Вам, так или иначе, приходится обращаться за... гм... консультациями к советникам, - даже как-то ласково улыбнулся Владимир. - Нельзя объять необъятное. Кроме того, пусть Герман Густавович и наш, в какой-то мере, родственник, в истории останемся мы, Романовы, а не граф фон Лерхе. Уж поверьте, дядя. Ему никто памятников на площадях не поставит.
        - А по мне, - нервно засмеялся Александр. - Так я готов быть у Лерхе даже и на побегушках, коли в итоге это позволит занять нашей державе подобающее положение. Одна даже мысль об этом примиряет меня с возможно временно подчиненным положением.
        Какие еще нужны были подтверждения тому, что правящая семья приняла мой план? Что меня приняли в клуб вершителей судеб, и что жить мне лишь до того момента, как не совершу нечто, способное оскорбить Романовых. Ну, во всяком случае - сверх дозволенного.
        И нужно признаться, хоть я и получил полную поддержку правящей семьи в осуществлении великого плана, ледок все-таки под ногами был тоненький. Да чего уж там! Прямо скажем: паршивый лед под ногами был, не надежный. Романовы стремились к мировому признанию и славе. К доминированию на мировой дипломатической арене. А я - напротив. Хотел достатка жителям своей Отчизны. Чтоб крестьянские дети могли кушать досыта, и имели возможность учиться грамоте. Чтоб их матери по праздникам надевали шелка и бархат. Чтоб соха окончательно оправилась в музей, а на полях властвовали трактора со стальным плугом.
        А ведь и нужно-то для этого совсем не много. Не утопического счастья всем, даром, а Кодекс мудрых простых законов и возможность зарабатывать. И не для тонюсенькой прослойки общественных паразитов, а для всех и каждого. Государство должно было стать для людей, а не люди для государства, как это у нас испокон веков повелось.
        Соответственно, и огромные деньги, которые должны были прямо-таки Ниагарой извергнуться в экономику России с поставок воюющим державам, я намерен был инвестировать в... скажем так: свое видение развития страны. И были у меня вполне обоснованные опасения, что кое-кому это может не понравиться.
        Нет, страха не было. Уверенность была, что именно теперь я, наконец-таки, понял, осознал свое предназначение. То, ради чего чудесным образом был переселен в новое тело, получил возможность прожить вторую жизнь. Да даже хотя бы и полжизни, но любить и быть любимым, иметь детей и сделать что-то стоящее для Родины.
        Двадцать первого апреля чрезвычайный и полномочный посланник Германской Империи, барон фон Радовиц на аудиенции у кайзера Вильгельма, доложил о полном успехе своей миссии в Петербурге. Днем ранее, еще в воскресенье, состоялся приватный разговор барона с князем Бисмарком, в результате которого глава правительства признал мои требования приемлемыми и не особенно обременительными. А также тот факт, что без вмешательства графа Лерхе, положительное решение вопроса было бы в большой опасности. Правительство и генеральный штаб нашего западного соседа пребывали в предвкушении очередной скорой и блестящей победы. О том, что скромное требование первого министра Российской Империи обернется колоссальными расходами для германской казны, никто и помыслить не мог.
        Двадцать второго Французский МИД получил официальную ноту, в которой Германия высказывала неудовлетворенность французскими действиями, называя их угрожающими. Причиной, конечно же, называлась затеянная герцогом Маджентским, бывшим главнокамандующий Версальской армией, а ныне - президентом Франции, военная реформа. Пехотные полки галлов переходили от трех батальонного состава на полноценный - четырех, что обычно делалось только во время войны. Кроме того, в стране ощущался явный дефицит качественного железа. Принятые в конце прошлого года на вооружение новейшие казнозарядные пушки «съедали» запасы стали с отличным аппетитом. Так что некоторые основания для опасений у Берлина все-таки имелись. Во всяком случае, уже в среду, двадцать третьего, Империя объявила о начале частичной мобилизации. Гром еще не грянул, но все понимали, что Европа стоит на пороге большой войны.
        Все мои усилия в начале мая были направлены на организацию последнего, перед летними «каникулами» заседания совета министров. Однако, и за событиями в мире и особенно в столице, не забывал присматривать. Потому прекрасно знал о спорых сборах малого регентского двора к посещению в первой декаде мая Берлина. Отъезд был назначен на седьмое, но после был перенесен на шестнадцатое. Дело в том, что туманным вечером седьмого мая германский почтово-пассажирский пароход «Schiller», на всем ходу, выскочил на подводные камни островов Силли, что примерно в сорока милях на юго-запад от южного мыса Корнуолла, и практически разваливается на части. Сообщалось, что в катастрофе погибло более двухсот пассажиров.
        На следующий уже день газеты передали подробности этого страшного кораблекрушения. «Построенный в семьдесят третьем в Глазго для немецких владельцев океанский лайнер, был одним из крупнейших судов своего времени, - писала газета “Norddeutsche Allgemeine Zeitung”. - И как нельзя лучше подходил для торговых операций через Атлантический океан. Основным маршрутом корабля была линия Нью-Йорк - Гамбург и кроме двухсот пятидесяти четыре пассажиров и сто восемнадцать членов экипажа, в его трюмах находилось масса коммерческих грузов и триста тысяч двадцати долларовых серебряных монет в специальном сейфе».
        «Капитану Томасу пришлось замедлить ход из-за плохой видимости в густом морском тумане, когда он вошел в Ла-Манш, - добавляла подробностей “Hamburger Nachrichten”. - По его вычислениям, его корабль находился в районе островов Силли, и, таким образом, в пределах досягаемости маяка Бишоп-Рок , который должен был предоставить информацию о положении судна. Чтобы облегчить поиск островов и окружающих их рифов, на палубу доставили добровольцев из числа пассажиров, чтобы попытаться увидеть свет маяка. Эти наблюдатели, к сожалению, не смогли увидеть луч, который они ожидали по правому борту, тогда как на самом деле его было хорошо видно слева. Это означало, что "Шиллер" плыл прямо между островами, направляясь точно к коварным уступам Ретарьера».
        Шиллер сел на риф в 10 вечера. Лайнер получил значительные повреждения, но не настолько, чтобы потопить большой корабль. Капитан попытался сняться со скалы, освободив корабль, но лишь подставил его тяжелым, почти штормовым волнам, которые трижды швырнули судно на скалы. Корабль опасно накренился, и когда огни погасли, на палубе вспыхнул паника. Дело доходило до драк, когда пассажиры принялись бороться за места в спасательных шлюпках.
        Именно на этих лодках началась настоящая катастрофа. Часть из них оказались в отвратительном состоянии из-за плохого обслуживания и не были в состоянии держаться на плаву. Другие были разрушены, раздавлены упавшими частями оснастки и такелажа корабля. До приснопамятного «Титаника» должно было пройти еще немало лет, а первый звоночек уже прозвенел. Помнится, на том, «самом современном и надежном» океанском лайнере будет в точности та же проблема: недостаточное количество спасательных шлюпок. Вообще: ночь, айсберг, или в данном случае - скала и преступная легкомысленность - оказались прямо-таки настоящим бичом атлантического мореходства.
        Капитан попытался восстановить порядок с помощью пистолета и шпаги, но все, что ему удалось - это спустить на воду две исправные лодки с двадцатью семью людьми на борту. Именно этим, полупустым, кстати, лодкам, в итоге, удалось добраться до берега, неся всего лишь двадцать шесть мужчин и одну женщину.
        Между тем, на борту судна ситуация только ухудшилась, так как буруны полностью захлестывали палубу. Все женщины и дети, находившиеся на борту, более пятидесяти человек, поспешили в рубку, чтобы укрыться от начавшегося шторма. Именно там произошла величайшая трагедия, когда на глазах ужаснувшегося экипажа и пассажиров-мужчин огромная волна сорвала крышу палубы и унесла рубку в море, убив всех внутри.
        Крушение продолжалось всю ночь, и постепенно те, кто остался на борту, или умерли от холода, ветра, или захлебнулись в продолжающей прибывать воде. Появившиеся утром спасатели нашли лишь торчащие из моря мачты затонувшего лайнера и пятерых из последних сил цеплявшихся за ванты людей.
        В итоге число погибших достигло трехсот тридцати пяти. Для европейцев, свято веривших во всемогущество науки и техники, гибель новейшего, современнейшего судна в морской пучине, стала настоящим ударом. Даже в нашем, провинциальном Санкт-Петербурге люди вышли на улицы, чтоб обсудить чудовищное событие даже и с совершенно незнакомыми прохожими. С колоколен всех церквей доносился печальный, за упокой, перезвон колоколов, который уже раз доказывая, что человек предполагает, а Господь располагает. Хотя, нельзя не учитывать факт, что в отвратительном состоянии шлюпок на «Шиллере», вины Вседержителя все-таки нет.
        Понятное дело, поездку регента Империи в Берлин пришлось отложить. Что автоматически вносило князя Александра в список лиц, обязанных принимать парад полков гвардии и столичного гарнизона, традиционно проходящий десятого мая.
        Признаться, марш стотысячной военной группировки по огромному Марсову полю всегда производил неизгладимое впечатление. Однако парад семьдесят пятого года запомнился мне несколько иным. Дело в том, что совершенно неожиданно для всех, в нарушении протокола, цесаревич Александр призвал к себе военного министра Милютина, и вручил тому украшенную императорскими печатями на витых шнурах грамоту о присвоении титула графа. Дмитрий Алексеевич, растроганный донельзя, как всегда витиевато рассыпался в благодарности, но косился почему-то в мою сторону. Я и сам был, мягко говоря, удивлен. Но улыбнулся и слегка кивнул министру, будто бы так и должно было быть.
        Всего пять дней спустя, пятнадцатого, в далекой заокеанской Колумбии произошло чудовищное землетрясение, сопровождающееся извержением вулкана близ городка Кокуто. Катаклизм унес жизни более шестнадцати тысяч человек, но удостоился лишь малюсенькой заметки в «Таймс». Такой вот выверт сознания европейских обывателей. Неведомая, чуть ли не сказочная и несомненно дикая латинская Америка воспринималась, как иная планета, где беды ее жителей ни коим образом не затрагивании сердца надменных обитателей Старого Света.
        Какой-то английский проповедник - множество их развелось на богатых «дрожжах» столичных горожан - вякнул было, будто бы дрожь земли в Колумбии - это Божий Знак. Что, дескать, нас всех ждут Великие Потрясения и где-то даже Беды! Но публика «провидца» не поняла. Какие, к Дьяволу, беды и потрясения?! Мы в России живем, где и то и другое - проза жизни. И вообще, мы и без вас пуганные...
        Мистера посетили строгие господа из Петербургской полиции, и он, от греха, на третий день уже плыл в каюте отправившегося в Туманный Альбион судна. А все почему? А потому, что общественное Благочестие - это наше все! И нечего нам тут. Скрипел бы и как все тарелочкой, к духу месье Буанопарте взывая, так и далее пользовался бы расположением столичных господ и, особенно - дам. А страшилками пугать - это моветон.
        Потому и я во вступительной речи на заседании Совета Министров Российской Империи пугать господ министров не стал. Да, война скоро. Да, нужно будет хорошенько подготовиться. Да, у меня уже есть план. И - да, грядущие боевые действия потребуют от нас изрядного напряжения сил, по большей части - в экономическом плане. Но! Все не так страшно, как кажется. Наша армия сильна как никогда, отлично вооружена и выучена. К границам неприятеля проложены новые железные дороги, по которым мы станем оперативно подвозить все потребное с расположенных в безопасном месте складов и магазинов.
        Роздал рукописные - а какие еще, ныне даже примитивная печатная машинка, это фантастика в стиле месье Верна - копии законов. Хоть каким-нибудь боком, краешком, но они затрагивали все министерства и ведомства страны. Предупредил сразу, чтоб неспешно начинали готовить присутствия к новым реформам, но пока помалкивали. Мягко говоря: было бы не слишком красиво, если бы члены Регентского Совета узнали о грядущих переменах от чиновников канцелярий, прежде чем документы были подписаны действующей властью. В том, что чуть не полгода поджидавший «в засаде» пакет жизненно необходимых Державе законов, будет-таки принят правящей кликой, не сомневался ни на йоту. И скромно сидевший в сторонке великий князь Константин никакой реакции не проявил, что было воспринято вельможами как молчаливое согласие.
        Но самое главное оставил на окончание заседания. И я не имею в виду решение вопроса с проклятой медицинской академией, конечно. Хотя, нужно сказать, начало обсуждений большинство министров дожидались прямо-таки с нетерпением, ничуть не меньшим, чем то, с которым ждешь начало спектакля в театре.
        Не скрою, мне тоже это представление было... гм... интересно. Судьба одного военного ВУЗа не волновала вообще. Однако еще до начала мероприятия, так сказать - в кулуарах, выяснив принципиальность вопроса для Милютина и ожидаемую позицию князя Константина, во всеуслышание заверил Дмитрия Алексеевича в своей полной и безоговорочной поддержке. Любопытно было, как проголосуют министры. Потому как, за редчайшим исключением, и им тоже было плевать на академию, а голосование в ту или иную сторону будет настоящей демонстрацией приверженности к одной из двух партий. К проанглийским либералам великого князя, или державникам, как со слов Анатолия Николаевича Куломзина предпочитали называть себя верные курсу покойного Императора вельможи, графа Лерхе.
        Ожидаемо, обсуждение главной темы заседания, прошло вяло. Господа переглядывались, силясь понять смысл термина «подготовка империи к войне». Прежде-то такого и быть не могло. Не оповещал, знаете ли, Государь своих министров о намерении в скором времени заняться военными забавами. Предполагалось, что армия и так всегда готова, магазины полны припасами, а казна так и вовсе переполнена так, что золото из всех щелей сыпется. Потом конечно выяснялось, что в половине полков элементарно недостает ружей, или пороху, или сапог. Кушать солдатикам нечего, потому как в прошлом году случился недород, да и как деньги выглядят в Государственном Банке стали забывать. Странно, правда?
        В общем, очень надеюсь, что сумел втолковать гражданским и военным управляющим, так сказать: топ-менеджерам Державы, что в этот раз у нас будет как надо, а не как всегда. Тут кстати пришлись заранее приготовленные именные, запечатанные печатями канцелярий и Первого министра и Управления Имперской Безопасности, пакеты с инструкциями. Вот тут министры облегченно выдохнули. Это им было понятно. Циркуляр из вышестоящей инстанции, на который можно много лет выдавать отписки, и продолжать благостное ничегонеделание.
        Только и тут они ошиблись. Просто бумаги еще не читали. Неисполнение планов по подготовке Империи к грядущим сражениям будет караться вплоть до совсем не почетной отставки с поста главы министерства. Потому что лучше вовремя сместить одного чиновника сейчас, чем потерять дивизию солдат на войне. А цена наших сегодняшних ошибок именно что такова. Жизни русских воинов - не больше, но и не меньше. Я это князю Александру с примерами доказывал. И добился-таки того, чтоб он со мной согласился.
        Сплошное разочарование. Совсем-совсем иного я ожидал от так долго и тщательно подготавливаемого мероприятия. Активности какой-то, эмоций. Инициатив. А получил напряженное ожидание и равнодушие. Да чего уж там! Дележ какой-то медицинской шарашки затмил тему подготовки к войне по всем статьям. Боюсь после, в будущем, какой-нибудь дотошный историк так и назовет это наше заседание: «апогей конфликта великого князя Константина с военным министром Милютиным из-за военно-хирургической академии».
        Благо до конца мая еще оставалось довольно времени, чтоб хоть как-то растолкать, расшевелить расслабившихся министров. Ну и взглянуть за одно - насколько ответственно навязанные в мое правительство вельможи относятся к своим непосредственным обязанностям. И было у меня ощущение, что первое наше заседание после летних отпусков, в сентябре, мы проведем в значительно обновленном составе.
        То, что Милютин останется на своем посту стало ясно уже через день. Заседали мы в субботу, а просьбу о встрече от Дмитрия Алексеевича секретарь передал утром в понедельник. Отправил ему записку с предложением присоединиться ко мне за обедом. И вскоре получил согласие. Так-то я был отлично осведомлен, что военный министр особенным терпением не отличается, но ныне такие скорости движения информации, такие адские промежутки от принятия решения до реализации, что «сегодня в обед» - это практически «немедленно».
        Утром же у меня было важнейшее дело, которое мы с Наденькой планировали с того самого дня, как у нас на ужине побывал немецкий посланник. Естественно, вопрос затрагивал как политические интересы Державы, так и должен был принести существенный прирост к выручке с экспортных операций. Ну и пара лишних копеек в наш с Надюшей семейный бюджет. По всем приметам, в сентябре у нас должна была родиться долгожданная дочурка, так что был смысл задумываться об ее приданном уже сейчас.
        Предупредил секретаря и Анатолия Николаевича Куломзина - он уже неделю как исправлял должность моего заместителя, то есть товарища - об отлучке, и оделся, как для выезда в город. Вышел из знакомых до последней трещинки дверей Советского подъезда, прогулялся, глубоко вдыхая свежесть по-весеннему холодной еще воды, до набережной Зимней канавки. Полюбовался видами практически уже летнего Санкт-Петербурга.
        Медленно, со скоростью прочих совершающих утренний моцион обывателей, прошествовал по Дворцовой набережной в сторону Адмиралтейства. Подумал еще, что надо бы выделить время и посетить-таки вотчину морского министра. О, великий князь Константин не забыл мое обещание о выделении средств на строительство новых броненосцев. А чтоб я не посмел затягивать с перечислением, хвастался, будто бы в секретных залах Адмиралтейства хранятся уже полностью готовые к передаче на верфи чертежи будущих кораблей. Еще он говорил, что, мол, такого еще свет не видывал, что даже Грандфлит не имеет такого воплощенного в стали совершенства, и что я непременно должен взглянуть на эти рисунки.
        Да мне и самому было любопытно. Уже, кажется, рассказывал, как чертил какие-то каракули по просьбе нашего бессменного генерал-адмирала. Изображал так сказать собственное видение океанского броненосца. Художник из меня, конечно аховый. Но что-то похожее на броненосец «Князь Потемкин Таврический» я еще в школе в тетрадке в клеточку рисовал. А с тех пор мне на глаза и немецкий супер-линкор «Князь Бисмарк» попадался, да и собственно «родоначальник жанра», английский «Дредноут». Так что фантазия у меня разыгралась не на шутку. Ежели они все мои представления реализовывать в металле примутся, так в России-Матушке может и стали на все не хватить...
        Пора было заходить обратно во дворец. Теоретически, как чиновнику второго класса, путь мой должен был лежать к центральному подъезду - Иорданскому - со стороны набережной. Это тому, к которому зимой пристраивают деревянный помост до самого невского льда, где на Крещение вырубают купель и строят вокруг временную, деревянную же, ротонду. Еще, через эти врата в Зимний должны были входить особенные и чрезвычайные посольские делегации в дни официальных приемов. То есть, Иорданский подъезд считался одним из четырех парадных, охранялся гвардейцами с обязательным присутствием офицера, и потому решительно мне не подходил.
        Мне нужен был следующий, ближний к Адмиралтейству, Собственный Их Величеств подъезд. Именно оттуда, по узкой, не особенно презентабельного вида, лестнице, можно было подняться на второй этаж северо-западной части дворца, к личным апартаментам покойного Николая и Дагмар. Понятное дело, пока цесаревич Александр не сядет на трон, никто покушаться на занимаемые императрицей-матерью в Зимнем дворце площади не посмеет. Да и потом, как мне думается, тоже.
        У Собственного подъезда - по сути обычной, крашенной зеленым, будки с самыми простецкими дверьми - тоже имелся караул. Но уже иной, не гвардейский. Там дежурили бойцы Собственной Их Императорского Величества конвоя. Если в современном мне ныне мире и мог быть спецназ - так вот он. Поджарые, жилистые, повадками схожие с ленивыми леопардами, усатые дядьки в даже где-то мешковатых, не стесняющих движения, кавказских камзолах. Вооруженные лучшим в мире оружием, смертельно опасными навыками и полной безнаказанностью. Естественно, в, так сказать: рабочее время.
        Их всего-то три сотни - по роте казаков сибирских, кубанских и терских, а в одном Зимнем семь относительно парадных выходов на улицу, не считая всевозможных котельных, каретных и конюшен. Десятки километров коридоров, зачастую весьма замысловато раздваивавшихся или пересекавшихся.
        Меня они знали. Еще бы! Однажды, года три или четыре назад, когда убедился, что верный Бюмонт-Адамс револьвер, несомненно, качественный и надежный, но безнадежно устарел, я попросту явился в казармы конвойных за консультацией. Что вылилось в почти непрерывную пятичасовую стрельбу из пистолей чуть не дюжины различных моделей. Ну и долгую обстоятельную беседу с Петром Александровичем Черевиным, полковником и командиром конвойного полка. Очень уж этому ответственному офицеру претила мысль, что какая-то чернильная душа будет каждый божий день являться на доклад к императору с револьвером за поясом.
        Да-да, знаю! Ходят, и пожалуй - будут ходить слухи, будто бы граф Воробей, слегка повредился умом, коли везде таскает с собой оружие. Пусть им. Собака лает, ветер носит. Это ведь не в них палили из мушкетов разбойники на пустынном сибирском тракте. Не к ним в кабинеты лезли через окно вооруженные до зубов душегубы, и не у них лицо серело от пороховой гари в бою с дикими алтайцами. И польским заговорщикам нет до них никакого дела. И это единственное, что у нас с этими злодеями есть общего.
        В семидесятом был объявлен конкурс револьверов для вооружения Русской Императорской армии. После долгих споров, отстрела тысяч патронов и скандалов с разоблачением вымогателей мзды, в «финал» вышли три модели. Два заокеанских - производства заводов «Colt’s Patent Firearms Manufacturing Company»и «Smith & Wesson Firearms Co.», и английский«Webley & Son Company». Насколько мне было известно, и в нынешнем, семьдесят пятом году, окончательное решение чинами Главного Артиллерийского Управления так и не принято. А я так решил за каких-то несколько часов на стрельбище ЕМВ конвоя, и остановил выбор на «Миротворце». Он же Colt 1873, SAA. И даже извечная его «болезнь» не смутила. Предохранитель в этом чуде оружейной мысли предусмотрен не был, а спуск достаточно слабый, чтоб пистоль мог выстрелить от резкого движения или встряски сам собой. Просто стал заряжать в барабан не шесть патронов, а пять, оставляя камору под курком пустой.
        Уже и к тяжести его привык так, что и не чувствую. И удивляюсь, когда другие люди указывают, что камзол слева слегка топорщится.
        - По здоровьичку, Ваше Высокопревосходительство, - кивнул один из конвойных. Совершенно без подобострастия кивнул. Как равному. И скорее даже не мне, а скрытому под одеждой кольту. - Все так же? Готовы от ворога обороняться?
        - Здорова, братцы, - вполголоса поздоровался и я. - Как всегда... Меня ждут?
        - Как не ждать? - разулыбался казак. - Уж и служку свово присылали справляться.
        Секретаря Никсы, а теперь и Дагмар, Федора Адольфовича Оома - спокойного, рассудительного, но какого-то слишком уж покладистого, кроткого человека, казаки конвоя недолюбливали. Называли «квашней» или «служкой», и совершенно игнорировали его указания.
        Хмыкнул, и заторопился вверх по лестнице, в покои императрицы.
        И все-таки, у Дагмар нервы из стали. И титановый характер. Ах как она шипела мне в лицо, когда я неделю назад напросился к ней на прием.
        - Что это вы там устроили, Герман? - на французском она говорила бог весть как, скандинавский акцент делал язык галлов грубым и каким-то шипяще-свистящим. Злым. - Вам ли, сударь, не знать, как мне ненавистно все прусское! И чего же? Вы вдруг начинаете во всем им потакать?! Чем вам так не угодила бедная Франция? Или этот несносный Радовиц дал вам деньги? Что он вам...
        - Вы, сударыня, видно хотите меня оскорбить? - холодно поинтересовался я, совершенно грубо ее перебив.
        - А что если и так?
        - Тогда я больше не стану вам помогать, - сморщился я и, буквально клюнув носом, попрощался. - Честь имею, Ваше императорское величество.
        - Что это значит? Герман! Да стойте же, невозможный вы человек!
        - Что-то еще, Ваше императорское величество?
        - Объяснитесь немедленно! - топнула ножкой императрица.
        - К чему мне это? - едва ли не выплюнул я сквозь сжатые от ярости зубы. Бог ты мой! И к этой... сварливой тетке я прежде испытывал какие-то чувства?! Любовь? Ну уж - нет! Даже думать не хотелось, что я мог полюбить это вздорное существо? - К чему вам, сударыня, слушать слова подлого мздоимца и коварного предателя?
        - Да полноте вам, Герман, - словно по мановению волшебной палочки переменила гнев на милость Мария Федоровна. - Всем известно, что у Германского Банка недостанет средств, чтоб предложить вам сумму, способную вас заинтересовать. Мне говорили, ваш капитал давно перевалил за двадцать миллионов...
        - И что с того? - не искренне удивился я. На самом деле в двадцать миллионов наше с Наденькой семейное предприятие оценивалось еще пару лет назад. Ныне же, не смотря на не слишком удачные семьдесят третий и прошлый, семьдесят четвертый годы, концерн Лерхе «стоил» по меньшей мере, на два миллиона больше. - Вы, хотите взять у меня в долг? Так за этим к Гинцбургам...
        Щеки датской принцессы отчетливо порозовели. Из разных источников я уже получал сведения, что императрица тратит несколько больше, чем выделяется ей на содержание. А вот о том, что Дагмар берет деньги в долг у Гинцбургов - так сказать: петербургского филиала английского банка Ротшильдов, никто и не догадывался.
        - Не заставляйте вас уговаривать, - строго выговорила Мария Федоровна на русском. - Рассказывайте. Оправдывайтесь, если сможете.
        - Мне горько это осознавать, - после минутной паузы, когда делал вид, что раздумываю уйти или остаться, все-таки выговорил я. - Но после кончины Великого Государя Николая, у кормила власти не осталось ни единого человека, способного заглядывать хоть на один день вперед. Что регент Александр, что вы... Эта война... Новая война между галлами и пруссаками не закончится так же быстро как прошлая. Это будет многолетняя, кровавая, грязная драма, внушающая ужас и отвращение всем прочим цивилизованным народам. И, не побоюсь выставить себя этакой Кассандрой нового времени - в этом противостоянии не будет победителей.
        - И вы, ваше высокопревосходительство, практически стравили тех и этих, - едва-едва улыбнулась Дагмар. У нее всегда была очень гибкая мораль. Беды французов ее совершенно не волновали, а германцев она ненавидела со всей силой своей маленькой души.
        - Они сами этого хотели, - пожал я плечами. Ситуация стала напоминать стачку двух заговорщиков, и это мне решительно не нравилось. - Однако, почему из этой свары нам - вам, мне и России, не получить определенной выгоды?
        - Никса не раз говорил, что вы, Герман, никогда не упустите выгоды, и что все вокруг тоже становятся богаты, если не гнушаются слушать советов, - кивнула, блеснув бриллиантами в серьгах, императрица. - Если уж у Николая Великого вы состояли в числе первых советчиков, так и мне сам Бог велел. Каким же образом, вы планируете...
        Кто сказал, что двойную мораль изобрели в двадцатом веке? Да еще, наверное, древнейшие греки этим баловались. Они вообще были великие затейники, эти эллины... А в царских, и прочих герцогских да королевских семьях всегда старались дать отпрыскам максимально хорошее образование. В том числе, и о деяниях исторических личностей. Видимо младшая датская принцесса была прилежной ученицей, раз могла переплюнуть идеалы прошлого. Ее представление о нравственности имело столько лиц, сколько ей, отставленной от власти императрице, было нужно.
        Не мудрено, что с таким партнером я легко договорился. И о кровавой жатве чудовищной общеевропейской бойни не было больше сказано ни единого слова. Будущая свара в маленькой женской головке уже успела конвертироваться в очаровательные золотистые монетки. Много-много монеток. Так много, чтоб больше не было нужды выслушивать отвратительные наставления младшего Гинцбурга о том, как следовало бы реформировать экономику Империи.
        Если коротко: Мария Федоровна должна была выступить некой противоположностью мне. Гм... Пожалуй, все-таки коротко объяснить не получится! В общем, так. Наша с бароном фон Радовицем демонстративная стачка привела к тому, что в глазах света, я стал главой неофициальной прогерманской партии. С одной стороны, это дозволяло мне, чуть ли не открыто, снабжать германскую армию необходимыми той припасами, но с другой - вводило запрет на какие-либо сношения с противоположной стороной. Я имею в виду французов, конечно.
        Нужен был буфер. Вельможа, известный своим негативным отношением к Германии, и достаточно весомый, чтоб на равных общаться с послом галлов в Санкт-Петербурге, генералом Ле Фло. Я уже хотел было, даже не смотря на нашу взаимную, так сказать, нелюбовь, напроситься на встречу с князем Юсуповым - первым франкоманом России. Но тут Наденька предложила иной вариант.
        Пусть вдовствующая императрица и не предпринимала каких-либо шагов для противодействия усилиям германской дипломатии, но ей, как датчанке, сам Бог велел недолюбливать немцев. Ну, и враг моего врага - мой друг!? Не так ли? Никого не удивит, если Дагмар примется энергично способствовать победе Франции в грядущей войне.
        Хотел бы я посмотреть, как она бы стала это делать без меня. Без наших с Наденькой заводов! Так что, не в ее положении было торговаться, или выдвигать какие-либо дополнительные условия. Довольно было с нее и небольшого процента от сделок, и славы наиглавнейшей добродетельницы обиженных и оскорбленных галлов.
        А вот генерал Ле Фло оказался крепким орешком. По мне, так чрезмерно гордым и не практичным. Разве таким должен быть настоящий дипломат? Как он с этаким-то подходом к международным отношениям умудрился год назад с нами генеральный торговый договор подписать?!
        - Признаться, когда ее императорское величество вызвала меня для обсуждения военных поставок с неким высокопоставленным господином, я меньше всего ожидал встретить здесь именно вас, граф, - выплюнул французский посланник, стоило мне войти в кабинет Марии Федоровны.
        - Это всего лишь означает, что вы, генерал, никудышный предсказатель, - хмыкнул я. - Между тем, нам действительно есть что обсуждать.
        - И что же это может быть? - вздернул козлиную бородку вояка. - Хотите сбыть залежалый товар моей несчастной родине?
        Я уже говорил, что ныне для аристократа занятие коммерческой деятельностью, мягко говоря, не особенно престижно? Да, я владел парой десятков фабрик и заводов, дюжиной концессий на разработку месторождений, и сдавал в аренду более двухсот тысяч десятин пахотной земли. Но все это делали как бы мои директора и управляющие. Открытое участие в «купеческой» стезе могло свести на нет мой и без того не особенно великий авторитет в глазах столичного света. Честно сказать: плевать мне на мнение света с высокой колокольни, но, едрешкин корень! Это не повод позволять какому-то французишке меня в это лицом тыкать.
        - Вроде того, - поджал губы я. - Тут вы правы, товар действительно лежалый. На моих заводах скопилось довольно стали, чтоб снабдить не одну европейскую армию прекрасными пушками. Однако мне стало известно, будто бы затеянное вашим герцогом перевооружение, столкнулось с острой нехваткой этого товара...
        - У кого-то на столе суп жидкий, - неожиданно включилась в разговор хозяйка кабинета. - У кого-то в ларце - жемчуг мелкий.
        На французском поговорка потеряла свой... гм... шарм. Но смысл императрице все-таки удалось передать достаточно точно.
        - Это означает, что...
        - Я уже слышал это русское высказывание, - грубо, и от этого как-то беспомощно, перебил Ле Фло мать юного русского императора. - И имею представление о том, что оно значит. Однако мне хотелось бы понять, как может человек, разрушивший складывавшиеся было договоренности о русской поддержке миролюбивой политики Франции, теперь обсуждать поставку стали. И куда?! В страну, которую он не далее как на прошлой неделе поставил на порог войны!
        И тут я засмеялся. Дагмар не особенно поняла причину моего веселья, но с готовностью меня поддержала, скромно прикрывая рот кружевным платочком.
        - О, простите, генерал, - утирая слезы с совершенно сухих глаз, с трудом переводя дыхание, выговорил я. - У вас тонкий юмор. Прежде я считал, что так шутить могут только обитатели Британских островов. Или нет? Вы не шутили? Вы всерьез полагаете, будто бы один человек, прежде не известный в мире большой политики, может вот так, двумя фразами, походя, решить судьбу мира?
        - Вы, милейший Эмиль, несколько преувеличиваете влияние пусть даже и первого, но всего лишь министра, на Регентский Совет, - тут же принялась увещевать Ле Фло императрица. Что только не сделаешь ради двух миллионов рублей золотом. В год. Два процента от общей, планируемой нами суммы сделки в сто миллионов. - Герман в нужное время и в нужном месте произнес фразу, которую ему приказали сказать. И не более того. Теперь же весь мир полагает, будто бедный граф Лерхе чуть ли не на жаловании у князя Бисмарка.
        Самое время было, чтоб перейти, наконец, к планировавшемуся нами с Минни, сценарию разговора. На счастье, она и сама это отлично понимала, продолжив свой спич, обратившись теперь ко мне.
        - Полагаю, вы, ваше высокопревосходительство, принесли списки, о которых я вас просила?
        - Конечно, ваше императорское величество, - уважительно поклонился я, достал из внутреннего кармана и протянул Марии Федоровне несколько свернутых втрое листов. - Ваша просьба - это приказ для скромного чиновника.
        - Граф Лерхе здесь единственно для этого, - передавая бумаги генералу, обозначила улыбку высокорожденная переговорщица. - Это перечни различных товаров и припасов, кои мы, используя наше влияние на промышленников и купцов Российской Империи, могли бы поставлять Франции. Мы понимаем, что вы, милейший Эмиль, не уполномочены решать подобного рода вопросы, однако прошу вашего участия в ознакомлении с документами членов правительства республики.
        - Господа из кабинета МакМагона... - ЛеФло взмахнул ладонью перед лицом. - Многие из них весьма щепетильны в этаких-то делах. И могут отказаться даже и смотреть перечни, учитывая личность того, кто их готовил. А я, при всем уважении к вам, ваше величество, не стану скрывать участие господина графа в сегодняшних переговорах.
        - Тем не менее, вы не станете и отрицать, что списки передала вам именно я, а отнюдь не господин граф. Если я верно понимаю степень участия его высокопревосходительства, единственный его интерес в сих переговорах, это пушки, о которых он вам уже говорил. И, верно, эта позиция так же присутствует в списках.
        - Несомненно, ваше императорское величество, - кивнул я. Понял уже, к чему она ведет, но совершенно не волновался. Французская армия действительно испытывала жесточайший дефицит качественных современных артиллерийских орудий, а промышленность - стали. И взять это галлам было просто негде. В промышленных объемах, конечно. Германия исключается сразу. Австрия и без того не самый великий в Европе производитель, чтоб еще что-то продавать стратегическим конкурентам. Англия, несомненно могла бы выручить соседа, но не станет. Ибо франки покусились на святое: принялись строить броненосный флот. И уже нашлепали чуть ли не сотню вполне неплохих корабликов. Во всяком случае, в Грандфлите на настоящий момент и пяти десятков судов со сплошным бронированием не набралось бы. Остаемся только мы и заокеанские ковбои.
        Металлов там выплавляли уйму, но на внешний рынок почти ничего не попадало. Америка активно строила промышленность и железные дороги. Конечно, если галлы очень попросят, что-то янки им таки поставят. Но цена будет такая, что пять раз подумаешь, нужны ли стране плавающие броневики по цене лунного шаттла.
        Я, сказать по правде, тоже не слишком стеснялся, вписывая в таблицы стоимости товаров для воюющей Франции. Но и не наглел. В конце концов, ссориться с Парижем у нас задачи не было.
        - В таком случае, дозволяю вам, генерал, вычеркнуть эту позицию. Если Франции не нужны пушки графа, значит, пушек в таблицах не будет вообще.
        - Ах, ваше величество! - всплеснул руками Ле Фло. - Моя несчастная родина как никогда нуждается в стали. Неужели мы с вами не найдем иного, с менее... одиозной репутацией, производителя железа в вашей огромной стране?
        - Это будет нелегко, милый Эмиль, - покачала головой императрица. - Из тридцати с небольшим миллионов пудов железа, что выплавляют в год в России, почти семь - выходит с заводов графа. А по качеству, так и вовсе ему нет противников.
        - И все-таки, миледи! И все-таки! Наши министры, а возможно даже и сам маркиз, станут требовать от меня отчета. Прошу вас, ваше величество! Спасите меня. Хотя бы, пообещайте. Я непременно должен привезти в Париж хоть одну хорошую новость.
        Я скривил губы, но в ответ на вопросительный взгляд датчанки медленно закрыл глаза. Конечно, мы способны были организовать продажу орудийных стволов от имени какой-нибудь никак не связанной с концерном Лерхе конторы. Это они тут готовы душу Дьяволу прозакладывать, последнюю рубаху на кон поставить, но чести фирмы не уронить. И каждое выставленное на товаре клеймо производителя здесь и сейчас - это вроде знака качества. А иначе нельзя! Иначе - грех!
        Не знаю уже - к счастью или нет, но я, уроженец циничного конца двадцатого века, к такой «болезни» имел стойкий иммунитет. После тонн поддельных «Адидасов», сшитых из чего попало в подвалах какой-нибудь лачуги в Шанхае, иначе и быть не могло. Нет-нет, знаки мои инженера тоже на изделия ставили. Но какого-то пиетета перед ними я совершенно не испытывал.
        Даже завидовал иногда хронотуземцам... Нет, вру! Зависть - отвратительнейшее чувство. Черное. Ядовитое. Горькое, как желчь. Скорее - тосковал. По потерянной жителями будущего чистоте души обитателей века девятнадцатого. Искренности. Какой-то внутренней простоте. Может быть даже и наивности, но наивности от боязни лжи, ужаса перед грехом. От воспитанного предками стойкого нежелания хоть бы даже и немного, но испачкать душу нечестивыми делами.
        Это я, понятное дело, не обо всех и каждом. Есть, как не быть, и теперь твари и подлецы. Злодеи и прохиндеи. Это тоска по общему ощущению века. Времени.
        §5.7. Майские грозы
        Разговор о стали, неожиданно, снова возник будущим же днем, в понедельник двенадцатого. Когда я, таки не утерпев, отправился в Адмиралтейство смотреть чертежи выполненных будто бы по моим эскизам броненосцев. Ну и, раз уж отправился в вотчину Николая Карловича Краббе, то и беседовал, естественно, с ним.
        Удивительный человек, этот морской министр! Вроде бы и миллионными бюджетами распоряжается, а не «пилит» и не «откаты» из подрядчиков не выжимает. Живет, насколько мне было известно, не особенно богато. На адмиральское жалование, хоть и, как у всех «немцев», повышенное, я вам скажу, рысаков из Англии выписывать не станешь. Но на увлечение, все-таки, видимо хватало. Потому как альбомы с фотографическими карточками порнографического содержания занимали в кабинете министра изрядную полку. Все прежние наши «тет-а-тет» встречи неизменно начинались с какой-нибудь шутки на тему возбуждающих похоть изображений и рукоблудия. Но только не в тот раз. «Добрые» языки уже донесли свеженькие слухи, что шестидесятилетний адмирал влюбился, как мальчик, в юную актриску.
        Мода какая-то пошла, глупейшая. Великий князь Константин Николаевич практически переехал в специально купленный для сожительницы дом. Детей даже народил. Его старший сын, Никола, отправился осваивать целины Средней Азии, благодаря вертихвостке Фанни Лир. И собственной легкомысленности, конечно. Но факт остается фактом. Теперь вот еще вечный холостяк и коллекционер всевозможных скабрезностей, адмирал Краббе - седина в бороду, бес в ребро - попался в ловчие сети ищущих «спонсора» околотеатральных бабочек.
        Тут можно было бы еще добавить, что высший свет, чуть не поголовно, увлекся всякими мистическими техниками. Спиритизмом, альтернативными духовными учениями и прочей бесполезной, а порой даже и вредной, ерундой. Столицу наводнили всевозможные гуру, шаманы, предсказатели и английские миссионеры. Ну, последние понятно зачем. Шпионить. Но монгольские квази-ламы и тибетские заклинатели духов природы - эти-то кому понадобились? Только чернокожего шамана, какого-нибудь Мбваны из дебрей Центральной Африки, позавчера только доевшего английского путешественника Ливингстона, не хватало для завершения картины полного разброда в умах и декаданса.
        - Пейте настойку алтайского золотого корня, Николай Карлович. Или еще лучше - дальневосточного жень-шеня, - врываясь в кабинет министра, с порога заявил я. - Очень, знаете ли, способствует... гм... Да, способствует. В крайнем случае, хуже не станет.
        - Что это вы, Герман Густавович, о моем здоровье вдруг печься принялись? - скривился адмирал. Бывают шутки, смешные только один раз, и от каждого следующего повторения, только добавляющие раздражения. Видимо, вот именно в такую я и попал.
        - Так, а кто мои бронеходы построит? - удивленно вскричал я. - Никто, кроме вас!
        - Они такие же твои, дорогой Герман, как и мои, - принялся спорить Краббе, и тут же засмеялся. - Давеча и князь в подобном роде об обещанных тридцати миллионах на закладку новейших броненосцев высказался.
        - О! Ставки растут, - тоже хихикнул я. - Послезавтра станут говорить о сорока.
        - Ай, - отмахнулся министр. - Двадцать, тридцать. Какая для вас, миллионщиков, разница? Сидите там, на миллиардах, и нам сирым с широкого плеча бюджет всего флота удваиваете.
        - Ах, Коля-Коля! Твои бы слова да Господу в уши! Да-да, и не спорь. Именно так!
        - Ну ладно, - вдруг покладисто согласился седой уже адмирал. - О здоровье с погодой поговорили. Пора и к делам переходить. Чего пришел? Деньги назад отбирать?
        - А я их еще и не выдавал, - хмыкнул я. - Нечего пока отбирать. Но веселые картинки того, что покупаю, хотелось бы взглянуть.
        - Картинки... Картинки... - приговаривал Николай, роясь в заваленном свернутыми в рулоны чертежами и схемами шкафу. - Я тебе покажу картинки! Полюбуйся! А? Каково?!
        На стол лег рулон с засаленными от частого использования краями. Какого же было мое удивление, когда я разглядел, что все надписи в схемах были на английском, а размеры в их проклятых дюймах.
        - Ну и чего это? - недовольно пробурчал я. - Сами не могли сподобится какой-никакой кораблик начертить? Гордость флота и то у наших заклятых друзей заказали?
        - Как ты сказал? Заклятые друзья? Нужно будет запомнить! Хорошо сказано, мать-перемать. А это? Нет. Это не наши корабли. Я сейчас скажу тебе, что это такое! Сидишь? Иначе, боюсь, ноги бы ослабли от таких-то известий! Это, Гера, подробнейшие прорисовки английского новейшего броненосца типа «Девастэйшен». Ныне их всего два в Гранфлите. Этот вот самый, и еще один - «Тандерер». «Разрушение» и «Громобой», итить их колотить!
        - И чего? Хорошие кораблики? Лучше будущих наших?
        - Вот же, какой ты, Герочка, все-таки скотина! - вспыхнул обширными, седыми бакенбардами Краббе. - И не спорь! Скотина и есть! Я ему секретные, как переписку королевы с неким молодым человеком, схемы показываю. Хвастаюсь, понимаешь, тем, как у нас стали добытные люди князя Владимира справно службу нести. А он даже и не удивился. Вот как таким можно быть?
        Тут министр подозрительно сощурил глаза.
        - Или ты уже знал? Известили тебя, что только при сравнении их этого «Разрушителя» с нашим головным в серии «Александром», комиссия приняла проект новейших броненосцев к исполнению?
        - Окстись, Коля! Посмотри сам. Где я, а где эти твои «Александры Разрушители»... Я в этом всем разбираюсь, как швед в Коране. Да и, признаться, решил будто бы ваш этот ненаглядный Рид схемами поделился...
        Широко известного, одно время даже пребывавшего даже главным строителем Британского Королевского флота, математика и инженера Эдварда Джеймса Рида, русское Адмиралтейство пригласило взглянуть на достраивающийся в стапелях Галерного острова новейший броненосец «Петр Великий». Говорят, Рид, по одной лишь модели предсказал случившуюся в недалеком семидесятом катастрофу с новейшим броненосным монитором «Кэптэн», что перевернулся и убил едва ли не весь свой экипаж практически на следующий же день после спуска на воду. Детскими игрушками наши адмиралы не баловались, модели будущих больших кораблей не выделывали, а посему просто позвали англичанина взглянуть на стометрового монстра ля-натюр. Понятие секретности было нашим флотоводцам пока еще недоступно.
        Да чего уж там! Создавалось впечатление, что военным вообще это слово было неведомо. В штабах враждующих армий было не протолкнуться от наблюдателей иных государств и корреспондентов всевозможных газет. Планы операций немедленно пропечатывались в газетах, а чертежи новейших образцов вооружений были обычным делом в журналах с околовоенной тематикой.
        - Га-га-га! - заржал аки рыцарский конь адмирал. - Швед в Коране! Британец чертежами поделился! Да ты прямо сыплешь сегодня прибаутками. Вот как выгонят тебя из министров за скупердяйство, приходи. По знакомству пристрою боцманом на «Петра Великого». Будешь матросиков веселить...
        - Как бы наш «Александр» матросиков не развеселил, - сделал вид будто обиделся я. - Яви на свет Божий чертежи, а то будет как вчера.
        - А что вчера было? - заинтересовался Николай Карлович.
        - Да просил тут у одного господина чертежи новейшей французской пушки. Так он не дал. Пришлось мне так ни с чем и уйти.
        - Га-га, - снова затряс растительностью на щеках министр. - И чего? Хорошие пушки? Лучше тех, что Барановский на лето испытывать назначил?
        - Да какое там, - хмыкнул я. - Крупп и тот получше будет. А наши, так и подавно. Ствол на Обуховском выделывали?
        - Там, - разулыбался Коля. Обуховский завод был его детищем, гордостью и прямо-таки обязан был прославить имя Николая Краббе в веках. - Из твоей стали, но выделывали на Обуховском. И ствол и снаряды. В прошлом годе, помнишь? Я у тебя машину заказывал, чтоб двух тысяч пудовый молот двигать?
        - Ты мне, Коля, зубы не заговаривай, - криво улыбнулся я. Не стоило вспоминать Обуховский. Краббе мог о нем говорить часами. - Покажь чертеж, Ирод!
        - А броневые листы на рубь с пуда дешевле отдашь?
        - Лис! Коварный, старый, облезлый лис! Коли корабль хорош будет, так и отдам. Только доставку сам организуй. Показывай.
        - Э-эх! Двум смертям не бывать, а одной не миновать... Смотри! Броненосец «Александр Освободитель».
        С этими словами Краббе ловко вынул и развернул на столе, прямо поверх уворованных владимировскими шпионами схем, толстую пачку чертежей.
        Бог ты мой! Ну, что я, сухопутная чернильная душа, могу сказать о будущей гордости Российского Императорского флота, после первого же брошенного на рисунки взгляда. Убожество! Как танк с тремя башнями. Какая-то, явно металлическая, толстобокая калоша, со скошенными внутрь бортами, вся облепленная башнями и башенками, и с какой-то малопонятной штуковиной на носу ниже линии, покуда вода достает. Убей Бог, забыл, как это называется. На стремительный, и даже с виду - смертельно опасный «Бисмарк» это чудовище не походило ничуть.
        - Мать моя женщина! - выдохнул я. - Утюг водоплавающий, одна штука.
        - Сам ты... - обиделся адмирал.
        - Ладно, - кивнул я, после долгих - минуты на три - раздумий, и насупленного сопения морского министра. - Давай есть слона по частям. Скажи мне, друг Коля! Это вот чего?
        - Башни главного калибра, друг Гера, - если в этой одной короткой фразе собрать весь яд, можно спровадить на Тот Свет не меньше миллиона человек. Клянусь.
        - Ага, - покладисто согласился я. - А чего такие... Обгрызенные?
        - А я умолял твоего ненаглядного Барановского сделать орудия со стволом в тридцать калибров. А он?
        - А он?
        - А он говорит, мол, вот пройдут испытания систем, там и поговорим. Но уж кому, как не мне знать - какие пушки комиссия увидит, те и в казематы после установят.
        - Какие надо, такие и установят, - рыкнул я. - Или одной комиссией у нас станет меньше. Тридцать, говоришь? Это в схеме как будет? Вот по сих?
        Тут я, словно по щучьему велению, вытащил из кармашка карандаш, и недрогнувшей рукой пририсовал кораблю нормальные пушки. А потом еще и превратил круглые, как кастрюльки, башни в угловатые, со скошенными броневыми листами, хищные. Делать моим инженерам было больше нечего, чем двадцатисантиметровые листы брони по радиусу выгибать! Стало немного легче. Не так горько, как в самые первые секунды.
        - Ну ты! - задохнулся адмирал. - Ты это, итить-колотить! Это генеральный чертеж, для представления государю... Тьфу ты, Боже мой! Регентскому совету.
        - Начертят другой, - отмахнулся я. - Нормальный. А не это угребище. Скрестили тут, понимаешь, ужа и ежа! Поналяпали невесть чего, еще и денег на это непотребство с меня требуют! А вот хренушки вам! Пока не буду уверен, что от одного вида наших бронеходов враг штаны мочить будет, ни единой копейки из казны!
        - Вот ты значит как?!
        - Да уж, вот так!
        - Ну-ну! Да ты черти, враг Державы, черти. Все одно, уже испортил. А я после, как генерал-адмиралу в глаза смотреть стану? А?
        - А ты, Коля, нахально станешь смотреть. И даже с вызовом. А на рык начальственный, станешь на меня пальцем указывать. Дескать, пришел этот проклятый Воробей, и всю работу нам исчеркал!
        - Ну смотри. Как бы после в тебя самого чем острым не начали тыкать... Поперек шеи.
        - А я, Николай Карлович, уже давно этого не боюсь. Так что этим меня не напугаешь. Ты лучше дальше рассказывай. Это чего?
        - Таран.
        - Хренан! - вспылил я. Даже уши огнем вспыхнули. - Какая, прости Господи, у этого чуда-юда, скорость?
        - С обещанными твоим Механическим заводом машинами, узлов в пятнадцать.
        - А по человечески, это сколько? Допустим, в верстах за час?
        - Тридцать. Ну или около того, - быстро исчислил в уме адмирал.
        - Да-да, - саркастически скривился я. - Так мой восьмилетний сын нашу гордость легко бегом обгонит? А без разгона, какой, к лешему, таран? Ну так нахрена козе баян?
        - А чего ты на меня-то взъелся? - взмолился Краббе. - Вон и у англичан есть, и у французов.
        - Да пусть хоть у японцев! Если дураки с моста прыгать соберутся, мы с тобой в очередь вставать пойдем? Вот таким эта часть должна быть!
        И я, недрогнувшей рукой срезал эту замысловатую конструкцию с носа судна. Вообще-то, прежде я то, что ниже воды у военных кораблей, не видел. Знать не знаю и понятия не имею, чего там инженеры в реальной истории понаваяли. Но в одном был уверен точно, старые, снятые с боевого дежурства броненосцы никто никогда и не думал перерабатывать. Бронеходы, прежде пугавшие папуасов жерлами огромных пушек, доживали свой век в качестве учебных, а после и вовсе - печально ржавели на кладбищах. Я же, легким движением руки, продлил жизнь кораблям этой серии, по крайней мере, на полвека.
        - Почему так?
        - А ты нос ледокола видел? А когда это судно устареет, что с ним станет?
        - Да уж не пропадет.
        - Пропадет, Коля. Пропадет. А так, с этаким-то носом, мы его быстренько в ледокол переделаем, и в северные моря отправим. Морской путь через льды к нашим Дальневосточным владениям пробивать.
        - Я морской военный офицер. Мне по должности не положено о твоем Северном Пути думать, - надул щеки адмирал.
        - А о том, что Финский залив тоже льдами покрывается? Положено? Дальше. Это у нас чего? Мать! А где средства спасения экипажа? Жизнь ни хрена ничему не учит? На «Капитане» аглицком из пятисот человек сколько спаслось? А на «Шиллере»? Я где вам механиков стану брать, если вы их на всяких своих железных утюгах топить будете по пять сотен за раз?
        - А ты, Герман, на меня не кричи! - взорвался в ответ Краббе. - Не ори тут на меня при мне! Нашелся, мать-перемать, салонный специалист! Мы уж двести лет океаны линями меряем без этих твоих средств спасения! И нечего мне тут...
        - А чего это нечего? На деревяшках и рея за спасательный круг, Николя! А мы тут штуковину строим с плавучестью, как у стального лома!
        - Какой еще круг, Герочка? Что за круг? А ну-ка поподробнее!
        - Да ты тут мне валенком-то не прикидывайся! - разозлился я. Просто в голове не укладывалось, что такая примитивная штука еще на флоте не применялась. - Скажи еще, что бублик из пробкового дерева, выкрашенный в ярко-красный цвет и обвязанный веревкой, твоему адмиральскому разуму недоступен!
        - И чего бублик? - набычившись, и вырисовывая на листе бумаги карандашом некое подобие наипервейшего средства спасения утопающих, пробубнил Николай. - Взгляни-ка! Этак вот что ли?
        - Ну, вроде того, - посмотрел и пожал плечами. Я и сам эти штуки только в кино видел. - Из этой же пробки еще можно жилеты делать. Чтоб палубные, когда корабль в море выходит, их одевали.
        - Как доспехи что ли? - как-то подозрительно миролюбиво, хмыкнул адмирал. - Мне тут эта комиссия все волосенки с плеши по-выела, требованиями разработать мероприятия по спасению экипажей кораблей Русского Императорского Флота в случае аварий и катастроф. А тут ты с этими кругами. Прямо-таки выручил старого друга! У нас же всегда так. Пока немец не утонет, русский и плавать учиться не станет...
        - Ладно тебе, Коля, прибедняться. Поди у пруссаков до сих пор ничего подобного твоему «Петру» и в планах еще нету.
        - А вот с этим к князю Владимиру иди, - засмеялся адмирал. - Кому как не ему ведомо, чего там за планы у Берлинских стратегов. Черти давай дальше. Все одно испортил уже схему...
        Ну а я чего? Меня дважды уговаривать не нужно. Взял, да и начертил. Чуточку вздернул нос корабля, сузил обводы, наклонил трубы. Да чего говорить?! Это в последней четверти девятнадцатого века германский супердредноут «Князь Бисмарк» - чудо расчудесное, нечто даже за гранью фантастики. Пятнистое чудовище, способное в одиночку разогнать весь нынешний Грандфлит ссаными тряпками по закоулкам Атлантики. А в то, другое мое время, другую, почти уже позабытую, жизнь, гордость фашистского флота не видели разве что младенцы.
        - Так это чего это? - растерянно выговорил Граббе. - Схемы почитай заново нужно будет переделывать?
        - Ну и переделают, - отмахнулся я. - Не переломятся.
        - А ежели и после...
        - А вот скажи мне урожденный русич шведского происхождения...
        - Финского.
        - Да брось, - хмыкнул я. - Откуда бы у этих чухонцев Саалопупенов взяться Краббе? Так вот. Скажи мне, русский адмирал Краббе! Ты на казенные средства хочешь абы чего построить, или самый лучший, самый сильный, самый современный в мире броненосец? Чего пыхтишь? Проняло?
        - Да я все удивлялся, как это граф Воробей так умудряется в нужные уши начирикивать, что все по его выходит? А теперь вот понял. Ты так все вывернуть, так все объяснить, такие вопросы задать можешь, что и ответа иного найти никак невозможно.
        - А ты как хотел? Ежели чего-то делать затеваешься, так надобно из кожи вон вылезть, а сделать хорошо. Иначе к чему вся эта суета? Газетные листы в трубки сворачивать, да мух сим орудием побивать, можно и забесплатно. Сэкономить, так сказать, казну государеву...
        После разговор как-то сам собой преобразовался в некое совещание двух иудеев по вопросам развития русского флота, железных дорог и железоделательных производств. Именно что в таком порядке. Понятия не имел, существует ли уже в славном городе Одесса знаменитый в будущем Привоз, и сложился ли уже там удивительный, фантасмагоричный еврейско-хохлятский колорит. Но общались мы с русско-шведским начальником военно-морского министерства на чистейшем одесском говоре.
        Я адмиралу вопрос, дескать, а скажи мил-друг, как обстоят дела со строительством эскадры миноносных корабликов, на которые мы с грехом пополам в бюджет заложили. Это конечно не монструозные броненосцы с орудиями, в которые подросток легко влезть мог бы, и по три миллиона не стоили. Но зато их ведь сразу шесть штук заложить должны были, а это худо-бедно почти семь миллионов! Для нашей вечно дырявой казны - существенная сумма. Да еще приплюсуйте сюда оснащение этих во всех отношениях экспериментальных судов. Одна торпеда, или как она прозывалась в официальных бумагах: «Самодвижущаяся мина системы Александрова», не много ни мало, в две тысячи целковых выходила. Там одного зипетрила - смерть врагу - под три пуда! А таких злобных штуковин на каждую миноноску минимум по дюжине нужно было.
        Ну так, я ему вопрос, а он вместо ответа сам вопрошает, мол, а когда, ваше высокопревосходительство, мы железо листовое в паводок по высокой воде с Уральских заводов тягать перестанем, а начнем как цивилизованные люди, возить железными дорогами? Тут и я ему вопрос в ответ: вот, дескать, как путь чугунный проложим, так и будем. А пока, открой мне, господин адмирал, страшную тайну - чего это донским моим железом морское ведомство брезгует? Али железо там выделывают не той системы, али заводчик рылом не вышел для родного императорского флота листы поставлять?
        Так и он не смолчал. Возвел очи и, язва такая, поинтересовался - когда мои инженеры на Донецких железоделательных заводах дурью маяться перестанут и начнут нормальное, как у всех, железо выдавать. А не бог весь что. То чуть ли не сырое, мягкое и легко гнущееся, то сталь наилучшую, за которую и Златоусту не стыдно было бы.
        Лукавство! Вот как это называется! Высокое искусство плетения словесных кружев, присущее каждому матерому царедворцу. А в том, что Коля Краббе, кроме адмирала, управляющего морским министерством, развитием флота и покровительства нужным державе предприятиям, был еще и опытнейшим придворным, не приходилось сомневаться.
        Все дело в том, что заводов на Донбассе, у меня было два. И если Николай Карлович пенял мне на качество продукции за Петровский завод, что близ села Корсунь, то я-то имел в виду другой - Юзовский.
        С Петровским было одновременно все и проще и сложнее. Домны, после многочисленных переделок, окончательно запустили и выдали чугун приемлемого качества еще в шестьдесят шестом. Месторождения, что нужных для кокса углей, что железной руды, были буквально рядом. Даже добычу налаживать не было необходимости. Местные жители охотно везли и то и это по смешным ценам. Тем более, каково же было мое удивление, когда узнал, что уже в шестьдесят восьмом печи погасили, а завод готовили к выставлению на торг. И - не сомневаюсь - легко бы раздербанили и продали по частям, если бы не трагические события в Париже и добровольное отречение Александра Освободителя. Конечно же, я приложил немало усилий, чтоб не дать нужному Отчизне делу пропасть. Благо удалось найти и уговорить продолжить занятие любимым делом инженер-полковника в отставке Летуновского. Пятов еще изъявил желание поучаствовать. Скучно ему в Сибири стало. Все налажено, все работает как бы само собой. Тоска и грусть для истинно пытливого ума.
        Диверсант, едрешкин корень. Пятов решил сделать завод идеальным, а Летуновский, будто зачарованный, сибирскому гостю в рот смотрит. И отчеты составляет, гад такой! Да слова все такие правильные, что и не поспоришь. И вроде бы что-то у них там стало получаться. Стабильности только нет. То сырое железо у них выходит, то сталь. А раз нет надлежащего качества, то и заказы им пока опасаюсь передавать. А их эксперименты мне в три сотни тысяч ежегодно обходятся. И ведь терплю. Потому что тоже хочу идеальное предприятие. Ну и еще утереть нос «Новороссийскому обществу каменноугольного, железного и рельсового производства» во главе с Джоном Юзом хочется.
        Так эти два... две увлекающиеся натуры понаделали мне пушечных стволов. На полигонах Ораниенбаума они и после пяти тысяч выстрелов признаков растрескиваний не выказали. И этот нежданный подарок здорово бы пригодился военному ведомству, кабы стволы не были выделаны под принятый во Франции калибр. И было их все же не так много, чтоб затевать под них производство боеприпасов. Так бы и лежали стальные трубы без дела, если бы мне в голову однажды не пришла мысль, что России здорово бы пригодилась полыхающая в Европе война, в которой бы мы не участвовали.
        Нужно признаться, той махиной, что выстроили английские инженеры, я владел, как бы, не полностью. Даже и контрольного пакета в моих руках не было. Заправляли там, по большей части подданные британской королевы, скрупулезно отчисляя прибыль акционерам, и получая взамен все новые и новые концессии на производство бессчетных верст рельс.
        В нашем с Наденькой, так сказать - инвестиционном портфеле нежно хранилось целых двести класса «А» акций Юзовского завода. Бумаги эти считались предельно надежными, росли в цене, даже не смотря на всевозможные, случавшиеся в мире, кризисы, и полагались нами неким неприкосновенным запасом. Подушкой безопасности, на случай пришествия совсем уж черных дней. Так что, признаться, подряд на поставку железных листов для строящихся в Николаеве миноносцев, интересовал меня мало. Совсем не интересовал, если честно. Но спрашивал я главного военно-морского администратора Империи совсем о другом.
        У этой истории выросли уже могучие корни. Не все из тех господ, кто шестнадцатого декабря одна тысяча восемьсот шестьдесят шестого года собрались в парадном зале министерства иностранных дел, ныне можно сыскать среди живых. В этот самый день я праздновал в Томске Герочкин тридцать первый день рождения и понятия не имел, что в Петербурге решается судьба Русской Америки.
        Да-да. Как бы это удивительно не звучало, но возведение англичанами металлургического комбината в Донбассе оказалось напрямую связано с изменением морской доктрины. Но началось все с того дня, и касалось в первую очередь одной шестой части огромной Российской Империи.
        Совещание в МИДе было настолько секретным, что кроме пятерых участников, из зала были удалены секретари и помощники. По этой же причине, никаких протоколов встречи не велось, и мне вообще стало о нем известно только из рассказов Никсы, которому об этом важном событии доносили и отец, император Александр, и великий князь Константин. Потом уже и адмирал Краббе в приватной беседе, под рюмку чая, высказывал свое к тому отношение.
        Итак, час дня. Парадный зал министерства, и пять человек: князь Горчаков, министр финансов Рейтерн, тогда еще вице-адмирал Краббе, великий князь Константин, и император Александр Второй. На повестке дня всего один вопрос: ответ Империи на озвученное через посланника, барона фон Штёкля, предложение правительства САСШ о продаже Аляски.
        Тут самое время будет сказать пару слов о личности собственно непосредственного исполнителя принятого на совещании решения. О австрийском бароне, рожденном в Стамбуле от союза их милости Адреаса фон Штёкль и Марии Пизани, дочери итальянского переводчика на службе в российском посольстве в столице Блистательной Порты, Николаса Пизани. Об Эдуарде Андреевиче Стекле, с пятидесятого года подвязавшегося при русском после в Вашингтоне, Александре Андреевиче Бодиско, а с пятьдесят четвертого, после смерти покровителя, и занявшего его место.
        Уже интересно, не правда ли? Очень уж сильно напоминает биографию небезызвестного в мою первую жизнь, Остапа Ибрагим-Оглы Бендера. И, кстати говоря, Эдуард Штёкль, будучи женатым на американке, дочери одного из конгрессменов, являлся постоянным партнером по игре в карты с госсекретарем американского правительства, господином Уильямом Стюардом. Так что половина сделки была, что называется, в кармане. Оставалось дело за малым: убедить государя передать заокеанскому потенциальному союзнику против Великобритании права на принадлежащие Империи по праву первооткрывателя земли.
        Горчаков и князь Константин полностью поддержали идею. Рейтерна позвали, чтоб он измыслил какую-нибудь систему гарантий в получении средств после продажи. Страна, после Крымской катастрофы была вся в долгах, как в шелках, и вырученные деньги могли тут же уйти кредиторам. Или еще того пуще, американцы, тоже не испытывающии переизбытка средств в истощенной гражданской войной стране, могли существенно затянуть оплату. Что и вовсе принизило бы престиж русской императорской фамилии. А посему, мнением министра финансов никто и не интересовался.
        Вице-адмирал признался лишь, что в настоящее время не в силах обеспечить безопасность заокеанских владений, буде война с Британией разразится вновь. Но для ушей членов императорской семьи, это звучало абсолютно по иному. Одно дело, когда Держава, хоть и впервые за тысячелетнюю свою историю, добровольно отторгнет ненужные ей земли, и совсем другое, когда их попросту отберет кто-то более сильный. Удар по престижу вышел бы колоссальный. Вплоть до временного исключения России из «клуба» Великих Держав.
        Это решило дело. Тем более, что основной кредитор императорской фамилии, английский банкир Ротшильд, через коллегу по ремеслу Рейтерна, довел до царя свои гарантии оплаты. Для чего в Нью-Йорк командировался один и талантливейших сотрудников, прежде возглавлявший один из банков во Франкфурте, Август Бельмонт. Кстати говоря, вскоре в крупнейшем городе САСШ действительно обосновался господин Бельмонт. Как добропорядочный американский финансист, и консультант президента страны по финансовым и экономическим вопросам.
        Было еще кое-что, о чем на том историческом совещании не говорилось, но подразумевалось. Когда Александр заявил о «не менее пяти миллионов золотом», он имел в виду не общую минимальную сумму, за которую может быть продана Аляска, а ту часть, которой императорское правительство сможет невозбранно со стороны кредиторов распоряжаться. То есть, те деньги, которые должны оказаться в казне, а не в сейфах английских мультимиллионеров. Остальная часть цены за изрядный кусок Отчизны, должна была таки отойти Ротшильдам в счет погашения чудовищной задолженности. Переговоры о размере «остальной части» решено было доверить Петербургскому эмиссару английского финансового дома, управляющему Государственного банка Российской Империи, барону Александру Людвиговичу Штиглицу.
        К чести Александра Людвиговича, хоть сделка и сорвалась, но планы, которые Ротшильды имели на Русскую Америку были все-таки реализованы, чем сэкономили стране выплат по займам почти на десять миллионов фунтов стерлингов.
        В общем, дело двигалось в условиях абсолютной, почти небывалой в наше наивное время, секретности, но при этом более чем энергично. Штёгль раздавал взятки, подкупая сенаторов, конгрессменов и прессу, торговался со Стюартом и отбивал в Петербург еженедельные телеграммы. Штиглиц торговался с Ротшильдами. Никса поехал осваивать просторы Сибири, а заодно Туркестана и Синьдзяна, а великий князь Владимир вынашивал вероломные планы по присоединению к Империи австрийской Галиции. Новые территориальные приобретения должны были в какой-то мере компенсировать в глазах общественности постыдную продажу части земель.
        Но тут случилось непредвиденное. Наш «Остап» взбрыкнул, деланно оскорбившись коварной оккупацией австрийской провинции русской армией, и приостановил переговоры. На самом деле все уже было договорено, и требовалось лишь окончательное согласие Александра. Но тот, увлекшись маневрами гвардии в приграничных с Австрией губерниях, на послания не отвечал. Требовались средства для новых взяток, и повод, чтоб привлечь утерянное внимание русского царя.
        Пока выбирали чрезвычайного и полномочного посланника в САСШ. Пока наделяли его полномочиями и организовывали для него корабль, наступило лето шестьдесят седьмого. Париж, открытое ландо и выстрел польского бунтовщика. Государь сделался недееспособным, князь Константин не желал своей властью давать согласие на сделку, опасаясь славы продавца Отчизны, а Никсе, спешащему домой из глубины Сибирских руд, было и вовсе не до какой-то там, хоть и Русской, Америки.
        Потом «бульдожка» Саша стал председателем Совета министров, а я его заместителем. Об американской сделке каким-то образом стало известно банде славянофилов, поднялся такой вой в прессе, для иносказательного обзывания барона Штёгля выбирали такие слова, за которые в приличном обществе ведут к барьеру немедля. Аляска оказалась на слуху, и мне, волею императора Николая Второго, было поручено решить американский вопрос раз и навсегда.
        Я бы и решил, идеи были. Но даже прежде чем успел сесть за стол и составить черновик государственной программы по обустройству заокеанских владений Империи, оказался добровольно-принудительно препровожден в Мраморный дворец, на аудиенцию к великому князю Константину.
        - Мне всегда представлялось, будто бы вы, Герман, скорее относитесь к тем из господ, кто понимает необходимость скорейших преобразований. Не так ли? - едва-едва оторвав взгляд от разложенных по обширному столу бумаг, вместо приветствия, заявил дядя Никсы.
        - Не смею спорить, ваше императорское высочество, - поклонился я. Кланяться тогда еще было непривычно, и от этого получалось как-то не натурально. Людей, с которыми общался сравнительно редко, неизменно это во мне удивляло. Бывало, что и раздражало.
        - В таком случае, вы, должно быть, готовы уже к тому, что общество скорее причислит вас к партии реформаторов, нежели приверженцев старых добрых порядков? Хотите вы того или нет.
        А всему Петербургу с окрестностями было ведомо, что безусловным лидером либералов-реформаторов у нас выступает ни кто иной, как генерал-адмирал и великий князь Константин Николаевич. Я, быть может, даже и хмыкнул бы понимающе в ответ на этакую-то, неприкрытую, попытку вербовки. Хмыкнул бы, если бы не опасался оказаться разменной пешкой в очередной комбинации между Николаем и его строптивым дядей.
        - Готов, ваше императорское высочество, - клюнул носом я. По моему мнению, это должно было означать короткий поклон. Однако, похоже, у Константина было иное мнение. Ну, во всяком случае, судя по лицу. Круглые, на выкате, рыбьи его глаза стали и вовсе уж совиными. - Однако смею надеяться, все-таки зарекомендовать себя скорее в партии императора Николая, чем чьей-либо еще.
        - Вот как? Полагаете, Николай сможет оставаться где-то посередине?
        - Очень на это надеюсь, ваше императорское высочество.
        - Ну-ну, - скривился тот. - Вы, когда людская молва вас к тому вынудит, знаете, куда идти. Я вижу в вас человека полезного, и охотно приму в... клуб вельмож, коим грядущее Державы представляется несколько иным.
        Человек, сумевший сохранить пустующий трон, пока цесаревич преодолевал бесчисленные тысячи верст на пути в столицу, был как никогда в силе. И тешил себя надеждой, что это продлится достаточно долго.
        - Я буду всегда это помнить, ваше императорское высочество.
        Ну не верил я, что благодарность Никсы продлится достаточно долго. Кем бы, каким бы Николай ни был, но уж несмышленышем, заглядывающим в рот дяде по любому серьезному вопросу, он не был абсолютно точно. Ну а я, однажды уже выбрав себе покровителя, не видел причин что-то менять.
        - Но я пригласил вас ныне к себе не за тем, - тяжело выдохнул князь. - Мне теперь же надобно знать, что именно вы планируете делать с этой проклятой Аляской. И прежде чем вы станете излагать какие ни то благоглупости, знайте. Не далее как вчера мне доставили депешу от государственного секретаря САСШ, мистера Стюарта. Он предлагает продолжить переговоры по возмездной передаче наших заокеанских земель, и напоминает, что сумма, о которой они сговорились с нашим посланником, составляет семь с половиною миллионов долларов. Золотом. В Англии на схожую цену для нас уже приготовлено различного la materiel, потребного для надлежащего устройства чугунных путей и механических пароходных депо. Вы, как я слышал, слывете большим сторонником строительства железных дорог. Верно?
        Казна была пустынна. Бюджет, составленный в эпоху безвластия, был невнятным, как бормотание монаха. Жизнь не стояла на месте. Где-то что-то строилось. Люди работали. И все ждали ежемесячное жалование. Семь миллионов золотом здорово бы пригодились. Но это была совершенно не та цена, за кусок земли, с которого баллистические ракеты легко достигли бы абсолютно всех городов США. А военно-морские базы в Новоархангельске контролировали бы всю северную часть Тихого океана. И это я еще о золоте с нефтью, хранящихся в недрах той неприветливой земли, не говорю.
        При курсе рубль с третью за доллар, сумма в семь с половиной миллионов долларов, выглядела немного более привлекательной. Но все равно, учитывая огроменную черную дыру в бюджете, была смехотворно мала.
        Галицийский поход оказался не таким уж и бесплатным. Как и вроде бы страдающие под гнетом австрийской короны русины, оказались не таким уж и сторонниками воссоединения с братьями-славянами. Во всяком случае, потребовались дополнительные расходы на содержание полков, оставленных в несколько не дружелюбной провинции.
        Добавьте сюда еще два подряд неурожайных года. Крестьяне центральных губерний голодали, и ни о каких податях там и речи идти не могло. Больше того! Пришлось открыть-таки военные склады, и начать раздавать зерно, чтоб людям вообще было чего сеять весной. Необходимость в восполнении запасов - новая, не предусмотренная в бюджете, статья расходов. Пусть, это и могло немного обождать. Слава Богу, ни в какой войне Отечество не участвовало.
        В отсутствие на троне государя, вечная палочка-выручалочка тоже не сработала. Я имею в виду, конечно же, иностранные кредиты. Без гарантий царя Штиглиц отказывался занимать у англичан. Французы с австрияками бы и не дали, а пруссы сами считали пфенниги, собирая средства на войну с Францией. Рейтерн, с подачи князя Константина конечно, увеличил выпуск бумажных ассигнаций, что немедленно вызвало падение их курса к серебряному рублю.
        Николаю же, только-только усевшемуся на престол, было пока не до экономики страны. Граф Шувалов, чувствуя слабость власти, вновь поднимал знамена консерваторов. В салонах уже без всяческих иносказаний обсуждали возможность появления в империи представительского органа. Пока, конечно, только лишь аристократической, по типу боярской думы, и только «дабы советом поддержать незыблемость самодержавия и благолепия». И лидер реформаторов, в силах которого все это непотребство прекратить одним движением брови, неожиданно для многих, безмолвствовал. Выражая тем, по общему мнению, молчаливое согласие.
        Вновь стали болтать всякое. В первую очередь - что Великие Реформы де обидели дворянство, и надобно бы дать аристократии больше прав. И что, вот были бы где умудренным опытом мужам сговориться, так и освобождение крестьян вышло бы куда более ладным. Шептались, что царь ныне молод, и как бы, по юности лет, не натворил чего...
        Никсе приходилось вертеться, как ужу на сковороде. А с ним вместе мне. К лету, не иначе как каким-то чудом, следовало найти средства на устройство пышной коронации Николая. А это, как не крутись, миллионов двадцать. Есть разница? Семь с хвостиком за Аляску, и двадцать на коронацию...
        Но в деле русской Америки что-то не сходилось. Князь Константин, всюду выставлявший себя первейшим советником молодого царя, по моему скромному мнению, мог бы найти дела и поважнее, нежели судьба клочка земли у черта на куличках. Хотя бы вот: позатыкать рты слишком уж распоясавшимся ретроградам. Так нет. Выделил время, чтобы притащить меня к себе и прямо заявить, что желает скорейшего избавления Державы от заокеанского довеска.
        В общем, я решил не торопиться и разобраться в вопросе. Что оказалось не особенно сложно. Жаль, мой незаменимый Варешка с семейством, тогда еще из глубин сибирских в столицы не выехал. Так что пришлось напрягать свой собственный детективный нерв.
        Что-то раскопали, по моему приказу, в архивах Санкт-петербургской биржи. Часть сведений удалось выспросить у Рейтерна, еще что-то подсказал глава морского ведомства, Коля Краббе. Хотел еще сделать запрос в Лондон, в правление компании Гудзонова залива, но Егор Егорович Врангель, председатель правления Русско-Американской компании, отговорил. Потому как британцы бы точно не ответили, а о факте запроса непременно великого князя Константина оповестили. И появился бы у сибирского выскочки еще один недоброжелатель. Если не сказать враг.
        Итак, основанная на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков Русско-Американская компания имела государственный превелей на добычу всего ценного на Аляске. Кроме того, для полноценного развития колонии, компания обладала еще целым рядом прав и преимуществ. Например, правом на беспошлинную торговлю с САСШ, Китаем и Японией, строительством кораблей и добычу золота без государственного опробирования. Ну и еще, по заявкам РАК, морское ведомство обязано было предоставлять корабли, для перевозки людей и грузов, с зачислением времени, проведенного в пути, офицерам в выслугу лет. С такими-то преференциями, грех было не задвинуть в темный угол прямого и единственного конкурента в тех неприветливых краях, английскую компанию Гудзонова залива.
        Кстати сказать, в шестьдесят седьмом, после образования Доминиона Канада, дела у КГЗ пошли совсем уж нехорошо. Правление вело переговоры с правительством доминиона о денежной компенсации за принадлежащие компании земли, а акционеры, соответственно, терпеливо дожидались положенных им выплат. И, все шло к тому, что выплаты эти станут весьма и весьма значительными. А ежели на рубли пересчитать, при курсе в почти восемь рублей за фунт, так и вовсе дело пахло миллионами.
        Немудрено, что до пятьдесят шестого года стоимость акций на бирже неуклонно росла. При номинале в сто пятьдесят рублей, за бумагу давали и по триста пятьдесят. Однако же, компания выплачивала до двадцати рублей на одну акцию, и акционеры вовсе не стремились избавиться от этих ценных бумаг. Все изменилось, когда на престол взошел Александр Второй, а председателем Государственного Совета стал большой приверженец всего английского, великий князь Константин.
        Сначала, Госсовет вдруг, ни с того ни с сего, стал затягивать с подтверждением прав и преференций РАК. Соответственно, морское ведомство более не имело оснований выделять компании корабли. В Ново-Архангельске еще не голодали, но дело шло к тому. Прибыли быстро превращались в убытки, а курс акций попросту рухнул. К шестьдесят седьмому, на бирже на бумаги и номинала-то можно было не выручить. Тем не менее, кто-то исподволь все-таки скупал обесценивающиеся акции, не давая тем РАК попросту объявить себя банкротом.
        РАК - компания частная. И, хотя среди акционеров числился и русский Императорский Дом, получить сведения о личностях владельцев, при нежелании правления, не представлялось возможным. Но я умею понимать намеки, а Михаил Христофорович Рейтерн, так и вовсе врать не умеет. Так что в том, что этот неведомый благодетель никто иной, как князь Константин, ничуть не сомневался.
        И вот, незадолго до покушения этого идиота Каракозова на Александра Второго, во время ежегодного собрания акционеров РАК, никому не известный стряпчий, представитель никому не известного совладельца, предложил внести изменения в Устав, открыв тем возможность иностранным подданным владеть частями исконно русского предприятия. Естественно, с благой целью: дабы суда иных государств могли невозбранно поставлять в Новоархангельск продовольствие и прочие припасы для оставшихся без попечения Отчизны колонистов.
        По мне, так вполне логичный ход. И много решающий. Были бы подданные королевы Виктории среди акционеров РАК, ни о каких атаках английского флота на города на Аляске не могло бы идти и речи. А еще того лучше - и вовсе, поменять часть акций РАК на доли в компании Гудзонова залива. Тем самым, практически сливая важнейших игроков на севере Американского континента в одного монополиста. И ежели не переусердствовать, не отдать забесплатно и слишком много, чтоб сохранить за Россией контроль, так и ладно бы вышло.
        Отличный план был у князя Константина! Честь ему и хвала. И даже если он, ко всему прочему, был еще и дольщиком КГЗ, так - а почему нет? Каждый волен распоряжаться своими деньгами по собственному усмотрению. Главное, чтоб это все не за счет казны было...
        Хотя, конечно, методы генерал-адмирал выбрал... неоднозначные. Рейдерский захват чистой воды. И в прибыли оказался бы не только Отечество, но и он сам. План провалился, но ведь ясно же было сразу, что от своего князь не отступит. Не мытьем, так катанием, скупленные по-дешевке акции РАК, так или иначе, но принесут пользу.
        Частью акций владели потомки купцов, когда-то давно это предприятие затеявшие. Частью столичные чиновники. Однако существенная доля оказалась в руках священников. В основном Иркутских, где прежде была расположена штаб-квартира компании. Вот те встали на дыбы! И сумели убедить колеблющихся в том, что от передачи части РАК в руки иностранцев проку не будет, а только позор и разорение. Приватизации Русско-Американской компании по щадящему варианту не произошло. Тем не менее, превелеи РАК подтверждены, и акционеры уже готовят новые кошельки под дивиденды.
        В начале шестьдесят третьего губернатор Аляски князь Дмитрий Петрович Максутов вызывается в Санкт-Петербург по служебным делам. В декабре того же года получает назначение на пост еще и главного управляющего Русской Америки. В мае Максутов с супругой прибывает в Новоархангельск и с энтузиазмом берется за работу.
        А в шестьдесят шестом, сразу после того памятного собрания акционеров РАК, производится в капитаны первого ранга, и резко меняется. Да так, что в столицу, в правление компании приходит послание, подписанное более чем сотней сотрудников РАК. «Максутов же постоянно действует в ущерб компании, не принося никакой пользы ей; страна при нём пребывает в печальном, мрачном положении. Его цель - постоянно преследовать действительно честных людей, которые вынуждены терпеливо сносить все обиды, делаемые им. Его татарский характер постоянно направлен к любостяжанию, и он в течение двух лет набил более сорока сундуков драгоценными пушными товарами, которые и отправил в Россию».
        В шестьдесят седьмом компаньоны тоже прибылей не дождались.
        Потом было то совещание, и Аляску, вместе с обосновавшейся там РАК, решено было продать американцам. За деньги Ротшильда, который никогда ничего не делал в ущерб Британской империи.
        А великий князь Константин становится одним из учредителей Московско-Рязанской железной дороги, на обустройство которой должно были пойти заказанное в Англии оборудование. Оплатить которое планировалось из средств, полученных от продажи Аляски. Он принципиальностью Ротшильдов не отличался.
        Тайное стало явным. Стали понятны причины такого нервозного отношения дяди императора Николая к Русской Америке. Одно только смущало. Что заставило лидера реформаторов затеять этакую сложную комбинацию? К чему это все, если, обладая практически безграничным в империи административным ресурсом, он мог попросту - рескриптом государя - изменить Устав Русско-Американской компании, и этим элегантно закрыть вопрос с безопасностью заокеанских владений. Ну не получил бы он прибылей... Хотя, по моим оценкам, стоимость компенсации казны владельцам РАК приближалась к двум миллионам рублей, а князь владел, чуть ли не пятой ее частью. Четыреста тысяч? В этом суть растянувшейся на десятилетия комбинации? Всего-то?
        Хорошо. А кому должны были отойти активы РАК, буде Аляска таки окажется проданной САСШ? В проекте договора об уступке, об этом очень уж расплывчато было сказано. Тем более, что Русско-Американская компания - организация частная, никаким боком ни Августейшей фамилии, ни правительству империи, отношения не имеющая. Тем более что до банкротства ее так и не довели. Некоторые суммы, поступившие из казны на покрытие убытков - суть компенсация потерь, вызванных нерасторопностью чиновников. Да и оформлены в виде возмездного займа, а вовсе не как акт благотворительности.
        Одним из самых очевидных вариантов - передача недвижимости и активов РАК в загребущие лапки Компании Гудзонова залива. И тут вырисовывается уже совершенно иная картина. По словам председателя правления РАК, Егора Егоровича Врангеля, этот куш оценивается никак не меньше чем в двадцать - тридцать миллионов. Рублей. Серебром. Три с лишним миллиона фунтов стерлинга! Допустим на минуточку существование договора, согласно которому князю Константину отходит... ну пусть четверть от оценочной стоимости вновь приобретаемых КГЗ активов. Мама дорогая! Вот это действительно - деньги! За такую сумму и Родину продашь, не то что кусок льда на краю света.
        Но ведь это все еще не учитывая природные богатства! Пушнина, рыбные промыслы, моржовые зубы и бивни мамонтов. Золото, коего там чуточку меньше чем дохрена. Это уже не миллионы даже, миллиарды! И если бы активным проводником сделки с САСШ был... ну хотя бы князь Горчаков, какие-либо иные мотивы можно было и не искать более. В досье на канцлера Российской Империи, хранящемся в архивах Третьего отделения, прямо, без экивоков, писано: «амбициозен до крайности, самолюбив и честолюбив. Принимает за должное лесть любую, вплоть до грубой и неприкрытой. Россию не любит».
        Но в нашем случае локомотивом продажи части Отечества выступал великий князь. В некотором роде - совладелец Державы. Хозяин. И продать, даже за огромные, колоссальные деньги часть Родины, для него даже не предательство. Хуже. Что-то вроде повторения Иудовых «подвигов».
        Опять же, желал бы Константин единственно оградить достояние страны от возможной оккупации, слив РАК с КГЗ, так и то: можно было бы провернуть куда как проще, без таких безвозвратных потерь и значительно более эффективно. Классика жанра. РАК проводит дополнительную эмиссию акций, которые и меняет на равноценное количество паев КГЗ. И, что самое главное: и овцы целы и волки сыты.
        И что-то мне не верилось, что далекий от биржевой игры и махинаций с акциями князь Константин, сам разработал и осуществил этакую элегантную операцию по рейдерскому захвату блокирующего пакета долей в РАК. Тем более, сам, лично, стал бы торговать землями Империи. Где-то в тени оставался человек, со всей определенностью ведавший суть всего этого Аляскинского кордебалета.
        В тупое, неприкрытое предательство князя интересов Империи, даже верить не хотелось. В конце концов, я же сам, своими глазами видел, как много полезного и нужного сделал Константин для страны. Быть может, деньги могли оказаться приятным бонусом. Довеском, делающим горькую пилюлю чуточку слаще. Следовало разобраться с остальными двумя декларирующимися причин необходимости «уступки». С собственно безопасностью колонии в военном смысле, и с укреплением, едрешкин корень, русско-американской дружбы.
        За разъяснениями по первому пункту я отправился к военному министру Милютину, а по второму к барону Жомейни, товарищу министра иностранных дел.
        В общем, чтоб не затягивать и так уже слишком долгое отступление, сразу скажу: никакой военной опасности Аляски не существовало. Сотрудники РАК вполне были в состоянии организовать оборону и отстоять свои земли без какого-либо участия императорской армии. У Врангеля же мой вопрос и вовсе вызвал чуть ли не истерику. Оккупация?! Оборона? О чем вы?! Единственное, о чем стоило бы жалеть на Аляске - это церкви. Все остальное легко восстанавливается после полного уничтожения. Ибо построено из дерева, коего там немереное количество. Оккупанты должны понимать, что захватывать там просто нечего. А задержаться надолго у неведомого врага там тоже не получится. Туземцы вполне благожелательны к русским, и вряд ли станут снабжать захватчиков продовольствием. А вот пустить стрелу из кустов в незнакомца могут за здорово живешь. Население на Аляске несколько недружелюбно к чужакам...
        С любовью в русско-американских отношениях тоже было не все ладно. Пока в САСШ бушевала гражданская война, в окрестностях Русской Америки еще было боле или менее тихо. А вот сразу после началось нечто совершено невообразимое. Американцы в наглую вели промысел в наших водах. Все чаще с восточного предела Российской Империи доносились сведения о настоящих пиратских нападениях на поселения. И англичане, ближайшая база которых, в Гонконге, была все-таки далековато для систематических рейдов, тут совершенно не причем. Грабители укрывались от преследования немногочисленными вооруженными судами РАК в американских портах. Доходило до того, что на русских островах водружались звездно-полосатые флаги, как на завоеванной территории.
        Так что, чего бы ни говорилось во дворцах, не заявлялось во время пышных приемов, неофициально правительство нашего заокеанского «друга» придерживалось политики постепенного выдавливания империи с Американского континента. И если это дружба, то что тогда будет если между двумя странами вспыхнет искра вражды?
        Будь у России в Тихом океане сильный флот, все было бы совершенно по-другому. Отловить десяток пиратских шхун, предать суду, да и развешать лиходеев по реям, так, глядишь, другим и неповадно будет хулиганить. Только где его взять, этот сильный флот? У нас пока и в европейских-то морях три древних калоши в шесть рядов...
        В общем, довольно скоро я пришел к выводу, что суть всей суеты вокруг американских владений империи - деньги и ничего кроме денег. А раз дело касалось не просто каких-то сумм, а сумм очень и очень больших, то без участия года три уже как ушедшего в отставку с поста председателя Государственного Банка империи, барона Александра Штиглица, никак не обойтись. Более пятидесяти миллионов личного капитала, обширные связи с ведущими финансовыми домами Европы, и с семьей Ротшильдов в частности и титул личного банкира русского императорского дома - достаточно веские причины для моих выводов, не правда ли?
        Как ни странно, набиться на обед в дом Штиглицей на Английской набережной, шестьдесят восемь, удалось без проблем. Напомню, нас с Александром Людвиговичем связывали кое-какие дела, касающиеся строительства Транссибирской железной дороги. И, признаться, попытки Штиглица получить за счет моей чугунки деньги из казны, мною были пресечены несколько грубовато. Однако это был просто бизнес, ничего личного. Ну не дополучил богатейший человек страны лишние пару сотен тысяч рублей. Так что с того? Не потерял же. Мы все так же продолжали раскланиваться, повстречавшись на приемах или в залах немецкого ресторана дяди Карла. Несколько раз даже перекидывались парой ничего не значащих фраз. Просто избегали общих дел, и только.
        В доме барона мне прежде побывать не довелось. Хотя я, конечно же, много слышал об этом скромном снаружи, но по-царски роскошном внутри строении. Анфиладу парадных помещений бельэтажа открывал великолепный белый зал со статуями кариатид, поддерживающих вычурно украшенные балки потолка и огромным, ростовым портретом императора Александра Второго. Далее следовали парадная приемная, голубая гостиная с камином из мрамора и картинами, которым, как по мне, место было скорее в каком-нибудь музее, но никак не в доме банкира.
        Вообще, все помещения, которыми провел меня молчаливый дворецкий, были лишены некоего духа, присущего жилому дому. Нигде не виднелось корзинки с оставленным до вечера вязанием, или детской игрушки забытой на роскошном диване. И запах. Всюду стояли вазы с живыми цветами, но ими совершенно не пахло. Как в музее. Поймал себя на хулиганском желании перевернуть первую из попавшихся вычурных банкеток, с тем чтоб отыскать инвентарный номер.
        И наконец - столовая с накрытым столом, за которым меня уже ждал благодушно улыбавшийся барон.
        - Вам не позавидуешь, мой друг, - хихикнул Щтиглиц после первой перемены блюд. - Теперь чего бы вы ни сделали, какое бы решение американского вопроса ни предложили молодому императору, все будет не хорошо.
        - Отчего же, любезный Александр Людвигович? - технически мы были с ним в равном положении. Он ушел в отставку с чином действительного тайного советника, коий я получил при назначении на должность товарища председателя Совета министров империи. Мое личное состояние давно перевалило за отметку в пятнадцать миллионов, а его за пятьдесят, так я и моложе его. Было еще время наверстать. Так что говорить мы могли свободно, если даже не откровенно.
        - Ежели вы примете доводы Константина Николаевича и, так же, как великий князь, сделаетесь сторонником скорейшего избавления от американских земель, так станут болтать, что вы, Герман Густавович, немец, продавший русские земли, - прямо заявил банкир. - А коли станете искать иной путь, так в записные недоброжелатели царского дяди попадете. Он, как мне говорили, изрядно вас ценит. Однако же не тогда, как дело касается заокеанского куска неприятностей.
        - Превосходно, - скривился я. - Однако же признайтесь, это вы внушили князю мысль о необходимости избавиться от русской Америки?
        - Что с того? - пожал плечами Штиглиц. - Не верьте досужим сплетням, Герман Густавович. Я, знаете ли, рожден был в России, и, как и прочие подданные императора, забочусь по мере сил о преуспевании Отчизны.
        - Вот как? - даже слегка растерялся я. - Чем же владение Аляской может навредить Отчизне?
        - Ах, причем тут Аляска, - отмахнулся серебряной с позолотой ложкой хозяин дома. - Она не более чем товар, за который дается изрядная цена. Надеюсь, вы успели ознакомиться с финансовым положением империи? Сколько ныне составляет государственный долг? Сто миллионов?
        - Девяносто два.
        - Девяносто два, - повторил за мной Штиглиц. - Сократили на восемь миллионов за полгода. Похвально. А вот братья Ротшильды готовы были списать шестьдесят, коли сделка со Стюартом и правительством САСШ состоялась бы. Вот так-то!
        - Изрядно. А эти маневры с акциями РАК...
        - Пффф, - хрюкнул носом Александр Людвигович. - Господи Всемогущий! Да это же сущая мелочь. Маленький презент великому князю...
        - И кость собакам, коли стали бы искать виноватого, - тихо добавил я.
        - И это тоже, - и не подумал оправдываться богатейший человек в империи. - Я лично не получил бы с этой операции и гнутого пфеннига.
        - О да, - понимающе улыбнулся я. - Вы всего лишь все это организовали.
        - Все верно, - отчего-то совершенно серьезно выговорил Штиглиц. - Поймите же, наконец! Продать Аляску должен был этот проходимец Стёкль. Протолкнуть сделку и получить личную выгоду - великий князь Константин. А я, я должен был остаться в истории человеком, сбросившим с России ярмо непосильного внешнего долга!
        После обеда я в доме Штиглица не задержался. Хотя нам, безусловно нашлось бы о чем поговорить помимо махинаций с Аляской. И отставной глава Госбанка и я были приверженцами строительства везде, где только можно, транспортной инфраструктуры и промышленности, и готовы были вкладывать в это деньги. Вот только одно но! Никаких дел с этим господином, тщательнейшим образом просчитывавшим свой след в Истории, я иметь не желал. Противно было. Слишком уж сильно различались наши с ним представления о патриотизме.
        «Разведданными» удалось поделиться с императором уже спустя пару дней. Сначала изложил в общих чертах, а после поделился и штиглицивским видением ситуации. Это я о том, что какой бы проект решения аляскинской проблемы я не предложил, все будет не хорошо. Куда ни кинь - везде клин. Или обвинят в распродаже Родины, или накрепко рассорят с князем Константином. На этом сделал особый акцент. В конце концов, я человек молодого царя, пока еще не особенно крепко сидящего на троне. Обиды старших членов императорской семьи на меня, воспримутся в обществе, как признаки охлаждения отношений Николая с дядьями. Что в тот момент было никому не нужно.
        - Хорошо, - сказал Никса. Он всегда так говорил, когда не знал что сказать. Еще это означало, что информация будет тщательно обдумана, и принято решение. Зачастую, несколько... гм... ассиметричное. А иногда и вовсе неожиданное. - Тем не менее, Герман Густавович, представьте ваш прожект решения как можно скорее. Довольно будет и общих тезисов, без проработки нюансов. Дело выходит... более политическим, чем мне прежде представлялось. Учтите и это, а не одни лишь выгоды в финансовом плане.
        - Будет исполнено, Ваше императорское величество, - поклонился я. - К завтрашнему докладу все будет готово.
        - Да-да, - чуть улыбнулся Николай. - Завтра, это будет вполне вовремя.
        Ого! Видно проблема действительно пятки припекала, раз дело дошло до «завтра». Обычным-то образом у нас все месяцами, а то и годами прожекты рассматривались. Бесчисленные комиссии создавались, на которых слов говорилось больше чем на каком-нибудь съезде КПСС. И все ради решения какого-нибудь пустяка, вроде сооружения очередного памятника Петру Великому в Воронеже.
        Сколько в крови русских императоров осталось русской крови? Капля? Не думаю, что больше. Педантичность, аккуратность, способность обходиться малым и запредельная работоспособность - качества, вне всяких сомнений, встречающиеся и в русских людях. Но не из поколения в поколение. Не двести же лет подряд в одной семье! А, начиная с Петра, среди Романовых ленивцев, да или хотя бы и просто избегающих заниматься государственными делами, не встречалось.
        Вот и Николай, принявший эстафету бремени государственной власти, такой. Аккуратный, педантичный и сжигающий себя в заботах об Отчизне. Как-то сам собой вышло, что доклад о состоянии гражданского правления империей я должен был делать через день, не исключая выходные и праздничные дни, в восемь утра. В восемь часов, ноль-ноль минут. И за полминуты до этого, кто-нибудь из целого отряда императорских секретарей отворял двери кабинета и приглашал меня внутрь.
        - Что-то срочное? - поинтересовался Николай, после приличествующих случаю приветствий.
        - Ничего, что не могло бы обождать до следующего доклада, ваше императорское величество, - ободряюще улыбнулся я и ловко вытащил из папки лист с тезисами прожекта по урегулированию аляскинской проблемы. - Аляска, ваше императорское величество.
        Никса резко, выдернул бумагу у меня из пальцев и впился глазами в текст.
        - Да, - расслабился он, вникнув в суть идеи. - Свободная экономическая зона с размещением акций РАК на Лондонской бирже. Отлично. Но этого мало, Герман. Ныне нам надобно как-то... стакнуться с Британией. Как ты говорил? Найти точки соприкосновения. Идеально было бы вовлечь подданных королевы Виктории в инвестиции в наши акционерные общества. Есть идеи?
        - Нужно... гм... вовлечь кого-то конкретно, Николай Александрович, - обращение по имени было неким знаком, что разговор приватный и мне не обязательно выговаривать все эти «ваше императорское величество», после каждого слова. - Или требуется организовать общую привлекательность инвестирования средств в Россию для англичан?
        - О! - вскину брови царь. И засмеялся. - А это вообще возможно? Общая привлекательность...
        Николай причмокнул, словно бы пробуя новый термин на вкус.
        - Список господ, кои должны будут в ближайшее же время получить внушительные пакеты акций предприятий в империи, будет подготовлен и доставлен в вашу канцелярию, Герман, - наконец, решил император. - Однако же и эту вашу... общую привлекательность постарайтесь организовать. Нам ныне не помешают господа в Лондоне, вполне лояльно относящиеся к России. А если при одной только мысли о войне с нами, у джентльменов боль в кошелях проявлялась, и свой этот... парламент жалобами заваливали, так и вовсе чудно бы вышло.
        Конечно же, я принял пожелание императора к сведению, благо тут спешки не было, и немедленного результата от меня никто и требовать не посмел. Однако и сам не ожидал, что события закрутятся уже очень скоро натуральнейшим калейдоскопом.
        У императрицы Марии Федоровны была фрейлина, Дашенька Ливен. Чей тогда еще жених, генерал-майор и член Инженерного Комитета военного ведомства, Оттомар Борисович Герн, был занят конструированием выпускных труб для «изобретенных» однажды мною самодвижущихся мин, и по этому поводу, частенько донимавший меня всякими техническими глупостями. Так вот, она поделилась с высочайшей покровительницей известием, что дескать в Петербург прибыл известный в Британии купец и инженер, желающий подыскать в России место для строительства железоделательных заводов. И звали этого британца ни как иначе, а Джон Хьюз. Или, как его немедленно обозвали в столице - Юз. Грех было не использовать этакий-то шанс. Тем более, что в местности, несколько позже ставшей одним из центров сталелитейной промышленности Юга России, тогда еще о будущей индустриализации, что называется: ни сном, ни духом...
        Юзовка. Донецк. Ну, кто в мое время не слышал об отважном англичанине, рискнувшем вложить более трехсот тысяч фунтов - целое состояние - в возведение на пустом месте промышленного гиганта?! И я слышал. Вот уж не думал никогда, что доведется с этим иностранцем познакомиться лично.
        В общем, все завертелось. Высочайшее благословление предоставлению англичанам концессий и разрешений было получено в кратчайшие сроки. Обер-церемониймейстер двора, светлейший князь, Павел Иванович Ливен, на чьих землях располагались интересующие будущих акционеров территории, тоже подписал необходимые бумаги без лишних капризов.
        Князь Константин, начавший было косо поглядывать в мою сторону в связи с американскими делами, несколько оттаял. И даже, при очередной личной встрече, изволил порекомендовать привлечь в акционеры нового русско-английского предприятия некоторых господ. Еще нескольких добавил лично император.
        Ну и я - тоже решил поучаствовать. Хотя, признаться, некоторые аспекты, четко прописанные в проекте Устава Новороссийского общества каменноугольного, железного и рельсового производства, и вызывали сомнения. Например, британцы настаивали на том, чтобы завод ни в коем случае не занимался выпуском продукции военного назначения. Ни стальных листов для строительства военных кораблей на Черном море, ни пушек, ни оружейной стали. Зато, обратив внимание Николая на это печальное обстоятельство, удалось буквально за бесценок скупить убыточные железоделательные заводы по соседству с будущей Юзовкой.
        Проектом предусматривался начальный капитал общества в триста тысяч английских фунтов, разделенный на шесть тысяч акций. При личной встрече с мистером Хьюзом, усомнился в том, что даже трех миллионов рублей станет довольно для строительства всего запланированного. Предложил увеличить капитал до пятисот тысяч, ну и гарантировал инвестиции недостающего. Два миллиона у меня как раз неприкаянными оставались. Ждали своего часа на счетах Сибирского Торгово-промышленного банка.
        Объяснил еще, что существенную часть долей Общества, по старой русской традиции, придется передать в дар некоторым весьма уважаемым господам, а не продать с торгов на бирже, как это себе навыдумывал иностранец. И пусть, это будут лишь привилегированные акции, то есть не дающие своим обладателям право голоса на собраниях, но ведь и денег в казну предприятия они не принесут.
        Хьюз согласился. Кто же от денег отказывался.
        От долей в пока еще виртуальном заводе в глухом углу необъятной России, как ни странно, не отказались ни господа в Великобритании, ни в Санкт-Петербурге. Часть акций, как по мне, так была роздана вполне за дело. Того же Хьюза взять с его пятью сотнями. Или других английских инженеров вроде братьев Джона и Дэниела Гуч, передавших взамен чертежи новейшего железнодорожного локомотива, или Томаса Брасси с Александром Огилви, впоследствии строивших всю транспортную инфраструктуру Донецка. Джозеф Уирворт, изобретатель полигональной нарезки, охотно поделился с нами чертежами станков, для выделывания своего открытия, и получил сотню акций. Еще несколько английских джентльменов попросту купили акции при их размещении на бирже.
        Князь Ливен, если бы не мои инвестиции, стал бы крупнейшим акционером. А так, получилось, что мы с ним разделили это сомнительное достижение. Все отличие в том, что мне это стоило двух миллионов рублей, а ему - подписи под договором об аренде земель.
        Когда обзавестись акциями изъявил желание Оттомар Борисович Герн, никто возражать не стал. Выделили сто штук. Тем более что он обязался все-таки за них заплатить. Позже. Частями. Лучше всего с будущих дивидендов.
        Однако введение в состав акционеров русского генерала позволило добавить туда и английского контр-адмирала. Сэра Уильяма Солстонстола Вайсмэна, чья небольшая, но очень агрессивно настроенная эскадра однажды, год спустя, неожиданно свалилась на голову промышлявшим в русских американских водах пиратам. Правление РАК с удовольствием приобрело трофейные корабли, и, совершенно безвозмездно выстроило виселицы для пиратских главарей. О том, что уважаемый морской офицер и командир британкой эскадры к тому времени был еще и акционером обновленной Русско-Американской Компании, широкой общественности не оглашали. Да и какая разница? Пираты - они и есть пираты, где бы они лихоимством не занимались. И всем известно, что королевский флот ведет с ними настоящую войну в южных морях.
        Другой князь, Сергей Викторович Кочубей, любезно согласился поменять имеющуюся в его распоряжении государственную концессию на поставку рельс для строящихся железных дорог на двести сорок тысяч рублей. Просил больше, но удовлетворился этой суммой, после разговора тет-а-тет с Великим Князем Константином и назначения почетным председателем совета акционеров Общества.
        Печально только, что акция примирения с джентльменами из Туманного Альбиона на этом не закончилась. Созданные нашими кораблестроителями чертежи первого в серии миноносца «Взрыв» немедленно оказались в Лондоне. И тот факт, что взамен мы получили схемы их варианта судна того же класса, миноносца «Лайтинг», ничуть безудержность наших англоманов не извиняет.
        И снова жизнь вносит свои коррективы даже в самые благие устремления. Это я про то, что жажда наживы способна сметать на своем пути любые преграды, и что-либо с этим поделать не имеется решительно никакой возможности. Не так давно, скрывшись за потрясшими всю страну вестями о болезни, а потоми смерти Великого Императора, промелькнула новость, о неком Сэмуэле Гувере, подданный Великобритании и купец первой гильдии. Я, быть может и пропустил бы заметку мимо внимания, кабы не зацепился за знакомое имя докучавшего мне еще в Томске иностранца. Так вот. Он пытался вывезти из России полный груз - трюмы корабля были забиты до верха - листовую и прокатную сталь произведенные Новороссийским Обществом. По мнению экспертов, железо было вполне пригодно для строительства военных судов. Груз и корабль были арестованы до выяснения обстоятельств. Но каково же было мое удивление, когда, спустя месяц, стало известно, что англичанин выиграл суд, доказав, что честно купил сталь на заводе Юза, не является акционером Общества, и посему не обязан следовать букве и духу Устава Общества. Что автоматически даем ему, Гуверу,
право перепродать сталь всякому, кто предложит хорошую цену.
        Прецедент! Да еще какой! Дающий право морскому министерству, понятное дело - через посредников, заказывать и использовать качественную продукцию донецких предприятий для строительства кораблей на Черном море!
        Конечно, я тот час же предложил князю Константину свои услуги. Как акционер, я имел возможность выбирать лучшее и покупать по самой низкой из возможных цене. И мне вовсе не трудно было организовать еще одного, хоть бы даже и фиктивного, посредника. Генерал-адмирал обещел тщательнейшим образом все обдумать, но до сих пор так ни к какому решению и не пришел. Именно об этом спрашивал морского министра, и знал, что он понимает, о чем я.
        В общем, отступился я. Не хотят с юзовским железом мухлевать, так оно и ладно. Летом золотой костыль в смычку строившегося сразу с двух сторон железного пути от Нижнего Новгорода до Томска и далее, до Красноярска планировал ехать забивать. А уж потом, пойдут по свеженькой чугунке в Россию и сталь, и хлеб, и иные богатств Сибири с Уралом.
        Откланялся, получив прежде клятвенные заверения, что подполковник Самойлов, Николай Андреевич, главный кораблестроитель и конструктор серии новейших броненосцев, не сочтет за труд предъявить мне схемы с внесенными изменениями, прежде чем вынесет их на суд инженерной комиссии.
        Восемнадцатого мая Регент Российской Империи, великий князь Александр Александрович встретился в Берлине с германским императором, Вильгельмом. Понятия не имею, чего там такого этакого сморозил или наобещал наш Бульдожка престарелому монарху, но уже в понедельник, девятнадцатого, статс-секретарь иностранных дел, Бернхард Эрнст фон Бюлов, объявил послу Французской республики, Анри де Гонто, маркизу Бирону о намерении Германской Империи начать военные действия. Пушки еще не сделали ни единого залпа, а Европа уже содрогнулась. Обывателям казалось, будто бы гром грянул буквально ниоткуда. С чистого неба.
        §5.8. Июньские разговоры
        С середины мая столица поумерила пыл. Город словно бы впадал в спячку, распихивая прочь наиболее энергичных своих жителей. Гвардия отправилась на маневры, аристократы из тех, что побогаче, в Европу. Остальные, напуганные приближающимся жарким и душным летом, засобирались на дачи или в имения.
        Всяческая деятельность в присутствиях гражданского правления теплилась едва-едва. Как бы через силу. В преддверии летних отпусков даже самые простые поручения исполнялись с совершенно невозможными задержками и спустя рукава. Иного же добиться от людей, что называется - сидевших на чемоданах и картонках с летними шляпками, часто оказывалось совершеннейшее невозможно.
        Да я и не настаивал. Появилась возможность больше бывать дома. Проводить время с семьей, играть в детьми. Особенно много разговаривать со старшим сыном, Герочкой, собиравшимся этим летом сопровождать юного императора Александра Третьего на все время отдыха в крымской Ливадии. Отправляться куда-либо без друга, Саша решительно отказался, что вызвало ураганный обстрел вашего покорного слуги подозрительными взглядами придворных, но никак не могло повлиять на ситуацию. Тем более что Дагмар, после объявления Берлином войны Франции и оправдывающихся надежд на решительное улучшение финансового положения вдовствующей императрицы, отнеслась к капризу сына с пониманием.
        Наденька с Сашенькой тоже должны были оправиться прочь из Петербурга. Этим летом в поместье Манезеев, что у села Березки, Вышневолоцкого уезда Тверской губернии должна была собраться приятная во всех отношениях компания дам с детьми. Туда же была приглашена и Наденька. Мне оставалось лишь сопроводить семью до места назначения, провести в гостеприимном доме несколько дней, и далее заниматься запланированными на лето делами.
        Двадцать второго мая отпраздновали именины тещи. Пятьдесят три - в двадцать первом веке возраст даже еще не пенсионный, теперь же - воспринимался чуть ли не порогом сознательной, без выпадения в маразм или в старческий инфантилизм, жизни. Хотя, нужно признать, выглядела Эмилия Вениаминовна Якобсон очень живой и совсем-совсем не старой. Этакой милой тетушкой с хитрыми, до невозможности, глазами полкового интенданта.
        После, приняли у себя родственников по линии отца. Младших братьев Карла Васильевича, бессменного секретаря принца Ольденбургского, с домочадцами, и Эдуарда Васильевича с детьми. Ну и конечно же брата Морица, генерал-майора и командира отдельной штурмовой дивизии, чья организация и вооружение имело существенные отличия от принятых в русской императорской армии.
        Экспериментальной, так сказать. Много пушек, два пулемета на каждую роту и две дюжины влекомых локомобильными тягачами сухопутные поездов в качестве мобильной базы снабжения. Была идея построить старшему брату еще и десяток бронированных паровых сараев в качестве машин прорыва, но тут уж сам Мориц воспротивился. Он у нас мужчина, конечно же, боевой, орденоносец и герой туркестанской войны, но еще и человек тонкой душевной организации. И в его голове решительно не укладывалось, как может в дивизии механиков и артиллеристов быть едва ли не больше чем простых солдат с винтовками и штыками.
        Генералу-майору Лерхе, по правде говоря, было грех жаловаться. Во-первых, не у всякого подразделения в русской армии в качестве шефа-покровителя выступает самолично государь император. Сперва - Николай. Теперь, так сказать - по наследству, юный Александр. Во-вторых, с засильем технических специалистов Мориц тоже погорячился. И пушек у него пока только на две нормальные батареи еле-еле наберется, и пулеметов всего с десяток, и локомобиль только один, который к моменту окончательного формирования дивизии наверняка развалится. Как, впрочем, и пушки с пулеметами. Ибо используют все это высокотехнологическое добро пока что исключительно, как учебные пособия.
        Негде нам было взять тысячу толковых пулеметчиков и механиков для паровых тягачей. И артиллеристов, знакомых с теорией прицельной загоризонтальной стрельбы. Всему приходилось учить вчерашних крестьян и выпускников кадетских училищ.
        Хорошо посидели. Коньяку выпили по паре бокалов. Обсудили войну, которая вот-вот должна была полыхнуть в Европе. Конечно же - армии стран участниц. Причем тут наши мнения отличались разительно. И дядья, и Мориц были абсолютно и полностью уверены, что прусская армия сильнейшая в мире, и потомки гордых галлов ей не соперники. И что, с момента, когда германская армия начнет-таки боевые действия, и до оккупации Парижа не пройдет и трех, максимум - четырех месяцев. В любом случае, уже осенью весь мир станет гадать, сколь велика окажется контрибуция Франции.
        Я же утверждал, что эта война станет совершенно иной, и что бравые марши с развернутыми знаменами, генеральные сражения и лихие кавалерийские атаки отходят в прошлое. Что теперь война станет скорее битвой экономик, и главной силой страны станут считать то, сколь много фабрики могут выдать сапог, снарядов и патронов. И вот если смотреть с этой точки зрения, то превосходство Германии не выглядит таким уж подавляющим. «Накаркал» страшную затяжную - года на три - войну, с горами трупов и миллионами раненых.
        Мориц, кинулся было спорить, но меня неожиданно поддержал Карл Васильевич. Рассказал о том, принц Ольденбургский, все еще числившийся неофициальным покровителем семьи Лерхе, так же убежден в особой кровавости грядущей франко-германской войны. Новейшие скорострельные пушки, от которых невозможно укрыться иначе как закопавшись в землю на два-три ярда. Пулеметные митральезы, показавшие себя во время Североамериканской гражданской войны, настоящими мясорубками. Новейшие винтовки и мины.
        - Уже после изобретения инженерами Круппа нарезной казнозарядной пушки, всяческие военные действия в Европе следовало бы запретить, - процитировал принца Карл Васильевич. - Как совершенно бесчеловечные и бессмысленные. Победа, в результате которой на ступенях храмов добавится десятки инвалидов, а целые поля придется отдать под могилы, не сделает чести никакой стране!
        Тем не менее, Петр Георгиевич, как реалист, понимает, что не в силах остановить кровавую жатву. Но, как гуманист, просто обязан хотя бы попытаться помочь сотням тысяч раненым на полях грядущих сражений. В первую очередь, путем организации добровольных медицинских отрядов, по образу и подобию международного Общества Красного Креста. Тем более, что в этих, безусловно добродетельных, устремлениях Петра Ольденбургского неожиданно активно поддержал Великий князь Владимир.
        Тут мы с Морицем переглянулись. Это Петр Георгиевич Ольденбургский, мог воспринять помощь князя Владимира, как вполне естественный душевный порыв. Но мыто с братом легко могли предположить, какими именно соображениями руководствовался глава Имперской Службы Безопасности.
        Теперь уже осторожно затронули тему внутренней политики и влияние той или иной партии на членов Регентского Совета. Рассказал родне о пакете ратифицированных все-таки регентами законов, которые готовились еще при жизни Николая Великого. О вводимом с осени подоходном налоге, сборах за дворянское звание и отмене податей, естественно, вместе с недоимками. О начале организации Российской Императорской Зерноторговой Компании, которая должна была монополизировать всю внешнеторговую торговлю хлебом.
        Дядьям информация наверняка пригодилась бы, в силу места их службы. Особенно Эдуарду Васильевичу, с шестьдесят четвертого начальствующего в Велико-Новгородской губернии. И, по совместительству, являющегося почетным жителем города Череповец. А учитывая тот факт, что в самый разгар очередного всемирного финансового кризиса, в семьдесят втором году, в этом самом Череповце принялись строить порт, судостроительные мастерские и верфи, способные строить морские суда, так и интерес к военным поставкам странам участницам конфликта у дяди присутствовал.
        Так сказать, инициатором череповецких морских дел, был первогильдейный купец Иван Андреевич Милютин. Как ни странно - совершенно не родственник нашему военному министру. Просто однофамилец, и человек поистине министерской энергии. Шутка ли!? В еда ли не заштатном, не более тысячи жителей, городке выстроить морской порт и верфь, за которые и в Европе стыдно бы не было.
        Вот как такое славное дело было не поддержать? Купец обратился к губернатору за поддержкой. Тот, по-родственному, ко мне. В итоге в Череповец отправился жить и работать один из родственников моего томского датчанина Магнуса, а мы с Эдуардом Васильевичем стали акционерами «Торгового пароходства братьев Милютиных и Компания». Стоило это сущих мелочей. Вовремя подсунутых императору Николаю бумаг и трехсот тысяч серебром в качестве взноса в общее дело. Зато уже теперь Пароходству принадлежат три морских пароходных торговых брига собственной постройки, исправно таскающих хлеб с Волги в Англию. Прошедшей осенью на верфи заложили четвертый корабль, и еще два - пока в планах. И это еще не учитывая сотню с лишним корабликов речных. Прибыль пока не слишком велика, но отрадно стабильна. А ежели перенаправить суда на поставки в Германию, куда путь вполовину короче, так и того пуще будет.
        Так что дядьям было интересно, а вот Мориц откровенно заскучал. Пришлось резко менять тему: невинно поинтересоваться у брата, когда он представит родственникам некую таинственную даму, в обществе которой его видели уже несколько раз.
        - Это, Герман, просто мистика какая-то, - полыхнул щеками, усатый - так что сам Буденный бы позавидовал - генерал. - Не ты первый кто спрашивает меня о какой-то даме, которая будто бы пленила сердце старого холостяка. Однако с чего вы это взяли? Я с одной и той же, да еще и несколько раз... Брат? За мной что? Следят?
        - И за мной следят, - пожал я плечами. - Эка невидаль. Слава Господу нашему, мы с тобой, брат, не мелкие лавошники, чьи проделки совершеннейшее никому не интересны. Я вице-канцлер Великой Империи. Ты - командир дивизии, вооруженной новейшим, самым современным и разрушительным оружием в нашей армии. Как же за нами не приглядывать?!
        - Истинно так, - хмыкнул дядя Карл. - И за мной, и за Эдди, тоже следят. Сын моего патрона, Сашенька, командир Преображенского полка. Коленька тринадцатым гусарским начальствует. У тебя, Мориц, и того подавно людишек в подчинении. Три полка? Четыре?! Четыре! Тысяч десять солдатиков поди? Вот-вот. Вздумай мы измыслить что-нибудь недоброе, много бы шуму могли учинить.
        - Одно дело - по службе, - продолжал горячиться Мориц. - Тут бы пусть. Тут бы следят, или не следят - все одно. Мне скрывать нечего. Но подсматривать, когда я с дамой! Это же моветон! Совершенно невозможно!
        - Да уж, - заржал во весь голос дядя Эдди. - Экая тяжелая работа! Подсматривать за свиданием с дамой!
        Сказать по правде, благодаря людям князя Владимира, я уже был прекрасно осведомлен, что там за дама, и в каких они с Морицем отношениях. Но тыкать этим знанием в лицо яростно все отрицавшему брату, конечно же, и не подумал. Убедился лишь, что совершенно постороннюю, временную женщину, бравый вояка так активно защищать бы не стал. Тем более что была еще одна, всем интересная тема для обсуждения. Ну конечно, вечная - о детях.
        Здесь дядьям, в отличие от нашего бравого генерала, было чем похвастаться. Шесть юных кузенов и три кузины были у нас с Морицем. У дяди Эдди три сына и дочь. У Карла Васильевича и того пуще - четыре сына и две дочери. Парни, все как один, обучались в Училище Правоведения, и заботливые папаши уже сейчас активно интересовались подходящими молодым Лерхе местами. А я разве против? У нас с Наденькой одних заводов с десяток. А еще прииски, рудники и обширные землевладения. И везде требуются грамотные сотрудники. Если же ребята видят себя не иначе как государевыми людьми, так и тут, учитывая мое положение, за протекцией дело не постоит. Сразу начальственных мест, понятное дело, кузенам не видать, как своих ушей. Но места с перспективой карьерного роста подобрать не особенно сложно.
        Создалось впечатление, что дядья и приезжали только ради этого вот, о судьбе сыновей, разговора. Получили гарантии полнейшего моего участия и тут же засобирались. Эдуард Васильевич отговорился купленным еще накануне жетоном в первоклассный вагон, а дядя Карл будто бы поспешил обрадовать страдавшую в неведении супругу. Можно подумать принц Ольденбургский не помог бы новому поколению Лерхе заполучить приличествующие места! Немецкий прагматизм во всей своей красе. Сделал дело - гуляй смело.
        Мориц остался. Слава Господу, было с кем допить открытую бутылку коньяка. Ну и поговорить по душам. И о войне, и об экспериментальной дивизии, и о грядущем походе на Балканы и о роли в нем штурмовых подразделений.
        Попробовал было, по-свойски, по-братски, допытаться о планах генерала на ту самую таинственную даму, но был добродушно и беззлобно послан пешим эротическим маршрутом. В лучших традициях морского министра, и соответствующих выражениях.
        На шум пришла Наденька, и велела мальчикам не ссориться. И мы послушались. Потому что беременных женщин нельзя расстраивать, а в бутылке еще было довольно благородного напитка.
        Она еще около часа сидела с нами, видимо опасаясь, что мы снова начнем спорить. И мы бы непременно начали. Уж слишком отличалось наше с Морицем отношение к... да практически ко всему. К армии, к стране, к власти, и, конечно же, к тому пути, коим должна следовать Держава в светлое будущее. И ничего тут не поделаешь. Ныне у каждого, взявшегося раздумывать о судьбах Отечества, имелся свой взгляд. А, сидя в удобном кресле, с бокалом благородного напитка в руке, мы во все времена большущие специалисты в тактике и стратегии вооруженных конфликтов.
        Только в тот раз, ссориться со старшим братом не хотелось. Коньяк ли, или общая умиротворяющая обстановка тому виной, но так хорошо вдруг стало на душе. Так казалось правильным сидеть вот этак, в тепле и уюте с двумя самыми родными людьми на свете, не считая отпрысков конечно. Дурацкие тараканьи усищи генерала кои-то веки перестали раздражать глаз, а плавные, спокойные движения беременной жены едва-едва не выдавили из глаз слезы умиления.
        Подумал еще тогда, решил, что обязательно нужно пригласить Наденьку на встречу с вышедшим, наконец, в отставку Вениамином Асташевым. Теперь, свободный от службы офицером свиты Великого князя Николая Николаевича, Веня подговаривал открыть в Санкт-Петербурге отделение Сибирского Торгово-Промышленного банка. Домой, в Томск он возвращаться желанием не горел, а беспокойная душа запрещала праздно наслаждаться весьма и весьма существенными доходами от доставшихся в наследство предприятий.
        Что банк? СТПБ конечно аккумулировал существенную часть моих, да и Асташева, капиталов. Но не все. Далеко не все. Даже не четверть. Я же намеревался взвалить на отставника груз куда более тяжелый: управление всей нашей с Надеждой Ивановной промышленно-финансовой империей. И, для начала, хотел поручить бывшему полковнику организацию поставок в воюющие страны. Сразу. И в Германию, и во Францию. Да еще так, чтоб одни и не подозревали о других. Благо механизмы этого «фокуса» я уже приготовил.
        Судя по всему, тут и банк пригодится. Хотя бы уже потому, что зловредные немцы привычку взяли производить окончательный расчет с русскими поставщиками только после пересечения товарами границы. Купцам приходилось делать существенные вложения в покупку, без стопроцентных гарантий, что германский партнер полностью рассчитается. Практика, конечно, какая-то ущербная. Но прежде, до войны, бороться с ней было бессмысленно. А вот теперь правила игры следовало пересмотреть. Теперь мы могли диктовать условия.
        И это я еще второй удар по их экономике не нанес, как планировал. Решил не торопиться. Посмотреть на ход войны. Если, вопреки моим выкладкам, прусское оружие все-таки быстро возьмет верх, то и волну поднимать смысла не будет. Однако же, если война действительно перейдет в затяжную форму, то наших Берлинских друзей будет поджидать множество неприятных открытий.
        Вещи намерен был обсудить с Веней злые. Коварные. Потому и сомневался - стоит ли Наденьке в этом сговоре участвовать. С другой стороны, итогом наших махинаций должны стать поистине сумасшедшие доходы. Сотни миллионов рублей золотом! А, насколько я успел узнать собственную супругу, суммы, начиная с миллиона, что должны вот-вот упасть в семейную казну, всегда вызывали у мадам Лерхе отличное настроение.
        Жизнерадостности Вениамина Ивановича Асташева можно было только позавидовать. Для меня лично навсегда останется настоящей тайной то, как, каким образом человек неисчерпаемого оптимизма мог много лет уживаться в обществе неисправимого пессимиста, князя Николая Николаевича. Тот и свиту себе подбирал соответствующую. Эти, увешанные орденами офицеры в идеальных мундирах, вечно брюзжащие, всем недовольные и всех прочих считающие тупицами, ворами и прохиндеями. И Веня, как истинный, не побоюсь этого слова - природный, гусар, всегда до синевы выбрит, слегка пьян, растрепан и со следами губной помады на щеке. Золоченые шнуры, пара орденов, шпоры, феерический юмор и губы бантиком. Мой земляк пользовался неизменным успехом у дам, чем вызывал... гм... разные чувства у прочих придворных.
        После отставки жизнь у блестящего гусара, выражаясь его же собственными словами: несколько потускнела. Он, как и прежде, был завсегдатаем большинства приличных салонов столицы, отмечался участником вакханалистических гульбищ гвардейских офицеров и продолжал раздражать господ волшебством обращения и обольщения прекрасных дам. Казалось бы - чего ему еще? Дом - полная чаша. Добрая и прощающая все его проделки супруга из княжеского рода. Сын. Две очаровательные дочери - близняшки. Капитал, превышающий шесть миллионов. Живи и радуйся.
        Он не жаловался. И внешне никак не изменился, даже сменив доломан на партикулярное платье. Просто вместо аксельбантов на груди появились бриллианты в запонках. И если бы не общался с ним много лет, не дружил семьями и не относился бы к нему скорее как к брату, чем как к партнеру по банковскому бизнесу, так и я не разглядел бы. Как пропал шальной блеск в глазах. И какой он стал... тусклый.
        Диагноз было поставить совсем не сложно. Осторожно задал Вениамину парочку вопросов, выслушал ожидаемо шутливые ответы и все понял.
        - Как дела, брат? - спросил я его.
        - О! Гера! У меня все просто превосходно! - блеснул идеально белыми зубами отставной гусар. - Давеча у кошки Милы родились четверо котят, так мне на весь вечер нашлось занятие. Выдумывали с Викой и Лизой имена для новых членов семьи. Остается надеяться, что хотя бы с полом котят я не ошибся. Ха-ха-ха.
        - Как я посмотрю, жизнь в свете к лету и вовсе завяла, раз главным событием становится какая-то домашняя кошка.
        - Истинно так, мой друг, - охотно отозвался Асташев. - Истинно так. Жетоны в поезда в Крым и в Германию раскуплены до самого августа. Кто с императрицей Марией Федоровной, кто с их высочествами. А я, как видишь, с кошками. Хи-хи.
        Симптомы знакомые и в наше время вполне распространенные. После смерти императора Николая множество людей остались, что называется, за бортом уплывающего в грядущее парохода. Да даже и те, кто таки смог быстро сменить покровителя, чувствовали себя на новых местах не особенно удобно. Вокруг Никсы всегда кипела жизнь. Всегда что-то происходило, что-то менялось. Теперь же пошло такое время, словно стрелки часов замедлили бег. И летние отпуска тут не причем.
        Так вот и Веня. Просто отбился от стаи. Однако, к его чести, он не замкнулся в себе, не опустил руки. Словно та, пресловутая, лягушка, попавшая в кувшин с молоком, Асташев непрерывно «шевелил лапками», одолевая друзей и даже просто знакомцев какими-то совершенно фантасмагорическими прожектами.
        То порывался отправиться на Аляску открывать новые золотые прииски. После, захотел выстроить целый флот специальных, не боящихся карстовых льдов, пароходов с тем, чтобы, следуя северным морским путем, снабжать жителей Русской Америки всем необходимым. И каждый раз мне приходилось усаживать пылкого прожектера за счеты и требовать посчитать потребность паровых машин в угле, или стоимость инструментов и их доставки на Аляску...
        Отдельной строкой стоял наш с ним Сибирский Торгово-Промышленный банк. Впервые об открытии столичного отделения Асташев заговорил еще в семьдесят третьем. В самый разгар очередного мирового финансового кризиса.
        Нужно сказать, год предыдущий, одна тысяча восемьсот семьдесят второй, тоже был не особенно удачным для российской экономики. Европа активно переходила на золотой стандарт и в обслуживание кредитов наши серебряные рубли брали все менее охотно. Франция ввалила в казну Германской Империи первый транш контрибуции, вызвав тем настоящий финансовый заворот кишок. Берлин пребывал в экстазе. Им казалось, теперь средств хватит на все. На любые проекты или потребности...
        Два миллиарда франков. Мир был потрясен до глубины души. Никогда еще размер контрибуции не выражался такими, поистине астрономическими цифрами. Однако же, в этом заборе из нулей пряталась коварная ловушка. Я, мы с Рейтерном, как и прочие любители посчитать чужие деньги, немедленно перевели «французскую дань» на рубли, и удивились. Семьсот миллионов?! Позвольте! Но это ведь всего на всего - один годовой бюджет Российской Империи! И даже слегка меньше бюджета Германии. Чего же тут колоссального? С чего весь этот экстаз?
        Тем не менее, единовременное вливание в германскую экономику весьма крупных сумм здорово ударило по нашей финансовой стабильности. Рушились многолетние торговые связи. Доходы от внешней торговли падали. Тем более, что мы как раз тогда занимались агрессивной скупкой стремительно дешевеющего серебра, для чего изымали из оборота все деньги, до которых могли дотянуться.
        Газета «Новости», подводя итоги деятельности Нижегородской ярмарки, писала: «Нижегородская ярмарка кончилась. Увы, результаты её в этом году так печальны, как никогда. Торговли почти не было, привезённые товары остались на руках и если не пролежат до будущей ярмарки, то будут проданы с убытком. Кроме того, указывают на множество банкротств, побегов и протесты векселей». Об Одесской ярмарке: «Завтра последний день нашей одесской ярмарки, продолжавшейся до первого октября в течение двух недель. В нынешнем году она дошла, кажется, до последних пределов ничтожества». Там же сообщалось: «Наши железные дороги в нынешнем году переживают решительный кризис, сказавшийся в повальном понижении доходности этих предприятий. В самом деле, сборы ж. д. падают с каждым месяцем и представляют уже весьма крупные недоборы сравнительно с прошлым годом». Купцам просто некуда стало возить товары.
        «Истекший год, - писали «Санкт-Петербургские ведомости», подводя годовые итоги, - не может быть причислен к благоприятному в экономическом отношении. Затруднения чувствовались и в торговле, и в денежном обращении». В обзоре газеты «Новости» писали: «Старый биржевой год завещал новому «тяжёлую ликвидацию и недостаток денег»... «Сделки на бирже второго января были из рук вон вялы. Зала была полна продавцами бумаг и блистала отсутствием покупателей... Если мы сравним курсовой бюллетень за конец декабря истекшего года, то увидим только одно: курсы на все бумаги пятятся назад».
        Газета «Современные известия» писала: «Двадцать девятаго и тридцатаго сентября московская биржа находилась в страшном переполохе: подобной паники не замечал никто из старожилов московской биржи. Сделок не было положительно никаких; самые лучшие бумаги не покупались никем, денег нельзя было найти ни за какие проценты: несколько дней тому назад частный дисконт доходил до двенадцати с половиною процентов, и то денег нет». Несколько дней спустя та же газета констатировала, что Московская контора Государственного банка совершенно неожиданно, не предупредив никого, прекратила учёт векселей и переучёт их от частных банков.
        Я сохранил вырезки из газет в своем личном архиве. Чтобы помнить. Чтобы не забыть и потомкам передать простую истину: деньги - это кровь экономики. И если ты, в гордыне своей, решился играться с силами, объять которые не в состоянии, знай! Ты едва не убил свою страну!
        О, а как в том же семьдесят втором все хорошо начиналось. Газетные полосы были полны энтузиазма. С пахнущих цинковой краской листов выливались целые потоки восторга, а то и откровенной лести.
        Общий оборот внешней торговли достиг к январю семьдесят второго семьсот семьдесят миллионов рублей, тем самым увеличившись с года шестьдесят седьмого почти в два раза. Зимние ярмарки семьдесят первого отработали с рекордными итогами. Одна Нижегородская переварила товаров без малого на двести миллионов! Общий оборот внутренней торговли превысил два с половиной миллиарда рублей! Мы с Николаем торжествовали. Наши с ним реформы давали первые результаты.
        Январская газета «Новости» писала: «Банковое дело усиливается у нас с каждым годом всё более и более. Возникновение новых банков ясно доказывает, что они становятся необходимыми вместе с развитием промышленности и торговли, что кредит получает всё большее значение... Но банковская горячка и акционерная игра получили всюду такое развитие, что постоянное учреждение новых банков и предприятий обратилось в некоторую страсть». Из годового обзора газеты «Биржа»: «В минувшем году образовано девять земельных банков, десять коммерческих и пятнадцать обществ взаимного кредита. Число общественных банков тоже увеличилось на четырнадцать. Кроме банковых установлений, в прошедшем году учредилось множество каменноугольных, горных компаний и заводов механического производства. Истинным чемпионом в этом выступают сибирские провинции».
        Это я тоже сохранил. Пусть в газете ни слова не говорилось о Томской губернии, но уж мне-то подсказок и не нужно было. У меня на рабочем столе отчеты губернаторов со всех краев Державы горой были навалены. К концу второй недели чтения этой беллетристики, я окончательно возненавидел фантастику. Вкупе с сочинявшими ее губернаторами.
        И тем страшнее был удар семьдесят третьего. Из двадцати пяти банков, созданных в первые годы восьмидесятых, половина потерпела крах. В том числе: Херсонский, Керченский, Курский, Рыбинский хлеботорговый... Наш СТПБ удержался единственно нашими с Асташевым вливаниями. Кокорев готов был в ноги пасть, с тем только, чтоб я согласился вложить не менее полумиллиона в его Волжско-Камский коммерческий банк. Василию Александровичу я, конечно же, помог, но всю банковскую систему целиком облагодетельствовать не мог.
        А в мае семьдесят третьего на фондовой бирже в Вене случился обвал. И в точности по той же причине, что и у нас. Из-за «перегретости» рынков. Только наш кризис вызвали наши с императором действиям, а в Австрии и Германии вследствие стремительного роста кредитов. Понадеявшись на «бездонный» французский долг, банкиры выдали огромные кредиты, по которым многие из потребителей просто не смогли рассчитаться. Европу охватила паника. Вкладчики требовали от банков возврата средств со счетов. Вслед за Веной обрушились рынки в Амстердаме, Берлине и Цюрихе. После того, как германские банки отказали в продлении долга американским компаниям, кризис перекинулся через океан, в САСШ.
        К осени сдалась крупнейшая инвестиционная компания Америки, Jay Cooke & Co. Из-за ужасающего падения котировок на несколько дней закрылась Нью-Йоркская фондовая биржа. Начались банкротства банков. Оставшиеся на плаву финансовые институты приостановили выдачу кредитов. Словно эпидемия, по стране распространилась безработица. Газеты сообщали, что до трети всего трудоспособного населения САСШ встали в очереди на биржи труда. Американский посланник, впервые в истории мировой дипломатии, просил разрешения правления Русско-Американской компании на вывоз на Аляску хотя бы нескольких сотен тысяч рабочих. Договорились на сто двадцать. И только под обещание Ротшильдов списать остатки огроменного внешнего долга Империи. К холодным берегам богатых на презренный металл земель отправились первые пароходы, и уже скоро мир узнал какова она на самом деле - золотая лихорадка!
        Наша экономика держалась на честном слове. И, как ни странно, на Законе о равноправии религий. Старообрядцы вдруг выкопали дедовы кубышки, и влили в финансовую систему почти миллиард рублей. О, да! Это было неожиданно, и весьма действенно. По сути, обираемые две сотни лет, загоняемые в самые, что ни на есть, медвежьи углы - эти люди реанимировали то, что я, по собственной глупости, едва не угробил.
        И тут пришел Асташев и предложил открыть в Санкт-Петербурге отделение нашего банка. Сказать по правде, момент был просто великолепным. Нужда в деньгах была такая, что мы легко захватили бы рынок кредитов и подвинули в сторону менее успешных конкурентов. Однако СТПБ был неразрывно связан с моим именем, а наживать капитал на костях других, я решительно не желал.
        Все прошло. Скупленное серебро обратилось в новенькие рублевые монетки, которыми мы аккуратно наполнили скудеющие рынки. В разоренной кризисом Европе купили десятки готовых заводов и современное оборудование еще для сотен. Уже в январе семьдесят четвертого ассигнации, впервые с момента их ввода в России, стали обмениваться на серебро по курсу один к одному. Парижские газеты причислили меня к «отцам русского экономического чуда». Эти вырезки у меня тоже в архиве. Как знак моей благодарности к вмешавшемуся в судьбу Родины Вседержителю. Я-то точно знал, что столь быстрое восстановление - самое настоящее Чудо. А на чудеса у нас действует исключительная божественная монополия.
        Времена изменились. Теперь открытие представительства нашего банка в столице будет восприниматься обществом совершенно по-другому. Как именно - огромный вопрос. Но вот я лично, узнав о ком-то из министров, крупном акционере какого либо банка, способствующем обустройству филиала на финансовом рынке Санкт-Петербурга, решил бы, что вельможа собирается на покой. Для меня, выходца из двадцать первого века, вполне нормально, когда чиновник, готовясь уйти в отставку, создает себе теплое местечко.
        К слову сказать, и сейчас, хотя занятие коммерческой деятельностью и не считается достойным аристократа, все-таки банковское дело стоит несколько особняком. Множество вполне уважаемых в высшем свете господ - выходцы из купеческих семей, перешедших от прямых спекуляций к кредитно-финансовым операциям. Успешная же игра на бирже и вовсе тема постоянных сплетен и обсуждений в мужских клубах и модных салонах. Получение дохода, делание денег из денег выглядит чем-то изящным. Чистым от сугубо купеческого лихоимства и мошеннических манипуляций.
        Это в немалой степени послужило причиной взрывом рванувшей в стране акционерной лихорадке. Нашими с Николаем Вторым стараниями, за год открывались десятки новых акционерных обществ. Строилось тысячи заводов, с аукционов, проводимых министерством Государственных Имуществ, продавались концессии на разработку сотни месторождений. Железные дороги, мода на которые возникла еще при Александре Освободителе, в царствование Николая Великого приобрела прямо-таки эпидемиологические масштабы. Старые аристократические семьи, привыкшие жить исключительно на доходы с неприлично больших земельных владений, на фоне более смелых, вложивших средства в какое-нибудь производство, уже не выглядели такими недоступно богатыми. В экономику Державы вливались все новые и новые извлеченные из тайников и снятые со счетов деньги. Так что и я, активно занявшись продвижением нашей с Наденькой фирмы, не боялся выглядеть белой вороной.
        А теперь добавим сюда мое не слишком устойчивое положение при Регентском Совете. И прозрачный намек на мою скорую отставку становится вполне реальным вариантом развития событий. Доморощенные салонные аналитики сделают выводы и донесут их до нужных ушей. Те - следующим. И уже через пару дней мои враги получат информацию, на основании которой начнут предпринимать какие-то действия. А раз основываться они станут на заведомо неверной информации, то и задуманные ими гадости к успеху не приведут. Любой же провал врага - это мой успех. Чего еще надо-то?
        Одной из причин того, что затеять что-то серьезное в Санкт-Петербурге мы с Надеждой Ивановной решили именно весной, было банальное время! Летом ничего сколько-нибудь значимого обычно в столицах не происходило. Большинство чиновников, из тех, что принимают решения и способны подсунуть нужные бумаги на подпись власть предержащим, в отпусках до августа. Путешествуют по Европе, или по берегам Черного моря. А без одобрения действительно важных вельмож у нас большие предприятия не зачинают.
        В шестьдесят шестом, министр почт и телеграфов, обер-гофмейстер двора, внук фельдмаршала Кутузова, Иван Матвеевич Толстой сумел пролоббировать передачу концессии на строительство Козлово-Воронежской железной дороги местному земству. А так как сами земцы строительного опыта и желания этим заниматься не имели, строить дорогу они, по совету того же Толстого, поручили некоему Самуилу Соломоновичу Полякову. Через год, прежде известный лишь в весьма узких кругах, Поляков получил, при той же протекции, подряд на возведение пути от Ельца до Грязей. Чуть позже, линия была продлена до Орла. Самуил Соломонович заранее скупил акции обеих дорог, а затем с огромной выгодой реализовал их в Лондоне. Не забыв поблагодарить добродетеля, естественно. К шестьдесят девятому Поляков вошел в список богатейших людей России.
        Каждый подрядчик имел тайного или явного высокопоставленного акционера, продвигающего в Зимнем дворце интересы своего «наперсника». Для братьев Башмаковых - это министр внутренних дел, а после - министр Госимуществ, граф Валуев и брат императрицы-матери, герцог Гессенский, для Дервиза и Мекка - министр двора граф Адлерберг, для Ефимовича - фаворитка Александра Второго княжна Долгорукая. И хотя формально на конкурсах оценивали предлагаемую стоимость версты железнодорожного пути, проработанность проекта, опытность инженера и подрядчиков, фактически шел конкурс влиятельных покровителей.
        С воцарением Николая список лиц, способных продавить нужное решение изменился. А практика лоббирования - нет. Другое дело, что одновременно с назначением товарищем Председателя Совета министров Державы, мне кто-либо из лоббистов оказался без надобности. Теперь же, после майского заседания Регентского Совета, и того подавно.
        Широкой публике стала известна лишь, так сказать, видимая часть айсберга. Газеты будущим же, после «исторических решений» Совета, днем опубликовали известия о принятом пакете законов и об оставлении Военно-хирургической академии в ведомстве Милютина. Но было и еще кое-что, оставшееся в тени.
        Во-первых, пусть и с перевесом в один голос, Совет проголосовал за временное отстранение князя Горчакова с поста министра Иностранных Дел Империи. Канцлеру пока сохранили высочайший, по Табелю о Рангах, гражданский чин и даже место в Регентском Совете. Однако, Бульдожка, с присущей ему прямотой, прямо в лицо старому чиновнику заявил, что, дескать, пора тому побеспокоиться о своем здоровье, а не изнурять себя сидением на заседаниях.
        С политической точки зрения, опала князя Горчакова означала лишь одно: Россия более не намерена была принимать во внимание мнение иных держав, переданных дипломатическими методами. Покровительственное отношение к новорожденной по историческим меркам Германской Империи кануло в Лету. Одновременно, в связи с «уходом» Горчакова, предавалось забвению и его противостояние с Бисмарком.
        Было и еще кое-что, о чем европейские страны ставились в известность этаким, весьма нужно признать - экстравагантным, способом. Дело в том, что шестого июня семьдесят третьего года, во время визита императора и канцлера в Вену, Николай Второй и Франц Иосиф подписали в Шенбруннском дворце соглашение. Позже, осенью того же года, к документу добавил подпись кайзер Вильгельм. Пакет документов стал называться «Пакт о Союзе Трех Императоров». По замыслу Горчакова, он должен был стать основой для нового договора о дружбе и военном союзе. Включающего, кроме военной, еще и экономические статьи. Ну, светлейший князь Александр Михайлович, у нас известный фантазер. Иногда до наивности. И чтоб в этом убедиться, довольно прочесть собственно сам текст Соглашения.
        Документ не особенно большой, чтоб его было затруднительно изучать: «Е.в. император всероссийский и Е.в. император австрийский, король венгерский, желая осуществить на практике ту идею, которая руководит их сердечным согласием, имея целью упрочить мир, господствующий ныне в Европе, и стремясь отдалить возможность войны, которая могла бы его нарушить, убежденные, что эта цель наилучше может быть достигнута лишь прямым и личным соглашением между государями, соглашением, независимым от перемен, какие могли бы произойти в их правительствах, договорились о нижеследующих пунктах:
        1. Их величества обещают друг другу, даже когда в требованиях интересов их государств окажется некоторое разногласие по поводу частных вопросов, сговориться так, чтобы эти разногласия не могли одержать верх над соображениями высшего порядка, какими они озабочены. Их величествами решено не допускать, чтобы кому-либо удалось разлучить их на почве принципов, считаемых ими за единственно способные обеспечить и, если нужно, принудительно поддержать европейский мир против всяких потрясений, откуда бы таковые ни проистекали.
        2.На тот случай, если бы нападение со стороны третьей державы грозило нарушить европейский мир, их величества взаимно обязуются, не ища и не заключая новых союзов, сначала сговориться между собой, чтобы условиться относительно образа действий, какого следует держаться сообща.
        3.Если бы вследствие сего соглашения явилась необходимость в военных действиях, таковые должны сообразовываться с особой конвенцией, которую предстоит заключить их величествам.
        4.Если бы одна из высоких договаривающихся сторон, стремясь вернуть себе полную независимость действий, пожелала денонсировать настоящий акт, то она обязана предупредит о том за два года, чтобы дать другой стороне время принять меры, какие она сочтет уместными».
        Вот собственно и весь «великий» пакт об все европейском мире. Как говориться: чтоб решить проблему, нужно собраться и хорошенько поговорить. Ни о каком военном союзе, или даже о примитивном пакте о ненападении и речи нет. А Горчаков считал эту бумажку - особенно когда к пакту присоединилась Германия - едва ли не главнейшим своим достижением на посту главы внешнеполитического ведомства. Ну и кто у нас наиглавнейший фантазер?
        Никса с самого начала отнесся к документу, мягко говоря, скептически. А я и подавно. Сами посудите: о чем могли договориться Германия и Россия, которые Австрию хорошенько взгрели всего-то семь лет назад? Да и вообще. Идея силового «принуждения к миру», по моему личному мнению, сама по себе ущербна. Никто никогда не воюет только ради войны. Непременно есть причины, и почти всегда они касаются экономики. Это означает, что пока в мире существуют деньги, боевые действия так же будут случаться вновь и вновь.
        С тех пор, как это соглашение о намерении что-то обсудить было подписано, в мире много чего изменилось. Венгры, прежде настроенные к Российской Империи вполне дружелюбно, и с удовольствием принимавшие финансовую помощь на борьбу с венским престолом, свое мнение переменили на противоположное. Удивительно, но это совпало в точности с моментом, когда денежная река истощилась. В Шенбруннском замке даже всерьез обсуждалась возможность войны с Россией...
        Умер Николай Второй, а Берлин, ни на кого не оглядываясь, объявил войну Франции. Теперь и мы, устами Регентского Совета, заявили об обособленности своей внешней политики. Соответствующие бумаги будут розданы послам ведущих государств, и приведут к последствиям куда более значимым, чем пресловутая денонсация Парижского трактата. Ибо заявление это означает лишь одно: мы, Россия, Империя, достаточно сильны, чтоб совершать действия без оглядки на мнение кого бы то ни было.
        Второе решение Регентского Совета готовилось без моего участия. И стало для меня настоящим сюрпризом. Все члены, за исключением как бы и без того отвергнутого Горчакова, были единодушны во мнении, что полномочия Совета Министров Империи, и его Председателя - в частности, явно недостаточны. И что негоже министрам и прочим чиновникам по любому пустяку надоедать Регенту. Всяческие мелочи, вроде составления годового бюджета страны или дозволений на открытие очередного акционерного общества, вполне может взять на себя канцелярия первого министра. Это же касается внесений изменений в Кодекс Законов Державы.
        - Ныне научные достижения так быстро меняют уклад нашей жизни, что только диву даешься, - без единого нецензурного словечка, что уже само по себе было для него не характерно, посетовал великий князь Константин. - Что-то из этого потребует от нас вносить изменения и в основные законы страны. Так кому же, как не устремленному в грядущее графу Лерхе, пристало этим заняться? Он давеча натуральнейшим образом меня огорошил вопросом: стану ли устанавливать в своем кабинете в Мраморном этот его новейший телеграф...
        - Телефон, ваше императорское высочество, - тихонько поправил я генерал-адмирала.
        - Телефон, мать его, - фыркнул тот. - Телефон! Сказывал, будто бы можно будет разговаривать с другими, у кого это тоже есть, словно бы рядом сидишь. Ясно вам? Телефон! А мы в комиссиях статьи в каком-нибудь вшивом уложении по году обговариваем. Да после еще столько же высочайше утверждаем. Телефон, господа! Наука! А мы все по старинке, комиссионерно, как чухонцы какие-то, прости Господи!
        И телефон, опять-таки неожиданно для меня, в одночасье стал модной штучкой. Это, конечно, совсем другая история, к майскому заседанию вершителей судеб отношения не имеющая. Но не могу не признаться. Было приятно, едрешкин корень. Мнилось, что надобно будет уговаривать, рассказывать, а кое-кого и принуждать к его использованию. Боялся, что наши вельможи, даже - либералы, на самом-то деле отъявленные ретрограды, станут противиться внедрению совершенно новой для них техники. Ан - нет. Князь Константин, Дагмар, князь Владимир прямо там, на Совете, изъявили желание обзавестись телефонной линией. А следом за ними и прочие вельможи в очередь выстроились. Так что осенью у организованной нами с широко известным в узких кругах господином Вернером фон Сименсом первой в мире телефонной компании Siemens&Lerche ожидается «аnschlag». А после, я намерен был еще и электростанцию в предместьях Санкт-Петербурга выстроить. Простейшая лампочка, куда больше телефона, мир изменила...
        Но это так - к слову. На деле же, князь Константин, требуя дополнительных полномочий Совету Министров, мягко говоря, кривил душой. Потому как большая часть того, что должно было бы прибавиться, у меня и без того уже было. А то, чего не было, вроде составления прожектов новых и изменения старых законов - и даром не нужно. И так у нас этих, законодателей, так много, что девать некуда.
        Формально в Российской Империи правом на, так сказать, законодательную инициативу обладали Сенат, Государственный Совет, Министерство Юстиции и Второе отделение Его Императорского Величества канцелярии. Реально, начиная с правления Александра Второго, хоть сколько-нибудь важные реформы готовились в тиши уютных кабинетов дворцов. Сначала - большей частью, в Мраморном. После, уже при Николае Втором, в Зимнем.
        Сенат задумывался царем Петром Великим как некий орган, где виднейшие мужи Державы станут измышлять и реализовывать делами прожекты по возвеличиванию Империи. Но уже при Петре же стал простой околопрестольной говорильней. Местом, где плелись изощренные интриги, и создавались заговоры. Не мудрено, что к началу девятнадцатого века Сенат и вовсе перестал исполнять какие-нибудь функции. Став в конце концов, при Николае Первом, этакой почетной богадельней, где заседали престарелые, ни на что более не годные, чиновники трех высших классов по Табелю. Ничего не решавшие, ни за что не отвечавшие, и никем всерьез не воспринимавшиеся.
        Однако реформы Александра Второго коснулись и вяло умирающего Сената. Именно туда передали все судебные дела, связанные с преступившими Закон гражданскими администраторами пяти высших классов. По сути, детище Петра стало не более чем Верховным Судом, чьи решения признавались окончательными и кои обжаловать было более негде. Или, что вернее: Сенат стал высшей кассационной инстанцией страны. Были образованы Гражданский и Уголовный кассационные департаменты, обладающие правом толковать запутанное законодательство, руководствуясь, что называется, «духом», а не только «словом». В семьдесят втором, по настоянию князя Владимира, было создано особое присутствие Правительствующего Сената, занимавшееся рассмотрением политических дел в качестве суда первой инстанции.
        С Госсоветом, как и с Сенатом, тоже получилось ни шатко, ни валко. Но это уже чадо, рожденное не Петром, а другим видным реформатором органов государственного управления Империи - Михаилом Михайловичем Сперанским.
        Идея была не плоха. Одного только граф Сперанский не учел - чтоб что-то к лучшему изменить, нужно очень этого хотеть. А чего хотели те три десятка назначенных лично императором вельмож, что заседали в Госсовете? Внимания царя, денег и власти. Нужды народа, а часто и страны, в этом списке вообще не присутствуют. Заметили?
        Полномочия Госсовета предусматривали рассмотрение новых законов, изменения в старых, контроль за работой внутреннего управления - с правом производства судебных слушаний над провинившимися, составление ежегодной государственной росписи доходов и расходов, и отчетов по ее исполнению. На деле, вельможи создавали комиссии, тянули время и гнобили проштрафившихся губернаторов и министерских. И... Да собственно и все. Бюджет как верстался в недрах министерства финансов, так и продолжал верстаться. Контролем занималось Контрольное управление и жандармы, а новые законы... В кабинетах. Я уже говорил.
        К середине века в ведомство канцелярии Госсовета передали дела об учреждении акционерных компаний, выдачу особых привилегий и привилегий об изобретениях. Потом еще и дела о «введении во дворянство и присвоении почетных титулов - княжеского, графского, баронского». И тут выяснилось, что сидение на заседаниях весьма прибыльное дело. Причем, во всех смыслах. Желающих «подмазать», чтоб «поехало» всегда хватало. Как и желающих получить мзду вельмож, которые вынуждены были, так или иначе, проталкивать нужные бумаги через комиссии Госсовета.
        Одновременно, тем же «Учреждением», из компетенции Госовета изымалось все, как-нибудь касающееся гражданского и военного управления страной. А чтоб государственные советники не отвлекались на всякие пустяки, комиссию по составлению Законов передали из канцелярии Совета во Второе отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. И без того слабые законотворческие возможности, теперь попросту исчезли, обратившись, в лучшем случае - законосовещательными.
        Министерство Юстиции вообще никогда ни единого закона не выпустило. Министр юстиции одновременно был генерал-прокурором Сената, и входил в члены Госсовета. Министерство осуществляло надзор за деятельностью прокуроров и судей, но в законотворчество не лезло. А канцелярия императора - она и есть канцелярия. Проверить прожекты на соответствие Кодексу они еще в состоянии. Выдумать что-то новое - увольте. Держат там не за инициативность, а за верность.
        А теперь: «Внимание! Вопрос». Если регенты решили передать в Совет министров функцию учреждения акционерных обществ, то что останется Госсовету? И как сильно обрадуются не малой величины господа, когда узнают, что ловкий Воробей перехватил у них этакую-то кормушку?!
        Дело ясное - опять политика. Легкая подставка со стороны императорской семьи. Однозначно, как говорится. Так эвот, легким движением пера, «два зайца» одним выстрелом. С одной стороны вроде бы явный знак особого благоволения. С другой, вокруг непокорного Воробья создается полоса отчуждения. У первого министра прибавляется власти, и одновременно - растет количество недоброжелателей. Что же станет делать бедный, обложенный как волк красными флажками, граф Лерхе? Так, понятно что! Побежит за поддержкой к всесильным великим князьям. Станет зависим, а значит, управляем.
        Причем, все равно к кому именно. К Владимиру, Александру или, не приведи Господь, к Константину. Ворон ворону глаз не выклюет. Эта кодла может за глаза хаять друг друга, соперниками в политической борьбе могут быть, разным партиям могут покровительствовать. Но, при всем при этом, нет более единой группировки в столице, чем императорская семья. Ибо они - владетели. Кормятся из одних яслей, и конкурентов на власть сообща к ногтю придавливают. Вот так-то!
        Третье, не попавшее в газеты, решение Регентского Совета касалось Балканского полуострова. Тема, конечно, важная. И в свете грядущих через год-два событий, весьма актуальная. Только я, погрузившись в размышления, слушал в пол-уха. Назначили ответственного офицера от Генерального Штаба для создания агентурной сети и сбора сведений? Да Бог в помощь. Почему только сейчас? Что мы с Турцией перестали быть естественными соперниками на Черном море? Ранее, почему сбором разведданных не озаботились?
        Но это я все про себя. Не дай Бог начать эти неудобные вопросы сейчас начать задавать. Вышло бы, словно я, наглая немецкая рожа, смею князя Владимира прилюдно отчитывать за недоработки. Оно мне надо, с единственным в их семейке вменяемым человеком отношение портить?
        Готовить генерала Черняева к отправке в Сербию в качестве военного советника. Создать при сербской королевской армии отдельный добровольческий русский корпус. Сообщить негласно в войсках, что желающие закалить сабли в турецкой крови должны встречаться в штабах благожелательно. Добровольцам следует выправлять отпуска по здоровью, снабжать оружием и припасами, помогать на пути следования. Назначить фельдмаршала Барятинского ответственным за организацию в империи добровольческого движения.
        А пресса? А ужасы турецкого владычества? А создание образа недочеловеков, или и того пуще - натуральнейших зверей? Всемирное осуждение геноцида славянского населения Блистательной Порты? Неужели трудно создать инцеденты, даже если их в реальности еще и нет?
        Снова молчу. Концепция черного пиара этим людям еще недоступна. Всем известно, что франко-прусская война началась с созданного Бисмарком на пустом месте инцидента. Значит, Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк-Шёнхаузен, герцог цу Лауэнбург, умеет? А кого называют первейшим учителем прусского канцлера? Уж не светлейшего князя Горчакова ли, Александра свет Михайловича? То-то же! Можем! Только пока это не принято. Как бы, не вместно. Бесчестно. Но это только пока. Вот загремят пушки в Эльзасе. Затрубят трубы, застучат пулеметы, а по холмам Шампани станет стелиться ядовитый газ. Европа умоется большой кровью, оскотинится, ожесточится. Начнут пинать упавших, сгонять пленных в концлагеря и бомбить госпитали. Придумают массу красивых слов, чтоб оправдаться, и обзовутся европейской цивилизацией. А наши дурни еще и завидовать им будут, подражать и копировать.
        Настроение окончательно только испортил. Тфу на них, три раза. Так сам себя накрутил, даже поблагодарить господ правителей земли Русской, за выказанное благоволение и оказанное доверие, забыл.
        Благо, поговорить поговорили, но благоразумно, до окончания летних отпусков, ничего менять не стали. Что и мне на руку. У меня на лето огромные планы были, и среди них суета вокруг обиженных переменами вельмож не значилась. Но сама возможность без оглядки на всяких разных гм... да... разных членов Госсовета и прочих доброжелателей затеять любое новое акционерное общество, честно говоря, душу грела.
        С прискорбием вынужден сообщить, что эти политические игрища, совершаемые вокруг моей скромной персоны, восприняты были скорее, как некий фон. Досадные недоразумения, отвлекающие от той веселой суеты и безобразий, кои всегда сопровождают подготовку большой семьи к переезду.
        Всюду в доме стояли какие-то коробки и корзинки, много раз переставляемые, открываемые, содержимое их непрестанно менялось и путалось. Вещи, приготовленные Герочке для его путешествия на юг, терялись или смешивались с предназначенными Сашеньке. Служанки сбивались с ног, в поисках вдруг пропавших, но совершенно необходимых прямо здесь и сейчас принадлежностей.
        Решительно все население особняка, вплоть до истопника и кучера, участвовало в этом бедламе. Один лишь старый Апанас, словно нерушимый айсберг, оказывался неизменно спокойным и непоколебимым. Платья, письменные и гигиенические принадлежности, револьверная пара с запасом патронов, новейшие карты, кейс с тысячей рублей золотом и выписанная мною самому себе подорожная. Представленный мне опытным слугой список собранного в сравнительно небольшом чемодане, тоже был не особенно велик. Так что я за комфорт в пути мог не беспокоиться. Однако же, это, внутреннее, спокойствие, не исключало меня из всеобщего преддорожного сумасшествия.
        И они же, эти подобные пожару или еще какому-нибудь наводнению, сборы разрешили давным-давно мучавший меня вопрос: приглашать ли на встречу с Вениамином Асташевым Наденьку. У нас по дому, pardon за интимные подробности, панталоны в неожиданных местах валялись. Принимать в этаком, растрепанном, состоянии жилища даже давних друзей, было решительно невозможно. И, как следствие, оторвать от жизненно важных адски трудных процессов выбора нарядов, одни из которых будут сопровождать хозяйку в Тверскую губернию, а другие останутся прозябать во тьме столичных гардеробов, оказалось просто смертельно опасно.
        Асташев предложил встретиться на, так сказать, нейтральной территории. И в этом определенно был смысл. Пригласи Вениамина Ивановича в Эрмитаж, в свой кабинет, разговор определенно скатится в нечто официальное. К себе, в дом на набережной Фонтанки, в этот панталонский вертеп и гнездовище дамских шляпок - решительно невозможно. А в столичный особняк Асташевых не хотел ехать уже я сам. Отставной гусар непременно принялся бы развлекать гостя, и серьезный разговор в один миг обратился бы болью в животе от непрерывного смеха. Веня был совершенно неиссякаем на веселые истории, и часы напролет мог фонтанировать анекдотами.
        Выбор компаньона тоже вполне устроил. Ресторация Палкина на пересечении Невского и Владимирского проспектов. Так называемый, ресторан «Новопалкин». Был еще и «Старопалкин», что располагался куда дальше от центра столицы, но открылся, чуть ли не на полвека раньше.
        Перекресток, где прошлой осенью внук основателя ресторанного бизнеса, Константин Павлович Палкин, открыл свое знаменитое на весь Санкт-Петербург предприятие общепита, был по-своему примечательным местом. Среди коренных жителей столицы место это обзывалось не иначе чем «Вшивой биржей». Еще в тридцатых годах там располагались многочисленные цирюльни, где задешево приводили в порядок волосы уличного люда. Волосы падали на землю, а жившие в них мелкие паразиты, расползались по сторонам. После, рассадник болезней был ликвидирован, перекресток застроили доходными домами и средней руки гостиницами.
        В строении под номером сорок семь по Невскому, и - один по Владимировскому, кроме палкинской ресторации, еще помещалась типография герра Траншеля. В ней, помимо всего прочего, печатали номера еженедельника «Гражданин», издававшегося небезызвестным князем Вово. Естественно, не на свои средства - откуда у этого «прилипалы» и записного острослова деньги? Однако суммы были невелики, а Мещерский обладал какой-то мистической способностью в выпрашивании подачек у императора Николая. Так что, в некотором роде, «Гражданин» был государственным изданием под прикрытием.
        Ах, да. С февраля текущего года, издание оплачивалось с особых счетов канцелярии Совета министров Российской Империи. Соответственно, первые типографские оттиски, до того как увидеть свет, ложились мне на стол. Князь Мещерский, хоть и был редкостным... человеком спорных моральных достоинств, однако же, и польза от его затей имелась не малая.
        Кстати говоря, с сочельника семьдесят третьего до весны семьдесят четвертого, в «Гражданине» был раздел «Дневник писателя», редактировавшийся господином Достоевским. Я лично восторгов в отношении литературных достоинств творений Федора Михайловича не разделял, однако вполне осознавал, что Ее Величество История может и не вместить на скрижали какого-то невзрачного чиновника Лерхе, но непременно поместит туда сумрачный гений писателя.
        Впрочем, тогда Никса был еще жив, и сам принимал решение, допустить ли бывшего ссыльного, пропойцу и прописного игрока к обширной читательской аудитории еженедельника. Я так понимаю, что решающей стала справка из канцелярии столичного обер-полицмейстера, в которой утверждалось, что «прибывший из-за границы урожденный дворянин, лишенный всех прав и дворянского звания поднадзорный мещанин Достоевский Федор Михайлович ни в каких порочных деяниях замечен не был, карточной или иной игре на деньги более не склонен». Да и Вово, явивший январские оттиски с программной статьей писателя, брался за «диссидентом» присматривать. «Буду и я говорить сам с собою в форме этого дневника, - писал Достоевский. - Об чем говорить? Обо всем, что поразит меня или заставит задуматься». Поражался и задумывался прошедший ссылку, каторгу и службу в солдатах редактор политически верно, и, быть может и поныне служил бы славному делу популяризации реформ, но в апреле семьдесят четвертого решил оставить пост и заняться исключительно литературной деятельностью.
        Это я к тому, что открытие нового ресторана Федор Михайлович уже не застал, и встретить его в большой зале, с бассейном, в котором вяло шевелили хвостами живые осетры, нечего было и надеяться. А вот Михаил Евграфович Салтыков, возглавлявший раздел беллетристики в некрасовском журнале «Отечественные записки», если верить словам Менделеева, частенько захаживал к Палкину.
        Признаться, я вовсе не горел желанием встречаться с Салтыковым, изредка подписывающим свои вирши псевдонимом Николай Щедрин. Злой он был. Злой, язвительный и весьма бойкий на язык. Его юмористические новеллы неизменно высмеивали глупых и корыстных чиновников, никогда не давая ни рецептов исправления сложившейся в стране ситуации, ни сравнений с действительно добросовестными администраторами. Невольно создавалось впечатление, будто бы все гражданское управление империи - одно сплошное недоразумение. Так что я господина Салтыкова не любил. И не уважал.
        Каково же было мое удивление, когда однажды вдруг выяснилось, что я едва ли не единственный столь негативно относящийся к творчеству Салтыкова. Большинство же, включая чиновников высоких рангов, полагало истории Щедрина не более чем остроумной шуткой. Вроде анекдота, обижаться или сердиться на автора которого полнейшая глупость и вздор. Рассказывали, что якобы Михаил Евграфович водил дружбу со столичным градоначальником Федором Федоровичем Треповым, которого совершенно не смущали выходящие из под пера писателя грязные пасквили.
        До меня доносились слухи, что будто бы даже именно Салтыков заступился за Константина Палкина, когда у того вышел конфликт с Треповым по поводу выбивающейся из стандарта вывески нового ресторана. Однако была и другая версия о том, как это, действительно имевшее место быть, недоразумение было разрешено к всеобщему удовлетворению.
        В семьдесят третьем, когда вступило в силу новое «Положение о градоначальстве», во главе городской администрации столицы должен был встать градоначальник с правами губернатора. И уже с конца апреля-месяца им стал бывший Санкт-Петербургский обер-полицмейстер, генерал-адъютант Трепов. И одним из первых распоряжений вышедших из канцелярии нового мэра, стало «О мерах по упорядочиванию и приведению к благопристойному образу торговых вывесок и объявлений».Их пестрота не соответствовала строгому, классическому облику столицы. Генералом было издано обязательное постановление, чтобы рестораны, гостиницы и трактиры имели вывески на красном или синем поле.
        Все содержатели этих заведений подчинились распоряжению. Только над рестораном Палкина по-прежнему висела белая вывеска с именем его владельца. Участковый пристав неоднократно напоминал Константину Павловичу о распоряжении высокого начальства. Тот любезно говорил: «Хорошо, хорошо», - но вывески не снимал.
        В конце концов, о непокорном рестораторе было доложено градоначальнику. Генерал Трепов потребовал взять у «упрямого трактирщика» подписку о немедленном исполнении обязательного постановления. Но Палкин уперся: подписки не давал, а только в предписании расписался, что читал его. О чем и был составлен соответствующий протокол. Положения, на основании которого можно было бы штрафовать трактирщиков, тогда еще не было, и Константин Павлович не унывал.
        В таком настроении он как-то шел утром по Невскому проспекту и вдруг встретился с грозным градоначальником, мчавшимся куда-то стремглав, чуть не не стоя в открытом экипаже. Заметив «упрямого трактирщика», генерал Трепов остановился, подозвал его к себе и стал усовещивать.
        - Прошу, иначе я должен буду закрыть ваш ресторан…
        - Эх, ваше превосходительство, - отвечал с низким поклоном купец, - бросьте вы это дело. Не все ли вам равно, какая у меня висит дощечка… а, впрочем, как знаете… не забудьте только, что у меня вот здесь, - и трактирщик указал рукою на оттопыривавшийся на грудном кармане сюртука бумажник, - лежит ведь миллион.
        Федор Федорович расхохотался и поехал дальше. А белая дощечка с лаконичной надписью «К.П. Палкин» - так до сих пор над заведением и висит. А генерал-адъютант с тех пор стал частым гостем в «Новопалкине».
        Не ведаю, какой из двух вариантов позволил-таки хозяину шикарной - это признавали даже конкуренты - ресторации сохранить исторически-белую вывеску. Никогда не интересовался подробностями. Да и впредь не собирался. Вполне довольно было и того, что публика, съезжавшаяся на обеды и ужины на пересечение Невского и Владимирского проспектов, обещала быть вполне респектабельной, чтоб мне, графу, вице-канцлеру Российской Империи и первому министру, было не зазорно там появляться.
        Знаете же, как бывает?! Зайдешь куда-нибудь, в какой-нибудь трактир, соблазнившись доносящимися оттуда приятными запахами, и кто-то обязательно, как назло, увидит, узнает. А после станут болтать, что, дескать, Воробей-то уже и часу без хлебного вина прожить не может. Уже и в трактиры бегает... Или, не дай Господь, в той же зале заговорщики какие нито заседали, так и вообще...
        Так что, с некоторых пор, практически перестал перемещаться по Санкт-Петербургу пешком. Нет, в центре, в пределах Фонтанки, еще бывало. Но во внешнем, новом городе - уже точно никогда. Чтоб поменьше болтали.
        «Новое помещение ресторации К.П. Палкина роскошно, обширно и устроено со всеми приспособлениями, требуемыми комфортом и удобством, - писали газеты. - Так кухня помещена наверху, чтобы в него не проходил чад, и кушанья опускаются в залы машиною. Меблировка комнат изящная, большая зала и зимний сад еще не отделаны и будут открыты лишь к концу года. Лестница, ведущая в бельэтаж, украшена фонтаном и тропическими растениями».
        Я, конечно, не специалист, но фонтанами и мрамором жителей столицы удивить трудно. Да, несомненно, все было вполне на уровне ресторана в любом пятизвездочном отеле из моего прошлого - будущего. Бассейнов с живыми осетрами, признаюсь, еще нигде не видел. В остальном же - ничего экстраординарного. Пальмы в кадках, красные ковровые дорожки, блеск хрусталя и режущая глаз белизна салфеток. А еще, ряженные в сюртуки официанты - татары. Причем, не калмыки, якуты или буряты, а именно что - татары.
        Чем был вызван такой выбор национальной принадлежности обслуживающего персонала, так и остался для меня секретом. Спрашивать метрдотеля, любезно встретившего и проводившего в заранее записанный на нас с Веней кабинет, как-то постеснялся. Побоялся нарваться на ничего не значащее: «хозяин велел», и от того - выглядеть глупо. Татары, так татары. Слава Богу, хоть не негры, неизменно вызывающие у меня неконтролируемое чувство приближавшейся опасности.
        Асташев уже ждал, однако заказ не делал. Изначально договаривались, что встреча будет деловой, а не дегустации фирменных блюд ради. Станем ли мы полноценно кушать, или ограничимся лишь легкими закусками под символический графинчик коньяку. Это Веня не знал, какой гм... какая обстановка у меня дома, иначе вопроса: кушать или не кушать перед ним бы не стояло.
        Выбрали суп-пюре Сант-Гюрбер на первое. Вениамин, так как точно знал, что это вкусно, а я уже по его рекомендации. В качестве второго блюда «сусанин» взял форель, каким-то особенным образом здесь выделываемую. Мне же очень советовал опять-таки особенные котлеты. После сляпанных на скорую руку бутербродов, коими поддерживали во мне разумную жизнь занятые совсем другими делами слуги, я и жареного ежа бы съел. Но все-таки восхитительный вкус палкинских котлет сумел оценить.
        На десерт, если правильно помню, ели какую-то белую массу, в меню названную мороженным. Пломбиром, если бы точным. Никогда не интересовался, каким именно образом производили этот сорт замороженного лакомства в счастливую пору моего детства во времена СССР. Но есть у меня сомнения, что в советский ГОСТ попало бы кушанье, в которое одновременно входили бы молоко, сливки, яйца, сахар и сливочное масло, как в то нечто, поданное нам под именем «Меттерних».
        Как бы то ни было, после сливочно-молочного десерта наступила пора коньяка и кофе. А значит, и время поговорить о делах.
        - Я пригласил тебя, чтоб попросить о, в некотором роде, возвращении на службу, - согревая пузатый бокал с коньяком в ладони, начал я. - Государю и Отечеству ты уже изрядно сослужил. Теперь пора подумать о себе. Ну, и о друзьях, конечно.
        - Фуу-х, - как-то даже преувеличенно радостно выдохнул Асташев и засмеялся. - Слава Богу, этот миг все-таки настал. Я уже начал беспокоиться, что ты никогда обо мне не вспомнишь.
        - Не было задачи, тебя достойной, - пожал я плечами. - Теперь же наступила пора, когда весь твой ум, находчивость и связи в свете могли бы послужить общему делу.
        - Общему? - заинтересованно вскинулся Веня.
        - В первую очередь, конечно, финансово-промышленному дому Лерхе, - честно признал я. - Но это ведь твой батюшка, Иван Дмитриевич, пусть земля ему станет пухом, первым пустил в свет побасенку, будто бы всякий, находящийся подле Лерхе, быстро становится изрядно богаче.
        - Это не он придумал, - вздыбил усы в улыбке отставной гусар. - Так неоднократно изволил выражаться великий князь Константин. Отец лишь не уставал это повторять в нужных местах и нужным людям. В качестве первого свидетеля, так сказать.
        - Вот как? Буду знать. Однако же, ныне я зову тебя именно что на службу. Компаньоны мы с тобой уже и без того. И вполне естественным будет, если ты, узнав некоторые подробности по роду службы, изъявишь желание вложить свободные средства и в иные мои предприятия и прожекты.
        - Уже интересно. Однако же, Герман! Мы знакомы много лет, чтоб у тебя была нужда завлекать меня в неизведанные дали, словно какую-то институтку в трактир. Сказать по правде, так после моего домашнего безделья, я уже готов и с Сидоровым корабли в Обскую Губу перегонять. Так что, признайся уже: в качестве кого я тебе надобен.
        - В качестве управляющего центрального, столичного отделения наших с Надеждой Ивановной предприятий. И нашего с тобой Сибирского банка в том числе.
        - Ооо! - округлил глаза Веня. - У меня нет слов, дружище! Неужто у меня появится возможность прикоснуться к делам таинственного и невероятного Лерхе?!
        - Да, определенно появится, - засмеялся я. - Однако, ты даже не представляешь, какой трагедией для тебя это может обернуться!
        - Герман, ты меня пугаешь!
        - Оу! Мне удалось нагнать страхов на бравого гусарского полковника? А я лишь хотел сказать, что тебе нельзя будет обсуждать с кем-либо вне определенного круга, наши дела...
        - Фух, - озабоченно блеснул глазами Асташев. - Это и взаправду станет трагедией...
        И тут же засмеялся, разглядев во мне тревогу:
        - Не беспокойся за это, мой друг. Хранить секреты - это первое чему научил меня отец. «Золото любит тишину» - не уставал говаривать он. Все-таки сведения о золотоносных участках иных и до смертоубийства доводили.
        - И то верно, - расслабился я. - Все время, глядя на блестящего столичного жителя, забываю, что родом ты совсем из иных мест. Тем лучше. Тем лучше... Некоторые известия о наших будущих делах могут показаться тебе несколько...
        - Только не говори - бесчестными. Отказываюсь верить, что первый советник Великого Императора Николая, может вести мошеннические дела.
        - Нет-нет. Я всего лишь хотел сказать - предосудительными. Но о чем именно идет речь, я смогу сказать только после того, как ты дашь согласие на службу в моей компании.
        - Пф-ф. Ответ очевиден, дружище! Конечно же, я согласен. Отказаться от шанса наполнить свою жизнь чем-то действительно важным? Чем-то, что может стать куда большим, чем служба в армии? Нет уж, увольте! Теперь, чтоб от меня избавиться, тебе придется меня убить.
        - Отлично сказано, друг. Я запомню!
        - Можешь даже записать. Я подпишусь. Коли того станешь с меня требовать, так и кровью. Только не томи. У меня все дрожит внутри от предвкушения. Расскажи, хотя бы нескольких словах, о направлениях дел, коими мне нужно будет заниматься.
        - Ну, не всем, что войдет в столичное отделение, тебе придется заниматься лично. Я бы хотел, чтоб некоторыми из них заведовали специальные verwalter. Или, если будет угодно, назовем их Le gerant.
        - А. Приказчики. Понял-понял.
        - Пусть будут приказчики... Называй их как тебе удобно. Им ты передашь то, что уже налажено, что работает словно бы уже само по себе, не требуя неусыпного контроля и вмешательства. Иным же делам, тем, что только будут начаты, так же назначишь приказчиков, но следить за их работой станешь строго.
        - Как ведается, - кивнул сын золотодобытчика.
        - Кроме того, поскольку направления дел будут обширны и разнообразны, тебя станут консультировать знающие люди. Не стесняйся спрашивать, но и не углубляйся в суть. Твое дело организовать работы так, чтоб предприятие приносило прибыль и не высасывало последние соки из рабочего люда.
        - Знаю-знаю, - отмахнулся Асташев. - Бывал в твоих рабочих поселках. Такого и в Европах не сыскать. Сказывают, люди в очередях стоят, чтоб к тебе на работу поступить.
        - Приятно слышать, - искренне признался я. В прошлом году одно из поселений, образованное подле нового железоделательного завода, посетили братья Нобели. Комендант докладывал, что шведы выпытывали всяческие мелочи, удивляясь притом сущей обыденности, будто бы величайшему чуду. Мы с Наденькой не препятствовали таким вот экскурсиям. Вдруг, да до иных российских промышленников дойдет, что организованный быт рабочих прямо влияет на качество и производительность работ. Ну и создает некий ареал исключительности. Элитности, если хотите.
        - Что же касаемо направлений... Я вот подготовил краткий список...
        Эти несколько строк на листе бумаги уже сами по себе были коммерческой тайной. И попади они на глаза какому-нибудь бойкому газетному писаке, мне могло стать очень и очень худо. Вплоть до полного мною оставления государственной службы. Нужно ли объяснять, что ждал какой-либо реакции от скользящего взглядом по листу Асташева я с некоторым трепетом.
        - Но это же... - прежде шумно выдохнув, выдал, наконец, сын золотопромышленника. - Это вот... Однако! Не ожидал! Признаться, и помыслить не мог, что ты, Герман Густавович, этакое-то вот...
        - Тебя что-то смущает, мой друг? - с деланным безразличием в голосе, поинтересовался я.
        - Смущает?! - вскричал Вениамин. - Смущает? Бог мой! Да я... Да мы...
        Отставной гусар дрожащей рукой, проливая непокорную водку на сверкающую белизной скатерть, набулькал рюмку и тут же махнул ее в рот. А после, совершенно без паузы, и еще одну. И уставился на меня, даже не закусив ничем из расставленного на столе изобилия, словно удав на бандерлога.
        - Обещай мне, Герман. Нет! Клянись! Честью своей клянись! Что после, когда все это... - Асташев кончиками пальцев постучал по растекающейся в водке чернильной кляксе, - откроется, то мое имя будет всюду рядом с твоим. Что для Истории, мы с тобой, ты и я, станем теми, кто совершил это. Кто отомстил. Кто вернул вековые долги этим... Кто заставил этих... заплатить!
        - Гм... - пришлось прочистить горло, прежде чем я сумел хоть что-нибудь выговорить. - Признаться, в таком аспекте я этот, наш с тобой, план не рассматривал. Но, по сути, ты прав! В некотором роде, это действительно воздаяние. Месть тем, кто вытягивал из Отечества последние соки, пользуясь бедственным нашим положением...
        - Именно! Именно что, Герман! Соки! Из Отечества! - почти уже кричал Веня, привлекая внимание прочей обедающей у Палкина публики. - Господь свидетель, Герман! Ты гений! Этак-то вот... просто. Хитро! Хитро и просто. И резко, как саблей...
        - Ну-ну, - понизив голос, принялся я успокаивать друга. - Тише же! Ибо еще не время для суда Истории. Еще надобно множество дел совершить, прежде чем...
        - Да-да, - смутился распалившийся гусар. - Конечно. Прости. Но и все же! Поклянись мне, Герман. Поклянись. Я знаю, ты человек чести, и не станешь обманывать меня в такой малости.
        Конечно же, я поклялся. Потому, что приятно, черт возьми, когда тебя считают лучше, чем ты есть на самом деле. Потому, что тревога отпустила. Опасения, что экс-полковник бросит этот лист бумаги в лицо и уйдет, рассказывая на всех углах о моем коварстве и злокозненности. Ну и потому, наконец, что Асташев был мне нужен. Альтернативные кандидатуры нами с Наденькой обсуждались, и были признаны не годными. Восприми Вениамин эти мои планы несколько по иному, и пришлось бы все делать самому. Да еще изобретая по пути способы нейтрализации разошедшихся по столице слухов.
        Слава Богу, все прошло как нельзя лучше.
        §5.9. Июньские дороги
        Петербург стремительно пустел. С первых же чисел июня в столице и окрестностях установились совершеннейше африканские погоды. Душный, пышущий каким-то инфернальным жаром день сменялся настоящим тропическим вечерним ливнем. Быстро, впрочем, кончающимся, и переходящим во влажную, дрожащую испарениями, ночь. От рек и каналов откровенно уже воняло сыростью и нечистотами. В тенистых закоулках зацвел мох, и даже из трещин среди брусчатки дорожных мостовых стали пробиваться крошечные ростки. В парках же блестевшие от пота садовники безуспешно боролись с этой напастью - вдруг разбушевавшейся природой.
        Проводил сначала Германа, истребованного в компаньоны юным наследником престола, на юг, в Крым. После, менее недели спустя, и Наденьку с Сашей в имение Рамзаев, что в селе Березки, Вышневолоцкого уезда Тверской губернии. Планировал хотя бы часть пути проделать вместе с ними, но не сложилось. Дела задержали в обезлюдевшем городе. И самое обидное, что справились бы и без меня. Без моего чуткого руководства и ненавязчивого контроля. А я имел бы возможность провести на несколько дней больше с семьей.
        Волнительно мне было. Маятно. Третья беременность проходила у супруги на удивление спокойно. Срок подходил еще не скоро - в середине осени - мы должны были успеть все снова собраться под надежной крышей старого генеральского дома на Фонтанке. А на сердце отчего-то было не покойно.
        Да еще этот быт. Апанас конечно же слуга старый и великоопытный. Только вот годы берут свое. Он у меня далеко не мальчик уже. Пока доковыляет, трогательно шаркая пятками войлочных чуней, пока сообразит, что от него требуется, уже и не рад будешь, что не плюнул на условности и не сделал дело сам. Прочая же прислуга оказалась либо отпущенной в отпуска на время летних каникул, либо отправилась сопровождать господ на отдыхе.
        Удушающая жара, сырость и недостаток прислуги. Чтоб куда-то выйти, приходилось изрядно поломать голову в раздумьях, какой именно костюм надеть. Хотелось что-нибудь полегче, но выбор летних платьев в моем гардеробе оказался неприлично мал. Настолько, что уже ко второму дню свалившегося на Санкт-Петербург светопреставления, уже и вышел весь. Появляться же на людях во всем мятом и, простите, воняющем потом, статус не позволял. Положение обязывает. Повстречай меня кто-либо без шляпы, галстука и перчаток, так уже к вечеру весь свет будет знать, что граф Воробей не в себе. Будто бы голый. Фантазировать станут. Сочинять. И подумать страшно, до чего додуматься могут.
        Англичанин еще этот. Свалился, как гоголевский черт, мне на голову. На что уж хоронился, из особняка только в сумерках стал выходить, словно вампир, солнечных лучей боящийся. А и чего тут такого? На закате, когда уже не так жарит, и грозовые тучи еще на горизонте, в городе хотя бы дышать было чем. После же, когда тугие струи начинали выбивать в пыли маленькие воронки, а вода в канале вскипала, наступал краткий миг, когда воздух наполнялся едва ли не весенней свежестью, и еще не смердело сливаемыми в каналы нечистотами.
        Ноги, конечно, быстро становились мокрыми по колено, зато остальное тело и голову от праздного внимания обывателей надежно прикрывал зонт. И можно было даже чуточку приподнять шляпу, давая взмокшей макушке возможность слегка остыть.
        - Сэр Лерхе! Герман Густавович! - услышал я, едва-едва взявшись за поля котелка. - Сюда! Скорее же сюда. Прячьтесь...
        Забодай тебя комар, лорд Огастес Уильям Спенсер Лотфус! Все удовольствие мне испортил! И не пойти, не спрятаться в модной, французской выделки, карете на рессорах, никак нельзя было. Видали в столице чудаков и чуднее, гуляющего пол летним дождем аристократа. Но что-то я ни одного премьер-министра Империи среди них не припоминаю.
        - Добрый вечер, сэр Август, - почти дружелюбно, перековеркав только его имя на немецкий манер, поприветствовал я английского посла. - Вы настоящий мой спаситель.
        Прежде, до лорда Лотфуса, посланники королевы Виктории как-то не торопились изучать русский язык. Но сэр Август был не таков. Будучи послом в Берлине, при Прусском королевском дворе, британец в совершенстве изучил немецкий. В шестьдесят восьмом, переехав в Санкт-Петербург, тут же принялся за язык коренной нации Империи.
        По большому счету, он мне даже нравился. Этакий добряк Мумми-троль, и фигурой и лицом. Всегда спокойный и рассудительный. И не переполненный спесью от осознания причастности к империи, над которой никогда не заходит солнце. Вполне себе вменяемый дипломат, потрафить которому, по словам барона Жомейни, оказалось совсем не сложно. Лорд Лотфус был скуп до крайности. Благо, сам это отлично осознавал, и всегда умел быть благодарным к тем, кто платил по его счетам.
        Все свои сколько-нибудь серьезные доходы, сэр Август вкладывал в предприятия и концессии. И если кто сподобился бы создать многотомный труд «История мошеннических или неудачных начинаний девятнадцатого века», этот неведомый науке автор непременно бы столкнулся с удивительным открытием: профессиональный дипломат, аристократ в Черт знает каком поколении, сэр Спенсер Лотфус был инвестором в большинстве из них. О, англичанин не был до изумления доверчивым или глупым. Просто ему фатально не везло. Все концессии, в которых участвовал, акции всех фабрик и компаний которые приобрел, в конце концов, оказывались пустышками, не стоившими бумаги на которых были напечатаны.
        Нынешний посол Соединенного Королевства в Российской Империи снова и снова ввязывался в чистой воды авантюры, несколько раз оказывался на пороге банкротства, вынужден был ограничивать себя и семью в самом необходимом, но так и мог выбраться из затянувшейся полосы неудач.
        В общем, нормальный такой, со всех сторон понятный, и от этого - приятный в общении, представитель островного королевства. К которому - королевству, а не послу - у меня никаких теплых чувств и в помине не было. А в свете последних событий, желания что-либо обсуждать или вести какие-нибудь совместные дела с лордом, тоже не наблюдалось.
        Выбор не завидный. Либо, отказавшись садиться в карету, прослыть чудаком, либо все-таки сесть, и быть вынужденным разговаривать на темы, в которых не особенно разбирался.
        Честно говоря, выбор за меня сделало любопытство. Очень уж интересно стало, ради чего Мумми-троль выбрался под дождь из своего уютного особнячка на Английской набережной? Что такого этакого ему от меня понадобилось срочного? Такого, что не могло подождать иной, более... удобной оказии. Так что, сделав прежде знак казакам конвоя, что у меня все в порядке, решительно взгромоздился в покачнувшуюся на рессорах карету.
        Опасался ли я обвинений в неких, скажем так: неформальных сношениях с главой дипломатического представительства Великобритании? Ничуть! Во-первых, время нынче еще такое, что послов иностранных, часто даже откровенно враждебных, государств запросто принимают в светских салонах и на званых обедах. Члены пресловутых Английского, и, теперь стремительно набирающего популярность - Яхт, клубов, имели возможность неформально общаться с Лофтусом чуть ли не каждый вечер. И ни кому до этого дела не было. Ну, может быть, кроме соответствующего отдела в ведомстве князя Владимира. Так я не юная институтка! Могу поспорить, что и тот и другой «рассадник» англоманства прямо-таки наводнены соглядатаями.
        Больше того! Уверен, и об интересе сэра Августа к скромному чиновнику первого класса, великий князь вполне осведомлен. Ведь не случайно же посланник королевы Виктории разъезжал по набережной Фонтанки под чуть не тропическим ливнем. Следили за мной английские шпионы. Интересами и образом жизни интересовались, чтоб навести лорда на меня в нужном месте и нужное время.
        И в этом тоже ничего удивительного не было. За мной кто только не следит. Германцы, французы, англичане. Негласный надзор конторы третьего сына Александра Освободителя. Это только те, кто сразу в голову пришли. В реальности, может статься и еще кого-нибудь экзотического в подворотнях отыскать можно. Мне-то, по большому счету, все равно. Работа у людей такая. Они тут за мной присматривают, наши в их странах за ними. Отчеты ежедневно пишут и в папочки складывают. Потом другие люди эти бумажки читают и выводы делают. Иногда весьма далеко идущие выводы.
        - Всецело в вашем распоряжении, граф, - скалился в тысячу мелких, каких-то крысячьих, зубов таки заполучивший меня для приватного разговора англичанин. - Готов вас доставить в любое указанное место. Быть может - Новый Эрмитаж?
        Господи, спаси и сохрани, от этих их дипломатических словесных кружев! Какой к дьяволу Эрмитаж, если я был в партикулярном платье? Уж кому, как не послу одной из Великих Держав, профессионалу, знать, что в Империи на службу положено являться исключительно в установленные часы и будучи в мундире? Мог же прямо сказать, дескать, нужно кое-что, весьма интересующее Британию, обсудить. Давайте, мол, отыщем подходящее место. Думается мне - вы не пожалеете потраченного времени. Нет, нужно все экивоками, да намеками...
        - Лучше домой, сэр Август. И настаиваю, чтоб мой спаситель непременно посетил мое скромное жилище. Я нынче без прислуги, но чай смогу заварить и без них.
        - Оу, - округлил глаза мумми-троль. - Это большейшая честь для меня. Мне сообщали, что далеко не каждый из посланников иных держав, мог бы похвастаться посещением вашей резиденции.
        Да как они вообще друг друга понимают?! Вот выдал этот жизнерадостный толстяк, что английские шпионы давно за мной присматривают, и он в курсе моих встреч с германским посланником, бароном Радовицем. Дальше что? Как я должен был к этому относиться? Как реагировать и чего отвечать?
        - Да-да, вы правы, - сокрушенно покачал я головой. - Так уж вышло, что я весьма далек от высокой дипломатии, и боюсь показаться людям вроде вас ужасающе скучным.
        - Оу, вовсе нет, ваша светлость. Вовсе нет! - взмахнул пухлыми ладошками Лотфус. - Ни для кого не секрет, что вы на все имеете собственное, часто весьма... да. Весьма парадоксальное видение. Нам, как вы изволили выразиться, людям высокой дипломатии, иногда полезно взглянуть на проблемы с другой стороны.
        Британец дернул бровью и добавил, особенно тщательно выговаривая русские слова:
        - Во всяком случае, барону Радовицу приватные разговоры с вами очень помогли.
        - Вот как? - деланно удивился я. - Удивительно. Право, удивительно. В разговоре с эмиссаром Бисмарка я всего лишь очертил круг интересов моей страны...
        - Оу, конечно-конечно, - ладони, похожие на руки фарфорового пупса, вновь вспорхнули в воздухе. - Отсюда, из Санкт-Петербурга, все выглядит несколько иначе... чем, скажем, из придонских степей.
        - Абсолютно с вами, сэр Август, согласен. Абсолютнейше! Иначе. Совсем, знаете ли, по другому, - хотелось засмеяться прямо в лицо этому заезжему словоблуду. А приходилось лишь светски улыбаться. Интересно, а неудачливостью можно заразиться? - А вот и мой дом. И дождь так кстати закончился. Идемте же пить чай, сэр Август. Идемте.
        - Отличный чай, - соврал дипломат, совсем немного отпив из фарфоровой, китайской чашки. - Вам присылают его из Китая?
        - Истинно так, - легко согласился я. Никакой здесь тайны не было. Русские купцы из поднебесной империи ежегодно вывозили сотни тонн сушеного чайного листа. И популярность напитка все еще продолжала расти. Вместе с ростом покупательской способности, конечно же.
        - Ваша страна сумела завоевать в Китае вполне устойчивые позиции.
        - Наши пушки лучше, - пожал я плечами, намекая на постоянно присутствующий, на северо-западе обширной страны, в Синдзяне, крупный воинский контингент российских войск. Так сказать, миротворческий. Ну и за одно, в качестве постоянной угрозы вторжением в раздираемую бунтами и восстаниями древнюю империю. Вторая крупная группировка императорской армии постепенно собиралась в окрестностях активно расстраивающегося Владивостока. Штыки и пушки, как оказалось, достаточно мощный аргумент в спорах о торговых преференциях для русских купцов. А толи еще будет, когда железная дорога дотянется хотя бы до Иркутска?! - А когда достроим железный путь до океана, их станет еще и больше. На много, на много больше, чем когда-либо было у Китая.
        - Оу, несомненно, - отставил на блюдце чашку, из которой, кстати, так больше и не отпил, сэр Август. - Вашему положению можно только завидовать. Россия - единственная держава, обладающая одновременно и окном в Европу, и дверью в Восточные страны. Паровозное сообщение с различными частями вашей страны просто насущная необходимость.
        - Как и каналы для Владычицы Морей, - отсалютовал я чаем.
        - Вы, должно быть, имеете в виду строящийся канал в Египте? - невесть к чему решился уточнить лорд Лотфус. Можно подумать, где-то еще пытаются построить нечто подобное.
        - Именно, сэр Август. Именно!
        - Вы обладаете какими-то известиями, о которых - легко могу это допустить - еще не известно моему правительству, - констатировал, лишь на миг задумавшись, британец. - Не поделитесь?
        - Охотно, - улыбнулся я. - Однако прежде хотел бы услышать: с какой целью вы, посланник Британии, искали со мной встречи? Ведь не случайно же Август Уильям Спенсер, лорд Лофтус в дождь, когда добрый хозяин собаку на улицу не выведет, проезжал набережной Фонтанки?!
        - Хо-хо, - британец сделал вид, будто бы ему понравилась острота, которая ей совершенно не была. - Собаку - это удивительным образом, верно подмечено... Но вы, конечно же, правы, ваше высокопревосходительство. Конечно же, правы. Дело касается этой... неожиданной... Да, действительно, неожиданной войны.
        Я пожал плечами. Если англы не понимали, что когда германец начинает заряжать ружье, значит, он собирается воевать, так это исключительно проблема англов. И не с лучшей стороны характеризует их хваленую разведку.
        - И чего же с этой войной не так?
        Риторический вопрос, ввергший, тем не менее, англосакса в некое подобие ступора на целую минуту. Я же внутренне наслаждался ситуацией. Это был мой ответ эзопову языку профессиональных дипломатов. Вот пусть теперь помучается, в попытке разглядеть смысл в последней моей фразе! В переводе на английский, это был просто какой-то странный набор слов.
        - Что не так? - решился все-таки уточнить посол. - Что может быть не так с войной?
        - Вот и я, сэр Август, удивляюсь.
        - То есть вы, Герман Густавович, полагаете, что с этой неожиданной войной все так?
        - Да нет, наверное, - снова нанес я коварный удар по мозгу иностранца.
        - Оу, - обрадовался лорд Лофтус. - Это я уже слышал. Это ведь значит, что вы неуверенны? Верно?
        - Что-то в этом роде, - огорчился я.
        - Должно быть, вы тоже уже осведомлены, что существенный военный контингент Германия сосредоточила на границе с Бельгийским королевством? Разве это, как вы изволили выразиться: так? Мне представляется, что и вы, и ваше правительство, и его императорское высочество, регент Александр, и, несомненно, князь Бисмарк прекрасно понимают - едва немецкие войска перейдут границу Бельгии, как Великобритания вступит в войну!
        - Полагаю, Бисмарк, генеральный штаб Германской Империи и кайзер прекрасно это осознают, - кивнул я.
        - И что же? - настала очередь посла задавать риторические вопросы.
        - Быть может, немцы просто не боятся?
        - Что, простите? - не поверил своим ушам лорд.
        - Вы уж меня простите великодушно, сэр Август, - я даже ладони прижал к груди, чтоб продемонстрировать всю глубину раскаяния. Но Господи! Как же приятно было говорить гадости посланнику сильнейшей в мире державы! - Однако же, мне доносили, что германский генеральный штаб не высокого мнения о силе вашей армии. Могу ошибаться, но князь Бисмарк выражался в некотором роде, что, дескать, если британские вооруженные силы высадятся на континенте, он, канцлер, прикажет полиции их арестовать.
        - Глупая шутка, разнесенная по миру нашими недоброжелателями.
        - Все возможно, мой друг. Все возможно. Быть может, армия Великобритании достаточно велика и прекрасно оснащена. Однако же! Не станете же вы спорить, что ваши полки ровным слоем размазаны по всему миру?! И собрать их в единую силу - довольно трудоемкий процесс.
        - Наш флот способен решить эту задачу.
        - Оу, - передразнил я растерянного моим напором англичанина. - Ваш флот силен! С этим не станет спорить никто. На море вам нет равных! Но, мой лорд! Ныне судьбы Европы решаются на полях сражений, а не в морских баталиях. У Германии совершенно нет нужды в поставках чего-либо через океаны. У Германии, знаете ли, совершеннейше нет колониальных владений, чтоб ей потребно было с ними как-то сноситься.
        - Это совершенно неприемлемо! - пыхнул губами посол.
        - Совершенно с вами согласен! Возмутительно! Но не переживайте. Немцы очень быстро разгромят Францию, и заберут, в качестве контрибуции, некоторые заморские владения.
        - Вы полагаете?
        - Полагаю, - охотно признал я.
        - Вы думаете, вся эта новая германская военная компания нацелена на это?
        - Но ведь это логично. Разве не так?
        - Пожалуй. Пожалуй, что - так... Тем не менее, мы несколько отклонились от темы нашей беседы...
        - Вот как? И о чем же мы уже битых полчаса тут с вами, сэр Август, разговариваем?
        - Я имею в виду, ваше отношение к возможному вступлению Британии в войну...
        - А причем тут мое отношение? - теперь уже совершенно искренне удивился я. - Мне, признаться, совершеннейше все равно, вступит Англия в войну, или еще подождет. Да и кому, вообще, интересно мое мнение?
        - Барон Радовиц заручился вашей поддержкой, и дело, кое он полагал безнадежным, тут же сладилось.
        - Случай, - пожал я плечами. - Видите ли, я не особенно жалую Францию.
        - Оу, - тут же приободрился дипломат. - Коли вы не жалуете Францию, то питаете к Англии более теплые чувства. Разве я не прав? Или то, или другое. Третьего не дано!
        - Вы не перестаете меня удивлять, мой друг. Разделить весь огромный мир на франкофилов и англофилов... Однако! И что же именно заставляет вас думать, будто бы я не могу быть настоящим патриотом своей Отчизны? Император Николай неоднократно повторял, что лучшие друзья и союзники моей многострадальной Родины - это ее миллионная армия при десяти тысячах новейших пушек. И я положительно в том согласен.
        - Сколько? Я не ослышался? Вы, ваше высокопревосходительство, изволили назвать число в десять тысяч?
        - Ну, да, - дернул я бровью. - Без нескольких сотен, десять. Что тут этакого? Вот с флотом у нас действительно тяжело. Мы, конечно, строим стальные корабли, но так и не придумали, как их правильно использовать. Давеча вот еще десяток заложили...
        - Поразительно! Удивительное достижение! - британец прямо-таки лучился энтузиазмом. - Миллион солдат при десяти тысячах пушек! Вот это сила! Вы просто обязаны участвовать в этом неожиданном континентальном конфликте!
        - Зачем?
        - Ради установления всеобщего мира и благолепия, - привел какую-то фантасмагорическую причину англичанин, и даже откинулся на спинку кресла, как человек до конца выполнивший свое предназначение. По его мнению, был приведен неоспоримый аргумент.
        - Да пусть их. Нам с той войны ни холодно, ни жарко, - отмахнулся я. - Хотят выпускать друг другу кишки, так и пусть играются. Россия-то тут причем? Вот, вы, англосаксы! Вам бельгийцы чем-то же дороги? Ведь ради чего-то же вы намерены вступиться за них? Не ради же того, чтоб Германия, не дай Бог, не усилилась настолько, чтоб могла составить вашим торговцам конкуренцию?! Это же стыд-то какой, за столь низменные цели кровь проливать!
        - Да-да, - покивал благородными лохмами британец. - Ужас, даже помышлять о таком! Низменное, отвратительно богопротивное деяние - воевать за золото.
        - Чувствуете? Чувствуете, даже привкус мерзкий на языке появился, от слов-то от таких? Ощущаете?
        - Оу, да! Мерзкий! Гадость! - невольно покосившись на так и отставленную на стол чашку чая, с энтузиазмом поддержал меня посол. - Возблагодарим же Господа, что нам пристало сражаться за более возвышенные цели. За мир! За данное обязательство...
        - За родственников, - подхватил я. - Вступаться за родню - это ли не благородная цель?!
        - Вполне, - вынужден был признать сэр Август, несколько мрачнея лицом. Кем-кем, а дуралеем он точно не был. Понял уже, к чему я веду. Наша, русская, и прусская правящие семьи были родственно весьма близки. - Тем не менее, и среди родичей бывают неразрешимые разногласия...
        - Это вы, дорогой друг, к чему?
        - К тому, Герман Густавович, что ежели хорошенько призадуматься, всегда можно припомнить старые обиды. И тут уже во главу угла вступает целесообразность, а не родственные чувства. Ведь есть же у вас, у русских, какие-либо претензии к Германии? Непременно есть! Не может не быть. Остается лишь отыскать нечто... какую-то цель... возможно даже на первый взгляд совершенно несбыточную, которую, тем не менее, достаточно реально достичь при поддержке, скажем так: мирового сообщества.
        - Вот как? - и все-таки переиграть в словесных баталиях матерого дипломата, мне не было суждено. Профи! Что тут еще скажешь?!
        - Вы сами, для себя, - продолжил «развивать наступление» британец. - Или для отечества. Но что-то непременно есть. Какая-то цена, ради которой регентский Совет позабудет о дяде Гогенцоллерне, и вспомнит о России. Наш нынешний премьер-министр, Бенджамин Дизраэли, говорит, что ежели у решения проблемы отыскать цену, то она тут же сама собой обратится в сделку. Вот чего бы вы, ваше высокопревосходительство, хотели нестерпимо сильно? Настолько, что этого, взялись бы организовать вступление России в войну на стороне Франции? Деньги? Власть? Слава? Все это мы можем вам дать!
        - «Прилетит тут волшебник в голубом вертолете», - пробормотал я себе под нос. И брякнул первое, что пришло в голову, уже громче, чтоб англичанин не принял меня за безумца, разговаривающего сам с собой. - Сто миллионов фунтов. Мне еще Сибирь обустраивать...
        - Ну вот, - аккуратно улыбнулся посол. - Цена названа. Теперь мы можем эту поистине безумную сумму обсуждать.
        Сволочь! Едрешкин корень! Какая же он сволочь! Разозлил меня до тьмы в глазах. Наглядно доказал мне, что у каждого есть своя цена. Даже у меня. А как я гордился собственной неподкупностью! Легко не брать мзду, не «пилить» бюджет и не участвовать в сомнительных махинациях, когда в кармане двадцать с лишним миллионов рублей. И вот явился этот видный деятель дипломатических наук, и вдруг выяснилось, что за действительно большие деньги продаюсь и я. Совесть, патриотизм, жизни русских людей - против гигантской суммы, заполучи я которую, и любые, даже совершенно фантастические проекты вдруг станут вполне реальными.
        Транссиб? Заселить всю Сибирь, от Урала до Аляски? Да легко. Миллиард рублей тому порукой. Вот только кем я остался бы в людской памяти? Соратником Великого Императора, реформатором, радетелем за Русь или иудой, продавшим Родину за английские деньги? И, больше чем уверен! Вся моя работа, все что я успел сделать уже, и смог бы сделать в будущем, будет перечеркнуто стоило мне протянуть руку за этими проклятыми фунтами стерлинга.
        - Так, а я разве против? - растянул я рот от уха до уха, одновременно рыча от ярости в самых темных глубинах души. Хотелось выгнать пинками этого благообразного господина под хмурое вечернее небо, а не улыбаться любезно. - Обсуждайте. Только имейте в виду! Мне станет гораздо проще убедить правящий Совет поддержать Берлин, а не Париж. И князь Бисмарк наверняка сумеет оценить помощь, коли она придется кстати.
        - Но разве мы с вами, уважаемый Герман Густавович, уже не договорились? - вскинул кустистые брови этот заморский змей искуситель. - Разве уже не достигнуто джентльменское соглашение? Как здесь может оказаться канцлер Германии? Или моих знаний языка не довольно, чтоб разглядеть скрытый смысл ваших слов?
        - Все просто, драгоценный мой сэр Август. Все просто! И вы прекрасно это поняли. Вам стоило бы сговориться со мной о том, чтоб Российская Империя ни при каких обстоятельствах не вступила в войну на стороне кайзера Вильгельма! Потому, как это наиболее вероятное развитие событий, и исход вы сами можете себе представить. Больше того! Ежели Регенты таки решаться на активное военное вмешательство, я непременно окажу всяческие преференции закону о реквизировании собственности граждан вражеских государств, коей те владели на землях Империи. Акции, заводы, облигации, доли, шахты и бочки с ворванью - все, что мы сумеем найти, отойдет в казну. А вы мне тут о какой-то Бельгии, в которой территории меньше чем парк в моем имении. Миллионы какие-то сумасшедшие сулите... Вы, лорд Лотфус, вообще представляете каков себе общий годовой бюджет Великобритании? Пятьдесят два миллиона фунтов. Всего! У нас уже в прошлом году было существенно больше. Да и вообще...
        - Так сто миллионов, это вы всерьез? - скривил губы посол. - Это не шутка? Не попытка начать торг с предельной суммы? Вы всерьез полагали, что ваши миллионы солдат могут стоить два годовых бюджета Британской Империи?
        - А я русских людей не продаю, - вскричал я, понадеявшись, что уже вот-вот наступит момент, когда можно будет взять этого напыщенного индюка за шиворот и, смеясь от восторга, спустить с лестницы. - Да я вам, господин посол, больше того скажу: для меня, как для премьер-министра Империи, и вовсе нет ни какого резона обсуждать с вами эту чужую войну!
        - Это официальная позиция правительства России? - надменно оттопырил губу британец. - Вы принципиально не намерены сотрудничать с Британской Империей в деле установления прочного мира в Европе?
        - Помилуй Бог, - взмахнул я руками, и улыбнулся почти ласково. - Какое там?! Разве мы ныне в Малом Эрмитаже? Разве не сидим за чаем в моем особняке? Какие тут, на набережной Фонтанки, могут быть официальные позиции?
        - Но позвольте! В противном случае, вы, Герман Густавович, могли бы и не упоминать вашу должность...
        - А вы, сэр Август, могли бы и не указывать вице-канцлеру Российской Империи, что должно ему говорить или как поступать.
        - Хорошо-хорошо, - англичанин показал пухлые морщинистые ладошки. - Этот спор не имеет смысла. Да и весь наш разговор... Хорошо, ваше высокопревосходительство! Вы решительно не намерены способствовать вступлению России в войну. Но ведь существуют и иные способы сотрудничества двух заинтересованных в одном и том же держав. Особенно, когда они готовы пойти друг другу на определенные уступки. Экономика в наше просвещенное время не менее острый меч, не так ли?
        - Это вы так изощренно на блокаду Германии намекаете?
        - Именно, дорогой Герман Густавович. Именно на нее. В начале века, во время войны с корсиканским чудовищем, прекращение всяческой торговли с Францией значило не меньше сотни пушек в сражении. И мы все еще отлично помним, что сталось с самозваным императором...
        - О, да, - хмыкнул я. - Мы тоже отлично все помним. В особенности то, как наши братья по оружию, те с кем мы плечом к плечу сражались с Бонапартом, сорок лет спустя, высаживали десанты на наших берегах.
        - Такое случается, - пожал плечами посол. - Что с того? Вчерашние враги становятся союзниками, а братья по оружию поднимают ружья друг на друга. Так всегда было и, как бы ни прискорбно это звучало - будет.
        - «У Англии нет ни постоянных союзников, ни постоянных врагов. У Англии есть только постоянные интересы». Так кажется?
        - Что поделать. Лорд Палмерстон был известным оратором...
        - Еще он однажды посетовал, что ему особенно тяжело жить, когда Россия ни с кем не воюет...
        - Так именно ко всеобщему миру я вас и призываю.
        - О! Принуждение к миру на кончиках миллиона штыков?! Где-то я такое уже слышал.
        - Мы, кажется, обсуждали континентальную блокаду Германской Империи, а не вступление России в войну.
        - Да? Интересно. А зачем, собственно, это нам?
        - Например, затем, чтобы ваши пожелания воспринимались в Стамбуле, скажем - более благожелательно. Нам не составит труда поспособствовать этому. Что откроет для ваших кораблей свободный проход к южным портам Франции. Снабжение участвующих в войне держав, несомненно, принесет казне России дополнительные средства.
        - Да что вы говорите! Непременно принесет? И вы, Британия, действительно сможете это сделать для нас? - он глупец или считает идиотом меня? Какая, к Дьяволу, торговля, когда мы стоим на пороге войны с Турцией!? - Быть может, обменяем блокаду на Европейскую часть Блестящей Порты? Вы же не можете не знать, к чему все идет на наших южных границах?
        - Не знал, что в ваших планах завоевание континентальной части Турции.
        - А почему бы и нет, сэр Август? Почему нет? Тем более что Стамбулу совершеннейше нечего противопоставить нашему миллиону штыков. Не с их дышащей на ладан экономикой. Если бы не ваши... да еще - французские, кредиты, империя Османов уже давно превратилась бы в территорию сцепившихся в бестолковой сваре провинций.
        Уж что-что, а за финансовым положением основных игроков за мировым карточным столом я следил очень внимательно. Тем более что в эти наивные времена никто никакого секрета из этого и не делал. Долги в четыре миллиарда франков? Ах, какие, право, пустяки. Поднимем налоги. Смерды стерпят. Нет возможности обслуживать кредиты? Позволим этим глупым гяурам устроить военно-морскую базу на Кипре. За этакую-то услугу они еще лет десять о долгах вспоминать не будут.
        Это не шутка. Все именно так и обстояло. Русский посланник при дворе турецкого султана, граф Игнатьев, докладывал, что, дескать, и великий визирь, и прочие министры дивана, откровенно гордятся столь значительными задолженностями своей державы. Мол, для великого государства и кредиты должны быть великими!
        Ежели же пытаться описывать методу сбора налогов, бытующую в Империи Османов, так цензурных слов и не сыщется. Полнейшая, беспросветнейшая глупость и бред, на уровне полюдья времен первых русских князей. И это в так называемом - просвещенном - девятнадцатом веке. Мы тут с Толей Куломзиным головы два года подряд ломали, прежде чем измыслили боле или менее удобоваримую схему налогообложения. Чтоб и торговлю с промышленностью излишними поборами не придавить, и казну не опустошить. А эти турки - иначе и не скажешь - попросту продали иудеям право сбора средств с населения. Этакий фьючерсный метод государственного рэкета.
        Нужно признать: пока в Северной Америке бушевала гражданская война, дела у османов шли относительно не плохо. Хлопок изрядно поднялся в цене, и мировой промышленности требовался в огромных количествах. Но ведь даже последнему бродяге понятно - внутренние конфликты никогда не длятся особенно долго. И уж точно никогда - вечно. А американский хлопок и дешевле и качеством выше. Так что, как только развеялось последнее облако порохового дыма, через океан потянулись караваны, немедленно утопившие все надежды диванных аналитиков на какую-либо экономическую стабильность.
        И, что самое печальное, не существовало бы у Турции общих границ с Россией, никто бы Стамбул прикармливать кредитами бы не стал. Как, собственно, никому нет еще дела до нищих пустынь на арабском полуострове, или, скажем, до какой-нибудь Бангладеш. А так - совсем другое дело! Европейским политикам кажется выгодным изо всех сил стараться сохранить на южных границах России зубастого исторического врага.
        Вот вам, кстати, и основная причина, по которой мое предложение - обменять континентальную блокаду Германии на Балканы с Грецией - иначе как не слишком умной шуткой и восприниматься не может. Лишиться цепной собачки? Ради каких-то сиюминутных выгод? Это даже не смешно!
        Совершенно же понятно, какие именно цели преследует британский посол, этак вот некстати подловив меня на вечерней прогулке. Что бы мы, Россия, не предприняли, каким бы образом ни влезли в эту собачью свару, всюду нехорошо получится. Вступаем на стороне Германии? И воюем с коалицией европейских государств. Еще и Турцию с Австрией подтянут - больше чем уверен. Заступаемся за Францию с Бельгией? Теряем хоть и худенького, но все-таки союзника - Германию.
        Нужно сказать, с Берлином нас связывают... гм... несколько странные узы. Друзья мы или враги - я, сколько бы ни изучал самым внимательнейшим образом отчеты барона Жомейни, так и не разобрался.
        С одной стороны, вроде бы наши правящие семьи близкие родственники. Великие князья и прочие придворные лизоблюды на воды в Баден-Баден чаще выезжают, чем, скажем, в собственные имения под Тверью или Серпуховом. Наши офицеры в их Генеральном Штабе чуть не прописаны. Все новинки их промышленности в первую очередь нашим купцам демонстрируются, а после уж всем остальным. И германское серебро, после введения у них золотого стандарта, мы первые выкупили. Нам охотно шли навстречу и даже в цене уступили, как, в некотором роде, оптовому покупателю.
        С другой, практически не прекращающиеся таможенные войны и дипломатические каверзы. Подставы и предательства на любых и каждых международных переговорах. Подозреваю, что тут не в последнюю очередь сказывается личное соперничество князя Горчакова с князем Бисмарком. Но ведь нужно понимать: игрушки-то не детские. Вот так до мировых войн и доигрываются.
        Тем не менее, во всем остальном мире принято считать, что Россия и Германия надежные и стародавние союзники. Даже бритты, собаку съевшие на дипломатических баталиях и способные так все вывернуть, что черное станет белым и наоборот - и те опасаются трогать кого-либо из Святого Союза. Опасались, пока Бисмарку не загорелось в одном месте отправиться, аки древние викинги, в поход на галлов. Тут уж - извините. Нам от Парижа ничего не нужно. Дружественный нейтралитет и массовые поставки всего необходимого - это оно конечно. Как же иначе? Мы же союзники. Слава Богу, воевать нас пока никто, кроме бриттов, и не зовет.
        Отсюда следует, что и блокада, о нашем участии в которой сэр Август интересовался, ни к селу России, ни к городу. На счастье, они все искренне полагают, будто бы Франко-Германский конфликт дольше года не продлится. Посмотрим, как эти «нострадамусы» запоют, когда маленькая победоносная война обернется затяжной всеевропейской мясорубкой. Как пить дать, вспомнят и о союзнических долгах, и об эшелонах с хлебушком...
        Конечно, в краткосрочной перспективе, улучшение отношений со Стамбулом нам бы не помешало. И я совершенно уверен, что англичанам и это под силу. Хоть на годик оттянуть войну. Приготовиться. Выделать те самые, пресловутые, десять тысяч пушек, которыми я британцу хвастался. Построить хоть некое подобие флота в Черном море. Ну и деньжат с французов стрясти за поставки. Это сейчас они гордые, как не знаю кто, и со мной их посланник через губу разговаривает. Посмотрим, как этот генерал заговорит, когда пруссы начнут лупить в хвост и гриву обновленную и как никогда сильную галльскую армию.
        А вот в перспективе, и в этой «услуге» скрывается дьявол. Ну, хотя бы уже тем, что мы, наши торговые операции, становятся заложником дружественных отношений с Британской Империей. Легко и просто отбить телеграфом депешу послу в Стамбул требование перекрыть проливы русским кораблям, в случае если мы, например, откажемся вывести войска из китайского Синдзяня. Два полка всего, а нервы вице-королю британской Индии портят исправно. И мы еще им уголька в топку подкидываем - регулярно сообщаем, что горных проходов через Памир все еще не найдено. Не найдено - значит: активно ищутся. Это раз. А ежели врут? Если давно отыскали проходы и теперь скрытно готовят пути для большой армии? Зачем-то же прожект строительства железной дороги в Среднюю Азию и Синдзян на особом контроле и Регента и правительства.
        Да и глупо это - терять потенциальные прибыли. Жернова войны столько припасов перемелют, столько приятных глазу золотых монеток в нашу экономику вкинут, что грех отказываться.
        - Вот и выходит, сэр Август, что вам и предложить-то нечего, - развел руками я. - Я разговаривал с регентом Александром, ибо полагаю худой мир все-таки лучшим самой замечательной войны. После нашей беседы, Великий князь отправился в Берлин, дабы попробовать отговорить дядюшку Вильгельма от этой военной авантюры. Каков был итог - мы с вами уже можем видеть: Германская Империя в состоянии войны с Французской республикой. Теперь еще и вы взялись саблей брякать. Мнится мне, что и вам в эту войну влезать нет смысла. Дорого это и долго. И вредно для торговли...
        - Вы, милейший Герман Густавович, прагматик, - набычился Лофтус. - Печально будет, коли наступающий век торжества науки и техники, всех сделает вам подобными. Все-таки есть некое очарование в отступающей под вашим натиском эпохе рыцарства. Когда баталии были делом благородным, и где-то даже куртуазным. И даже обсуждать нужды торговцев было чем-то неприличным...
        На этом, «рыцарь» поспешил откланяться. И почему-то, каким-то шестым чувством, я понимал, что этот британец мне не поверил. Решил, что набиваю себе цену. Никак в голове этого, несущего бремя белого человека, господина уложиться не может, что дикари и варвары не спешат продавать родину за стеклянные бусы. А потому, всенепременно станет искать подходы к другим, способным повлиять на решения Регентского Совета, вельможам.
        Благо не сейчас. Позже. Осенью. Когда чиновники возвратятся из отпусков, их карманы станут пустыми, а пожелания жен, соскучившихся по балам и приемам, полными. Вот тогда нужно будет внимательно следить. Как бы чего не вышло у этого пронырливого бритта! Князя Владимира нужно в обязательном порядке уведомить...
        И поразительное дело! Словно Господь Всемогущий только того и ждал - чтоб мы с английским послом повстречались - и это стало последней заминкой, державшей меня в душном сыром городе. Прислали, наконец, из МВД долгожданный сводный отчет по положению дел гражданского правления в империи. И, конечно же, две сопроводительные депеши - из Статистического и Контрольного комитетов. Кратенькая справка из ведомства, не упомянутого всуе, ведомства князя Владимира. Бравурный отчет из Министерства Железных дорог и от таможенников, с комментариями из Министерства Финансов. Неожиданными, но приятными, были бумаги от военных, морского министра и МИДа. Полная, насколько это только возможно, картина. Пища для ума мне в дорогу. Основа для анализа.
        Прекрасно себе представлял степень доверия к этим данным. Не проходящая с веками страсть региональных руководителей к отпискам и припискам. Плохого - поменьше, хорошего - побольше. Понятно! Все понятно и знакомо - сам таким был. Но и на этом, на уже имеющейся в руках информации, можно делать выводы и определять тенденции. И планировать дальнейшее развитие.
        Прошедший, одна тысяча восемьсот семьдесят четвертый год в цифрах, таблицах и графиках. Империя во всем своем разнообразии сухим языком статистики. Все уже изменилось. Умер Великий Император. Державой правит что-то невнятное, какой-то аморфный, без явного лидера - а соответственно, без целей и устремлений - Регентский Совет.
        Политическую раскладку столицы так и вовсе не узнать. Расплодились какие-то кружки, клубы и партии, о чем прежде и помыслить не могли. Проанглийская, про-немецкая, про-французская... Патриоты еще какие-то непонятные... Классического консерватора ныне и с огнем не сыщешь.
        Секты еще эти. Высший свет и раньше мистикой баловался. Сеансы спиритизма одно время были в моде и устраивались во всех модных салонах. А теперешней весной на волне духовные наставники. Восточные, западные, южные. Желтые, черные, белые и полосатые в крапинку. Сам черт не разберет, где у них там кончается христианство и начинается откровенная муть. Гуру, проповедники и ламы наводнили Санкт-Петербург.
        А где-то далеко на Западе, за горами, за морями, разразилась нежданная-негаданная война, в которой, впрочем, стороны еще не сделали ни единого выстрела. А потому мало меня волновала. Все мои мысли, устремления и душа лежали на востоке. За Нижним Новгородом, за Уралом, в Томске. Там, где все начиналось, и куда я планировал вернуться по железной дороге этим летом.
        
        Конец первого тома.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к