Сохранить .
Серафина Хартман Рейчел

        Серафина #1
        Книга, которой восхищается сам Кристофер Паолини, автор бестселлера «Эрагон». Бестселлер The New York Times и Amazon, лучшая книга года по версии авторитетных журналов. Тонкая, захватывающая, прекрасно написанная история о Серафине - одна из лучших книг в жанре фэнтези и научной фантастики за последнее время. В славном королевстве Горедд все спокойно. Перемирие между расами людей и драконов длится уже несколько десятилетий. Шестнадцатилетняя Серафина ввязалась в расследование загадочного убийства наследного принца. Люди сбрасывают человечье обличье, события мчатся галопом - а ей нужно балансировать между двумя мирами и оберегать тайну своего рождения и тела - тайну, которая может стоить ей жизни.

        Рейчел Хартман
        СЕРАФИНА

        Памяти Майкла МакМекана.
        Дракона, учителя и друга.

        Пролог

        Я помню, как родилась.
        Вообще-то, я помню и время до этого. В мире не было света, но была музыка: скрип суставов, биение крови, убаюкивающее стаккато сердца, богатая симфония желудка. Звуки обволакивали и защищали.
        А потом мой мир раскололся, и меня вытолкнуло в холодную и яркую тишину. Я пыталась заполнить пустоту криками, но пространства оказалось слишком много. Во мне бушевала ярость, и все же пути назад не было.
        Больше мне ничего не вспоминается - в конце концов я была лишь младенцем, пусть и немного необычным. Кровь и суета ничего для меня не значили. Я не помню ни ужаса повитухи, ни рыданий отца, ни речей священника, который читал молитву вслед отлетевшей душе моей матери.
        Она оставила мне непростое, тяжелое наследство. Отец скрыл ужасные подробности ото всех, включая меня саму, переехал вместе со мной в Лавондавилль, столицу Горедда, и снова взялся за юридическую практику с того места, где ее бросил. Он придумал себе более приемлемую покойную жену, и я верила в нее, как некоторые люди верят в Небеса.
        Я была капризным ребенком - отказывалась брать грудь, если кормилица пела фальшиво.
        - Оно, кажется, имеет исключительный слух,  - заметил как-то Орма, высокий угловатый знакомый моего отца, который часто навещал его в те дни. Орма называл меня «оно», будто я была вещью; а меня притягивала его отчужденность, как кошек притягивают люди, которые стараются их избегать.
        Однажды весенним утром он сопроводил нас в собор, где молодой священник умастил мои жидкие волосенки маслом лаванды и сказал мне, что в глазах Небес я равна королеве. Как любой уважающий себя младенец, я разразилась криками, которые эхом разнеслись по всему нефу. Не трудясь оторваться от работы, которую принес с собой, мой отец обещал ревностно воспитать меня в вере Всесвятых. Священник протянул мне отцовский псалтырь, и я как по заказу тут же его уронила. Упав, он открылся на портрете святой Йиртрудис, лицо которой было замазано черным.
        Священник поцеловал свою руку, подняв мизинец.
        - Вы не вырвали страницы еретички!
        - Это очень старый псалтырь,  - сказал папа, по-прежнему не поднимая глаз,  - не хочется книгу портить.
        - Мы советуем всем верующим библиофилам склеить листы, посвященные Йиртрудис, вместе, чтобы не выходило таких недоразумений.  - Священник перевернул страницу.  - Небо, конечно же, имело в виду святую Капити.
        Папа пробормотал что-то о суеверном притворстве, священник услышал, и последовал разгоряченный спор, который у меня в памяти не задержался. Я завороженно следила взглядом за процессией монахов, следующих по нефу. Они прошуршали мимо нас в своей мягкой обуви и летящих темных робах, стуча четками, и заняли места на хорах. Звонко заскрипели скамьи; кто-то из монахов кашлянул.
        Они начали петь.
        Собор, наполнившись гармоничным переливом мужских голосов, казалось, распахнулся перед моим взором. В высоких окнах засияло солнце, мраморный пол расцвел золотым и алым. Музыка подняла мое крошечное тельце, наполнила и окружила, сделала меня больше, чем я была до того. Она стала ответом на мой незаданный вопрос, заполнила кошмарную пустоту, в которую я родилась. Во мне поднялась надежда - нет, уверенность - что я могу преодолеть это огромное пространство и коснуться рукой сводчатого потолка.
        Так я и попыталась сделать.
        Нянька взвизгнула - я едва не выскользнула у нее из рук - но умудрилась схватить меня за лодыжку под очень неудобным углом. Прямо перед моим затуманенным взглядом оказался пол; он словно бы вертелся и покачивался.
        Отец обхватил меня длинными ладонями поперек пухлого живота, держа на вытянутых руках, будто обнаружил на удивление огромную лягушку. Я встретила взгляд его глаз, серых, как штормовое море; в их уголках залегли горькие морщинки.
        Священник, так и не благословив меня, развернулся и бросился прочь. Орма проводил его взглядом до угла Золотого дома, а потом спросил:
        - Клод, объясни-ка мне. Он ушел, потому что ты убедил его, что религия - обман? Или он… как это называется? Обиделся?
        Мой отец, казалось, не слышал; что-то во мне полностью захватило его внимание.
        - Посмотри на ее глаза. Я бы мог поклясться, что она нас понимает.
        - На редкость сознательное выражение для младенца,  - признал Орма, поправив очки и направив на меня свой пронзительный взгляд. Глаза у него были темно-карие, как и у меня; но, в отличие от моего, взгляд Ормы был отстраненным и непостижимым, как ночное небо.
        - У меня не выходит справляться со своим долгом, Серафина,  - сказал папа тихо.  - Может, никогда и не выйдет, но я уверен, что смогу стараться лучше. Нам нужно научиться быть друг для друга семьей.
        Он поцеловал мои пушистые волосенки - никогда раньше такого не делал. Я уставилась на него в благоговейном изумлении. Текучие голоса монахов окружили нас троих и слились в единое целое. На одно восхитительное мгновение ко мне вернулось то самое, изначальное ощущение, которое я утратила, родившись: все было так, как должно было быть, и я оказалась на своем месте.
        А потом это ощущение пропало. Мы вышли в окованные бронзой двери собора; музыка растаяла позади. Орма, не попрощавшись, пошел через площадь. Плащ его развевался, словно крылья огромной летучей мыши. Папа передал меня няньке, плотно укутался в накидку и ссутулился под порывами ветра. Я кричала ему, но он не повернулся ко мне. Над нами изгибался купол неба, пустой и очень-очень далекий.


        Как бы там ни было дело с суевериями, псалтырь высказался предельно ясно: «Правды не должен знать никто. Вот вам приемлемая ложь».
        Не то чтобы святая Капити - да хранит она меня в сердце своем - была плохой заменой. На самом деле, она на удивление мне подходила. Святая Капити несла собственную голову на блюде, будто жареного гуся; та смотрела со страницы горящим взглядом, с вызовом ожидая осуждения. Эта святая являла собой аллегорию жизни разума, совершенно отделенного от низменных нужд плоти.
        Я по достоинству оценила это разделение, только когда подросла и меня стали донимать нелепости собственного тела, но интуитивную симпатию к святой Капити чувствовала с самого юного возраста. Кто тебя полюбит, если у тебя нет головы? Как можно совершить в жизни что-то значительное, если руки вечно заняты этим блюдом? Был у нее на свете хоть кто-нибудь понимающий, хоть кто-нибудь, кто назвал бы ее другом?
        Папа позволил няньке склеить вместе страницы, посвященные святой Йиртрудис; иначе бедная женщина не ведала покоя под нашей крышей. Мне так и не удалось взглянуть на еретичку. Если поднести позади склеенных страниц свечу, можно было различить силуэт обеих святых, слившихся в одно ужасное чудовище. Разведенные руки святой Йиртрудис торчали из спины святой Капити, будто пара бессильных крыльев; темные очертания ее головы проступали как раз в том месте, где должна была бы быть голова другой. Двойная святая - как раз для моей двойной жизни.
        Любовь к музыке в конце концов выманила меня на свет из безопасности отцовского дома и толкнула в сторону города и королевского дворца. Это был страшный риск, но я не могла иначе. Я еще не знала, что несу перед собой одиночество на блюде и что музыка будет следовать за мной, освещая мой силуэт.
        1

        В центре храма стояла модель Небес, которая называлась Золотым домом. Его крыша раскрывалась, как цветок, являя взгляду углубление размером с человека, в котором, укутанное в белый саван и золото, лежало тело бедного принца Руфуса. Его ноги покоились на благословенном пороге дома, а голову обрамляло гнездо позолоченных звезд.
        Точнее, должно было бы обрамлять, потому что убийца принца Руфуса обезглавил его. Стража прочесала весь лес и болота в поисках головы принца, но тщетно; хоронить пришлось без нее.
        Я глядела на церемонию, стоя на ступенях клироса. С высокой кафедры на балконе слева от меня, над Золотым домом, королевской семьей и скорбящей знатью, собравшейся в центре храма, разносилась молитва епископа. За деревянными перилами в гигантском нефе теснились простолюдины, пришедшие оплакать принца. По окончании молитвы я должна была сыграть «Призыв святого Юстаса», который ведет души вверх по Небесной лестнице. От ужаса я слегка покачивалась, будто меня попросили играть на вершине открытого всем ветрам утеса.
        Вообще-то, меня играть вовсе не просили. В программе меня не было; к тому же я обещала папе, что не стану выступать на людях. Раньше мне доводилось слышать «Призыв» раз или два, но никогда я не пыталась его повторить. И флейта-то была не моя.
        Но выбранный мною солист сел на свой инструмент и погнул язычок, а запасной слишком усердно пил за упокой души принца, и теперь его тошнило в монастырском саду от горя. Второго запасного не было. Без «Призыва» похороны бы не состоялись, а за музыку отвечала я, так что нужно было выкручиваться.
        Молитва потихоньку подходила к концу; епископ описал славный Небесный дом, обитель всех святых, где все мы когда-нибудь упокоимся в вечном блаженстве. Исключения он перечислять не стал - не было нужды. Мой взгляд невольно скользнул к послу от драконов и официальной делегации из посольства, которые сидели за знатью, но перед простолюдинами. Они были в саарантраи - человеческом обличье - но ясно выделялись среди всех даже на таком расстоянии из-за серебряных колокольчиков на плечах, пустых мест на скамьях вокруг и нежелания склонить головы во время молитвы.
        У драконов нет души. Никто не ожидал от них набожности.
        - Да пребудет так во веки веков!  - закончил епископ. Тут я должна была начать играть, но в этот самый момент заметила в толпе за перегородкой отца. На его побледневшем лице застыл страх. В голове у меня зазвучали его слова - те, что он сказал мне, когда я переехала во дворец, всего две недели назад: «Ни при каких обстоятельствах не привлекай к себе внимания. Если тебе безразлична собственная безопасность, хотя бы подумай, что станется со мной!»
        Епископ кашлянул, но у меня внутри все превратилось в лед, так что я едва могла дышать.
        Взгляд в отчаянии забегал в поисках чего-нибудь, на чем можно было бы сосредоточиться.
        Наконец он обратился к королевской семье, трем поколениям, которые все вместе живым воплощением горя сидели перед Золотым домом. Королева Лавонда распустила седые локоны по плечам. Ее водянистые голубые глаза были красны от слез, пролитых по сыну. Принцесса Дион сидела выпрямившись и грозно сверкала взглядом, будто замышляя месть убийцам младшего брата - или самому Руфусу за то, что не сумел дожить до сорокового дня рождения. Принцесса Глиссельда, дочь Дион, успокаивающе положила золотистую голову на плечо бабушке. Принц Люциан Киггс, двоюродный брат и жених Глиссельды, сидел чуть поодаль от остальных и смотрел в никуда. Он не был сыном принца Руфуса, но вид у него был такой потрясенный и раздавленный, словно он потерял собственного отца.
        Им нужно было успокоение Небес. Я мало что учила о святых, но знала о скорби и о том, что музыка - надежное утешение. Этим я могла им помочь. Я подняла флейту к губам, а глаза - к высокому потолку и принялась играть.
        Поначалу мелодия звучала слишком тихо и неуверенно, но ноты словно сами нашли меня и придали храбрости. Музыка полетела, будто голубь, паря под сводами огромного нефа; сам собор подарил ей богатства, и отдача была такова, словно само это великолепное сооружение было моим инструментом.
        Есть мелодии, которые говорят красноречивей слов, являют собой логичное и неизбежное выражение единого чистого чувства. «Призыв» - как раз из таких. Словно его создатель стремился дистиллировать чистую эссенцию скорби, показать: «вот оно каково - потерять близкого».
        Я повторила «Призыв» дважды, все не желая расставаться с мелодией, со страхом ожидая конца, словно еще одной ощутимой потери. Отпустив последнюю ноту, я напрягла слух, чтобы поймать затихающее эхо, и внутри меня что-то рухнуло в изнеможении. Аплодисментов не последовало, учитывая природу церемонии, но сама тишина была оглушительной. Я окинула взглядом множество лиц - присутствующую знать, других почетных гостей и наконец сокрушительную толпу черни за перегородкой. Никто не двигался - только драконы тревожно ерзали на сиденьях и Орма, прижавшись к перилам, нелепо махал шляпой.
        Мне не хватило сил даже смутиться. Склонив голову, я скрылась с глаз собравшихся.


        Я была новой помощницей придворного композитора - обошла в соревновании за эту должность двадцать семь других претендентов, от странствующих трубадуров до признанных мастеров. Это стало неожиданностью - как протеже Ормы, я не вызывала ни у кого в консерватории никакого интереса. Орма был скромным преподавателем теории музыки, а не настоящим музыкантом. Он хорошо играл на клавесине - впрочем, инструмент играл сам, если нажимать нужные клавиши. Ему не хватало страсти и музыкальности. Никто не ожидал, что его ученица будет что-то из себя представлять.
        Такая таинственность была намеренной. Папа запретил мне знакомиться с другими учениками и с преподавателями, и, несмотря на свое одиночество, я понимала его позицию. Конкретно ходить на прослушивания он мне не запрещал, но я прекрасно знала, что ему бы это не понравилось. Это уже стало традицией: он ставил узкие рамки, а я повиновалась до тех пор, пока не осознавала, что больше не могу. И всегда именно музыка толкала меня на то, что он считал опасным. Все же я не предусмотрела, какой глубокой и бескрайней будет его ярость, когда он узнает, что я собираюсь покинуть дом. Я понимала, что этот гнев на самом деле вызван страхом за меня, но выносить его не становилось от этого легче.
        Теперь я работала на Виридиуса, придворного композитора, который был слаб здоровьем и отчаянно нуждался в помощнике. Сороковая годовщина мирного соглашения между Гореддом и драконьим племенем быстро приближалась, и сам ардмагар Комонот, главнокомандующий драконов, собирался пожаловать на празднования всего через десять дней. Концерты, балы и другие музыкальные развлечения были под ответственностью Виридиуса. Мне полагалось помочь прослушивать исполнителей и составлять программы, а еще учить принцессу Глиссельду играть на клавесине - Виридиус находил эту повинность утомительной.
        На первые две недели мне было достаточно дел, но тут внезапно навалились еще и похороны, добавив нам забот. Виридиуса вывела из строя подагра, так что вся музыкальная программа целиком оказалась на моих плечах.
        Тело принца Руфуса унесли в склеп в сопровождении только королевской семьи, духовенства и самых важных гостей. Церковный хор спел «Отход», и толпа начала разбредаться. Я уползла назад, в апсиду. Мне никогда еще не приходилось выступать перед аудиторией больше одного-двух человек, поэтому и волнение до выступления, и усталость после явились совершенной неожиданностью.
        Святые на Небесах, я словно стояла обнаженной перед целым миром.
        Кое-как обошла музыкантов, подбодряя их и наблюдая за сборами. Гантард, мой самопровозглашенный ассистент, подскочил ко мне сзади и нежданно хлопнул ладонью по плечу.
        - Госпожа концертмейстер! Это было бесконечно красиво!
        Я устало кивнула в знак благодарности и вывернулась из-под его руки.
        - Вас хочет видеть какой-то старик,  - продолжил Гантард.  - Он появился во время выступления, но мы его задержали.
        Он махнул рукой в сторону капеллы, в которой околачивался пожилой мужчина. Темный цвет его лица указывал, что он приехал из далекой Порфирии. Седеющие волосы были забраны в аккуратные косы, лицо морщилось в улыбке.
        - Кто он?
        Гантард пренебрежительно встряхнул стрижеными под горшок локонами.
        - У него есть шайка танцоров, которые исполняют пигеджирию, и вздорная уверенность, что мы захотим нанять их для похоронных церемоний.  - Губы Гантарда изогнулись в той самой усмешке, одновременно осуждающей и завистливой, с которой гореддцы всегда говорят о декадентстве иноземцев.
        Я ни за что не подумала бы о том, чтобы включить в программу пигеджирию - мы, гореддцы, на похоронах не танцуем. Но нельзя же было просто так стерпеть Гантардову ухмылку.
        - Пигеджирия - древний и уважаемый в Порфирии танец.
        Гантард фыркнул.
        - «Пигеджирия» буквально переводится как «виляние задницей»!  - Он бросил нервный взгляд на святых в нишах и, заметив, что некоторые из них хмурились, набожно поцеловал костяшки пальцев.  - Короче, труппа его сейчас в монастыре пугает монахов.
        Чувствуя, как начинает болеть голова, я отдала ему флейту.
        - Верни ее хозяину. И отошли этих танцоров… только повежливей, пожалуйста.
        - Вы уже уходите?  - удивился Гантард.  - Мы с ребятами собирались пойти в «Веселую макаку».  - Он положил ладонь на мою левую руку.
        Я замерла, борясь с порывом оттолкнуть его или убежать. Сделала глубокий вдох.
        - Спасибо, но я не могу.  - И отодрала его руку со своего предплечья, надеясь, что он не обидится.
        Судя по лицу, все же обиделся. Немного.
        Он был не виноват - ему-то казалось, что я нормальная, что до моей руки можно вот так спокойно дотронуться. Мне ужасно хотелось подружиться с кем-нибудь на работе, но каждый раз, словно день вслед за ночью, за желанием следовало предостережение: ни на секунду нельзя терять бдительность.
        Я повернулась к клиросу, чтобы забрать свою накидку, а Гантард поспешил выполнять поручения. Тут за спиной раздался вскрик старика:
        - Леди, подождите! Абдо пройти весь этот путь, только чтобы встретить вас!
        Глядя прямо перед собой, я нырнула на лестницу и скрылась с его глаз.
        Монахи закончили петь «Отход» и начали снова, но храм был еще наполовину полон - казалось, никто не хотел уходить. Принца Руфуса в народе любили. Я едва знала его, но, когда Виридиус представил нас, он говорил со мной ласково, блестя глазами. Видно, успел так же наблестеть половине города, судя по количеству людей, которые копошились в нефе, приглушенно переговариваясь и горестно качая головами.
        Руфус был убит во время охоты, и королевская стража не нашла никаких улик, указывающих на то, кто это сделал. Отсутствие головы предполагало драконов - по крайней мере, некоторые так считали. Скорее всего, саарантраи, которые присутствовали на похоронах, очень хорошо понимали это. Осталось лишь десять дней до прибытия ардмагара и четырнадцать дней до годовщины мирного соглашения. Если принца Руфуса убил дракон, то время он выбрал на редкость неудачно. В народе из-за всего этого и так уже бродили волнения.
        Я хотела было выйти через южные двери, но до них оказалось не добраться из-за каких-то строительных работ. На полу валялось нагромождение деревянных и металлических труб. Пришлось идти дальше по нефу к главному входу, следя краем глаза, чтобы из-за какой-нибудь колонны не выпрыгнул мой отец.
        - Спасибо!  - воскликнула пожилая фрейлина, когда я проходила мимо, и прижала руки к сердцу.  - Еще никогда меня так не трогала музыка.
        Я благодарно кивнула, не останавливаясь, но ее энтузиазм привлек внимание других придворных, стоявших поблизости.
        - Превосходно!  - услышала я.
        - Безупречно!
        Я скромно кивала и пыталась улыбнуться, уворачиваясь от рук, которые тянулись к моим. Пока я прокладывала себе путь в толпе, улыбка у меня на лице, по ощущениям, застыла и стала пустой, точно как у саарантраи.
        Проходя мимо кучки людей в домотканых белых рубахах, пришлось на всякий случай накинуть на голову капюшон.
        - Я похоронил столько народу, что и посчитать не могу - да пируют они все на Небесах,  - заявил громила в натянутой на голову белой войлочной шляпе,  - но ни разу не видел Небесной лестницы - до сегодняшнего дня.
        - Никогда не слышал, чтоб так играли. Как-то даже не по-женски, вам не показалось?
        - Может, она иностранка.  - Они рассмеялись.
        Я крепко обхватила себя руками и ускорила шаг; на пороге поцеловала костяшки пальцев, подняв их к Небесам, потому что так подобает делать каждому выходящему из храма, даже если этот каждый… я.
        Вырвавшись на улицу, залитую тусклым дневным светом, я глубоко вдохнула чистый холодный воздух, и напряжение начало рассеиваться. Над головой ослепительно голубело зимнее небо; скорбящие, выйдя из собора, рассыпались вокруг, будто листья, гонимые кусачим ветром.
        И только тут я заметила, что на ступенях храма меня ждет дракон, светясь своим самым искусным подобием настоящей человеческой улыбки. Никто в мире не смог бы умилиться этому натужному выражению лица Ормы - никто, кроме меня.
        2

        Как ученый, Орма имел освобождение от ношения колокольчика, поэтому почти никто не знал, что он дракон. У него, конечно, были свои причуды: он никогда не смеялся, плохо разбирался в моде, этикете и искусстве, любил трудные математические задачки и ткани, от которых не чешется кожа. Собратья-саарантраи могли распознать его по запаху, но мало кто из людей обладал достаточно хорошим обонянием, чтобы понять, что он - саар, или вообще представлял, как их племя должно пахнуть. Для остальных гореддцев он оставался просто человеком: высоким, худощавым человеком с бородой и в очках.
        Борода была фальшивой - будучи еще совсем маленькой, я однажды ее сдернула. Саарантраи мужского пола не умели отращивать бороды, такая вот особенность трансформации. Другой особенностью была серебристая кровь. Орме не обязательно было носить бороду, чтобы сойти за человека. Кажется, ему просто нравилось, как он с ней выглядит.
        Он махнул мне шляпой, как будто я могла его не заметить.
        - По-прежнему торопишься с глиссандо, но, кажется, тебе удалось наконец освоить увулярную вибрацию,  - сказал он, не озаботившись даже приветствием. Драконы никогда не понимали, зачем это нужно.
        - Я тоже рада тебя видеть,  - сказала я и тут же пожалела о своем сарказме, хотя он все равно его не заметил.  - И рада, что тебе понравилось.
        Он прищурился и склонил голову набок, как обычно, когда чувствовал, что упустил что-то важное, но никак не мог понять, что именно.
        - Ты думаешь, что мне нужно было сначала поздороваться,  - высказал он предположение.
        Я вздохнула.
        - Я думаю, что слишком устала, чтобы беспокоиться о том, достигла ли я технического совершенства.
        - Именно этого я никак не могу понять,  - тряхнул он на меня своей фетровой шляпой. Кажется, забыл, что ее предполагается носить на голове.  - Если бы ты играла идеально - как играл бы саар - то не настолько впечатлила бы слушателей. Люди рыдали, и не потому, что ты иногда напеваешь во время игры.
        - Не может быть,  - сказала я пораженно.
        - Интересный вышел эффект. Большую часть времени звук был гармоничный, кварты и квинты, но периодически ты срывалась в неблагозвучную септиму. Зачем?
        - Я не знала, что я так делаю!
        Вдруг Орма резко опустил взгляд. За подол его короткой накидки дергала маленькая попрошайка в траурной белой тунике - белой, возможно, не по факту, но по духу.
        - Я притягиваю маленьких детей,  - пробормотал он, стискивая шляпу в руках.  - Ты не могла бы это прогнать?
        - Сэр?  - сказала девочка.  - Это вам.  - И сунула ему в руку свою маленькую ладошку.
        Я уловила отблеск золота. Что за безумие, нищая подает Орме монету?
        Орма уставился на свою руку.
        - С этим передали какое-нибудь послание?  - Его голос сорвался, и у меня по коже побежали мурашки. Ясно как день, это была эмоция. Никогда еще не слышала от него ничего подобного.
        - Это и есть послание,  - ответила девочка, судя по всему, заготовленной фразой.
        Орма поднял голову и посмотрел вокруг, прочесывая все пространство от огромных дверей собора, вниз по ступеням, по запруженной людьми площади, к Соборному мосту, вдоль реки и обратно. Я рефлекторно проследила за его взглядом, не имея понятия, что искать. Над крышами светило клонящееся к закату солнце; на мосту собралась толпа; кричаще пышные часы Комонота на той стороне площади показывали десять дней; голые деревья на набережной покачивались от ветра. Больше ничего особенного.
        Я снова посмотрела на Орму - он теперь разглядывал землю под ногами так, будто что-то потерял. Мне подумалось, что он, должно быть, выронил монету, но нет.
        - Куда она делась?  - спросил Орма.
        Девочка пропала.
        - Что она тебе дала?
        Не ответив, он надежно упрятал золото под шерстяной траурный дублет, на секунду открыв взгляду шелковую рубашку под ним.
        - Ладно, можешь не говорить.
        Он поднял на меня озадаченный взгляд.
        - У меня и не было такого намерения.
        Я медленно вдохнула, чтобы не сказать чего-нибудь резкого. В этот самый миг на Соборном мосту вспыхнуло странное волнение. Я посмотрела в сторону, откуда раздавались крики, и внутренне похолодела: шестеро бандитов с черными перьями на шляпах - Сыны святого Огдо - прижали какого-то беднягу к перилам моста. На шум со всех сторон стекались люди.
        - Давай побудем внутри, пока все не уляжется,  - предложила я, хватая Орму за рукав, но было слишком поздно. Он заметил, что происходит, и поспешил вниз по ступеням, направляясь к толпе.
        Несчастный, которого окружили, оказался драконом. Я заметила блеск его серебряного колокольчика еще от ступеней собора. Орма протиснулся сквозь толпу. Я старалась держаться рядом, но кто-то пихнул меня и вытолкнул на открытое пространство впереди, как раз там, где Сыны святого Огдо размахивали дубинками над головой скрючившегося саарантраса. Они читали из своего покровителя - я уловила «Проклятие Зверя»:
        - «Прокляты будь глаза твои, червь! Прокляты будь руки твои, сердце твое, потомство твое до конца дней! Всесвятые да проклянут тебя, Око Небес да проклянет тебя, каждая змеиная мысль твоя да обернется на тебя самого проклятием!»
        Когда я увидела лицо дракона, мне стало его жаль. Это был новичок, только что перекинувшийся: худой, неухоженный, весь какой-то угловатый и еле фокусирующий взгляд. На желтоватой скуле его распухла серая шишка.
        За спиной у меня выла толпа - волк, готовый вгрызться в любую кровавую кость, что им бросят Сыны святого Огдо. Двое достали ножи, а третий вытянул из-под кожаной куртки длинную цепь и угрожающе встряхнул за спиной, словно хвостом; цепь заскрежетала по камням моста.
        Орма протиснулся туда, где саарантрас мог его видеть, и указал себе на серьгу, напоминая собрату, что делать. Новоперекинувшийся не шелохнулся. Тогда Орма потянулся к уху и включил свою.
        Драконьи серьги - удивительные устройства, умеющие видеть, слышать и говорить на больших расстояниях. Саарантраи могли просить через них о помощи или находиться под контролем начальства. Орма как-то разобрал свои, чтобы показать мне их устройство; там был механизм, но большинство людей думали, что в серьгах скрывается что-то гораздо более зловещее.
        - Это ты откусил голову принцу Руфусу, червь?  - выкрикнул один из Сынов, мускулистый матрос, и схватил новоперекинувшегося за тощую руку, угрожая сломать ее.
        Саарантрас дернулся в своей плохо сидящей одежде, и Сыны отпрянули, как будто из-под его кожи в любой момент могли вырваться крылья, рога и хвост.
        - Соглашение запрещает нам откусывать людям головы,  - сказал новоперекинувшийся голосом скрипучим, словно ржавые петли.  - Но не буду притворяться, что забыл, каковы они на вкус.
        Сыны были бы рады любому предлогу для того, чтобы избить саара, но тот, что он им дал, оказался настолько ужасным, что они на мгновение изумленно застыли.
        А потом толпа с диким ревом ожила. Сыны ринулись на новоперекинувшегося и впечатали его в перила. Я успела заметить, как по его лбу заструилась серебристая кровь, но тут толпа сомкнулась вокруг меня, и я потеряла саара из виду.
        Расталкивая людей, я принялась выискивать кустистые темные волосы и орлиный нос Ормы. Толпе, чтобы наброситься на него, только и надо, что разбить ему губу и заметить блеск его собственной серебристой крови. Я позвала его по имени сначала громко, потом очень громко, но в этом переполохе ему было меня не услышать.
        Со стороны собора послышались крики; на площади раздался торопливый стук копыт. Зашумели волынки - наконец-то явилась стража. Сыны святого Огдо бросили шляпы в воздух и растворились в толпе. Двое прыгнули через перила моста; раздался одинокий всплеск.
        Орма сидел на корточках перед помятым саарантрасом. Я бросилась к нему против течения разбегающейся толпы. Обнять не осмелилась, но облегчение мое было так велико, что я опустилась на колени и взяла его за руку.
        - Спасибо Всесвятым!
        Орма стряхнул мою руку.
        - Помоги мне поднять его, Серафина.
        Я перебралась на другую сторону и взяла новоперекинувшегося под руку. Он тупо уставился на меня; голова перекатилась на мое плечо, вымазав мне накидку серебристой кровью. Я затолкала отвращение в глубь сознания. Мы подняли раненого саара на ноги и поставили прямо, но он отмахнулся от нашей помощи и встал, покачиваясь на морозном ветерке.
        Капитан стражи, принц Люциан Киггс, шел к нам, и люди расступались перед ним, будто волны перед святой Фионнуалой. На нем по-прежнему было траурное белое облачение - короткий плащ с длинными широкими рукавами, но горе на лице принца уступило место показательному раздражению.
        Я потянула Орму за рукав.
        - Пойдем.
        - Не могу. В посольстве зафиксировали сигнал с моей серьги. Нужно оставаться рядом с новоперекинувшимся.
        Мне не раз приходилось видеть незаконнорожденного принца при дворе, но только издалека, в переполненных залах. Он имел репутацию проницательного и упорного следователя, все время работал и не был столь же общителен, как его дядя Руфус. Он не был и столь же красив - никакой бороды, увы - но, увидев его вблизи, я почувствовала, что ум, которым светились его глаза, с лихвой восполнял этот недостаток.
        Я отвернулась. Псы небесные, у меня все плечо в драконьей крови!
        Принц Люциан не обратил внимания на нас с Ормой и, тревожно хмуря брови, сказал новоперекинувшемуся:
        - У вас кровь!
        Тот поднял голову, давая себя осмотреть.
        - Все не так страшно, как выглядит, ваша светлость. В человеческих головах очень много кровеносных сосудов, которые легко лопаются…
        - Да-да.  - Принц, прищурясь, поглядел на рану и жестом приказал одному из своих людей поторопиться с водой и чистой тканью. Новоперкинувшийся открыл флягу и вылил воду прямо себе на голову. Она бесполезными ручейками потекла вниз, намочив ему камзол.
        Святые на Небесах, он сейчас заработает обморожение, а сливки гореддской знати стоят вокруг и ничего не делают… Я выхватила тряпку и флягу из рук покорного саара, смочила ткань и показала, как промокать ею лицо. Он последовал указаниям, и я снова отступила назад. Принц Люциан сердечно кивнул в знак благодарности.
        - На редкость очевидно, что вы новичок, саар,  - сказал принц.  - Как вас зовут?
        - Базинд.
        Больше похоже на отрыжку, чем на имя, подумалось мне. В темных глазах принца, конечно, светилась жалость пополам с отвращением.
        - Как все началось?
        - Не знаю,  - ответил Базинд.  - Я шел домой с рыбного рынка…
        - Новичкам не следует ходить по городу одним,  - перебил принц.  - Полагаю, в посольстве вам это предельно четко объяснили?
        Я посмотрела на Базинда, наконец обратив внимание на его одежду: камзол, короткие штаны, знаки, говорящие сами за себя.
        - Вы потерялись?  - предположил Люциан. Базинд пожал плечами. Принц продолжил мягче: - Они за вами проследили?
        - Я не знаю. Я размышлял о приготовлении речной камбалы.  - Он потряс перед лицом принца сырым свертком.  - А потом меня окружили.
        Принц Люциан уклонился от пахнущей рыбой бумаги, но нити допроса не потерял.
        - Сколько их было?
        - Двести девятнадцать, хотя, возможно, кого-то я мог не видеть.
        У принца отвисла челюсть. Судя по всему, он не привык к разговорам с драконами. Я решила вывести его из затруднения.
        - Сколько из них было с черными перьями на шляпах, саар Базинд?
        - Шесть,  - ответил тот, моргая, будто стараясь привыкнуть к тому, что у него только два века.
        - А вам удалось их разглядеть, Серафина?  - спросил принц. Мое вмешательство принесло ему видимое облегчение.
        Я молча кивнула - когда принц произнес мое имя, меня окатило легкой волной паники. Я была во дворце никем, откуда он меня знает?
        Он продолжил, обращаясь уже ко мне:
        - Мои ребята приведут сюда всех, кого схватят. А вы, новоперекинувшийся, и ваш друг,  - он кивнул на Орму,  - поглядите на них и попытаетесь вспомнить, кого мы упустили.
        Принц жестом велел своим воинам подвести к нам пойманных смутьянов, потом шагнул ко мне и ответил на незаданный вопрос:
        - Кузина Глиссельда говорит о вас без остановки. Она уже собиралась бросить занятия музыкой, но тут по счастливому случаю во дворце появились вы.
        - Виридиус был к ней слишком суров,  - пробормотала я смущенно.
        Его темные глаза скользнули к Орме, который, отвернувшись в сторону, глядел вдаль в ожидании посольских саарантраи.
        - Как зовут вашего высокого друга? Он ведь дракон, да?
        Принц оказался так умен, что мне стало неспокойно.
        - Почему вы так думаете?
        - Просто предчувствие. Значит, я прав?
        Несмотря на холод, меня прошиб пот.
        - Его зовут Орма. Он мой учитель.
        Люциан Киггс вгляделся в мое лицо.
        - Хорошо. Мне нужно будет заглянуть в его освобождение. Я только-только получил список и еще не заучил всех наших ученых под прикрытием, как их называл дядя Руфус.  - Взгляд темных глаз принца на мгновение стал далеким, но он тут же пришел в себя.  - Полагаю, Орма сообщил в посольство?
        - Да.
        - Эх! Ну, тогда нам лучше разделаться с этим, пока мне самому не пришлось защищаться.
        Один из его людей вывел к нам пленных; они поймали только двоих. Казалось бы, тех, кто прыгнул в реку, легко опознать - они ведь должны быть насквозь мокрые и замерзшие - но, возможно, стражники не заметили…
        - Двое спрыгнули с моста,  - начала я,  - но всплеск был только один…
        Принц Люциан тут же понял ход моих мыслей и четырьмя быстрыми жестами направил солдат к перилам с обеих сторон. Беззвучно досчитав до трех, они перегнулись под брюхо моста - и, конечно же, обнаружили там одного из Сынов висящим на балках. Они спугнули его, будто куропатку; но, в отличие от куропатки, у него не вышло пролететь даже чуть-чуть. Он с плеском приземлился в воду, и двое стражников прыгнули вслед за ним.
        Принц бросил на меня оценивающий взгляд.
        - Вы наблюдательны.
        - Иногда,  - сказала я, стараясь не встречаться с ним глазами.
        - Капитан Киггс,  - произнес низкий женский голос у меня за спиной.
        - Ну, началось,  - пробормотал он, обходя меня. Обернувшись, я увидела, как с лошади спрыгивает саарантрас с короткими черными волосами. Она ездила верхом, как мужчина, в брюках и кафтане. Серебряный колокольчик размером с яблоко демонстративно красовался на застежке ее плаща. Трое саарантраи у нее за спиной не спешились, только успокоили резвых коней; их колокольчики на ветру разливали в воздухе неподобающе веселую мелодию.
        - Госпожа Эскар.  - Принц подошел к ней с протянутой рукой. Зампосла не соизволила принять ее и целенаправленно двинулась к Базинду.
        - Докладывай.
        Базинд отдал честь по-драконьи, подняв руку к небу.
        - Все в арде. Стража прибыла с приемлемой скоростью. Капитан Киггс явился прямо от гроба своего дяди.
        - Собор находится в двух минутах ходьбы отсюда,  - сказала Эскар.  - Разница во времени между твоим сигналом и вторым составляет почти тринадцать минут. Если бы к тому времени стража была здесь, второго бы не потребовалось вовсе.
        Принц Люциан медленно выпрямился. Лицо его превратилось в маску бесстрастного спокойствия.
        - То есть это была какая-то проверка?
        - Именно,  - ответила та ровно.  - Мы находим ваши меры безопасности недостаточными, капитан Киггс. Это уже третье нападение за три недели, и второе, в котором пострадал саар.
        - Нападения, которые вы подстроили, не считаются. Вы же понимаете, что ситуация необычная. Люди взволнованы. Главнокомандующий Комонот прибывает через десять дней…
        - И именно поэтому вы должны стараться упорней,  - вставила она холодно.
        - …а принца Руфуса убили в подозрительно драконьей манере.
        - Нет никаких свидетельств того, что это сделал дракон.
        - У него пропала голова!  - Принц яростно указал на собственную голову. В сочетании со стиснутыми зубами и встрепанной от ветра шевелюрой поза получилась гневно-внушительная.
        Эскар вскинула бровь.
        - То есть человек такое совершить не способен?
        Принц Люциан резко отвернулся и обошел по камням моста небольшой круг, потирая ладонью лицо. Гневаться на саарантраи бессмысленно - чем больше горячишься, тем холодней становятся они. Эскар оставалась невыносимо спокойной.
        Усмирив порыв злости, принц попытался начать снова.
        - Эскар, прошу вас, поймите: это пугает людей. В народе слишком сильно укоренилось недоверие. Сыны святого Огдо пользуются этим, манипулируют людскими страхами…
        - Сорок лет,  - перебила Эскар.  - Мы живем в мире сорок лет. Когда было подписано соглашение Комонота, вы еще даже не родились. Даже ваша мать…
        - Да почиет она в Небесном доме,  - пробормотала я, будто в моих обязанностях было сглаживать культурную неотесанность всех на свете драконов.
        Принц бросил на меня благодарный взгляд.
        - …была лишь искрой во чреве королевы,  - невозмутимо продолжала Эскар, словно я ничего не говорила.  - Только ваши старики помнят войну, но ведь не старики становятся Сынами святого Огдо и устраивают мятежи на улицах. Как смогло укорениться недоверие в людях, которые никогда не бывали в пламени войны? Мой собственный отец пал от рук ваших рыцарей и их коварной дракомахии. Все саарантраи помнят то время; все мы потеряли родных. Но мы, как должно, простили былое во имя мира. Мы не держим зла. Разве ваше племя передает эмоции через кровь, от матери к ребенку, как мы, драконы, передаем память? Вы что, наследуете свои страхи от предков? Я не понимаю, почему все это сохраняется в народе… и почему тогда вы с этим не боретесь.
        - Мы предпочитаем не бороться с собственным народом. Можете считать это еще одной нашей причудой,  - ответил принц Люциан, мрачно улыбнувшись.  - Быть может, мы не умеем усмирять чувства разумом так, как вы. Быть может, чтобы побороть страх, нам требуется не одно поколение. И все же это не я сужу о целом народе по действиям малой его части.
        Но Эскар была непреклонна.
        - Ардмагар Комонот получит мой отчет о событиях. Есть вероятность, что он отменит свой предстоящий визит.
        Уголки губ принца поднялись в улыбке, будто белый флаг.
        - Если он останется дома, у меня будет намного меньше хлопот. Как любезно с вашей стороны так беспокоиться о моем благополучии.
        Эскар по-птичьи наклонила голову, но тут же стряхнула недоумение и приказала своим подчиненным забрать Базинда, который добрел уже до конца моста и теперь терся о перила, словно кошка.
        Тупая боль за глазницами превратилась в настойчивую пульсацию, словно кто-то там колотил, чтобы его выпустили. Недобрый знак… голова у меня никогда просто так не болела. Не хотелось уходить, не вызнав, что же такое маленькая побирушка дала Орме, но Эскар отвела его в сторону, и они принялись тихо переговариваться, склонив головы друг к другу.
        - Должно быть, он отличный учитель.  - Голос принца Люциана раздался так неожиданно и так близко, что заставил меня вздрогнуть.
        Я молча слегка поклонилась. Разумней не обсуждать Орму ни с кем, а особенно с капитаном королевской стражи.
        - Иначе и быть не может,  - продолжал принц.  - Виридиус всех нас изумил, выбрав в помощницы женщину. Не то чтобы женщина не справилась с этой должностью, просто Виридиус старомоден. Если уж вам удалось привлечь его внимание, вы, видно, проявили выдающиеся способности.
        На этот раз я присела в реверансе, но он не подумал замолкать:
        - Ваше выступление растрогало всех. Уверен, вам наперебой это говорят, но во всем соборе не осталось никого, кто бы не прослезился.
        Конечно. Кажется, пора расстаться с той уютной порой, когда меня никто не знал. Это мне за то, что ослушалась папиного совета.
        - Спасибо,  - сказала я.  - Простите, ваше высочество. Мне нужно поговорить с учителем по поводу… э-э-э… трелей…
        И я отвернулась от него. Верх грубости. Мгновение он еще помаячил у меня за спиной, а потом двинулся прочь. Я бросила взгляд через плечо. В последних лучах заходящего солнца его траурные одежды казались почти что сделанными из золота. Он принял поводья из рук одного из воинов, с балетной грацией вскочил в седло и направил отряд обратно.
        Я позволила себе секунду помучиться мыслью о том, что неизбежно заслужила его презрение, а потом затолкала ее в глубь сознания и подошла к Орме и Эскар.
        Стоило мне оказаться рядом, Орма протянул руку, не касаясь меня.
        - Знакомьтесь - Серафина.
        Заместитель посла Эскар оглядела меня из-за своего орлиного носа так, будто бы проверяла наличие человеческих признаков по списку. Две руки: есть. Две ноги: невозможно проверить из-за широкого плаща. Два глаза, цвет тускло-коричневый: есть. Волосы, цвет крепкого чая, коса растрепана: есть. Грудь: неявная. Рост: высокий, но в пределах стандартных показателей. Румянец на щеках, яростный или смущенный: есть.
        - Хм,  - сказала Эскар.  - Оно выглядит совсем не так отвратительно, как я себе представляла.
        Орма, будь благословенно его сморщенное драконье сердце, поправил ее:
        - Она.
        - Разве оно не бесплодно, так же как мул?
        Тут моему лицу стало так жарко, что я не удивилась бы, если б волосы загорелись.
        - Она,  - твердо повторил Орма, словно сам первое время не делал точно ту же ошибку.  - Всех людей называют гендерно маркированными местоимениями независимо от способности к размножению.
        - Иначе мы обижаемся,  - добавила я сквозь застывшую улыбку.
        Эскар без предупреждения потеряла интерес и отвела от меня пронзительный взгляд. Ее подчиненные вернулись с другого конца моста, везя с собой саара Базинда верхом на нервной лошади. Заместитель посла Эскар вскочила верхом, резко развернула своего гнедого и пришпорила его, даже не оглянувшись на нас с Ормой. Ее свита последовала за ней.
        Когда они проезжали мимо, блуждающий взгляд Базинда остановился на мне и на одно долгое мгновение глаза его осветились. Меня пронзило отвращение. Орма, Эскар и другие, быть может, и научились походить на людей, но сейчас передо мной оказалось суровое напоминание о том, что скрывается под их личинами. Это был вовсе не человеческий взгляд.
        Я повернулась к Орме, который задумчиво смотрел в пустоту.
        - Это было донельзя унизительно.
        Он вздрогнул.
        - В самом деле?
        - О чем ты думал, когда сказал ей обо мне?  - спросила я.  - Я, конечно, выбралась из-под отцовской пяты, но правила остаются в силе. Нельзя всем подряд рассказывать…
        - А!  - Он поднял тонкую руку, отражая обвинение.  - Я ей не говорил. Эскар всегда знала. Раньше она была цензором.
        У меня в животе все сжалось при упоминании цензоров. Это была организация, которая никому не подчинялась. Они занимались искоренением недраконовского поведения среди саарантраи и запросто копались в мозгах драконов, чьи эмоции, по их мнению, представляли угрозу.
        - Чудесно. И что же ты сделал, чтобы привлечь внимание цензоров на этот раз?
        - Ничего,  - ответил он быстро.  - Во всяком случае, она уже не цензор.
        - Я думала, может, они сели тебе на хвост за проявление чрезмерной привязанности ко мне,  - сказала я, а потом добавила едко: - Хотя уж наверное я бы заметила что-то подобное.
        - Я проявляю к тебе приличествующий интерес в рамках допустимых эмоциональных параметров.
        Увы, это звучало как преувеличение.
        К его чести, он понял, что наш разговор меня расстроил. Не каждый саар обратил бы на это внимание. Его лицо скривилось, как обычно, от неуверенности, что делать с этой информацией.
        - Ты придешь на урок на этой неделе?  - спросил он. Вербальный кивок в сторону чего-то знакомого и нейтрального - вот единственное, что он сумел придумать, чтобы меня успокоить.
        Я вздохнула.
        - Конечно. И ты мне расскажешь, что тебе дала та девочка.
        - Почему-то тебе кажется, что здесь есть что рассказывать.  - В голосе его звучало непонимание, но рука невольно потянулась к груди, к тому месту, куда он спрятал золото. Я ощутила укол тревоги, но приставать к Орме было бесполезно. Расскажет, когда сам решит рассказать.
        Он не стал со мной прощаться, как обычно; просто без единого слова отвернулся и направился к собору. Фасад его сиял алым в лучах заходящего солнца. Удаляющийся силуэт Ормы казался на нем темным штрихом. Я проводила его взглядом, пока он не скрылся из виду, завернув за северный трансепт, и так и осталась смотреть в то место, где он исчез.
        В эту пору я уже едва замечала одиночество; это было мое нормальное состояние - если и не по природе, то по необходимости. Но после сегодняшних волнений оно давило больше обычного. Орма знал обо мне все, но он был драконом. В удачный день он мог быть сносным другом. В неудачный - столкнуться с его эмоциональной непробиваемостью было словно о ступеньку споткнуться. Больно, но винить можно только себя.
        И все же больше у меня никого не было.
        Стояла тишина, только шумела река под ногами, да еще ветер, запутавшийся в голых ветвях, и от таверн рядом с музыкальной школой доносились слабые обрывки песни. Я слушала, обхватив себя руками, и глядела, как на небе, моргнув, рождаются звезды. Потом вытерла глаза рукавом - это все от ветра - и отправилась домой, размышляя об Орме, о своих чувствах, которые должны оставаться невысказанными, и о том, что обязана ему столь многим - и что никогда не смогу расплатиться.
        3

        Орма трижды спас мне жизнь.
        Когда мне было восемь лет, он нанял мне молодую учительницу из сааров, ее звали Зейд. Мой отец был решительно против. Он терпеть не мог драконов, несмотря на то, что был королевским экспертом по соглашению и даже защищал их в суде.
        Меня завораживала ее необычность: ее угловатость, неумолчный звон колокольчика, умение решать в уме сложные уравнения. Из всех моих учителей, а их у меня был целый батальон, она была моей любимицей, до того самого момента как попыталась сбросить меня с колокольни собора.
        Зейд заманила меня наверх под предлогом урока физики, а потом в мгновение ока схватила, и вот я уже висела за парапетом в ее вытянутой руке. Ветер визжал в ушах. Я проводила взглядом свою туфлю, которая сорвалась с ноги, и стукнувшись о корявые головы горгулий, упала на камни соборной площади.
        - Почему предметы падают вниз? Ты знаешь?  - спросила Зейд так мягко, будто вела урок в детском саду.
        Ответить не получилось от ужаса. Я уже потеряла вторую туфлю, да и завтрак во мне едва держался.
        - На нас все время действуют невидимые силы, и их воздействие предсказуемо. Если я сброшу тебя с этой башни,  - тут она встряхнула меня, и город завертелся, словно водоворот, готовый меня проглотить,  - то ты будешь падать с ускорением в тридцать два фута в секунду в квадрате. Так же как моя шляпа. Так же как только что твоя обувь. Нас всех тянет к гибели совершенно одинаково, с той же самой силой.
        Она имела в виду земное притяжение - драконы не очень сильны в метафорах - но ее слова отозвались у меня глубоко в душе. Невидимые факторы, влияющие на мою жизнь, в конце концов погубят меня. Мне показалось, я всегда это знала. Выхода не было.
        Орма появился вроде бы из ниоткуда и совершил невозможное - спас меня, ничем не показывая, что спасает. Лишь годы спустя я поняла, что этот трюк подстроили цензоры, чтобы проверить эмоциональную стабильность Ормы и его привязанность ко мне. После случившегося у меня появился глубокий и неослабный страх высоты, но, как ни странно, драконов опасаться я не начала.
        Тот факт, что меня спас дракон, никакой роли здесь не сыграл. Никто не удосужился сказать мне, что Орма - саар.
        Когда я достигла одиннадцати лет, в наших с отцом отношениях настал кризис. Я нашла спрятанную в комнате наверху мамину флейту. Папа запретил воспитателям учить меня музыке, но прямо не сказал, что мне нельзя учиться самой. Я же наполовину юрист, я всегда замечала лазейки. Я играла тайком, когда папа был на работе, а мачеха - в церкви, и неплохо разучила небольшой репертуар народных мелодий. Когда папа устроил праздник в канун Дня соглашения, годовщины наступления мира между Гореддом и драконами, я спрятала флейту у камина, намереваясь устроить его гостям импровизированное представление.
        Папа нашел флейту первым, догадался о моих планах и увел меня в мою комнату.
        - Ты что это задумала?  - воскликнул он. Никогда еще я не видела у него такого дикого взгляда.
        - Устыдить тебя, чтобы ты разрешил мне брать уроки,  - сказала я. Мой голос был спокоен, в отличие от меня самой.  - Когда все услышат, как хорошо я играю, они подумают, что ты глупец, потому что не…
        Он оборвал меня резким движением, вскинув руку с флейтой так, будто собирался ударить. Я сжалась, но удара не последовало. Когда я осмелилась снова поднять глаза, он с силой грохнул флейту о колено.
        Она сломалась с тошнотворным треском, словно кость, словно мое сердце. Потрясенная, я упала на колени.
        Папа уронил обломки инструмента на пол и отпрянул на шаг. На лице у него был такой же кошмар, как у меня на душе, будто флейта была частью его самого.
        - Ты никогда этого не понимала, Серафина,  - сказал он.  - Я стер все следы существования твоей матери, переименовал ее, перекроил, придумал ей другое прошлое… Другую жизнь. Осталось лишь две вещи, которые по-прежнему могут нас погубить: ее невыносимый брат - но за ним я слежу - и ее музыка.
        - У нее был брат?  - спросила я глухим от слез голосом. У меня так мало осталось от мамы, и он забирал даже это.
        Папа покачал головой.
        - Я пытаюсь нас защитить.
        Щелкнул замок - выходя, он запер меня в комнате. Это было не обязательно; я все равно не могла бы вернуться на праздник. Мне было дурно; я опустила голову на пол и зарыдала.
        Я так и уснула на полу, не выпуская из пальцев остатки флейты. Первой моей мыслью по пробуждении было: надо подмести под кроватью. Второй - в доме до странности тихо, учитывая, как высоко стоит солнце. Я умылась в тазике, и холодная вода прояснила мои мысли. Конечно, все спали: вчера был канун Дня соглашения, все бодрствовали до рассвета, так же как королева Лавонда и ардмагар Комонот тридцать пять лет тому назад, когда составляли договор о мирном будущем для обоих наших народов.
        Это означало, что мне не выйти из комнаты, пока кто-нибудь не проснется и не выпустит меня.
        У моего немого горя была целая ночь, чтобы превратиться в гнев, и это сделало меня безрассудной - точнее, настолько близкой к безрассудству, как у меня только могло получиться. Я укуталась потеплее, привязала кошелек на руку, распахнула створки и вылезла в окно.
        Пошла, куда вели ноги: по переулкам, по мостам, по обледенелым причалам. Удивительно, но вокруг спешили по делам люди, на улицах было оживленно, лавки повсюду были открыты. Мимо, звеня, проезжали сани, нагруженные дровами или сеном. Домашняя прислуга, несущая банки и корзины с только что купленной снедью, не заботилась о грязи на своих деревянных башмаках, а молодые женщины аккуратно выбирали путь между лужами снежной каши. Мясные пироги соперничали с жареными каштанами за внимание прохожего, а продавец горячего вина обещал, что даже один стакан согреет до самых костей.
        Я дошла до площади святой Лулы, где по обеим сторонам пустой дороги собралась огромная толпа. Люди болтали между собой и чего-то ждали, сбившись вместе, чтобы не мерзнуть.
        Старик, стоявший рядом со мной, шепнул своему соседу:
        - Поверить не могу, что королева это позволяет. После всех наших жертв и мучений!
        - Удивительно, что вы до сих пор можете чему-то удивляться,  - сказал его младший собеседник, мрачно улыбаясь.
        - Она пожалеет об этом соглашении, Маурицио.
        - Тридцать пять лет, и пока еще не пожалела.
        - Королева сошла с ума, если считает, что драконы могут сдержать свою жажду крови!
        - Простите,  - пискнула я смущенно. Маурицио опустил на меня взгляд, мягко вскинув брови.  - Мы драконов ждем?
        На его лице расцвела улыбка. Он был красив - грубой, нечесаной, щетинистой красотой.
        - Их самых, юная дева. Это пятилетнее шествие.  - Когда я уставилась на него с недоумением, он пояснил: - Каждые пять лет наша благородная королева…
        - Деспотичная безумица!  - воскликнул старик.
        - Будет вам, Карал. Так вот, наша милостивая королева позволяет им принять свое истинное обличье в стенах города и устроить шествие в честь годовщины соглашения. По ее представлению, мы перестанем бояться, если будем видеть этих сернодышащих чудовищ через равные промежутки времени. Но мне кажется, выходит как раз наоборот.
        Если так, то насладиться собственным ужасом на площадь высыпала половина Лавондавилля. Только старики помнили времена, когда увидеть дракона было обычным делом, когда одной лишь тени на солнце оказывалось достаточно, чтобы по спине побежали мурашки. Мы все слышали истории: как целые деревни сгорали дотла, как превращались в камень те, кто осмеливался заглянуть дракону в глаза, как бесстрашно шли рыцари на верную смерть.
        Рыцарей изгнали через несколько лет после того, как соглашение Комонота вступило в силу. Лишившись общего противника, они сами основали вражеские Горедду государства, Нинис и Самсам. Двадцать лет соседствующие нации терзали затяжные, неблагородные усобицы, пока наша королева не положила им конец. Все рыцарские ордены в Южных землях были распущены - даже нинисские и самсамские - но, по слухам, старые воины жили в тайных убежищах в горах или в деревенской глуши.
        Я невольно принялась разглядывать старика Карала; он так говорил о жертвах, что мне подумалось, не мог ли он в свое время сражаться с драконами. По возрасту как раз подходил.
        Вдруг вся толпа разом ахнула. Из-за угловой лавки появилось рогатое чудище: его выгнутая спина доходила до окон второго этажа, крылья были скромно сложены, чтобы не задевать каминные трубы. Изящная шея клонилась вниз, словно у покорной собаки, и всем своим видом дракон пытался показать, что не представляет угрозы.
        По крайней мере, мне он с прижатыми к голове шипами казался вполне безобидным. Остальным, кажется, его намерения такими ясными не представлялись; тут и там горожане в ужасе хватались друг за друга, делали знаки святого Огдо и бормотали себе в ладони. Какая-то женщина неподалеку начала истерически вопить: «Какие кошмарные клыки!» Мужу пришлось увести ее прочь.
        Я проследила за ними взглядом, пока они не исчезли в толпе, жалея, что не могу успокоить ее: если дракон показывает зубы - бояться нечего. Если же пасть дракона закрыта, то есть вероятность, что он собирается дыхнуть пламенем. Мне это казалось совершенно очевидным.
        Тут я задумалась. Повсюду вокруг меня люди всхлипывали от ужаса при виде драконьих зубов. То, что было очевидно мне, им, судя по всему, оказалось совершенно неизвестно.
        Всего драконов было двенадцать; принцесса Дион и ее младшая дочь, Глиссельда, в санях замыкали процессию. На фоне белого зимнего неба драконы казались ржавыми - не очень впечатляющий цвет для таких легендарных созданий - но вскоре я заметила нежные полутона. Упавший под верным углом солнечный луч заставлял чешую переливаться радугой; она мерцала богатым набором оттенков, от пурпура до золота.
        Карал принес с собою фляжку горячего чая, которым неохотно делился с Маурицио.
        - До самого вечера будет тянуться,  - проворчал Карал и шмыгнул носом, втянув обратно повисшую на носу каплю.  - И если уж нас заставляют праздновать День соглашения Комонота, то и сам ард-фигляр Комонот мог бы показаться. Но он брезгует появляться на юге, да и принимать человеческую форму тоже.
        - Я слышал, он боится вас, сэр,  - сказал Маурицио вкрадчиво.  - По-моему, это с его стороны разумно.
        У меня не выходит вспомнить, в какой момент началась свалка. Старый рыцарь - я подумала, что обращение «сэр» все же было произнесено неспроста - начал выкрикивать ругательства:
        - Черви! Хвастуны! Чудовища!
        Некоторые из горожан согласно подхватили. Кто-то начал кидаться снежками.
        Один из драконов в центре шествия испуганно встрепенулся. Быть может, толпа слишком прижала или в него попали снежком. Он поднял голову и распрямился во весь рост, став едва ли не выше, чем трехэтажная гостиница на дальнем краю площади. Стоявшие ближе всего к нему люди в панике побежали.
        Но бежать было некуда. Их окружали сотни полузамерзших на месте соотечественников. Начались столкновения. За ними последовали крики. От криков еще несколько драконов тревожно подняли головы.
        Главный дракон издал крик - звериный вопль, от которого кровь стыла в жилах. К моему крайнему изумлению, я поняла его:
        - Пригнуть головы!
        Один из драконов расправил крылья. Толпа волновалась и бурлила, словно штормовое море.
        Их предводитель заскрежетал снова:
        - Фикри, сложить крылья! Если ты взлетишь, то нарушишь пункт седьмой статьи пятой, и твой хвост окажется под трибуналом быстрее, чем…
        Толпа же услышала в увещеваниях дракона лишь звериный крик, и сердца людей пронзил ужас. Они табуном бросились в переулки.
        И этот грохочущий табун потащил меня за собой. В челюсть врезался локоть. Потом меня пнули в колено, и я упала. Кто-то наступил мне на бедро; еще кто-то споткнулся о мою голову. Перед глазами заплясали звезды, и крики затихли.
        А потом вокруг внезапно снова стало свободно.
        Горячее дыхание на шее. Я открыла глаза.
        Надо мной стоял дракон, и его ноги ограждали меня, словно колонны храма. Я едва не потеряла сознание снова, но его сернистое дыхание рывком вернуло окружающему миру четкость. Он подтолкнул меня носом и указал в переулок.
        - Я проведу тебя туда,  - крикнул он таким же кошмарным голосом, что и другой дракон.
        Я поднялась, упираясь трясущейся ладонью ему в ногу; она была грубой и крепкой, словно дерево, и неожиданно теплой. Снег под ним таял, превращаясь в кашу.
        - Спасибо, саар,  - сказала я.
        - Ты поняла, что я сказал, или реагируешь на мои предположительные намерения?
        Я замерла на месте. Я ведь и вправду поняла, вот только как? Я никогда не учила мутию; мало кто из людей ею занимался. Мне показалось, что безопасней не отвечать, поэтому я молча двинулась к переулку. Он шел за мной; люди спешно убирались с нашего пути.
        Переулок оканчивался тупиком и был заставлен бочками, поэтому обезумевшая толпа туда не рвалась, но он все же загородил собой вход. На площади в четком построении появилась королевская стража, при полном параде, с перьями и волынками. Большая часть драконов образовала кольцо вокруг кареты принцессы Дион, прикрывая ее от обезумевших горожан; теперь стража их сменила. Остатки толпы разразились приветственными криками, и если и не порядок, то хотя бы спокойствие удалось восстановить.
        Я присела в благодарном реверансе, ожидая, что дракон уйдет. Но он опустил ко мне голову.
        - Серафина,  - проскрежетал зверь.
        Я уставилась на него, изумленная тем, что он знает мое имя. Он уставился на меня в ответ. Его ноздри сочились дымом, взгляд темных глаз был чужим и холодным.
        И все же нет, не чужим. В них было что-то знакомое, что-то, что я никак не могла определить. Перед глазами у меня все колыхалось, будто я глядела на него сквозь толщу воды.
        - Ничего?  - рыкнул он.  - Она была так уверена, что сумеет оставить тебе хотя бы одно воспоминание.
        Мир потемнел по краям; крики превратились в шипение. Я пошатнулась и ничком упала в снег.


        Лежу в постели, беременная и огромная. Простыни липкие, меня лихорадит и трясет от тошноты. Орма стоит в другом конце комнаты в пятне солнечного света, глядя из окна в пустоту. Он не слушает. Ерзаю от нетерпения; времени у меня осталось немного.
        - Я хочу, чтобы ребенок тебя знал.
        - Меня не интересует твое потомство,  - говорит он, опустив взгляд на свои ногти.  - И я не собираюсь поддерживать связь с этим ничтожеством, твоим мужем, после твоей смерти.
        Плачу, не в силах остановиться, но мне стыдно, что он заметит, как расшатался мой самоконтроль. Он сглатывает, скривившись, словно чувствует на языке желчь. Я кажусь ему сейчас чудовищем, знаю, но я люблю его. Возможно, это наш последний шанс поговорить.
        - Я оставлю ребенку несколько воспоминаний.
        Орма наконец смотрит на меня, в его темных глазах - отрешенность.
        - Ты сможешь?
        Не знаю наверняка, и у меня нет сил это обсуждать. Корчусь под простынями, пытаясь облегчить режущую боль в нижней части живота.
        - Я собираюсь оставить ребенку жемчужину разума.
        Орма почесывает тощую шею.
        - Полагаю, жемчужина будет содержать воспоминания обо мне. Поэтому ты мне об этом говоришь. Что будет ее раскрывать?
        - Твое истинное обличье,  - говорю я, слегка задыхаясь, потому что боль усиливается.
        Он издает звук, похожий на лошадиное фырканье.
        - При каких же это обстоятельствах у ребенка будет возможность увидеть меня в естественной форме?
        - Сам решишь, когда будешь готов признать себя дядей.  - Резко глотаю ртом воздух, потому что живот сводит жестокой судорогой. Времени едва хватит на то, чтобы создать жемчужину. Я даже не уверена, что мне достанет силы, чтобы сосредоточиться как следует. Говорю Орме так спокойно, как только получается: - Приведи Клода. Скорей. Пожалуйста.
        Прости меня, дитя, за всю эту боль. Нет времени ее стирать.


        От боли, молнией разрезавшей голову, мои глаза распахнулись. Маурицио держал меня на руках, словно младенца. В нескольких шагах от нас старик Карал выплясывал на снегу диковинный танец. Рыцарь раздобыл где-то копье и, размахивая им, отгонял дракона. Чудовище отступило на площадь, к своей стае.
        Нет, не «чудовище». Это был Орма, мой…
        Даже мысленно я не могла этого произнести.
        Перед глазами то расплывалось, то фокусировалось озабоченное лицо Маурицио. Я кое-как выдавила: «дом адвоката Домбей, у святой Фионнуалы», а потом снова потеряла сознание. Очнулась только, когда Маурицио передал меня в руки отца. Папа помог мне добраться наверх, и я рухнула на кровать.
        Балансируя на границе между забытьём и сознанием, я слышала, как отец на кого-то кричит, а когда пришла в себя, Орма был у моей постели и говорил, словно считал, что я уже давно проснулась:
        - …инкапсулированные материнские воспоминания. Не знаю, что именно она решила показать, только знаю, что в ее планах было раскрыть тебе правду обо мне и о ней самой.
        Он был дракон и брат моей матери. Я еще не осмелилась сама сделать вывод о ее происхождении, но он заставил меня столкнуться с фактом лицом к лицу. Я перегнулась через край кровати, и меня стошнило. Ковыряясь ногтем в зубах, он смотрел на пол с таким видом, будто мог по тому, что я ела, определить, сколько мне известно.
        - Я не ожидал, что ты появишься на шествии. Я не намеревался рассказывать тебе - ни сейчас, ни когда-либо. Мы с твоим отцом об этом договорились. Но я не мог позволить толпе тебя растоптать. Не знаю почему.
        Это все, что я услышала из его объяснений, потому что тут на меня нахлынуло видение.
        На сей раз это было не воспоминание матери. Оставаясь собой, хоть и бестелесной, я смотрела вниз на оживленный портовый город, угнездившийся меж прибрежных скал. Я не только видела его: до меня доносились запахи рыбы и пряностей с рынка, соленое дыхание океана овевало мое призрачное лицо. Я рассекала девственно-голубое небо, будто жаворонок, кружила над белыми куполами и шпилями, планировала над бурлящими жизнью верфями. Меня притянул роскошный монастырский сад, полный звенящих фонтанов и лимонных деревьев в цвету. Там было что-то, что мне нужно было увидеть.
        Нет, кто-то. На фиговом дереве висел вниз головой, словно летучая мышь, ребенок - маленький мальчик лет шести. У него была темная, словно вспаханное поле, кожа, волосы казались пушистым черным облаком, глаза были живыми и ясными. Он ел апельсин, дольку за долькой, и казался совершенно довольным собой. Взгляд у него был смышленый, но он смотрел сквозь меня, словно я была невидима.
        Я пришла в себя, но успела только отдышаться, и тут одно за другим на меня нахлынули еще два видения. Я увидела крепкого самсамского горца, который играл на волынке на крыше церкви, а следом - суетливую старушку в толстых очках, распекавшую кухарку за то, что та положила в рагу слишком много кориандра. Каждое новое видение усиливало головную боль; пустой живот стискивали спазмы.
        Неделю я не вставала с постели; видения приходили с такой скоростью и силой, что всякий раз, пытаясь подняться, я падала под их весом. Я видела гротескных, искореженных людей: мужчин с зобом и когтями, женщин с рудиментарными крыльями, а еще - огромную слизнеподобную тварь, которая ворочалась в топкой болотной грязи. От их вида я кричала до хрипоты и билась на мокрых от пота простынях, пугая свою мачеху.
        Кожа на левом предплечье и на поясе чесалась, горела и непрестанно облезала сухими лоскутами. Я яростно впивалась в больные места, этим только раздирая их еще больше.
        Меня терзала лихорадка, еда не держалась в желудке. Орма все это время был со мной, и мне казалось, что под кожей у него - и у всех остальных - прячется пустое ничто, чернильно-черная бездна. Он закатывал мне рукав, чтобы взглянуть на кожу, и я визжала от ужаса, что он сдерет мне ее, а под ней окажется пустота.
        К концу недели чесоточные пятна затвердели и стали облетать хлопьями, открыв линию закругленных чешуек, еще совсем мягких, будто у новорожденной змеи, которая шла от внутренней стороны запястья до локтя. На поясе появилась такая же полоса, но более широкая, похожая на кушак. Обнаружив их, я рыдала до тех пор, пока меня не стошнило. Орма очень тихо сидел у постели и смотрел в пустоту немигающими темными глазами, погрузившись в свои непроницаемые драконьи мысли.


        - Что же мне делать с тобой, Серафина?  - спросил отец. Он сидел за столом, нервно перебирая бумаги. Я сидела напротив него на табурете; это был первый день, когда я оправилась настолько, что смогла выйти из комнаты. Орма занял резное дубовое кресло у окна, и серый утренний свет лился на его нечесаные волосы. Анна-Мари принесла нам чай и испарилась. Я единственная взяла чашку, но чай так и остался остывать в ней.
        - А что ты раньше собирался со мной делать?  - спросила я с некоторой горечью, потирая ободок чашки большим пальцем.
        Папа пожал узкими плечами; взгляд его серых, словно море, глаз был пустым и далеким.
        - Была некоторая надежда выдать тебя замуж, пока эти кошмарные улики не появились у тебя на руке и на…  - Он махнул рукой снизу вверх и обратно, указывая на меня.
        Я попыталась сжаться, уйти в себя. Отвращение пропитывало меня насквозь до самой души - если у меня вообще была душа. Моя мать оказалась драконом. Я больше не знала, во что верить.
        - Я понимаю, почему ты не хотел мне говорить,  - пробормотала я себе в чашку хриплым от стыда голосом.  - До этого… этого проявления… я бы, наверное, не понимала, насколько важно молчать; я могла бы проговориться одной из горничных или…  - Друзей у меня никогда особенно много не было.  - Поверь, теперь я все понимаю.
        - Ах, вот как, неужели?  - Папин голос стал вдруг резким.  - Знание, соглашение и закон не заставили бы тебя молчать, а вот уродство сразу все расставило по местам?
        - Думать о соглашении и законе надо было до того, как ты на ней женился.
        - Я не знал!  - воскликнул он, потом покачал головой и продолжил уже мягче: - Она мне не говорила до самой своей смерти, а потом родила тебя, залив всю кровать серебристой кровью, и я оказался брошен посреди штормового моря, лишившись совета даже той, кого любил больше всех.
        Папа провел рукой по редеющим волосам.
        - Меня могут изгнать или казнить, в зависимости от настроения королевы, но в конечном счете до ее решения дело может и не дойти. За все время суд рассматривал очень мало случаев сожительства с драконами; обычно обвиняемых разрывала на куски толпа, они сгорали в собственных домах или просто исчезали бесследно, так и не добравшись до суда.
        В горле пересохло; не в силах говорить, я глотнула холодного чая. Он был горький.
        - А… а что стало с их детьми?
        - По поводу детей нет никаких записей,  - сказал папа.  - Но не воображай даже на секунду, что горожане растеряются, если всплывет правда о тебе. Им только и надо, что обратиться к Писанию!
        Орма, который сидел, глядя в никуда, снова обратил на нас внимание.
        - Если мне не изменяет память, у святого Огдо были на этот счет недвусмысленные рекомендации,  - сказал он, потянув себя за бороду.  - «Если же червь осквернит ваших женщин, отчего появится на свет бесформенная, уродливая помесь, без промедления лишите чудовище жизни. Трижды освященным топором расколите младенцу череп, иначе он станет тверже стали, чешуйчатые члены вырвите и сожгите каждый в отдельном костре, дабы не приползли они в ночи, будто змеи, убивать правоверный народ. Рассеките твари брюхо и, помочившись на потроха, спалите их огнем. Полукровки рождаются с семенем во чреве: закопаете брюхо целиком, и из земли восстанут два десятка новых…»
        - Довольно, саар,  - вмешался папа. Его глаза цвета штормового моря внимательно посмотрели мне в лицо. Я ответила взглядом, в котором читался ужас, и захлопнула рот ладонью, чтобы не разрыдаться. Потому ли сторонился он религии, что даже сами святые превозносили убийство его ребенка, словно подвиг? Неужели гореддцы до сих пор, после тридцати пяти лет мира, ненавидели драконов только потому, что того требовали Небеса?
        Орма совершенно не замечал моего испуга.
        - Я полагаю, что Огдо и все, кто выражает такое же отвращение - святой Витт, святой Манн и многие другие - все-таки имели какое-то представление о полукровках. Само собой, не потому, что Серафина подходит под описание, а потому, что они вообще признавали возможность их существования. В большой танамутской библиотеке нет ни одного упоминания о задокументированных случаях скрещивания. За целую тысячу лет, мне кажется, должен был бы найтись хоть кто-то, кто бы попытался сделать это специально.
        - Нет,  - сказал папа.  - Мне бы даже в голову не пришло. Только аморальный дракон додумался бы до такого.
        - Именно,  - кивнул Орма, ничуть не обидевшись.  - Аморальный дракон додумался бы и попытался…
        - Что, силой?  - Папа сжал губы, словно от этой мысли к его горлу подступила желчь.
        Это уточнение Орму ничуть не встревожило.
        - …и записал результаты эксперимента. Видимо, мы не настолько аморальный вид, как предполагают жители Южных земель.
        Я больше не могла сдерживать слезы. В груди было пусто, кружилась голова; от холодного сквозняка из-под двери меня шатало на табурете. У меня отобрали все: мать-человека, собственную человечность и вдобавок всякую надежду когда-нибудь покинуть дом отца.
        Под поверхностью мира я увидела бездну, и бездна угрожала меня затянуть.
        Тут даже Орма наконец заметил мое состояние и озадаченно склонил голову набок.
        - Позволь мне ее обучать, Клод,  - сказал он, откинувшись назад и собрав пальцем конденсат с ромбика узорного окошка, а потом слизнул каплю с пальца языком.
        - Тебе?  - горько усмехнулся отец.  - И что ты будешь с ней делать? Она двух часов не может продержаться без этих кошмарных видений, от которых у нее припадки.
        - Для начала мы можем поработать над этим. У нас, сааров, есть методики, направленные на то как обуздать бунтующий мозг.  - Орма постучал пальцем себе по лбу, а потом постучал снова, будто ощущение его заинтриговало.
        Почему я никогда раньше не замечала, какой он странный?
        - Ты станешь учить ее музыке,  - сказал мой отец. Его золотистый голос звучал на октаву выше, чем обычно. Мучительная борьба была написана на папином лице так ясно, будто кожа его была стеклянной. Все это время он защищал не только меня; он защищал свое разбитое сердце.
        - Папа, пожалуйста.  - Я протянула вперед ладони, словно обращалась с мольбой к святым.  - У меня больше ничего не осталось.
        Сгорбившись в кресле, он сморгнул слезы.
        - Только так, чтобы я не слышал.
        Два дня спустя к нам домой доставили спинет. Папа приказал установить его в кладовой в самой дальней части дома, вдали от его кабинета. Места для табурета там не было; мне пришлось сидеть на сундуке. Еще Орма прислал мне книгу фантазий за авторством композитора Виридиуса. Я никогда раньше не видела партитур, но нотный язык оказался мне понятен так же, как до того язык драконов - мгновенно. Я читала музыку, будто книгу, пока за окнами не начало темнеть.
        О спинетах я не знала ровным счетом ничего, но предположила, что крышку нужно открыть. С внутренней стороны у моего инструмента была нарисована буколическая сцена: на веранде играли котята, позади на полях крестьяне собирали сено в стога. У одного из котят - того, что яростно вцепился в клубок синей шерсти - был странный стеклянный глаз. В полумраке я прищурилась, чтобы разглядеть его, а потом постучала по нему пальцем.
        - А вот и ты,  - глухо сказал низкий голос. Удивительно, но он будто бы доносился из горла нарисованного котенка.
        - Орма?
        Как он это сделал? Это что, какая-то драконья техника?
        - Если ты готова, давай начинать. Впереди много работы.
        Так он спас мне жизнь в третий раз.
        4

        Следующие пять лет Орма был моим учителем и единственным другом. Он отнесся к своим воспитательским обязанностям очень серьезно, если учесть, что до этого даже не собирался признавать себя моим дядей. Орма учил меня не только музыке, а всему, что, как он считал, я должна знать о драконьем племени: истории, философии, физиологии, высшей математике (самое близкое к религии, что у них было). Он отвечал даже на самые дерзкие вопросы. Да, при определенных обстоятельствах драконы могут различать цвета по запаху. Да, весьма опрометчиво перекидываться саарантрасом, если только что съел целого тура. Нет, он не понимает точной природы моих видений, но полагает, что сможет мне помочь.
        Пребывание в человеческом теле для драконов было непростым и часто ошеломляющим опытом, так что за многие годы они разработали стратегии, помогающие им, принимая человеческую форму, держать разум «в арде». Ард - центральная концепция драконьей философии. Примерно это слово можно перевести как «порядок» или «корректность». Гореддцы использовали его для обозначения драконьего батальона - такое значение у него тоже было. Но для драконов оно обозначало очень сложную и глубокую идею. Ардом называлось должное мироустройство, победа порядка над хаосом, этическая и физическая правильность.
        Человеческие эмоции, запутанные и непредсказуемые, в драконьей системе ценностей были противны арду. С помощью медитации и того, что Орма называл когнитивной архитектурой, драконы умели разделять свой разум на самостоятельные ячейки. К примеру, в одной из таких ячеек запирались материнские воспоминания, поскольку были очень напряженными и отвлекали - чтобы свалить меня, хватило одного-единственного. Эмоции, которые саары находили неудобными и назойливыми, были надежно заперты и никогда не просачивались наружу.
        Орма ни разу не слышал о таких видениях, как у меня, и не знал, что их вызывало. Но он был уверен, что система когнитивной архитектуры поможет мне научиться не терять от них сознания. Мы попытались создать для меня ячейку материнской памяти, похожую на его собственную: запирали видения (точнее, воображаемую книгу, которая их представляла) в сундуке, в склепе, наконец, в темнице на дне морском. На несколько дней это помогало, но потом по дороге домой от святой Иды я теряла сознание, и приходилось начинать сначала.
        Видения показывали мне одних и тех же людей снова и снова; они стали мне настолько привычны, что я дала им всем прозвища. Их было семнадцать - замечательное простое число, которое Орму безмерно интересовало. Наконец его осенило, что можно попытаться запереть именно их, а не сами видения.
        - Постарайся создать образ, ментальный аватар каждого из них, и обстановку, в которой им хотелось бы находиться,  - сказал тогда он.  - Тот мальчишка, Летучий мыш, все время залезает на деревья, так посади в своем разуме дерево. Посмотрим, захочет ли его аватар забраться на это дерево и остаться на нем. Возможно, если ты начнешь развивать и укреплять связь с этими сущностями, они перестанут искать твоего общества в неподходящее время.
        Из этого предположения вырос целый сад. В саду гротесков у каждого аватара было свое место; я навещала их каждый вечер, а если забывала, расплачивалась головными болями и видениями. Но пока у этих странных жителей все было тихо и спокойно, видения меня не мучили. Ни я, ни Орма не понимали точно, почему все получилось. Орма утверждал, что никогда не слышал о более необычайной ментальной структуре и сетовал, что не может написать о ней диссертацию; но я была тайной даже среди драконов.
        Вот уже четыре года меня не мучили нежеланные видения, но ослаблять бдительность было нельзя. Мигрень, которая началась после похорон принца Руфуса, означала, что гротескные жители моего сада возбуждены; очень возможно, что скоро начнется приступ. Когда Орма оставил меня на мосту, я поспешила как можно скорее вернуться в замок Оризон, предвкушая целый час ментальной гигиены или, как говорил Орма, приведения разума в ард.
        В моих дворцовых покоях было две комнаты. Первая - гостиная, где я занималась музыкой. Спинет, который мне подарил Орма, стоял у дальней стены; рядом был шкаф, где хранились книги, флейты и уд. Шатаясь, я добралась до второй комнаты, где стояли шифоньер, стол и кровать; я жила здесь всего две недели, но успела настолько ко всему привыкнуть, что чувствовала себя как дома. Прислуга замка уже разобрала постель и разожгла огонь в очаге.
        Я разделась до полотняной нижней сорочки. Следовало первым делом вымыть и смазать чешую, но каждый дюйм тела умолял поскорее лечь в кровать, да еще нужно было разобраться с головной болью.
        Стянув с кровати подушку-валик, я села в позу лотоса, как учил Орма. Закрыла глаза - боль была к тому времени уже настолько сильной, что выровнять дыхание удалось не сразу,  - и до тех пор повторяла мантру «все в арде», пока не увидела, как перед мысленным взором до горизонта раскидывается пестрый, пышный сад.
        Оглядываясь, я поначалу немного растерялась - в каждое мое посещение план сада менялся. Передо мной расположилась изгородь из древних плоских камней; из каждой щели, словно пучки зеленой шерсти, росли папоротники. За нею я разглядела фонтан Безликой дамы, маковый вал и лужайку с запущенными, буйно разросшимися садовыми деревьями. Следуя наставлениям Ормы, я каждый раз останавливалась на несколько секунд у входа, положив руки на ворота - на этот раз чугунные - и говорила: «Это сад моего разума. Я возделываю его, я владею им. Мне нечего бояться».
        Среди деревьев виднелся Пеликан, получивший свое прозвище за большой, мягкий зоб, который подрагивал у него на шее и свисал на тунику, будто кожаный слюнявчик. Всегда было тяжело, если первым попадался кто-нибудь с уродством, но я натянула на лицо улыбку и ступила на траву лужайки. К моему удивлению, ноги тут же промокли от росы; я даже не заметила, что была босиком. Пеликан не обратил никакого внимания на мое приближение и не отрывал глаз от неба, которое в этой части сада всегда было темным и звездным.
        - Как поживаете, мастер П.?  - Гротеск недобро закатил глаза; он был встревожен. Я попыталась было взять его за локоть (старалась не трогать их за руки, если этого можно было избежать), но он отстранился.  - Да, день был непростой,  - мягко сказала я, потихоньку оттесняя Пеликана к его излюбленной каменной скамейке. Углубление в сиденье было заполнено землей и засажено душицей, от которой разливался успокаивающий аромат, стоило присесть на скамью. Пеликан находил это приятным. В конце концов он отправился туда и устроился среди ростков.
        Я еще несколько мгновений понаблюдала за ним, чтобы убедиться, что он окончательно успокоился. Кожей и темными волосами он был похож на порфирийца, а вот красное растянутое горло, которое расширялось и опадало с каждым вздохом, не было похоже ни на что на свете. Хотя мои видения и были очень четкими, тревожно было думать, что они - и другие, еще более изуродованные - на самом деле живут где-то в реальном мире. Не может же быть, чтобы боги Порфирии были так жестоки, что позволили Пеликану существовать на самом деле? Мое бремя чудовищности по сравнению с этим было ничтожно.
        Он совсем утихомирился. Что ж, с одним разобрались, и это оказалось совсем не сложно. Странно, почему тогда голова так раскалывалась? Может быть, другие окажутся взволнованы сильнее?
        Поднявшись со скамьи, чтобы продолжать свой обход, я босой ногой наступила в траве на что-то холодное и кожистое, наклонилась и увидела большой кусок апельсиновой кожуры. Еще несколько было рассыпано под высоченными самшитами.
        Я сознательно наполнила сад вещами, приятными каждому отдельному персонажу - деревья для Летучего мыша, звездное небо для Пеликана - но все остальное обеспечило мое подсознание, скрытый поток, который Орма звал «подмыслием». Новые украшения, диковинные растения и статуи появлялись без предупреждения. И все же мусор на лужайке казался чем-то неправильным.
        Бросив кожуру под изгородь, я вытерла руки о юбку. Насколько мне было известно, в этом саду лишь одно апельсиновое дерево. Пока волноваться рано, нужно сперва добраться до него.
        Мизерере обнаружилась у перелаза через изгородь; она выдергивала себе перья. Я отвела ее в гнездо. Тритон бился под яблонями, сминая колокольчики; его я увела обратно в лужу и втерла грязь в его нежную голову. Потом проверила, держится ли замок на Крохотном домике, и кое-как пробралась босиком через неожиданно появившееся на пути поле чертополоха. Вдали уже виднелись высокие деревья рощи Летучего мыша. Я двинулась по липовой аллее, время от времени ныряя в сторону, в зеленеющие сады, успокаивая, убаюкивая, воркуя над каждым жителем. В конце аллеи путь мне преградила разверзшаяся в земле трещина. Расщелина Грома сменила место и теперь мешала мне пройти к финиковым пальмам, в которых жил Мыш.
        Громом я называла самсамского волынщика, который привиделся мне в детстве. Он был моим любимцем; к стыду своему, меня больше тянуло к тем из жителей, кто выглядел более-менее нормально. Этот аватар отличался от остальных тем, что издавал звуки (отсюда и пошло имя), мастерил всяческие штуки и иногда покидал отведенный ему участок. Кроме него, бродить повадился лишь еще один персонаж, Джаннула, и она пугала меня до такой степени, что я заперла ее с глаз долой в Крохотном домике.
        От видений у меня было такое ощущение, будто я заглядываю в чужую жизнь через волшебную подзорную трубу. Джаннуле каким-то образом удавалось через свой аватар смотреть на меня в ответ. Она говорила со мной, любопытствовала, требовала, врала и воровала; она пила мой страх, будто нектар, и чуяла мои желания в ветре. В конце концов она стала пытаться влиять на мои мысли и контролировать мои действия. Запаниковав, я рассказала о ней Орме, и он помог мне изгнать ее в домик. Я едва сумела заманить ее туда. Трудно обмануть того, кто знает, о чем ты думаешь.
        Однако движения аватара Грома казались механическими; у меня не появлялось ощущения, что где-то настоящий самсамский волынщик через него смотрит на меня. По всему саду были рассыпаны бельведеры и перголы - дары Его Громейшества - и мне радостно было глядеть на них.
        - Гром!  - крикнула я, стоя у обрыва.  - Мне нужен мост!
        Тут показалось сероглазое, круглощекое лицо, а следом - огромное тело в самсамских черных одеждах. Он сел на выступе утеса, достал из своего мешка трех рыбин и женскую ночную сорочку - все это время не переставая дудеть - и развернул их, превратив в мост.
        В этом саду все было почти как во сне. Я старалась не задумываться над логикой происходящего.
        - Как ты? Ничем не расстроен?  - спросила я, похлопывая его по жесткой светловолосой макушке. Ухнув, он исчез в разломе. Это было нормально; он часто бывал спокойнее остальных, наверное, потому что все время занимался делом.
        Я поспешила к роще Мыша, наконец начиная волноваться по-настоящему. Летучий мыш был моим самым любимым персонажем, а единственное апельсиновое дерево в саду росло среди его фиг, фиников, лимонов и других порфирийских фруктов. Я добралась до рощи и подняла голову, но в листве его не оказалось. Я поглядела вниз; он уложил опавшие фрукты в аккуратные пирамидки, но самого его нигде поблизости не было.
        Мыш раньше никогда не покидал отведенный ему участок, ни разу. Я долго стояла, уставясь на пустые деревья, пытаясь осознать его отсутствие.
        Пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце.
        То, что Летучий мыш бродил где-то по саду, объясняло апельсиновую кожуру на лужайке Пеликана, да и сила моей мигрени становилась теперь понятна. Если какой-то маленький порфириец нашел способ заглянуть в мою подзорную трубу, как Джаннула… Я похолодела с головы до ног. Это было немыслимо. Должно быть другое объяснение. У меня сердце разорвется, если придется обрубить связь с мальчишкой, который стал мне так необъяснимо дорог.
        Я двинулась дальше, успокаивая оставшихся жителей, но мысли мои были далеко. У Ворчащего ручья и на Трех дюнах нашлась еще апельсиновая кожура.
        Напоследок мне предстояло обойти розовый сад, чопорно-аккуратные владения госпожи Котелок. Это была невысокая, дородная старушка в чепце и толстых очках, невзрачная, но не имеющая никакого выраженного уродства. С ней я тоже познакомилась в первой волне видений - она суетилась над рагу в котелке. Отсюда и пошло ее прозвище.
        Чтобы ее найти, мне понадобилось несколько мгновений - за которые меня едва не хватил удар от страха - но она всего лишь сидела на корточках на земле за каким-то необычно пышным белоцветковым растением и занималась тем, что выдергивала сорняки, пока они еще не выпустили побеги. Получалось неплохо, хоть и выглядело необычно. Она не казалась особенно взволнованной; на меня так вовсе не обратила внимания.
        Через лужайку с солнечными часами я бросила взгляд на выход; мучительно хотелось вытянуться на постели и отдохнуть, но я не смела. Нужно было найти Мыша.
        На циферблате часов лежала кожура от целого апельсина, снятая одним куском.
        А вот нашелся и сам мальчишка, на вековом тисе у стены. Судя по виду, он обрадовался, что я его заметила; помахал, спрыгнул на землю и бросился ко мне через лужайку. У меня отвисла челюсть; я с тревогой следила за его светящимися глазами и улыбкой, боясь того, что они могут означать.
        Он протянул мне дольку апельсина. Она лежала в его коричневой ладошке, свернувшись, будто креветка.
        Я уставилась на нее в растерянности. Взяв гротеска за руку, можно было сознательно вызвать видение; я сделала так однажды с каждым из них, чтобы обрести контроль над видениями и не позволить им контролировать себя. Это было только один раз. Меня преследовало ощущение неправильности, словно я шпионила за людьми.
        Точно ли он просто предлагал мне апельсин, или ему хотелось, чтобы я взяла его за руку? От последней мысли у меня по спине побежали мурашки.
        - Спасибо, Мыш, но я сейчас не хочу есть. Пойдем-ка, найдем твои деревья.
        Он пошел за мной покорно, будто щенок, мимо болота Пудинга, через сад бабочек и до самой своей рощи. Я ожидала, что он тут же запрыгнет обратно на дерево, но он посмотрел на меня, широко распахнув черные глаза, и снова протянул дольку апельсина.
        - Оставайся здесь и больше никуда не уходи,  - укоризненно попросила я.  - Хватает и того, что Гром постоянно бродит по саду. Понимаешь?
        Он ничем не показал, что понял; уставился вдаль и проглотил дольку. Я похлопала его по пушистому облаку волос и подождала, пока он не заберется обратно на дерево.
        Только тогда отправилась я к воротам, поклонилась солнечным часам и произнесла прощальные слова: «Это мой сад, все в арде. Я верно за ним ухаживаю; пусть же и он отвечает мне верой».
        Открыв глаза в собственных покоях, я наконец вытянула затекшие конечности. Налила себе воды из кувшина на столе и кинула подушку обратно на кровать. Головная боль испарилась; видимо, я решила проблему, даже если и не поняла, в чем она заключалась.
        Орме найдется что об этом сказать. Я решила спросить его завтра же и, этой мыслью убаюкав тревогу, уснула.


        Мой утренний туалет был сложным и долгим, поэтому Орма снабдил меня механизмом, который отсчитывал время и в указанный ранний час начинал щебетать так истошно, что на него не хватало всех самых страшных проклятий. Я держала его на книжном шкафу в передней комнате, в корзине с другими безделушками, специально чтобы мне приходилось плестись туда и копаться в ней, прежде чем его выключить.
        Система работала исправно, за исключением тех случаев, когда я уставала настолько, что забывала поставить будильник. Я проснулась в панике за полчаса до того, как мне нужно было вести репетицию хора.
        Торопливо вынув руки из рукавов ночной рубашки, я просунула их в ворот и стянула ее на пояс на манер юбки. Вылила содержимое кувшина в таз и добавила воду из чайника, слегка теплую от того, что он всю ночь стоял на очаге. Потерла чешую на руке и на поясе мягкой тканью. Сами чешуйки температуры не чувствовали, но капли, которые скатывались вниз на кожу, были сегодня неуютно холодными.
        Остальные мылись раз в неделю, а то и реже, но им же не грозили паразиты, живущие в чешуе. Вытершись, я поспешно достала из шкафа горшочек с мазью. Только определенный набор трав, смешанных с гусиным жиром, ослаблял зуд. Орма нашел хорошего поставщика в единственном дружелюбно настроенном к драконам районе города - квартале под названием Квигхол.
        Обычно, намазывая чешую этой жижей, я тренировалась улыбаться, потому что решила, что если смогу выдержать с улыбкой это, то все остальное - легко. Сегодня времени попросту не было.
        Я подтянула рубашку обратно и завязала шнурок вокруг левой руки, чтобы рукав не спадал. Надела верхнюю юбку, платье и плащ; даже летом на мне всегда было как минимум три слоя одежды. В честь принца Руфуса накинула белый шарф, торопливо причесалась и выбежала в коридор, чувствуя, что совсем не готова встретиться лицом к лицу с миром.


        К тому времени как я прибежала, запыхавшись и зажав в руке рулет, подхваченный на завтрак, Виридиус уже начал дирижировать замковым хором, растянувшись на своем подагренном диване. Он прожег меня взглядом; брови у него были по-прежнему огненно-рыжие, хотя ореол волос на голове уже стал ослепительно белым. Басы замялись, и он гаркнул:
        - «Glo-ri-а», стадо тугодумов! Куда вы рты позакрывали? У меня что, рука остановилась? Вот именно, что нет!
        - Простите за опоздание,  - пробормотала я, но он не удостоил меня больше и взглядом до тех пор, пока не отзвучал последний аккорд.
        - Так-то лучше,  - сказал он хору, и со злобным видом повернулся ко мне.  - Ну?
        Я притворилась, что решила, будто он хочет услышать о вчерашнем выступлении.
        - Похороны прошли хорошо, как вы, наверное, уже слышали. Гантард случайно сел на свой шалмей и сломал…
        - У меня был запасной,  - встрял Гантард, который и в хоре тоже участвовал.
        - Ты его нашел только потом, в таверне,  - заметил кто-то.
        Виридиус нахмурился, заставив всех замолкнуть.
        - Попрошу хор идиотов воздержаться от идиотизма! Дева Домбей, я имел в виду, какова причина твоего опоздания. Надеюсь, что она серьезная!
        Я с трудом сглотнула, повторяя про себя: «Я хотела эту работу!» Я восхищалась музыкой Виридиуса с того самого мгновения, как впервые увидела его «Фантазии», но тяжело было осознать, что автор неземной «Suite Infanta» и этот вредный старик на диване - один и тот же человек.
        Певчие глядели на меня с любопытством. Многие из них пробовались на мое место; каждый раз, когда Виридиус меня ругал, они говорили себе, что избежали незавидной судьбы.
        Я присела в смущенном реверансе.
        - Я проспала. Больше такого не повторится.
        Виридиус тряхнул головой так резко, что обвислые щеки задрожали.
        - Неужели мне нужно объяснять вам, бездарные крикуны, что, когда ардмагар Комонот прибудет с визитом, по качеству наших выступлений будут судить о гостеприимстве королевы - нет, о культуре всего нашего народа?
        Несколько музыкантов засмеялись; Виридиус снова нахмурился, пресекая веселье.
        - Думаете, это смешно, тугоухие вы негодяи? Музыка - единственное, в чем мы не уступаем драконам. Они бы хотели одержать верх, ведь она их завораживает. Пытаются и пытаются снова и снова. Технического совершенства они, быть может, и достигли, но чего-то все равно не хватает. И знаете, почему?
        Внутри все обратилось в лед, но я послушно произнесла хором с остальными:
        - У драконов нет души!
        - Именно!  - сказал Виридиус, потрясая в воздухе кулаком, искалеченным подагрой.  - Только это одно им не под силу - а для нас это самый естественный, самый прекрасный дар Небес, и мы должны ткнуть их в это носом!
        Ответив ему негромким «ура!», певчие начали расходиться. Они потекли рекой мимо меня, но я оставалась на месте; Виридиусу наверняка понадобится со мной поговорить. Конечно же, у семи или восьми певчих нашлись срочные вопросы. Они толклись вокруг его подагренного дивана с таким почтением, будто он был пашегой Зизибы. Виридиус же напустил на себя равнодушный вид, словно они не похвалами его осыпали, а просто сдавали обратно певческие одеяния.
        - Серафина!  - громыхнул он, наконец обратив на меня внимание.  - Я слышал положительные отзывы о твоем «Призыве». Жаль, меня там не было. Этот адский недуг превращает тело в тюрьму.
        Я провела пальцем по левому рукаву. Он даже не представлял, как хорошо я его понимаю.
        - Неси-ка чернила, девочка,  - сказал он.  - Хочу вычеркнуть сделанное из списка.
        Я принесла письменные принадлежности и перечень дел, который он продиктовал мне, когда я только начала на него работать. Осталось всего девять дней до приезда генерала Комонота, ардмагара всего драконьего племени; в первый вечер намечался приветственный концерт и бал, а через несколько дней - празднество в честь кануна Дня соглашения, которому предстояло длиться всю ночь. Я трудилась уже две недели, но сделать предстояло еще очень много.
        Я зачитывала список вслух, пункт за пунктом; он то и дело перебивал.
        - Со сценой разобрались! Вычеркивай!  - восклицал он. А потом: - Почему ты еще не поговорила с распорядителем винного погреба? Это же самое простое дело во всем списке! По-твоему, я стал придворным композитором, потому что виртуозно прокрастинировал? Вот уж нет!
        Наконец дошли до пункта, которого я ждала с ужасом: до прослушиваний. Виридиус сощурил водянистые глаза и спросил:
        - Да-да, как продвигается дело, дева Домбей?
        Он отлично знал, как оно продвигается; по-видимому, ему просто хотелось посмотреть, как я покроюсь испариной. Я не позволила своему голосу дрогнуть.
        - Большинство пришлось отменить из-за несвоевременной кончины принца Руфуса… да пирует он со святыми за Небесным столом. Я переназначила часть из них на…
        - Нельзя было откладывать прослушивания на последнюю минуту!  - крикнул он.  - Надо было утвердить исполнителей еще месяц назад!
        - При всем уважении, мастер, месяц назад я здесь даже не работала.
        - Думаешь, я этого не знаю?  - Он раскрыл и закрыл рот; потом уставился на свои забинтованные руки.  - Прости меня,  - сказал наконец старик хриплым голосом.  - Горько сознавать, что уже не можешь делать все, к чему привык. Умирать надо молодым, Серафина. Терциус не промахнулся.
        Я растерялась, не зная, как реагировать.
        - Не все так плохо, как кажется. Каждый из ваших протеже обязательно придет; программа уже наполовину заполнена.
        При упоминании своих учеников он задумчиво кивнул; их у него было больше, чем у обычного человека друзей. Почти настало время идти на урок к принцессе Глиссельде, так что я закрыла чернильницу и принялась вытирать перо лоскутом.
        - Когда ты сможешь найти время на наш мегагармониум?  - заговорил вдруг Виридиус.
        - Что?  - спросила я, укладывая перо обратно к остальным.
        Он закатил красные глаза.
        - Объясни мне, зачем я пишу тебе записки, если ты их не читаешь? Строитель мегагармониума хочет с тобой поговорить.  - Судя по всему, вид у меня был по-прежнему недоуменный, потому что он начал говорить медленно и громко, будто объясняя дураку: - Мы устанавливаем в южном трансепте собора святой Гобнэ огромный инструмент. Ме-га-гар-мо-ни-ум.
        Я вспомнила, что видела в соборе какое-то строительство, но вот записку, наверное, проглядела.
        - Это музыкальный инструмент? Я думала, какой-то механизм.
        - И то, и другое!  - вскричал он, и глаза его засветились радостью.  - И работа почти закончена. Я оплатил половину расходов из своего кармана. Самый подходящий проект для того, кто уже прощается с этой жизнью. Наследие. Звук будет такой, какого мир никогда еще не слышал!
        Я уставилась на него в изумлении, заметив, как сквозь личину вспыльчивого старика пробивается восхищенный юнец.
        - Его тоже делает мой протеже. Его зовут Ларс, вы должны познакомиться,  - провозгласил он, словно был епископом, а подагренный диван - его кафедрой.  - И часы Комонота на соборной площади тоже он построил; настоящий самородок. Вы замечательно поладите. Обычно он является очень поздно, но я непременно уговорю его прийти в разумное время. Скажу, когда увидимся с тобой на сегодняшнем приеме в голубом салоне.
        - Простите, только не сегодня,  - сказала я, поднявшись и подхватив свои партитуры для клавесина с одной из его захламленных полок.
        Принцесса устраивала званые вечера в голубом салоне почти ежедневно. Я была неизменно приглашена, но не ходила ни разу, хотя Виридиус постоянно зудел об этом и ругал меня. К вечеру я страшно уставала от того, что приходилось постоянно быть начеку и всего опасаться, да и оставаться допоздна не могла, потому что нужно было ухаживать за садом и ни на день не забывать о чешуе. Виридиусу знать обо всем этом было нельзя; я раз за разом разыгрывала стеснительность, но он продолжал настаивать.
        Старик вскинул кустистую бровь и почесал щеку.
        - Ты никуда не пробьешься при дворе, если будешь бегать от людей, Серафина.
        - Меня совершенно устраивает мое нынешнее положение,  - ответила я, перебирая листы пергамента.
        - И ты рискуешь обидеть принцессу Глиссельду, пренебрегая ее приглашением.  - Тут он проницательно прищурился и добавил: - Быть такой необщительной не совсем нормально, тебе не кажется?
        Внутри все сжалось. Я передернула плечами, стараясь ничем не выдать, как чувствительно отношусь к слову «нормально».
        - Сегодня ты придешь,  - заключил старик.
        - У меня на сегодня уже есть планы,  - сказала я с улыбкой, той самой, которую обычно тренировала по утрам.
        - Значит, придешь завтра!  - приказал он, от гнева сорвавшись на крик.  - Голубой салон, девять вечера! Либо ты придешь, либо очень скоро окажешься без работы!
        Трудно было определить, говорил ли он серьезно или блефовал; я еще плохо его знала. Нервно вздохнув, я решила, что сходить разок на полчаса - это не так уж страшно.
        - Простите, сэр,  - склонила я голову.  - Приду обязательно. Я не знала, что для вас это так важно.
        А потом, держа улыбку, словно щит между нами, сделала реверанс и вышла.


        Даже из коридора было слышно, как хихикают принцесса и одна из ее фрейлин - кого она там на этот раз притащила с собой. Судя по тону, ровесница. Я мимоходом подумала, как звучал бы хихикательный концерт. Понадобился бы целый хор из…
        - Так что, она очень вредная?  - спросила фрейлина.
        Я застыла на месте. Не могли же они говорить обо мне?
        - Прекрати!  - воскликнула принцесса. Смех ее журчал, как вода.  - Я сказала «раздражительная», а не «вредная».
        У меня запылало лицо. Раздражительная? Неужели вправду?
        - Но все равно, сердце у нее доброе,  - добавила принцесса Глиссельда,  - что делает ее полной противоположностью Виридиусу. К тому же она почти мила, вот только вкус в одежде ужасный - и я решительно не могу понять, что она творит со своей прической.
        - Ну, этому легко помочь,  - вставила фрейлина.
        Я наслушалась достаточно и шагнула за порог, кипя от ярости, но стараясь не подтвердить данную мне характеристику. Фрейлина была наполовину порфирийка, если судить по темным кудрям и теплому, смуглому оттенку кожи. Смутившись, что ее подслушали, она прижала ладонь ко рту.
        - Фина!  - воскликнула принцесса Глиссельда.  - Мы как раз о тебе говорили!
        Только принцессам позволено никогда ни в каком разговоре не чувствовать неловкости. Она улыбнулась ослепительно безмятежной улыбкой; солнечный свет из окна у нее за спиной превратил ее золотые волосы в нимб. Присев в реверансе, я подошла к клавесину.
        Принцесса Глиссельда поднялась и стремительно двинулась от окна в мою сторону. Ей было пятнадцать - на год меньше, чем мне, и от этого мне было странно ее учить. Для своего возраста она была очень миниатюрна, отчего я чувствовала себя неуклюжей великаншей. Она обладала любовью к парче, усыпанной жемчугом, и такой уверенностью в себе, о какой я и мечтать не могла.
        - Фина,  - прощебетала она,  - это леди Милифрин. Она, как и ты, обременена излишне длинным именем, поэтому я зову ее Милли.
        Приветственно кивнув Милли, я едва удержалась от того, чтобы заметить, как глупо эти слова звучат из уст человека по имени Глиссельда.
        - Я приняла решение,  - провозгласила принцесса.  - Я буду выступать на концерте в честь кануна Дня соглашения, исполню гальярду и павану. Но только сочинения Терциуса, а не Виридиуса.
        Я расставляла ноты на пюпитре, но при этих словах помедлила с книгой в руке, взвешивая ответ.
        - Если помните, в сюите Терциуса вам нелегко давались арпеджио…
        - Ты хочешь сказать, мне не хватит мастерства?  - Глиссельда угрожающе вздернула подбородок.
        - Нет, всего лишь напоминаю, что вы назвали Терциуса жалкой трухлявой жабой и швырнули ноты о стену.  - Тут обе захохотали. Я добавила осторожно, словно ступая на шаткий мост: - Если вы будете упражняться и послушаетесь моих советов по поводу аппликатуры, у вас начнет получаться достаточно хорошо.
        Достаточно хорошо, чтобы не опозориться, следовало бы добавить, но это было бы неблагоразумно.
        - Я хочу показать Виридиусу, что Терциус в дурном исполнении все равно звучит лучше, чем его дурацкие песенки - в хорошем,  - сказала она, покачав пальцем.  - Достанет мне для этого мелочной мстительности?
        - Без всякого сомнения,  - сказала я и только потом поняла, что не стоило отвечать так поспешно. Но девочки лишь рассмеялись снова, и я решила - ничего страшного.
        Глиссельда села на скамейку, вытянула элегантные пальчики и принялась за Терциуса. Виридиус однажды объявил - громко и перед всем двором,  - что таланта у нее, как у вареной кочерыжки; но я находила, что при должном отношении она проявляет и интерес, и прилежность. Мы долбили эти арпеджио больше часа. Руки у нее были маловаты - получалось с трудом - но она не жаловалась и не отступалась.
        Урок завершился урчанием у меня в животе. Даже мое тело отдельно от меня вечно нарушало правила приличия!
        - Пора отпустить вашу бедную учительницу на обед,  - сказала Милли.
        - Это у тебя в животе?  - с живостью спросила принцесса.  - А я могла бы поклясться, что в комнате дракон. Да сохранит святой Огдо наши кости от ее зубов!
        Я провела по зубам языком, выдерживая паузу, чтобы ответ не прозвучал резко.
        - Высмеивать драконов, конечно, популярная забава у нас, гореддцев, но скоро прибудет ардмагар Комонот, я не уверена, что ему понравятся такие разговоры.
        Псы небесные, а я ведь и вправду раздражительная, хоть и старалась держаться. Она не преувеличивала.
        - Драконам никогда ничего не нравится,  - сказала Глиссельда, выгибая бровь.
        - Но она права,  - заметила Милли.  - Грубость остается грубостью, даже если на нее не обиделись.
        Принцесса закатила глаза.
        - Леди Коронги сказала бы, что нам надо показать свое превосходство и поставить их на место. Подавляй, иначе окажешься подавленным. Драконы по-другому не умеют.
        Мне подумалось, что обращаться таким образом с драконами очень и очень опасно. Я замялась, не зная, есть ли у меня права поправлять леди Коронги, гувернантку Глиссельды - ведь она во всем стояла выше меня по положению.
        - Почему, как ты думаешь, они наконец сдались?  - продолжала принцесса.  - Потому что осознали наше превосходство - военное, умственное и моральное.
        - Это леди Коронги так говорит?  - спросила я, стараясь не показывать, как меня это встревожило.
        - Все так говорят,  - фыркнула Глиссельда.  - Это же очевидно. Драконы нам завидуют; поэтому и перекидываются в нас, когда только могут.
        Я уставилась на нее, раскрыв рот. Святая Прю! И Глиссельда ведь когда-нибудь станет королевой! Как можно внушать ей такие мысли…
        - Что бы вам там ни говорили, мы не одержали верх в войне. Наша дракомахия принесла нам что-то вроде ничьей; драконы не могли победить, не понеся неприемлемых потерь. Они не сдались, они предложили мир.
        Глиссельда сморщила нос.
        - Послушать тебя, получается, что мы их вовсе не одолели.
        - Нет - к счастью!  - Я вскочила, но попыталась скрыть волнение, бросившись поправлять ноты.  - Они бы этого не допустили; притаились и выждали время, чтобы напасть.
        Вид у нее теперь был глубоко встревоженный.
        - Но если мы слабее их…
        Я оперлась о клавесин.
        - Дело не в силе и слабости, принцесса. Как по-вашему, из-за чего наши народы так долго воевали?
        Глиссельда сложила руки, словно читая молитву.
        - Драконы ненавидят нас, потому что истина и святые на нашей стороне. Зло всегда пытается одолеть добро, которое ему противостоит.
        - Нет.  - Я едва не грохнула кулаком по крышке клавесина, но вовремя опомнилась и только дважды постучала по ней ладонью. И все же принцесса глядела на меня круглыми глазами, ожидая услышать какое-то удивительное откровение. Я попыталась говорить как можно спокойней: - Драконы хотели вернуть себе эти земли. Горедд, Нинис и Самсам когда-то были их охотничьими угодьями. Здесь было полно дичи - лосей, туров, оленей - стада тянулись до самого горизонта. А потом явилось наше племя и распахало землю.
        - Это было очень давно. Неужели они до сих пор не оправились?  - серьезно спросила Глиссельда. Тут я заметила себе, что делать предположения об уме на основании ангельского лица недальновидно. Взгляд у нее оказался такой же проницательный, как у Люциана.
        - Наш народ переселился сюда две тысячи лет назад,  - сказала я.  - Это десять драконьих поколений. Стада вымерли тысячу лет назад, но драконы в самом деле до сих пор страдают из-за этого. В их владении остались лишь горы, численность населения сокращается.
        - Разве они не могут охотиться на северных равнинах?  - спросила принцесса.
        - Могут и охотятся, но северные равнины по территории уступают объединенным Южным землям в три раза, и у них тоже есть хозяева. Драконам приходится соперничать за вымирающие стада с местными племенами варваров.
        - А почему они не могут просто есть варваров?
        Мне не понравился ее надменный тон, но не в моей воле было ее одергивать. Я провела пальцами по резной крышке клавесина, изливая раздражение в завитушки узора, и ответила:
        - Нас, людей, не очень удобно есть - мы слишком жилистые - и охотиться на нас неинтересно, потому что мы собираемся вместе и даем отпор. Мой учитель как-то слышал, что один дракон сравнил нас с тараканами.
        Милли сморщила нос, но Глиссельда глядела озадаченно. Похоже, она в жизни ни разу не видела таракана. Я позволила Милли объяснить самой; от ее описания принцесса взвизгнула.
        - Каким же образом мы напоминаем им этих тварей?
        - Посмотрите на ситуацию с точки зрения дракона: мы везде, легко прячемся, относительно быстро размножаемся, мешаем им охотиться, и от нас воняет.
        Девочки нахмурились.
        - От нас не воняет!  - возразила Милли.
        - А вот им так кажется.  - Похоже, эта аналогия оказалась неожиданно подходящей, так что я довела ее до логического завершения.  - Представьте, что вас одолели паразиты. Что надо делать?
        - Избавиться от них!  - воскликнули девочки в унисон.
        - Но что, если тараканы разумны и сражаются против вас все вместе? Что, если у них есть реальная возможность победить?
        Глиссельду передернуло от ужаса, но Милли сказала:
        - Заключить с ними мир. Позволить им жить в своих домах, если они не будут трогать наши.
        - Но это будет не всерьез,  - сказала принцесса мрачно, тарабаня пальцами по клавесину.  - Мы бы притворились, что заключили мир, а потом подожгли их дома.
        Я рассмеялась; она меня удивила.
        - Напомните мне никогда вас не гневить, принцесса. Значит, если бы тараканы нас одолевали, мы бы не поддались? Мы перехитрили бы их?
        - Без сомнения.
        - Понятно. А есть что-нибудь такое - что угодно - что тараканы могли бы сделать, чтобы мы их пощадили?
        Девочки обменялись скептическими взглядами.
        - Тараканы только и могут, что разводить грязь да портить еду,  - сказала Милли, обнимая себя руками за плечи. Видно, у нее был опыт.
        А вот Глиссельда глубоко задумалась, даже язык высунула.
        - Может, если бы они устраивали приемы или писали стихи?
        - Вы бы позволили им жить?
        - Может быть. А они вообще очень противные, да?
        Я ухмыльнулась.
        - Нет уж, поздно: они вас заинтересовали. Вы понимаете, что они говорят. А что, если бы вы сами могли превращаться в таракана, даже ненадолго?
        Их скрутило от хохота. Я чувствовала, что они поняли, но все равно подвела итог:
        - Мы не можем победить их, чтобы выжить. Мы можем их только в достаточной степени заинтересовать.
        - Скажи мне,  - спросила Глиссельда, вытирая глаза вышитым носовым платком, позаимствованным у Милли,  - откуда простая помощница концертмейстера столько знает о драконах?
        Я выдержала ее взгляд и подавила дрожь в голосе.
        - Мой отец - юрист, королевский эксперт по соглашению Комонота. Он читал мне его на ночь вместо сказок.
        Только договорив, я поняла, что это не очень-то объясняло мои познания, но девочкам эта картина показалось столь уморительной, что дальше расспрашивать они не стали. Я улыбалась вместе с ними, но сердце кольнуло при мысли о моем несчастном папе. Бедняга, он всю жизнь так отчаянно пытался понять, в каком положении оказался юридически, по незнанию женившись на одной из саарантраи.
        Как говорится, барахтался в плевке святого Витта по самую шею - вместе со мной. Я поклонилась и поспешно вышла, опасаясь, как бы девочки не заметили на мне Небесной слюны. Ведь мне самой, чтобы выжить, приходилось быть в равных долях интересной и невидимой.
        5

        Возвращаться вечером в свои покои всегда было огромным облегчением. Меня ожидали занятия, книга по зибуанской носовой песне, которую мне не терпелось прочесть, и, конечно, разговор с дядей. Нужно было задать ему кое-какие вопросы. Первым делом я уселась за спинет и сыграла особый диссонантный аккорд, который служил Орме сигналом, что я хочу с ним поговорить.
        - Добрый вечер, Фина,  - прогремел котенок.
        - Летучий мыш начал бродить по саду. Я беспокоюсь, что…
        - Стоять,  - оборвал меня Орма.  - Вчера ты обиделась, что я тебя не поприветствовал, а сегодня сама сразу переходишь к делу. Я требую, чтобы ты оценила мой «добрый вечер».
        Я рассмеялась.
        - Оценила. Но слушай: у меня тут проблема.
        - Не сомневаюсь,  - сказал он.  - Но ко мне через пять минут придет ученик. Это проблема на пять минут?
        - Сомневаюсь.  - Я задумалась.  - Можно, я зайду к тебе в консерваторию? Все равно не хочется обсуждать это через спинет.
        - Как тебе угодно. Но дай мне по крайней мере час. Этот ученик особенно безнадежен.
        Укутываясь в уличную одежду, я вспомнила, что так и не очистила плащ от крови Базинда. Драконья кровь давно высохла, но по-прежнему блестела. Я похлопала по пятну, подняв в воздух бурю серебряных хлопьев, вычистила, насколько могла, и стряхнула переливающийся мусор в очаг.
        Королевская улица спускалась в город широкими, изящными изгибами. Дороги были тихи и пустынны; освещали их лишь тонкий месяц да горящие окна, и еще изредка слишком рано выставленные фонари в честь Спекулюса. Внизу, у реки, воздух был сладок от древесного дыма и прян от запаха чьего-то сдобренного чесноком ужина, а дальше густел и отдавал помойной ямой. Или отбросами - быть может, я проходила мимо мясной лавки?
        Впереди вышел из тени и двинулся мне навстречу какой-то силуэт. Я замерла с колотящимся сердцем. Фигура подковыляла ближе, и запах усилился. Закашлявшись от удушающей вони, я потянулась к маленькому кинжалу, спрятанному в плаще.
        Незнакомец поднял левую руку ладонью вверх, словно прося милостыню. Потом поднял еще одну левую и заговорил:
        - Флу-флу-флу-у-у?
        Из клювообразного рта вместе со звуками вырвались язычки голубого пламени, на мгновение осветив черты говорившего: скользкую чешуйчатую кожу, шипастый гребешок, как у зибуанских игуан, выпуклые конические глазницы, которые вращались независимо друг от друга.
        Я выдохнула. Это оказался всего лишь квигутль-попрошайка.
        Квигутли были вторым видом драконов, куда более мелким, чем саары. Этот, правда, был для квига крупноват - примерно с меня ростом. Они перекидываться в людей не умели. Квиги жили вместе с саарами в горах, занимали мелкие трещины и пещеры в логовах драконов, питались отбросами; у них было четыре руки, которые они использовали, чтобы создавать сложные, миниатюрные устройства, например, серьги, которые носили все саарантраи. Квигов включили в соглашение Комонота из вежливости; никто не предполагал, что они попрут на юг такими толпами и что городские трущобы - и мусор - настолько придутся им по нраву.
        Квиги не говорили по-гореддски - у них не было губ, а язык напоминал полый ствол тростника - но большинство понимало, когда к ним обращались. Я, со своей стороны, их наречие понимала - оно звучало как мутия, только с сильным пришепетыванием. Существо сказало: «Уф не денефку ли я фюю, дамофька?»
        - Опасно попрошайничать после наступления темноты,  - ответила я резко.  - Что вы делаете так далеко от Квигхола? На улицах можно попасть в беду. Только вчера средь бела дня напали на одного из ваших братьев-сааров.
        - Да, я ффе видел ф крыфи фклада,  - кивнуло оно, рассыпая изо рта искры по пестрому брюху.  - От ваф хорофо пахнет, но вы не фаар. Фтранно, фто вы меня понимаете.
        - У меня талант к языкам.
        Орма говорил, что от моей чешуи пахнет сааром, но не сильно. Саарантрасу пришлось бы впритык подойти, чтобы учуять. Может, у квигутлей обоняние острее?
        Ящер бочком подкрался ближе и понюхал высохшее пятно крови у меня на плече.
        Дыхание квига смердело до того тошнотворно, что непонятно было, как он вообще умудряется за ним слышать более слабые запахи. А у меня и так не получалось учуять саара, даже Орму. Когда квиг отступил, я принюхалась к пятну сама. Какой-то запах в ноздрях остался - хотя я ощутила его скорее осязанием, чем обонянием - но ничего более точного сказать было нельзя.
        Тут голову пронзила боль, будто я вогнала в обе ноздри острые штыри.
        - На ваф есть вапахи двух фааров,  - сказало существо.  - А еффе - маленький кофелек ф пяфью феребряными и вофемью бронвовыми монетами, и ноф - ив дефевой фтали, довольно тупой.  - Даже эти мелкие драконы были до предела педантичны.
        - Вы чуете, насколько острый у меня нож?  - спросила я, прижав основания ладоней к вискам, словно пытаясь раздавить боль. Не помогло.
        - Я бы мог уфюять, фколько у ваф волоф на голове, ефли бы вахотел. Но я не хофю.
        - Прелестно. Но не могу же я просто так отдать вам деньги. Металл - только в обмен на металл,  - повторила я слова Ормы, однажды услышанные в такой же ситуации. Гореддцы так обычно не торговались, и уж точно я бы не стала делать этого при свидетелях, но Орме таким способом удалось заполучить для меня не одну занятную безделушку. Я хранила свою необычную коллекцию в маленькой корзинке, подальше от чужих глаз. Там не было ничего незаконного - это ведь просто игрушки - но горничные могли испугаться колдовских диковин.
        Квигутль моргнул и облизнулся. Деньги как таковые этим тварям были не нужны; они хотели раздобыть сырье для работы, а мы носили его собой в ровно отмеренных количествах.
        В половине квартала от нас, за спиной квигутля, со стуком распахнулись двери конюшни. На улицу вышел мальчик с двумя лампами и повесил их по обе стороны от входа, ожидая возвращения всадников. Квиг оглянулся через плечо, но мальчик смотрел в другую сторону.
        Освещенный сзади лампами, темный силуэт квигутля замер, обдумывая, на что выменять деньги. Глаза его то выпучивались, то втягивались от размышлений. Тварь порылась у себя в глотке - там у них был кожаный мешок - и вынула два предмета.
        - Ф фобой у меня только мелофи - рыбка ив медной и феребряной филиграни…  - Он показал ее, держа между двумя большими пальцами одной правой руки.  - …И вот еффе, тут в офновном олово. Это яферица ф феловефьей головой.
        Сощурясь, я присмотрелась к предметам в слабом свете, исходящем со стороны конюшни. Ящерица с человеческим лицом выглядела довольно отвратно. И внезапно мне очень захотелось ее получить, словно она была одним из моих гротескных персонажей, которому негде было поселиться.
        - Я профу две феребряные монеты,  - сказал квиг, заметив, к чему приковано мое внимание.  - Конефно, это дорове, фем олово, иф которого она фделана, но уф офень хитрый там механивм.
        За спиной моего ползучего собеседника раздался стук копыт. Я вскинула голову, тревожась, как бы нас не заметили. Квигов здесь не раз колотили за совращение человеческих женщин; не было никакого желания думать, что случалось с женщинами, которые относились к ящерам по-доброму. Но всадники остановились у конюшни и даже не глянули в нашу сторону. Звеня шпорами, соскочили на булыжную мостовую. У каждого на поясе висело по кинжалу; сталь блестела в свете ламп.
        Надо было поскорее отпустить квига и добраться до Ормы. Поначалу я подумала, что головная боль началась так внезапно от запаха драконьей крови, но она все не хотела проходить. Два раза за два дня - ничего хорошего это не предвещало.
        Я вытащила кошелек из рукава.
        - Согласна, но пообещайте мне, что в этом вашем хитром механизме нет ничего противозаконного.
        Некоторые из их устройств - те, что позволяли видеть, слышать или говорить на большом расстоянии,  - позволялось носить только саарантраи. Многие другие, например, дверных червей или взрывчатку, не разрешалось иметь никому.
        Существо изобразило возмущение.
        - Нифего противоваконного! Я ваконопофлуфный…
        - Вот только почему-то не сидите после заката в Квигхоле,  - проворчала я, отдавая существу серебро. Оно закинуло монеты в рот, а я положила фигурку в кошелек и туго затянула кожаные завязки.
        Когда я снова подняла голову, квигутля уже след простыл, исчез без единого звука. Те самые два всадника бежали в мою сторону, подняв кинжалы.
        - Даанова сковородка!  - воскликнул один.  - Пожиратель отбросов по отвесной стене сбежал!
        - Вы как, девушка?  - спросил другой, пониже, и торопливо схватил меня за плечо. От их дыхания пахло таверной.
        - Спасибо, что прогнали его,  - сказала я, выворачиваясь из его хватки. В голове били молоты.  - Оно просило денег. Эти твари бывают такими прилипчивыми.
        Невысокий заметил у меня в руке кошелек.
        - Вот зараза! Вы ему, надеюсь, ничего не дали? Нечего паразитов прикармливать.
        - Черви-попрошайки!  - рыкнул длинный, по-прежнему оглядывая стену и держа кинжал наготове. Они походили на братьев, у обоих были одинаковые широкие носы. Я решила, что это купцы: хорошо сшитая, но неприхотливая шерстяная одежда выдавала богатство, смешанное с практичностью.
        Длинный сплюнул на землю.
        - Пять кварталов нельзя пройти, чтобы на них не наткнуться.
        - Да в собственный подвал не спустишься, чтобы там на ящике с луком не свернулась эта тварь,  - добавил коротышка, наигранно всплеснув руками.  - Наша сестра Луиза однажды нашла такого у себя под обеденным столом - прицепился к крышке снизу и висел. Весь праздничный ужин испортил своим чумным дыханием. От него у ее малыша падучая началась. И как тут защититься от вторжения в собственный дом? Да никак, если не хочешь оказаться в тюрьме!
        Об этом случае я знала. Мой отец представлял квигутлей в суде, но в итоге ворота в Квигхол все равно стали поднимать на ночь, запирая нелюдей внутри - конечно же, только для их безопасности. Законопослушные ученые-саарантраи из коллегии святого Берта оспорили решение; отец защищал и их тоже, но безуспешно. Квигхол превратился в карцер.
        Если бы только можно было рассказать этим братьям, что ящеры не опасны, что им, кажется, просто не удается понять разницу между «мое» и «твое», когда дело касается жилого пространства. Что свиньи пахнут так же плохо, и все же никто не подозревает свиней в нечистых помыслах или в том, что они разносят болезни. Но было ясно, что эти люди не поблагодарят меня за то, что я их просветила.
        И тут вдруг братья загорелись; из-под кожи прорвалось яркое свечение, словно внутренности у них были из расплавленного свинца и вот-вот займутся пламенем.
        О нет. Сияние - единственное предупреждение перед началом видений. Теперь уже ничего поделать было нельзя. Я села прямо посреди улицы и опустила голову между колен, чтобы не удариться ею, когда упаду.
        - Вам нехорошо?  - спросил коротышка. Голос его доносился до меня волнами, будто он говорил сквозь толщу воды.
        - Не дайте мне прикусить язык,  - сумела выдавить я, а потом сознание покинуло меня, и разум утянуло в бездонный водоворот видения.


        Моя сущность, незримая, как всегда в видениях, смотрела вниз на комнату с тремя огромными кроватями и горой нераспакованного багажа. В углу были свалены шелковые шарфы зеленого, золотого и розового цветов, перепутанные с радужными ожерельями, веерами из перьев и потускневшими монистами. Это определенно был постоялый двор; на каждой из кроватей поместилось бы с полдюжины человек.
        Сейчас в комнате был только один. И я его знала, хотя он и подрос со времени последнего видения и на этот раз не висел на дереве.
        Дверь приоткрылась, в щель просунула голову женщина-порфирийка; волосы, обрамляющие ее лицо, были скатаны в локоны толщиной в палец и оканчивались серебряными бусинами. Летучий мыш сидел на средней кровати, скрестив ноги и уставясь в потолок; она заговорила с ним на своем языке, и он вздрогнул, словно его вырвали из глубоких раздумий. Порфирийка вскинула брови, извиняясь, а потом жестами изобразила, как что-то ест. Он покачал головой, и она молча закрыла дверь.
        Он поднялся, утопая босыми ногами в неровной соломенной подстилке. На нем были порфирийские штаны и туника до колен, детский амулет на шнурке на шее и маленькие золотые серьги в ушах. Мальчишка медленно помахал руками в воздухе, словно разгоняя паутину. Соломенный матрас был не особенно упругим, но он подпрыгнул изо всех сил и с третьей попытки достал до потолка.
        Еще никогда люди из видений не знали о моем присутствии. Да и откуда им было знать? На самом деле меня там не было. Он не мог коснуться моего лица, потому что касаться было нечего, но я вдруг почувствовала, что пытаюсь отстраниться от его настойчивой ладони.
        Мыш нахмурился и легонько почесал в затылке. Волосы его по всей голове были свернуты в узлы, а проборы образовывали аккуратные маленькие шестиугольники. Он снова сел и внимательно уставился в потолок, сведя брови к переносице. Если бы это не было невозможно, я бы сказала, что он глядит прямо на меня.


        Когда я очнулась, в зубах у меня была зажата солоноватая кожаная перчатка. Открыв глаза, я обнаружила, что лежу головой и плечами на коленях у какой-то женщины. Одной рукой она придерживала меня, а в другой держала четки, большим пальцем торопливо перебирая бусины; губы ее быстро двигались, и когда слух потихоньку вернулся ко мне, я услышала молитву: «Фустиан и Бранш, молитесь о ней. Нинниан и Мунн, не покиньте ее. Абастер и Витт, защитите ее…»
        Тут пришлось резко выпрямиться и выдернуть перчатку изо рта, напугав незнакомку.
        - Простите,  - только и успела проскрипеть я, и в следующую секунду содержимое моего желудка оказалось на мостовой.
        Она поддержала мой лоб и подала мне белоснежный платок, чтобы утереться.
        - Братья!  - позвала женщина.  - Она очнулась!
        Коротышка и длинный появились из конюшни с повозкой, на боку которой черными буквами было написано «Братья Бродвик. Ткани». Втроем они завернули меня в толстое шерстяное одеяло и уложили в повозку. Степенная женщина, которая, как я поняла, была той самой сестрой, которую упомянул коротышка, неторопливо поднялась следом за мной и спросила:
        - Куда тебя везти, девушка?
        - В замок Оризон,  - ответила я. До Ормы добраться сегодня уже не стоило и думать. Запоздало до меня дошло, что нужно добавить: - Пожалуйста.
        Она по-доброму рассмеялась и повторила братьям мои слова, которые они и так наверняка слышали. Повозку качало и трясло. Женщина взяла меня за руку и спросила, не холодно ли мне. Я честно ответила, что нет. Потом она принялась рассказывать, как вывести пятна с платья, которое я испачкала, усевшись на грязную дорогу.
        Только к самому концу поездки мой пульс успокоился, а зубы перестали стучать. С трудом верилось, как повезло мне потерять сознание перед людьми, готовыми помочь. Меня ведь могли обокрасть и оставить умирать на улице.
        Луиза по-прежнему говорила, но уже не о пятнах.
        - …кошмарная тварь! Бедняжка, ты, наверное, испугалась до полусмерти. Силас и Томас пытаются изобрести способ травить зеленых чертей, так чтобы можно было незаметно подложить яд в мусор. Но это не так-то просто. Они едят все подряд, правда, Силас?
        - Им вредно молоко,  - сказал коротышка, державший поводья,  - но не настолько, чтоб убить. А вот сыр они переносят нормально - видать, дело в сыворотке. Если увеличить концентрацию…
        - Они не станут есть,  - сказала я хриплым от рвоты голосом.  - У них такой чуткий нюх, что они могут ее распознать.
        - Поэтому мы и спрячем ее в мусоре,  - сказал он так, будто объяснял дураку.
        Я закрыла рот. Если уж ящер может по запаху определить остроту моего кинжала, то сыворотку молочную учует даже среди мусорной свалки. Но пусть пытаются. Попытаются и провалятся, и это будет лучший возможный исход для всех нас.
        Мы добрались до навесной башни, и повозку остановил дворцовый стражник. Луиза помогла мне спуститься.
        - Что вы делаете при дворе?  - спросила она восхищенно. Я, естественно, была не голубых кровей, но ведь даже простая дворцовая горничная в глазах горожан окружена определенным ореолом.
        - Я помощница концертмейстера,  - сказала я, слегка присев в реверансе; ноги меня по-прежнему держали нетвердо.
        - Дева Домбей? Вы играли на похоронах!  - воскликнул Силас.  - Мы с Томасом растрогались до слез!
        Я благодарно наклонила голову, но в тот же момент почувствовала, как в мозгу что-то щелкнуло, словно лопнула струна, и головная боль снова заворочалась в глазницах. Похоже, развлечения на сегодня еще не кончились. Я отвернулась, чтобы уйти.
        Вдруг на мою руку легла сильная ладонь, остановив меня. Это оказался Томас. Силас и Луиза за его спиной заговорили со стражниками, прося их упомянуть при королеве братьев Бродвик, поставщиков качественной шерсти. Томас отвел меня чуть в сторону и прошептал на ухо:
        - Когда Силас пошел звать Луизу, он оставил с вами меня. Я видел у вас в кошельке квигского божка.
        У меня вспыхнуло лицо. Против всякой логики я покраснела от стыда, словно это я была виновата, а не тот, кто копался в вещах беспомощной женщины.
        Его пальцы впились в мое плечо.
        - Я знавал таких, как вы. Любительницы квигов, червеложницы. Не представляете, как близки вы были к тому, чтобы в припадке размозжить себе голову о камни.
        Не может быть, чтобы он имел в виду то, что мне подумалось. Я посмотрела ему в глаза: его взгляд обдавал ледяным холодом.
        - В нашем городе такие, как вы, исчезают без следа,  - оскалился Томас.  - Их вяжут в мешки и бросают в реку. И никто не требует справедливости, потому как они получают то, что заслужили. А мой зять не может убить грязного квига в собственном доме без того, чтобы…
        - Томас! Нам пора,  - окликнула сзади Луиза.
        - Святой Огдо призывает вас раскаяться, дева Домбей.  - Он резко отпустил мою руку.  - Молитесь, чтобы он охранил вашу добродетель - и чтобы не дал нам встретиться опять.  - И с этими словами он двинулся к своим родственникам.
        Я пошатнулась, едва удержавшись на ногах.
        А ведь они показались мне добрыми, несмотря на все предрассудки - но, выходит, Томас едва удержался от того, чтобы расколоть мне череп о мостовую просто за то, что у меня была с собой драконья фигурка. Может, у этой конкретной статуэтки какое-то скрытое значение? Вдруг я, сама того не зная, приобрела знак того, что участвую в каком-нибудь извращенном ритуале? Наверное, Орма должен знать.
        Пошатываясь, я миновала ворота и двинулась ко дворцу со всей скоростью, какую позволяли немилосердно трясущиеся колени. Стражники спросили, не нужна ли мне помощь - должно быть, вид у меня был кошмарный,  - но я только махнула рукой. Поблагодарив всех святых, каких только смогла вспомнить, я принялась молиться, чтобы свечение над башенками замка оказалось светом факелов и луны, а не предвестьем очередного надвигающегося приступа.
        6

        Несмотря на тошноту и усталость, игнорировать Летучего мыша было нельзя. Я скинула подушку на пол, бросилась на нее и попыталась войти в сад. Понадобилось несколько минут, чтобы перестать стискивать зубы и расслабиться до такой степени, что он наконец появился перед моим мысленным взором.
        Летучий мыш сидел на дереве в своей роще. Я крадучись обошла вокруг ствола, переступая через узловатые корни. Казалось, Мыш спал; теперь ему было лет десять-одиннадцать, а волосы были завязаны в узлы, точно как в недавнем видении. Похоже, мой разум обновил его персонаж в соответствии с последними данными.
        Подняв голову, я посмотрела ему в лицо. Сердце ужалила печаль; жаль было его запирать, но другого выхода не находилось. Видения были опасны; я могла удариться головой, задохнуться, выдать себя. Нужно было защищаться всеми возможными способами.
        Один его глаз открылся, потом быстро зажмурился вновь. Видно, он не спал, хитрец; просто хотел, чтобы я так думала.
        - Мыш,  - сказала я, пытаясь придать голосу смелости и серьезности.  - Спустись, пожалуйста.
        Он слез, трусливо отводя взгляд. Наклонился к одной из своих аккуратных кучек фруктов, поднял пригоршню фиников и предложил один мне. На этот раз я приняла подарок, внимательно следя, как бы не коснуться его руки.
        - Не знаю, что ты сделал,  - произнесла я медленно.  - Не знаю, специально ли, но ты… Кажется, ты затянул меня в видение.
        И тут он встретил мой взгляд. Ясность его черных глаз испугала меня, но злокозненности в них видно не было. Собрав смелость в кулак, я сказала:
        - Что бы ты ни делал, пожалуйста, перестань. Когда видения приходят ко мне против моей воли, я теряю сознание. Это опасно. Пожалуйста, больше так не делай - иначе мне придется тебя запереть.
        Он в ужасе распахнул глаза и энергично затряс головой. Хотелось верить, что так он протестовал против возможности выселения из сада, а не отказывался повиноваться.
        Мальчишка залез обратно на фиговое дерево.
        - Доброй ночи,  - сказала я, надеясь, что он понимает: я на него не сержусь. Он обнял себя руками за плечи и тут же уснул.
        А мне еще нужно было заняться садом. Я неохотно двинулась к другому краю, вымотанная до предела, не зная, с чего начать. Наверное, остальных хотя бы сегодня можно пропустить? Вокруг царило спокойствие; глубокий зеленый бархат фигурных садовых деревьев украшал падающий вокруг разноцветный снег.
        Разноцветный снег?
        Я поглядела в небо. Над головой плотно скучились облака, и в воздухе трепетали тысячи удивительных снежинок: розовых, зеленых, желтых, больше похожих на конфетти, чем на снег. Я протянула руки, собирая их в ладони; коснувшись меня, они загорались невесомым мерцающим миражом. Медленно обернулась вокруг, взвивая ногами маленькие вихри.
        Поймала одну на язык. Она взорвалась во рту, будто крохотная гроза, и на один удар сердца я оказалась в небесах и с криком спикировала на тура.
        Снежинка совершенно растворилась; с колотящимся сердцем я снова вернулась в свой разум и сад. Но в этот короткий, пронзительный миг я была кем-то другим. Целый мир простирался подо мной, видимый в невообразимых подробностях: каждая травинка на равнине, каждая щетинка на морде тура, температура земли под его копытами, самый ветер вокруг, воздух с его течениями и волнами.
        Я поймала на язык другую снежинку и в мгновение ока оказалась на залитой солнцем горной вершине. Моя чешуя мерцала в лучах; на языке чувствовался вкус пепла. Я вытянула змеиную шею.
        И тут же снова вернулась в рощу Летучего мыша, часто моргая и заикаясь от изумления. Это были воспоминания моей матери, такие же, как то, что охватило меня, когда я впервые увидела Орму в его естественном облике. Из первого воспоминания я узнала, что мать пыталась оставить мне и другие. Судя по всему, у нее получилось.
        Почему же они пришли именно сейчас? Может, это напряжение последних двух дней вызвало новые изменения? Или их каким-то образом встряхнул Летучий мыш?
        Снегопад стих. Отдельные снежинки на земле тянулись друг к другу и сливались, словно разбрызганные капли ртути, превращаясь в листы пергамента. Их носило ветром.
        Нельзя было позволять, чтобы воспоминания матери валялись тут разбросанными по всей голове: если уж мне что и известно по опыту, так это то, что мои странности обычно проявляются, не предупреждая меня о себе. Я собрала обрывки пергамента, наступая на них, когда они пролетали мимо, и гоняясь за ними через Пудингово болото и по Трем дюнам.
        Нужно было в чем-то их хранить; тут же перед глазами появилась жестяная коробка. Я открыла ее, и листы - безо всякого приказания с моей стороны - вылетели у меня из рук, словно толстая колода карт, и уложились в коробку. Звякнула, захлопываясь, крышка.
        Как-то подозрительно легко. Я заглянула в коробку; воспоминания стояли боком, словно библиотечные карточки, надписанные по верху странным, угловатым почерком, который, как я решила, принадлежал моей матери. Я пролистала их - кажется, порядок был хронологический. Вытащила одну из карточек. На ней значилось: «Орма накачался на свой пятьдесят девятый День вылупления», но за исключением верхней строчки лист был чистый. Название меня заинтриговало, но я положила карточку обратно.
        Некоторые из дальних карточек были ярче, чем остальные. Вытащив розовую, я с изумлением обнаружила, что она не пуста; на ней была записана одна из песен матери, записана ее собственным паучьим почерком. Песню я уже знала - я знала все ее песни - но от вида слов, написанных маминой рукой, меня охватила сладкая горечь.
        Называлась песня «Моя вера дается непросто». Я не могла устоять; наверняка это было воспоминание о том, как она написала эту песню. Снежинки таяли у меня на языке, и с карточками, видно, работала та же техника. Во рту пергамент затрещал и сыпанул искрами, будто шерстяное одеяло зимней ночью. Смешно, но на вкус он напоминал клубнику.


        Руки порхают по странице, в каждой - по тонкой кисти, одна для нот, одна для тактов и хвостов, проносятся мимо и вокруг друг друга, будто я кружева плету, а не записываю музыку. Выходит каллиграфически и весьма удовлетворительно. За открытым окном поет жаворонок, и моя левая рука - вечно более своевольная, чем правая - на мгновение отвлекается и набрасывает россыпь нот контрапунктом к основной мелодии (лишь слегка изменив ритм). Удачное стечение обстоятельств. Вообще, если приглядеться к жизни, так они случаются постоянно.
        Я знаю, как звучат его шаги, знаю, будто собственный пульс - даже лучше, возможно, поскольку мой пульс в последнее время начал вытворять что-то необъяснимое в ответ на эти самые шаги. Вот сейчас колотится семь раз к его трем. Слишком быстро. Когда я сказала доктору Карамусу, он ничуть не встревожился; и не поверил, что я не понимаю.
        Оказываюсь на ногах, сама не зная, как, едва ли не раньше, чем раздается стук в дверь. Ладони в чернилах, и голос подводит, когда говорю: «Войдите!»
        Клод заходит, на лице его - тот отзвук мрачности, который появляется, когда он заставляет себя не питать излишних надежд. Хватаю тряпку, чтобы вытереть руки и скрыть смущение. Мне смешно или страшно? Понятия не имела, что эти чувства так близки.
        - Я слышал, вы хотели меня видеть,  - бормочет он.
        - Да. Простите, я… Я должна была ответить на ваши письма. Мне нужно было очень серьезно обдумать этот вопрос.
        - Помочь мне с песнями или нет?  - В голосе его звучит какая-то детская обида. С одной стороны, это раздражает, а с другой - умиляет. Он, этот человек, прост до прозрачности и вместе с тем необъяснимо сложен. А еще - ослепительно прекрасен.
        Подаю ему лист и наблюдаю, как его лицо удивленно смягчается. Ладони мои тут же тянутся к груди, словно могли бы стиснуть сердце и заставить его замедлить полет. Он протягивает ноты обратно, и голосу него дрожит:
        - Спойте, пожалуйста.
        Мне бы лучше сыграть ему на флейте, но очевидно, что он хочет услышать мелодию и слова вместе:
        Моя вера дается непросто;
        Через боль путь на Небо лежит.
        Ни единого дня не отбросить -
        Пользу выжав до капли, прожить,
        А потом отпустить миг прошедший,
        Горя в сердце своем не тая.
        Мое солнце, святые, надежда - в любви,
        И в любовь только верую я.

        На последних строках он смотрит на меня, не отрываясь; мне страшно, что подведет голос. И так едва хватает воздуха на «верую я». Вдыхаю, но воздух натыкается на что-то в горле, проталкивается внутрь с трудом, словно глубокий вдох после рыданий.
        Это чувство сводит с ума своей многогранностью. Словно замечаешь на земле трудную добычу после долгого дня бесплодной охоты - и возбуждение от предвкушения погони, и страх, что все может закончиться ничем, но нет никакого сомнения, что ты попытаешься, потому что от этого зависит самое твое существование. Еще мне вспоминается первый раз, когда я спикировала с прибрежного утеса, не расправляя крылья до самой последней секунды, а потом скользнула над гребнями волн, уклонившись от их пенной хватки, смеясь над опасностью и одновременно ужасаясь тому, как она была близка.
        - Я так рада, что вы здесь,  - говорю я.  - Теперь мне понятно, что я очень вас расстроила. Этого в моих намерениях не было.
        Клод, потирая шею ладонью, морщит нос и готовится сказать, что вовсе не расстраивался. Кажется, это называется бравадой. Она присуща не только юристам - и даже не только мужчинам - но в сочетании того и другого практически неизбежна. Обычно я бы просто пожала плечами, но сегодня мне нужно, чтобы он был со мной честен. Это - начало конца. Протягиваю руку и беру его ладонь в свою.
        Разряд, который мы оба чувствуем - потому что я вижу, что его пронзило то же ощущение,  - похож на электричество, но я никогда не смогу употребить при нем подобную метафору, потому что эту концепцию с ним обсуждать нельзя. Увы, таких тем много, но я надеюсь - надеюсь слепо, поставив на кон всю свою жизнь - что в конце концов это окажется неважно, что вот этого, того, что возникло между нами, будет достаточно.
        - Линн,  - начинает он хрипло. Подбородок слегка дрожит. Он тоже напуган. Почему обязательно должно быть так страшно? Какой в этом смысл?  - Линн,  - повторяет он,  - когда я думал, что вы больше никогда не захотите меня видеть, я будто шагнул с края башни в пустоту: и земля приближалась с ужасной скоростью.
        Метафоры - неловкий способ выражения мыслей, но эмоция по самой своей природе не оставляет более четких и разумных способов. Я еще не овладела искусством в достаточной степени, но подобные сравнения каждый раз задевают меня за живое своей нечаянной точностью. Хочется кричать «Эврика!», но говорю иначе:
        - Я чувствовала то же самое! Точно то же самое!
        Другая рука тянется к его лицу, и я ее не останавливаю. Он подается на ласку, будто кот.
        И вот в этот момент я осознаю, что сейчас его поцелую, и сама мысль наполняет меня… даже не знаю, будто мне только что удалось решить уравнения прогноза Скиввера или, еще лучше, будто я постигла Единое уравнение, осознала числа, стоящие за луной и звездами, горами и историей, искусством, смертью и томлением, будто пределы моего понимания расширились настолько, что могут вместить целые вселенные от начала до конца времен.
        Приходится усмехнуться над этой тщеславной мыслью, потому что я и настоящего-то не понимаю, и в мире нет больше ничего, кроме этого поцелуя.


        Воспоминание оборвалось, выбросив меня не в сад, а в реальный мир. Холодный, жесткий пол, мятая сорочка, вкус горечи во рту, одиночество. Голова кружилась, перед глазами все плыло и… фу! Она целовалась с моим отцом.
        Я откинула голову на кровать и задышала размеренно, пытаясь выбросить из головы чувство настолько ужасное, что мне не хватало смелости его осознать.
        Пять лет я подавляла всякую мысль о ней. Амалин Дуканахан из моих детских фантазий сменилась пустотой, провалом, пропастью, в которой свистели ветры. Я не могла заполнить пустоту Линн. Это имя для меня ничего не значило; оно было пустым символом, как ноль.
        Из одного этого воспоминания я узнала о ней в тысячу раз больше, чем раньше. Я знала, как лежало перо в ее пальцах, как колотилось ее сердце при виде моего отца, как глубоко ее трогала красота звуков. Знала все, что она чувствовала; я была ею и чувствовала это сама.
        Подобная глубина понимания, конечно же, должна была бы меня к ней расположить. Я должна была бы ощутить связь между нами, радость от того, что нашла ее, хоть какое-то теплое, пылкое облегчение, покой, хоть что-то. По-крайней мере, что-нибудь хорошее. Наверное, даже не важно, в каком смысле хорошее?
        Небеса, она ведь была моей родной матерью!
        Но ничего подобного. Я заметила чувство издалека, поняла, как оно мучительно, и задавила его так, что в конечном счете не почувствовала ровным счетом ничего.
        Кое-как подняв себя на ноги, я поплелась в другую комнату. Маленький хронометр показывал два часа пополуночи, но мне было все равно, разбужу ли я Орму. Он заслужил сегодня не выспаться. Я сыграла наш аккорд, а потом еще раз - громче и вреднее.
        Голос Ормы прорезался неожиданно четко:
        - Я не знал, ожидать ли от тебя сообщения. Почему ты не пришла?
        Пришлось постараться, чтобы собственный голос меня послушался.
        - Полагаю, ты не волновался.
        - О чем конкретно?
        - Один из моих гротесков странно себя ведет. Я собиралась выйти в город после заката, но так и не добралась до тебя. Тебе не пришло в голову, что что-то могло случиться?
        Последовало задумчивое молчание.
        - Нет. Полагаю, сейчас ты скажешь, что все-таки случилось.
        Я вытерла глаза рукой. Сил спорить не было, так что я просто рассказала обо всем, что произошло: об опасениях насчет Летучего мыша, о видении, о материнских воспоминаниях. Уже закончила, а он молчал еще так долго, что пришлось постучать пальцем по глазу котенка.
        - Я здесь,  - отозвался Орма.  - Повезло, что не произошло ничего плохого, когда у тебя случилось видение.
        - Есть идеи по поводу Мыша?
        - Кажется, он осознает твое существование,  - сказал Орма,  - но я не понимаю, почему ситуация изменилась со временем. Джаннула видела тебя с самого начала.
        - И стала такой сильной и восприимчивой, что я с трудом от нее избавилась. Может, лучше запереть Мыша сейчас, пока я еще в силах это сделать?
        - Нет, не нужно. Если он слушается твоих просьб, быть может, от него больше пользы, чем угрозы. Еще столько вопросов остается без ответа. Почему ты его видишь? Как он видит тебя? Не упускай возможность. Ты ведь можешь вызывать видения сама: так поищи его.
        Я пробежалась пальцами по клавишам спинета. Последнее предложение было слишком смелым, но и совсем изолировать Мыша тоже казалось неправильным.
        - Возможно, в конце концов он найдет способ заговорить с тобой,  - продолжал Орма.
        - Или, возможно, однажды я отправлюсь в Порфирию, отыщу его и пожму ему руку,  - добавила я со слабой улыбкой.  - Но уж не раньше, чем закончится визит ардмагара Комонота. Пока что у меня слишком много дел. Виридиус отвратительно распределяет задачи.
        - Отличная идея,  - одобрил Орма, судя по всему, приняв мои слова за чистую монету.  - Я, быть может, поеду с тобой. Говорят, порфирийский библиагатон стоит того, чтобы на него посмотреть.
        Его страсть к библиотекам заставила меня ухмыльнуться; даже когда я легла в постель, улыбка все не сходила с лица. Сон не шел; в мечтах я уже путешествовала с дядей, разыскивала Летучего мыша и наконец находила хоть какие-то ответы.
        7

        Из-за того, что лечь пришлось поздно, а встать для ежедневного омовения нужно было рано, я почти не спала. Стоически вытянула рабочий день, но Виридиус все равно заметил мои мучения.
        - Я сам почищу,  - сказал он, вынимая перо из моих несопротивляющихся пальцев.  - А ты сейчас ляжешь на диван и полчаса поспишь.
        - Мастер, уверяю вас, я…  - Тут мои возражения несколько обесценил широченный зевок.
        - Естественно. Но вечером в голубом салоне ты должна показать себя как можно лучше, а у меня есть сомнения, что ты слушала мою диктовку с достаточным вниманием.  - Композитор пробежал глазами пергамент, на котором я записывала музыкальные идеи, которые он мне напевал. Брови его сошлись к переносице, лицо слегка побагровело.  - Ты набросала его в вальсовом размере. Это же гавот. Танцоры будут друг об друга спотыкаться.
        Я собиралась было ему ответить, но тут дошла до дивана. Тот утянул меня вниз, и объяснение превратилось в сон, в котором святой Полипус танцевал гавот на три четверти без всякого труда. Впрочем, у него же все-таки три ноги.


        Вечером я все же явилась в голубой салон, причем очень рано, надеясь показаться принцессе, познакомиться с протеже Виридиуса и удалиться еще до того, как прибудет большинство гостей. Но тут же поняла свою ошибку: Виридиуса там вообще еще не было. Естественно, не было; со старого пижона станется заявиться с опозданием. И он даже не поверит, что я приходила, если сбегу до его появления. Все, чего я добилась,  - придется мучиться от неловкости еще дольше.
        На праздниках от меня никогда не было толку, даже когда я еще не знала, сколько всего мне нужно скрывать. В больших компаниях наполовину незнакомых людей я закрывалась, словно устрица. Судя по всему, оставалось только весь вечер стоять в одиночестве где-нибудь в углу, набивая рот пирожными.
        Даже Глиссельды еще не было; вот как идиотски рано я пришла. Слуги зажигали свечи в канделябрах и разглаживали скатерти, украдкой бросая на меня взгляды. Я неспешно прошлась в дальнюю часть салона мимо зоны для гостей с обитыми роскошной материей креслами, мимо позолоченных колонн. Вышла на участок, покрытый паркетным полом и предназначенный для танцев. В углу были кое-как свалены табуреты и пюпитры; я подготовила места для квартета, надеясь, что делаю что-то полезное, а не просто выставляю себя на посмешище.
        Явилось пятеро - Гантард, два альта, локтевая волынка и барабан - и я поставила пятый табурет. Они, кажется, рады были меня видеть и совсем не удивились тому, что помощница композитора расставляет пюпитры музыкантам. Может, удастся весь вечер простоять в их углу, переворачивая им страницы и принося эль?
        Точнее, вино. Тут все же дворец, а не «Веселая макака».
        Потихоньку начали стекаться придворные, все в шелках и парче. Я надела свое лучшее платье, темно-синее, из коломянки, с неброской вышивкой по кромке - но то, что в городе выглядело элегантным, здесь смотрелось убого. Я слилась со стеной, надеясь, что никто со мной не заговорит. Некоторые из придворных оказались мне знакомы: во дворце были профессиональные музыканты - Гантард и остальные - но многие молодые люди при дворе занимались музыкой в часы досуга. Обычно они присоединялись к хору, но вон тот светловолосый самсамец, что стоял напротив, отлично играл на виоле да гамба.
        Его звали Йозеф, граф Апсиг. Он заметил, что я на него смотрю, и провел ладонью по пшеничным волосам, будто похваляясь своей красотой. Я отвела взгляд.
        Самсамцы славились простотой вкусов, но здесь даже они выглядели нарядней меня. Их купцы в городе одевались в неброские коричневые тона; придворные же наряжались в дорогие черные, стараясь смотреться одновременно роскошно и строго. На случай, если кто-то из гореддцев не мог распознать дороговизну ткани на вид, манжеты их обрамляло пышное кружево, а шеи - жесткие гофрированные воротники.
        Нинисские же придворные, наоборот, пытались впихнуть в свой наряд все мыслимые цвета, вышивку, ленты, пестрые чулки, яркие шелковые вставки в разрезах рукавов. Их земли лежали далеко на мрачном юге; там было мало красок - кроме тех, что они носили на себе.
        Мне в глаза бросился нинисский треугольный чепец ярко-зеленого цвета на голове пожилой женщины. У ее очков были такие толстые стекла, что глаза за ними казались сварливо выпученными; тяжелые складки вокруг широкого рта придавали ей сходство с огромной недовольной жабой.
        Бедная старушка, она чем-то походила на госпожу Котелок.
        Нет, это определенно была госпожа Котелок. Этот взгляд невозможно было перепутать. Сердце мое забилось где-то в горле. Оказывается, мне даже не придется ехать в Порфирию; один из моих гротесков стоит прямо передо мной!
        Госпожа Котелок, довольно миниатюрная, скрылась за стайкой фрейлин, но через несколько мгновений показалась снова, рядом с рыжеволосым придворным нинисцем. Я двинулась через зал в ее сторону.
        Однако далеко мне продвинуться не удалось, потому что в этот самый момент явилась принцесса Глиссельда под руку с принцем Люцианом. Толпа расступилась, оставляя им широкий проход, и я не решилась его пересечь. Принцесса блистала золотом и парчой, белое платье было покрыто жемчужной вышивкой; она лучезарно улыбнулась и позволила одному из нинисцев проводить себя к дивану. Принц Люциан, облаченный в алый дублет королевской гвардии, вздохнул спокойно лишь тогда, когда полные обожания взгляды присутствующих вместе в его кузиной переместились в другой конец салона.
        Принцесса Глиссельда выбрала диван полуночного цвета, на который больше никто сесть не рискнул, и принялась самозабвенно болтать с гостями. Люциан Киггс садиться не стал, остался стоять с краю, оглядывая зал; казалось, он вообще ни на секунду не ослаблял бдительность. Музыканты в смежном помещении наконец-то начали играть симпатичную сарабанду. Я поискала глазами госпожу Котелок, но она куда-то исчезла.
        - Кто-то, может, и сомневается, что это был дракон. Я - нет,  - тихо донесся откуда-то сзади по-самсамски монотонный голос.
        - О, какой ужас!  - воскликнула в ответ молодая женщина.
        Обернувшись, я увидела Йозефа, графа Апсига, который развлекал трех гореддских фрейлин рассказом:
        - В его последнюю охоту я был с ним, граусляйн. Мы только въехали в Королевский лес, и вдруг собаки рассыпались во все стороны, будто оленей было двадцать, а не один. Мы разделились, кто-то поехал на север, кто-то - на запад, и обе группы думали, что принц Руфус отправился с другими, но когда воссоединились, его нигде не было. Мы искали его до самого вечера, потом вызвали королевскую стражу и продолжали поиски всю ночь. В конце концов его нашла его собственная собака - очаровательная пятнистая гончая по кличке Уна; он лежал в болоте неподалеку, лицом вниз… точнее, вовсе без лица.
        Троица дамочек ахнула. Я повернулась на сто восемьдесят градусов и внимательно вгляделась в лицо графа. У него были бледно-голубые глаза; на лице было не найти ни одного изъяна, ни морщинки, по которой удалось бы определить возраст. Конечно, он пытался произвести впечатление на даму, но, кажется, говорил правду. Не хотелось встревать в разговор непрошенной, но мне нужно было знать:
        - Вы абсолютно уверены, что его убил дракон? На болоте остались четкие следы?
        Тут Йозеф обратил всю силу своего очарования на меня. Вскинул подбородок и улыбнулся, будто святой в деревенской церкви, весь - благочестие и любезность; окружающий его хор ангелоподобных фрейлин уставился на меня и прощебетал, шурша шелковыми юбками:
        - А кто же еще, по-вашему, мог его убить, госпожа концертмейстер?
        Я скрестила руки на груди, устояв под натиском его обаяния.
        - Разбойники, чтобы потребовать выкуп за его голову?
        - Но никто ничего не потребовал.
        Он усмехнулся; ангелочки вокруг усмехнулись следом.
        - Сыны святого Огдо, чтобы всколыхнуть дракофобию к приезду ардмагара?
        Он откинул голову и рассмеялся; зубы у него были очень белые.
        - Ну, хватит вам, Серафина, вы забыли еще предположить, что он увидел очаровательную пастушку и просто потерял голову.  - Небесное воинство наградило эту ремарку целой симфонией щебечущего хихиканья.
        Я собиралась уже отвернуться - очевидно было, что он ничего не знал,  - но тут позади раздался знакомый баритон:
        - Дева Домбей права. Скорее всего, это дело рук Сынов.
        Я шагнула чуть в сторону, позволив принцу Люциану посмотреть Йозефу прямо в лицо.
        Улыбка графа поблекла. Принц не стал говорить, насколько неуважительной была шутка о его дяде, но он определенно слышал каждое слово. Апсиг отвесил ему преувеличенно вежливый поклон.
        - Прошу прощения, принц, но почему тогда не схватить этих Сынов и не упрятать в тюрьму, если вы так уверены, что это сделали они?
        - Без доказательств мы арестовывать никого не будем,  - ответил принц бесстрастным тоном. Его левый сапог трижды коротко стукнул об пол; заметив это, я удивилась - может, у него какой-нибудь бессознательный тик? Тут принц продолжил все тем же спокойным голосом: - Необоснованные аресты еще больше раззадорят Сынов, среди них появятся новые. К тому же, это неверно в принципе. Кто ищет справедливости, должен сам быть справедлив.
        Тут я повернулась к нему, узнав цитату.
        - Понфей?
        - Он самый,  - одобрительно кивнул принц Люциан.
        Йозеф ухмыльнулся.
        - Со всем уважением, регент Самсама никогда бы не позволил сумасшедшему порфирийскому философу управлять своими действиями. И, конечно, не позволил бы драконам являться в Самсам с официальным визитом - не в обиду вашей королеве будет сказано, само собой.
        - Возможно, именно поэтому не регента Самсама называют зодчим мира,  - сказал принц все так же спокойно, снова притопнув ногой.  - Судя по всему, он без всяких колебаний пользуется выгодами нашего вдохновленного сумасшедшим порфирийцем соглашения, только бы ему не приходилось самому идти на риск. Его официальный визит - только лишняя головная боль для меня… и я говорю это со всей любовью и уважением.
        Как ни занимал меня этот вежливый, изящный обмен гадостями, госпожа Котелок вдруг оттянула мой взгляд в смежное помещение. Она принимала из рук мальчика-пажа бокал темно-рыжего портвейна. Добраться нее, не прорезав толпу танцующих, было невозможно; а они как раз начали танцевать вольту, так что в воздухе то и дело мелькало множество конечностей. Я осталась на месте, но глаз с нее не сводила.
        Вдруг прозвучал сигнал трубы, и энергичный танец неловко прервался прямо посреди па; музыка резко оборвалась, и несколько танцоров столкнулись. Я не стала отрывать взгляда от госпожи Котелок, чтобы посмотреть, из-за чего шум, и в итоге оказалась одна посреди широкого прохода, который снова образовали расступившиеся придворные.
        Принц Люциан схватил меня за руку - за правую - и утянул в сторону.
        В дверях стояла сама королева Лавонда. Лицо ее не миновали приметы возраста, но спина была все такая же прямая; говорили, что у нее позвоночник из стали - и ее осанка это подтверждала. Она по-прежнему была в трауре по сыну, облачение сияло белизной от шелковых башмаков до покрывала и расшитого чепца. Роскошные рукава волочились по полу.
        Глиссельда вскочила с дивана и присела в глубоком реверансе.
        - Бабушка! Какая честь!
        - Я не останусь, Сельда, и я здесь не для себя,  - сказала королева. Голос ее был похож на внучкин, но казался закаленным возрастом и привычкой отдавать приказания.  - Я привела вам еще несколько гостей,  - продолжила она и пригласила в зал группу из четырех саарантраи во главе с Эскар. Те застыли по стойке смирно, словно маленькое войско. Они не потрудились особенно нарядиться; да и колокольчики блестели не настолько ярко, чтобы считаться подобающим украшением. Эскар по-прежнему была в порфирийских брюках. Все присутствующие уставились на них в изумлении.
        - О!  - пискнула Глиссельда. Она опять сделала реверанс, пытаясь вновь обрести самообладание, но даже когда выпрямилась, все еще смотрела округлившимися глазами.  - Чем мы обязаны этому… э-э-э…
        - Договором, подписанным почти сорок лет назад,  - ответила королева; теперь, обращаясь ко всем присутствующим, она, казалось, даже стала выше.  - Я посчитала - возможно, опрометчиво - что наши народы просто привыкнут друг к другу, если прекратить войну. Разве мы - масло и вода, что никак не можем смешаться? Неужели я ошибалась, ожидая, что разум и порядочность победят? Неужели нужно было, засучив рукава, насаждать их силой?
        Люди в комнате оробели; драконы же глядели неуверенно.
        - Глиссельда, позаботься о гостях!  - отрезала королева и покинула салон.
        Принцесса заметно струсила. Принц Люциан рядом со мной переступил с ноги на ногу и пробормотал: «Ну же, Сельда». Она его слов слышать не могла, но все же подняла голову, будто услышала, и попыталась скопировать уверенную осанку бабушки. Она направилась к Эскар и поцеловала ее в обе щеки. Для этого миниатюрной принцессе пришлось встать на цыпочки. Эскар любезно склонила к ней голову, и все зааплодировали.
        Течение вечера возобновилось; саарантраи так и стояли с краю все вместе, будто напуганное стадо, жалобно звеня колокольчиками, а остальные гости обходили их по широкой дуге.
        Я тоже держалась на расстоянии. Эскар знала меня, но не хотелось подвергать себя риску быть учуянной другими. Еще неизвестно, что они сделают. Возможно, примут меня за ученого с освобождением от колокольчика, или, может, Эскар бестактно упомянет о моем происхождении, и весь салон услышит.
        Да нет, не станет она так делать. По словам Ормы, скрещивание является таким вопиющим нарушением арда, что ни один дракон не допустит и мысли о том, что мое существование возможно, и уж точно не выскажет подобной идеи вслух.
        - Слабо пригласить ее на танец?  - сказал какой-то дворянин у меня за спиной, вырывая меня из раздумий. На мгновение я решила, что он имел в виду меня.
        - Кого?  - раздался голос вездесущего графа Апсига.
        - На выбор,  - рассмеялся его друг.
        - Нет, я имею в виду, кто из них «она»? Эти драконихи такие мужеподобные.
        Его замечание меня рассердило, но почему? Они ведь говорят не обо мне… хотя, в некотором окольном смысле, и обо мне тоже.
        - Главная проблема с женщинами-червями,  - заметил Йозеф,  - это крайне неудобное расположение зубов.
        - Расположение?  - удивился его собеседник - по-видимому, до него медленно доходило.
        Я почувствовала, что у меня начинает пылать лицо.
        - Зубы у них,  - произнес Иосиф с ударением,  - в очень неожиданных местах, если вы меня понимаете.
        - Зубы в… О! Ой!
        - «Ой» - это еще слабо сказано, дружище. Да и их мужчины не лучше. Представьте себе гарпун! И они только и ждут, как бы насадить на него наших женщин и вырвать им…
        Больше я терпеть не могла: огибая танцующих, бросилась прочь в поисках окна. Дрожащими руками распахнула раму и отчаянно втянула свежий воздух. Закрыв глаза, я представила себе мой сад и укрылась в его безмятежности, пока мое смущение не сменилось печалью.
        Это была всего лишь обычная мужская шутка, но в ней мне слышался отзвук всех насмешек, которыми они осыпали бы меня, если бы только знали.
        Проклятый Виридиус… Я не могла больше там оставаться. Скажу ему завтра, что приходила; у меня и свидетели есть. Но на самом пороге, словно постарались святые покровители комедии, я встретила старика собственной персоной. Он преградил мне путь тростью.
        - Не может быть, что ты уже уходишь, Серафина!  - воскликнул он.  - Еще нет и десяти!
        - Простите, сэр, я…  - Голос сорвался, и я безнадежно махнула рукой на толпу, надеясь, что он не заметит стоящие у меня в глазах слезы.
        - Ларс тоже не пожелал прийти. Застенчив не меньше тебя,  - сказал Виридиус с непривычной мягкостью в голосе.  - Ты уже засвидетельствовала свое почтение принцессе и принцу? Нет? Ну, хоть это-то нужно сделать.
        Он взял меня под правый локоть забинтованной рукой, другой опираясь на трость, подвел к дивану Глиссельды. На фоне небесно-синей ткани она сверкала, словно звезда; придворные кружили вокруг нее, как планеты на орбите. Мы дождались своей очереди, и он пробился вперед со мной на буксире.
        - Инфанта,  - сказал старик, кланяясь.  - Эта очаровательная юная дама должна еще выполнить множество поручений - моих - но я дал ей знать в весьма недвусмысленных выражениях, как непростительно грубо было бы с ее стороны уйти, не засвидетельствовав вам свое почтение.
        Увидев меня, Глиссельда просияла улыбкой.
        - Ты пришла! Мы с Милли поспорили, придешь ли ты хоть раз. Я теперь должна ей лишний выходной, но я даже рада. Ты знакома с моим двоюродным братом Люцианом?
        Я открыла было рот, чтобы заверить ее, что знакома, но она уже позвала принца.
        - Люциан! Ты спрашивал, откуда у меня вдруг появились такие интересные мысли о драконах… вот, гляди, это мой советник по вопросам драконов!
        Вид у принца был хмурый. Сначала я предположила, что, сама того не заметив, сделала что-нибудь грубое, но потом увидела, как он бросил взгляд на Эскар и ее маленькую армию, которая бессмысленно толклась в углу. Возможно, ему не понравилось, что принцесса так громко распространяется «по вопросам драконов» в присутствии самых настоящих живых драконов, притворяясь, что не замечает их.
        Принцесса Глиссельда выглядела озадаченной той неловкостью, что повисла в воздухе, словно это был странный запах, которого она никогда прежде не чувствовала. Я посмотрела на принца Люциана, но он нарочито упорно глядел в сторону. Хватит ли у меня духу высказать вслух то, что он не осмеливается?
        Именно на почве страха расплодились в этом мире Томасы Бродвики: люди боялись говорить о проблеме, боялись самих драконов. Последнее меня не останавливало, а уж первое, конечно, должен заглушить голос совести.
        Можно было сказать это хотя бы ради Ормы.
        И я решилась:
        - Ваше высочество, пожалуйста, простите мою прямоту.  - Я взглядом указала на драконов.  - Вам с вашим ласковым нравом было бы подобающе пригласить саарантраи сесть подле вас или даже станцевать с кем-нибудь из них.
        Глиссельда застыла. Теоретические рассуждения о драконах - это одно, но вот взаимодействие с ними - нечто совсем иное. Она бросила на кузена испуганный взгляд.
        - Она права, Сельда. Двор во всем следует нашему примеру.
        - Я знаю!  - нервно отозвалась принцесса.  - Но что я… как я… Я же не могу просто…
        - Придется,  - сказал Люциан твердо.  - Ардмагар Комонот явится через восемь дней, и что тогда? Нельзя позорить бабушку.  - Он одернул манжеты камзола, поправляя их.  - Я пойду первым, если так проще.
        - О да, спасибо, Люциан, конечно, так проще!  - воскликнула она с облегчением.  - У него все это получается куда лучше, чем у меня, Фина. Вот почему полезно будет выйти за него замуж - он такой практичный и понимает простых людей. В конце концов, он же бастард.
        Поначалу меня просто изумило, что она так спокойно назвала своего жениха бастардом, а он не возражал, но потом я заметила его взгляд. Возражал. Очень даже возражал - но, похоже, чувствовал, что не имеет права сказать ей об этом.
        Мне это ощущение было очень знакомо, и я позволила себе почувствовать к нему кое-что - самое незначительное из незначительных чувств. Сострадание. Да. Это было именно оно.
        Он собрал в кулак всю свою волю - а ее оказалось немало; как человек военный, он умел верно держаться в такие моменты. Он подошел к Эскар так, словно она была шипящим огнедышащим чудовищем: со спокойной осторожностью и невероятным самообладанием. По всей комнате утихли голоса и прервались разговоры - головы придворных повернулись в сторону принца. Я обнаружила, что затаила дыхание - и я определенно была не единственной.
        Он любезно поклонился.
        - Госпожа заместитель посла,  - сказал он, и голос его было отлично слышно во всех концах притихшего зала,  - не согласитесь ли станцевать со мной гальярду?
        Эскар оглядела толпу, как будто выискивая в ней того, кто был в ответе за этот розыгрыш, но сказала:
        - Полагаю, соглашусь.
        Она взяла предложенную ей руку; на фоне его алого облачения ее зибуанский кафтан цвета фуксии горел еще ярче. Все выдохнули.
        Я постояла еще несколько минут, глядя, как они танцуют, и улыбаясь себе под нос. Настоящего мира можно было достичь. Просто нужна была готовность это сделать. Я мысленно поблагодарила принца Люциана за его решимость. Виридиус встретился со мной взглядом; казалось, он все понял и махнул рукой, отпуская меня. Я повернулась к выходу отчасти с радостью, что помогла добиться какого-то приятного прогресса, но в основном с облегчением, что покидаю эту шумную толпу. Накрученные нервы - или перспектива вскоре оказаться в тишине и покое - заставили меня устремиться к дверям со скоростью, с которой пузырь воздуха всплывает на поверхность озера. Я уже предвкушала возможность спокойно вздохнуть в пустом коридоре.
        И в итоге выбежала из зала так поспешно, что едва не врезалась в леди Коронги, гувернантку принцессы Глиссельды.
        8

        Леди Коронги была женщина миниатюрная, старая и старомодная. Головное покрывало ее было всегда немилосердно накрахмалено, а вуаль-бабочка, уже лет десять как вышедшая из моды, закреплена таким количеством проволоки, что ею можно было глаз выколоть. Рукава ее полностью закрывали руки, отчего есть или писать становилось нелегкой задачей, но она была старинных взглядов - из тех, кто считал, что утонченные манеры невозможны без замысловатых ритуалов. Одежда, которая мешала выполнять самые базовые действия, наверное, давала широкие возможности для все более изощренной суеты.
        Леди Коронги уставилась на меня в шоке, выпучив глаза за вуалью и сжав накрашенные губы в чопорный и укоризненный бутон. Она не сказала ни слова; естественно, извиняться должна была я, поскольку виноваты были именно мои отвратительные манеры.
        Я присела в реверансе, таком низком, что чуть не потеряла равновесие. Глядя, как меня покачнуло, она закатила глаза.
        - Смиренно прошу прощения, миледи,  - сказала я.
        - Меня изумляет, что такую невоспитанную обезьяну пускают свободно шататься по коридорам,  - сморщила она нос.  - У тебя что, нет дрессировщика? И поводка?
        Я надеялась поговорить с ней об образовании принцессы. Память о том, как оробела Глиссельда перед настоящими, живыми саарантраи, только усилила мою решимость, но тут я уже сама струсила.
        Леди Коронги поджала губы в усмешке и прошла мимо, оттолкнув меня с дороги острым локтем прямо в ребра. Но сделала только два шага и вдруг резко обернулась.
        - Как, ты сказала, тебя зовут, девушка?
        Я поспешно нырнула обратно в реверанс.
        - Серафина, миледи. Я учу принцессу Глиссельду играть…
        - На клавесине. Да, она упоминала тебя. Сказала, что ты умная.  - Она снова шагнула ко мне, подняла вуаль, чтобы лучше меня видеть, и внимательно изучила мое лицо острым взглядом голубых глаз.  - Поэтому ты забиваешь ей голову чепухой? Потому что очень умная?
        Вот она - тема, которую я хотела обсудить, и мне даже не пришлось начинать разговор самой. Я попыталась ее успокоить:
        - Дело не в уме, миледи. Дело в осведомленности. Мой отец, как вам может быть известно, является королевским экспертом по соглашению Комонота. У меня много лет был учитель-дракон. Я могу поделиться с ней взглядом изнутри…
        - Драконы, значит, считают нас простыми насекомыми? Это твой взгляд изнутри?  - Леди стояла так близко, что мне видно было пудру, собравшуюся в складках морщин. От нее пахло приторными нинисскими духами.  - Я пытаюсь придать второй наследнице престола уверенности в себе, научить ее гордиться своим народом и победой над драконьим племенем.
        - Это не уверенность, это презрение,  - высказала я наконец, раззадорившись, свою мысль.  - Вы бы видели, в какой панике она была сегодня, встретившись лицом к лицу с саарантраи. Принцесса испытывает к ним страх и отвращение. Когда-нибудь ей суждено стать королевой; она не может позволить себе ни того, ни другого.
        Леди Коронги соединила большой и указательный пальцы в кольцо и прижала к сердцу: знак святого Огдо.
        - Когда она станет королевой, волею Небес, мы разрешим эту проблему так, как следовало, вместо того, чтобы трусить.
        Она повернулась на каблуках и скрылась в голубом салоне.


        Встреча с леди Коронги взволновала меня до крайности. Вернувшись в свои покои, я засела за спинет и уд, чтобы успокоиться, но когда много часов спустя уползла в кровать, сна по-прежнему не было ни в одном глазу.
        Конечно, оставался еще сад, но им можно было заниматься лежа. Половина из тех персонажей, которых я разыскала, уже спали. Даже Летучий мыш сонно качался на своей ветке. Я на цыпочках прокралась мимо и оставила его в покое.
        Добравшись до Розового сада, я долго смотрела, как госпожа Котелок очень маленьким арбалетом сшибает тлю с листьев. Я совсем забыла, что видела ее в салоне, но подсознание мое все помнило. Одета она теперь была в зеленый бархат - так же, как на приеме. Вообще-то, вся ее фигура казалась более четкой и настоящей, плотной и основательной. Было ли это доказательством того, что я вправду ее видела, или я просто уверила себя в этом?
        Если прямо сейчас взять ее за руки, что я увижу? Если она все еще в голубом салоне, то я пойму мгновенно. Я почувствовала укол совести от того, что собиралась сознательно шпионить за ней, но любопытство пересилило. Мне необходимо было знать.
        Госпожа Котелок сама протянула ладони, послушная, как телок. Видение засосало меня, словно сток раковины, а потом выплюнуло обратно на свет.
        Тускло освещенная комната, открывшаяся моим незримым глазам, оказалась не голубым салоном, но это смутило меня только на мгновение. Прошло несколько часов; наверное, она ушла к себе. Я смотрела сверху на аккуратный будуар: тяжелая резная мебель в старинном стиле, кровать с балдахином (пустая), книжные полки, какая-то замысловатая скульптура - и все это освещалось только светом очага. На дворцовые покои было совсем не похоже - но, возможно, она жила в городе.
        Только вот где она сама?
        - Кто здесь?  - раздалось вдруг резко, и я от испуга едва вовсе не выпала из видения.
        Силуэт, который я приняла за скульптуру, шевельнулся. Двигался он медленно, подняв руку и ощупывая пустой воздух, как будто был слеп - или искал что-то невидимое.
        - Я не знаю, кто ты,  - прорычала старуха внизу,  - но у тебя есть два варианта: либо ты назовешься, либо я сама тебя найду. Предупреждаю, второго ты не хочешь. Мне плевать, что сейчас глухая ночь. Я тебя найду, и ты пожалеешь.
        Мне по-прежнему было трудно узнать в ней своего персонажа. Я грешила на неверный свет очага, но причиной было не просто плохое освещение. Она выглядела по-другому.
        На ней не было платья, и без него она казалась намного стройнее. На самом деле, фигура у нее была почти мальчишеская. Неужели та пышная грудь была накладной? Очевидно, я застала ее посреди приготовлений ко сну, и хоть мне было неловко до крайности, я, казалось, не могла ни моргнуть, ни отвернуться. Можно было бы предположить, что такая знатная дама, пусть и с фальшивой грудью, должна держать служанок.
        И тут я увидела, почему никто не помогал ей раздеваться, и потрясение в ту же секунду выбросило меня из видения обратно в реальность.
        Ощущение было такое, будто я упала на свою кровать с внушительной высоты; голова кружилась, перед глазами все плыло.
        У нее был хвост, короткий и толстый, сплошь покрытый серебряной чешуей.
        Точно такой же чешуей, как у меня.


        Я натянула одеяло на голову и долго лежала, дрожа, в ужасе от увиденного, вдвойне в ужасе от собственного ужаса и в нелепом восторге от того, что все это означало.
        Она была полудраконом. Ничем другим объяснить эту чешую было решительно невозможно.
        Значит, я не единственная такая на свете! Раз госпожа Котелок оказалась наполовину драконом, значит ли это, что и остальные мои персонажи тоже полукровки? В одно мгновение все рога, зобы и рудиментарные крылья в моем саду вдруг обрели смысл. А я, оказывается, еще легко отделалась - всего-то видениями, чешуей и изредка набегающим штормом материнских воспоминаний.
        Час спустя, когда в дверь постучали, я еще не спала.
        - Открывай сейчас же, или я заставлю слугу взломать дверь!
        Голос госпожи Котелок даже через слой древесины угадывался безошибочно. Я встала и прошла через переднюю комнату, на ходу готовя объяснения. Летучий мыш в последний раз почувствовал мое присутствие, но кроме него никому в видениях этого не удавалось. Почему же теперь? Оттого, что я увидела ее в реальном мире? Или оттого, что мы оказались так близко? Если бы я знала, что она сможет меня засечь, ни за что не стала бы за ней вот так подглядывать.
        Оставалось только извиниться. Намереваясь так и сделать, я открыла дверь.
        Она тут же ударила меня в лицо, и перед глазами от резкой боли расцвели звезды.
        Я попятилась, смутно понимая, что из носа хлынула кровь. Госпожа Котелок стояла в дверях и размахивала огромной книгой - такое она выбрала себе оружие - тяжело дыша, с маниакальным блеском в глазах.
        Старушка слегка побледнела, заметив кровь, и я уж было решила, что она сменила гнев на милость.
        - Как ты это сделала?  - рыкнула она вдруг сквозь зубы, ринулась вперед и пнула меня в голень. Потом снова замахнулась по голове, но мне удалось увернуться; ее рука пронеслась мимо, оставив на своем пути неуместный шлейф запаха сирени.  - Почему ты за мной шпионишь?
        - Н-г-г-б-д-а!  - ответила я. Не самое убедительное объяснение, но я не привыкла разговаривать сквозь реки крови.
        Она прекратила меня колотить и закрыла дверь. На мгновение я испугалась, что намечается кое-что похуже, но она смочила кусок ткани в тазу, вручила мне, указав на нос, и уселась на скамейку спинета, ожидая, пока я вытрусь; ее лягушачий рот то сжимался, то растягивался, выдавая всю гамму чувств от отвращения через раздражение к любопытству и обратно. Она, конечно, была теперь полностью одета, такая же степенно-пышная, как обычно.
        Как она умудряется сидеть на этом хвосте? Пришлось долго и обстоятельно вытирать кровь с сорочки, чтобы только не пялиться на нее.
        - Простите меня, леди,  - сказала я, снова прижав покрасневшую ткань к носу.  - Я даже не знаю, кто вы.
        Ее брови изумленно взлетели.
        - Неужели? Ну, а вот я тебя знаю, дева Домбей. Я знакома с твоим отцом. Он отличный юрист, гуманный и добрый человек.  - Лицо ее вдруг стало суровым.  - Я надеюсь, ты унаследовала его сдержанность. Никому не говори.
        - О чем не говорить? Что вы явились ко мне посреди ночи и стали колотить?
        Она пропустила эту реплику мимо ушей, разглядывая мое лицо.
        - Ты, возможно, не поняла, что видела.
        - Возможно, я ничего и не видела.
        - Лгунья. Меня привело сюда нутро, а мое нутро никогда не ошибается.
        Слово «лгунья» ударило больно; я неловко поерзала на месте.
        - Как вы поняли, что за вами следят? Вы меня заметили?
        - Нет. Я почувствовала чье-то присутствие… чей-то взгляд на себе? Не могу объяснить… Никогда раньше ничего подобного не ощущала. Это колдовство? Я в него не верю, но, с другой стороны, наверняка есть люди, которые и в такую, как я, не поверят.  - Она скрестила руки на своей искусственно пышной груди.  - Мое терпение заканчивается. Что это было, и как ты это сделала?
        Я помяла окровавленную ткань в ладонях и угрюмо шмыгнула носом; в ноздрях пахло железом. По-хорошему, нужно было дать ей хоть какое-то объяснение - может быть, даже правдивое. Она была полукровкой, как и я, и, должно быть, чувствовала себя такой же ужасно одинокой. Я могла дать ей понять, что она не одинока, всего лишь оттянув рукав и показав ей свою чешую.
        Столько раз я мечтала об этом моменте, но теперь, когда он наконец настал, я не могла выдавить ни слова. Вся тяжесть признания камнем опустилась на грудь. Я не могла этого сделать. Что-то обязательно должно помешать. Небеса обрушатся. Я засучу рукав и тут же загорюсь. Но сорочка была не завязана, я высоко подняла руку и позволила широкому рукаву соскользнуть с запястья, открывая руку до самого локтя.
        У нее вытянулось лицо, и на одно бездыханное мгновение мне показалось, будто время остановилось.
        Она все смотрела, вытаращив глаза, и молчала так долго, что я начала сомневаться, действительно ли видела то, что видела. Может, это была игра света? Или я до того отчаянно хотела найти собрата, что мне все почудилось? Я со стыдом опустила руку и снова укрыла ее рукавом.
        - Я не верю,  - сказала она наконец.  - Других таких нет. Это какая-то уловка.
        - Клянусь, это не так. Я… э-э-э… такая же, как вы.  - Она не произнесла слова «полудракон», и мне самой тоже какой-то дурацкий стыд не дал его сказать.
        - Ты ждешь, что я поверю, будто у тебя есть хвост?  - сказала она, вытягивая шею, чтобы заглянуть мне за спину.
        - Нет,  - ответила я, смущенная ее взглядом.  - Только чешуя на руке и на поясе.
        Ее губы скривились в усмешке.
        - Полагаю, тебе ужасно себя жалко.
        У меня запылало лицо.
        - Это, наверное, не так критично, как хвост, но я…
        - Да-да, бедняжка. Тебе, должно быть, тяжело сидеть, а одежду нужно специально шить так, чтобы казалось, что под ней - обычное человеческое тело. Ты же наверняка прожила много-много лет, думая, что на свете нет ни души, которая тебя поймет. Ах, нет, простите, это я.
        Она словно дала мне пощечину. Я ожидала чего угодно, но уж точно не враждебности.
        Пожилая леди глядела все так же сердито.
        - Это не объясняет, почему ты шпионишь за людьми.
        - Я не специально. У меня бывают видения. Но обычно никто в моих видениях не знает о моем присутствии.  - Я не стала продолжать. Не стоило ей знать, что я могу видеть ее и по собственной воле; пусть думает, что она такая особенная, залезает ко мне в голову без спросу и одна только умеет меня чуять.
        Больше к ней специально заглядывать не стану. Урок я усвоила.
        Горечь в ее лице немного смягчилась; по-видимому, причуды моего разума раздражали ее меньше, чем чешуя.
        - У меня тоже бывает что-то в этом роде. Я могу предсказывать будущее, но только самое ближайшее. По существу, это сверхъестественная способность оказываться в нужном месте в нужное время.
        - Это вы имели в виду под нутром?  - рискнула уточнить я.
        Она положила руку на свой ватный живот.
        - Это не магия; больше похоже на расстройство желудка. Как правило, позывы неясные или очень простые - здесь повернуть направо, не есть сегодня устриц - но я довольно остро почуяла, что сумею найти владельца этих невидимых глаз.  - Она наклонилась в мою сторону, и вокруг ее рта прорезались глубокие угрюмые морщины.  - Больше так не делай.
        - Даю слово!  - пискнула я.
        - Я не позволю, чтобы ты топталась у меня в голове.
        Вспомнив Летучего мыша и Джаннулу, я сумела лишь посочувствовать.
        - Если это поможет: я только вижу людей сверху, как воробей. Мысли читать я не могу… иначе знала бы ваше имя.
        Выражение ее лица едва заметно смягчилось.
        - Дама Окра Кармин,  - наклонила она голову.  - Я - нинисский посол в Горедде.
        Казалось, поток гнева наконец иссушился. Она встала, чтобы уйти, но замерла, положив руку на дверную ручку.
        - Прости меня, если я повела себя недипломатично, дева Домбей. Я плохо воспринимаю сюрпризы.
        «Плохо» - это еще очень мягкое описание, но я кивнула:
        - Конечно.
        И подала ей книгу, которую она оставила на скамейке спинета.
        Она рассеянно провела пальцами по кожаному корешку и покачала головой.
        - Должна признаться, уму непостижимо, чтобы твой отец, который так страстно любит закон, вопиюще попрал его, связавшись с твоей матерью.
        - Он не знал о ней правды, пока она не умерла родами.
        - А.  - Она смотрела куда-то в пространство.  - Бедняга.
        Я закрыла за ней дверь и посмотрела на свой драконий хронометр. Если не мешкать, можно было втиснуть в оставшееся до утра время немного сна. Но в итоге я целый час ворочалась и беспокойно скидывала одеяла, взволнованная, не в состоянии отключить мысли. Как вообще можно когда-нибудь снова заснуть после такого?
        Летучий мыш, который карабкается по деревьям Порфирии, оказался таким же, как я. Мой брат Гром играет на волынке на крышах Самсама. Где-то еще Наг и Нагайна наперегонки мчатся по пескам; могучий Пудинг скрывается в своем болоте. Неистовая Мизерере сражается с разбойниками, злокозненная Джаннула плетет интриги, все остальные обитатели сада ходят по этой земле, и все они - мои. Разбросанные по свету, странные - порой скептичные и горькие - мы оказались целым народом.
        И я была ступицей этого огромного колеса. В моих силах было собрать всех нас вместе. В каком-то смысле я это уже сделала.
        9

        Конечно, нельзя было просто сняться с места и сбежать на поиски своего племени. У меня была работа. Виридиус требовал трудиться с раннего утра до позднего вечера. Я едва успевала уделять должное внимание своему саду; о том, чтобы взять Летучего мыша за руки и найти, где он живет, не было даже и речи. Я пообещала себе, что отыщу его позже, как только настанет и минует канун Дня соглашения. Мыш со своей стороны нашу договоренность не нарушал и не создавал мне неприятностей, хотя каждый раз, когда я навещала его, порфирийски-черные глаза разглядывали меня особенно внимательно, и я подозревала, слыша шорохи в кустах, что он следует за мной по саду, куда бы я ни шла.
        Нехватка сна и опухший багровый нос не особенно хорошо отразились на настроении помощницы концертмейстера, отчего дни тянулись еще томительнее. Музыкантам было все равно - они давно привыкли к Виридиусу, чья раздражительность не ведала границ. Сам же композитор находил мое поведение забавным. Чем больше я огрызалась, тем веселей он становился и в конце концов уже почти хихикал. Однако он не стал настаивать, чтобы я продолжала посещать званые вечера или нашла время познакомиться с Ларсом, гениальным создателем мегагармониума. Он ходил вокруг меня на цыпочках. Я не возражала.
        Мне по-прежнему еще только предстояло утвердить программы для приветственного концерта генерала Комонота и развлечений в честь кануна Дня соглашения. Комонот собирался прибыть за пять дней до годовщины подписания договора. Он хотел частично поучаствовать в том, что мы в Горедде называем «Золотая неделя»: череда религиозных праздников, открывающаяся Спекулюсом - самой длинной ночью в году. Золотая неделя - пора примирения и воссоединения; пора широких благотворительных акций и грандиозных праздников; время водить хороводы вокруг Золотого дома и молиться, чтобы святой Юстас не распускал в следующем году руки; время смотреть Золотые представления и толпами ряженых ходить от двери к двери; время давать щедрые обещания на предстоящий год и просить милостей у Небес. Так уж случилось, что королева Лавонда заключила мир с Комонотом как раз во время Золотой недели, поэтому его годовщину праздновали в канун Дня соглашения, бодрствуя всю ночь, и в последующий День соглашения, в который все отсыпались. Это знаменовало начало Нового года.
        Половину программы я заполнила учениками Виридиуса по его рекомендации, даже не послушав их. Его ненаглядный Ларс получил самое лакомое место в списке. Правда, старик при этом пробормотал: «Напомни мне сказать ему, что он выступает!» Это не особенно обнадеживало. Но нужно было заполнить еще много дыр, особенно в канун Дня соглашения, а у меня по-прежнему было слишком мало вариантов в запасе. Я провела несколько дней, читая бесконечные заявления от потенциальных исполнителей и прослушивая их. Некоторые оказывались превосходны; большинство - ужасны. Выходило, что всю ночь заполнить не удастся, если только не поставить некоторые номера по два раза. Я надеялась на большее разнообразие.
        Одно из заявлений постоянно всплывало на вершину стопки - оно принадлежало труппе танцоров пигеджирии. Наверняка той же самой, которую я развернула на похоронах, если, конечно, в городе не проходил сейчас какой-нибудь фестиваль пигеджирии. У меня не было никакого намерения их прослушивать, все равно бесполезно. Принцесса Дион и леди Коронги и так с огромным трудом мирились с нашими местными гореддскими танцами, которые доставляли молодым женщинам гораздо больше удовольствия, чем требовали приличия. (Об этом я знала со слов принцессы Глиссельды, которой подобные взгляды матери и гувернантки неимоверно досаждали.) Можно было только догадываться, как они отнесутся к чужеземному танцу с такой сомнительной репутацией.
        Я разорвала заявление и бросила в огонь. Это действие вспомнилось мне очень отчетливо, когда на следующий день заявление снова появилось на вершине стопки бумаг.


        Виридиус позволял мне иногда брать выходной, чтобы не забрасывать занятия с Ормой; за три дня до того, как Комонот должен был явиться и повергнуть дворец в хаос, я решила, что заработала еще один перерыв. Одевшись потеплее, я повесила уд на спину, флейту сунула в ранец и первым делом отправилась в консерваторию святой Иды. Я только что не вприпрыжку летела вниз по склону, наслаждаясь чувством свободы. Зима еще не выпустила клыки; иней на крышах таял с первым поцелуем утреннего солнца. На набережной реки я купила заварной рыбный крем и стакан чая на завтрак. Сделав крюк, завернула на крытый рынок святого Виллибальда - там было тепло и людно. Буйные пестрые нинисские ленты радовали глаз и сердце; я повеселилась над проделками собаки, крадущей лапшу, восхитилась гигантскими солеными окороками. Было ужасно приятно почувствовать себя безымянным лицом в толпе и просто позволить глазам впитывать всю восхитительную обычность мира.
        Но, увы, я уже не была такой безымянной, как раньше. Веселый продавец яблок крикнул мне со смехом: «Сыграй-ка нам песенку, милая!» Я было решила, что он заметил мой уд, который мелькнул у него перед носом, но тут он изобразил пальцами флейту. Она была надежно упакована и скрыта от взглядов, так что увидеть ее он не мог. Значит, вспомнил, что я играла на похоронах.
        Тут толпа разошлась передо мной, словно занавес, и прямо перед глазами у меня очутилась вывеска братьев Бродвик, поставщиков ткани. На их лотке высилось множество рулонов войлока. Томас Бродвик собственной персоной стоял за стойкой, сняв шляпу перед широкобедрой матроной, которая только что приобрела несколько ярдов.
        Он поднял голову, и на одно долгое мгновение наши взгляды встретились; время будто бы замерло.
        Мне подумалось, что можно было бы заговорить с ним; подойти решительно и сказать, что я вернулась к свету и раскаялась в своей слабости к квигам. Вот только я в тот же самый момент вспомнила, что фигурка ящерицы до сих пор лежит у меня в кошельке; мне как-то так и не пришло в голову ее вынуть. От этой мысли я засомневалась и упустила момент.
        Он прищурился так, будто прочел вину у меня на лице. Обмануть его теперь уже было невозможно.
        Я отвернулась и нырнула в самую густую часть толпы, прижав уд к груди, чтобы защитить его от толчеи. Рынок занимал три квартала, так что у меня были все шансы затеряться. Завернув за угол лотка медника, я выглянула назад в просвет между блестящими чайниками.
        Он шел через толпу за мной - медленно и целеустремленно, словно пересекал глубокое озеро. Слава Всесвятым, его выдавал рост, да еще и высокая ярко-зеленая шляпа добавляла лишних три дюйма. Уж наверное мне легче будет заметить его, чем ему - отыскать меня. Я снова двинулась вдоль по ряду.
        Я петляла и виляла изо всех сил, но он продолжал висеть на хвосте, и каждый раз, оглядываясь, я видела его немного ближе. Если не броситься бежать, он догонит меня раньше, чем я доберусь до выхода, но это привлечет внимание всех без исключения. На рынке бегают только воры.
        По спине катился пот. Голоса торговцев эхом отдавались от сводчатого потолка, но через них пробивался еще какой-то звук, куда более острый и пронзительный, чем неясный гул толпы.
        Самое то, чтобы отвлечь от меня внимание.
        Завернув за угол, я увидела на бортике городского фонтана двух Сынов святого Огдо. Один проповедовал, а другой стоял рядом с суровым видом и следил, не появится ли стража. Я обогнула толпу и притаилась за спиной высоченного толстого сапожника - судя по кожаному фартуку и шилу в руке - откуда можно было следить за Томасом незаметно для него. Как я и надеялась, Томас замер при виде неистово скачущего по бортику человека с черным пером на шляпе и начал слушать, раскрыв рот, вместе с остальными.
        - Братья и сестры под Небесами!  - возопил поборник святого Огдо. Перо у него на шляпе подпрыгивало, глаза горели.  - Неужели вы думаете, что, однажды ступив в ворота Горедда, главарь чудовищ согласится уйти?
        - Нет!  - отозвались несколько голосов из толпы.  - Гнать бесов прочь!
        Сын поднял узловатые руки, призывая к тишине.
        - Это так называемое соглашение - чепуха!  - всего лишь уловка. Они пытаются усыпить нашу бдительность обещанием мира; они обманом вынудили нашу королеву изгнать рыцарей, которые были когда-то гордостью всех Южных земель, и теперь ждут, пока мы станем совершенно беспомощны. Где наша могучая дракомахия, наше военное искусство? Нет больше никакой дракомахии. Зачем червям сражаться с нами? Они уже выслали вперед легион вонючих квигов, которые вырыли себе норы в гнилом сердце этого города. А теперь, сорок лет спустя, они войдут в ворота по приглашению самой королевы. Сорок лет для этих долгоживущих тварей - ничто! К нам заявятся те же самые чудовища, в битвах с которыми погибли наши деды - и мы должны им доверять?
        Толпа разразилась хриплыми криками. Томас с энтузиазмом присоединился к остальным; я наблюдала за ним сквозь лес взлетающих в воздух кулаков. Вот он - мой шанс ускользнуть. Я протолкалась вон из душной толпы и вырвалась из рыночного лабиринта на тусклый солнечный свет.
        Холодный воздух прояснил мои мысли, но не успокоил колотящееся сердце. Я вышла всего лишь в квартале от святой Иды и, не теряя времени, поспешила туда, на случай если Томас по-прежнему следовал за мной.
        Перепрыгивая через две ступеньки за раз, я добралась до музыкальной библиотеки в считанные минуты. Дверь кабинета Ормы размещалась в просвете между двумя книжными шкафами; казалось, ее там просто приткнули - собственно, так и было. На мой стук Орма просто приподнял дверь, впустил меня, а потом поставил ее на место.
        Его кабинет не был помещением как таковым. Он состоял из книг или, точнее, пространства между книгами, где три маленьких окна помешали разместить книжные шкафы у самой стены. Я провела здесь огромное количество времени - читала, упражнялась, училась, не раз даже спала, когда атмосфера дома становилась слишком напряженной.
        Орма убрал стопку книг с табурета, чтобы я могла сесть, но сам примостился прямо на другой стопке. Этой его привычке я не уставала умиляться. Драконы больше не собирали золото; реформы Комонота объявили накопительство вне закона. Для Ормы и его поколения сокровищем стали знания. И так же, как делали драконы на протяжении многих веков, он копил свое сокровище, а потом на нем сидел.
        Просто оказавшись здесь рядом с ним, я снова ощутила себя в безопасности, но, пока распаковывала инструменты, нервное потрясение изливалось из меня потоком болтовни:
        - За мной только что гнались через весь рынок, а знаешь, почему? Потому что я по-доброму говорила с квигом. Я так тщательно скрываю все, из-за чего люди могут ополчиться на меня, и тут оказывается, что причины им вовсе и не нужны. Небеса воткнули мне в спину нож, выкованный из иронии.
        Конечно, я не ожидала, что Орма рассмеется, но обычно он хоть как-то реагировал. А сейчас просто смотрел на то, как пылинки танцуют в солнечных лучах, льющихся из его крошечных окон. Зеркальный блеск в стеклах очков скрыл от меня выражение его глаз.
        - Ты меня не слушаешь.
        Он не ответил; снял очки и потер глаза большим и указательным пальцами. Может, у него проблемы со зрением? Он так и не привык к человеческим глазам - они были гораздо слабее, чем драконьи. В своем настоящем обличии он нашел бы мышь в пшеничном поле. Никаким очкам, даже самым мощным, не сократить такой разрыв.
        Я внимательно вгляделась в его лицо. Все же были такие мелочи, которые его взгляду ни за что не различить, а вот мои глаза - вместе с человеческим разумом - их улавливали. Выглядел он ужасно: круги под глазами, бледный, осунувшийся и… Я едва осмелилась произнести это даже про себя.
        Расстроенный. Дракон никогда бы этого не заметил.
        - Ты нездоров?  - Я вскочила и бросилась к нему, все же не смея дотронуться.
        Он наморщил нос и задумчиво потянулся, видимо, придя к какому-то решению. Снял серьги и убрал их в ящик стола; что бы он ни собирался мне сказать, ему не хотелось, чтобы это услышал Совет цензоров. Потом он вытащил что-то из складок камзола и положил мне в руку. Предмет был тяжелый и золотой, я без слов поняла, что это та самая монета, которую ему дала бродяжка после похорон принца Руфуса.
        Выглядела она удивительной древностью. На верхней стороне я тут же узнала королеву, точнее, ее символику; на оборотной резвился Пау-Хеноа, герой-трикстер.
        - Это монета эпохи Белондвег?  - спросила я. Так звали первую королеву Горедда, правившую почти тысячу лет назад.  - Откуда она вообще появилась? И не говори, что городские бродяги раздают их всем подряд, потому что своей я не получила.  - Я вернула ему диковинку.
        Орма потер золотой кругляшок между пальцами.
        - Ребенок был просто посланником. Это не имеет значения. Монету передал мне отец.
        У меня по спине побежали мурашки. Подавляя любую мысль о матери - я даже не смела часто думать об Орме как о своем дяде, чтобы ненароком не назвать его так,  - я уже привыкла отбиваться от мыслей о своей драконьей семье.
        - Откуда ты знаешь?
        Он поднял бровь.
        - Я знаю каждую монету в сокровищнице своего отца.
        - Мне казалось, копить сокровища - незаконно.
        - Даже я сам старше этого закона. Я помню его сокровища - каждую монету, каждый кубок.  - Его взгляд снова стал далеким, и он облизнул губы так, будто тосковал по золоту из-за его забытого вкуса. Но тут же стряхнул наваждение и посмотрел на меня, нахмурившись.  - Конечно, отца заставили отдать сокровища, хотя он сопротивлялся долгие годы. Ардмагар прощал ему накопительство до тех пор, пока нас всех не запятнал позор твоей матери.
        Он редко говорил о ней; я почувствовала, что затаила дыхание.
        - Когда Линн сбежала с Клодом и отказалась возвращаться домой, цензоры подвергли всю нашу семью проверке психического здоровья. Моя мать убила себя от стыда, тем самым добавив в историю семьи второй неопровержимый случай безумия.
        - Я помню,  - сказала я хрипло.
        Он продолжал:
        - Тогда, думаю, ты помнишь, что мой отец был знаменитым военачальником. Он не всегда соглашался с ардмагаром Комонотом, но его верность и блестящая карьера были ничем не запятнаны. Когда Линн…  - Он умолк, словно не силах выговорить «влюбилась»; даже думать об этом было слишком ужасно.  - Внезапно за нашим отцом стали следить. Каждое его действие подвергалось расследованиям, каждое слово препарировалось. Правительство тут же перестало снисходительно смотреть на его сокровища и на периодическое неповиновение.
        - Он бежал, не дожидаясь суда, так?
        Орма кивнул, не сводя глаз с монеты.
        - Комонот изгнал его заочно; с тех пор его не видели. Он по-прежнему находится в розыске за несогласие с реформами ардмагара.
        Его нарочито бесстрастное лицо разбивало мне сердце, но никакими человеческими средствами я ему помочь не могла.
        - Так что эта монета означает?  - спросила я.
        Орма посмотрел на меня поверх очков так, словно это был самый ненужный вопрос, который когда-либо задавали на этом свете.
        - Он в Горедде. Можешь быть уверена.
        - Разве его сокровища не забрали в казну Высокого Кера?
        Он пожал плечами.
        - Кто знает, что хитрый саар мог захватить с собой?
        - А не мог кто-то другой ее послать? Совет цензоров, например,  - чтобы посмотреть на твою реакцию?
        Орма сжал губы и коротко покачал головой.
        - Нет. Это наш сигнал еще с тех пор, когда я был ребенком. Вот эта самая монета. Она напоминала мне о том, что нужно хорошо вести себя в школе. «Не позорь нас»,  - таково было ее значение. «Помни о своей семье».
        - Что же она может значить в этой ситуации?
        Лицо его казалось более худым, чем обычно; фальшивая борода сидела плохо, или он просто не озаботился тем, чтобы надеть ее аккуратно.
        - Полагаю, Имланн был на похоронах и теперь подозревает, что я мог его заметить - хотя это не так. Он хочет, чтобы я не мешал ему, чтобы притворился, что не узнаю его саарантрас, если увижу, и позволил ему сделать то, чего требует честь.
        Я скрестила руки на груди; в комнате вдруг сразу стало холоднее.
        - Что именно? И, что более важно, с кем? С мужем его дочери? Или с их ребенком?
        Карие глаза Ормы за стеклами очков удивленно распахнулись.
        - Об этом я не подумал. Нет. Не бойся за себя; он уверен, что Линн умерла бездетной.
        - А что отец?
        - Он не позволял даже произносить имя твоего отца в своем присутствии. Само существование Клода нарушает ард, поэтому все активно его отрицали.
        Орма снял пылинку с колена, облаченного в шерстяной чулок; под них он всегда поддевал шелковые, иначе бы чесался, словно блохастая собака.
        - Кто знает, что варилось в его голове последние шестнадцать лет? У него нет никаких оснований соблюдать законы или держать свои человеческие эмоции в узде. Даже на меня, несмотря на постоянные проверки и на то, что я прилагаю все усилия, чтобы не нарушать закон, это обличье оказывает свое влияние. Границы безумия раньше казались куда более далекими и четкими, чем сейчас.
        - Если ты не думаешь, что он охотится за папой или за мной, тогда что? Зачем он здесь?
        - Накануне визита Комонота?  - Он снова посмотрел на меня над оправой очков.
        - Покушение?  - Кто-то из нас определенно делал очень уж смелые предположения.  - Думаешь, он планирует убить ардмагара?
        - Думаю, было бы глупо с нашей стороны закрывать глаза и притворяться, что это не так.
        - Ну что ж, тогда нужно рассказать об этом принцу Люциану и страже.
        - А, в том-то и дело.  - Он откинулся назад и задумчиво постучал монетой по зубам.  - Я не могу. Я оказался… как там у вас говорят? Между молотом и еще одним молотом? Я слишком вовлечен эмоционально и не доверяю себе в этом решении.
        Я снова вгляделась в его лицо, в тревожную складку между бровями. Его, без сомнения, что-то мучило.
        - Ты не хочешь на него доносить, потому что он твой отец?
        Орма закатил на меня глаза; белки сверкнули, словно у испуганного животного.
        - Совсем наоборот. Я хочу сдать его страже, хочу, чтобы его судили, хочу увидеть, как его повесят. И не потому, что он представляет реальную ощутимую опасность для ардмагара - тут ты права, я могу и ошибаться - а потому что, как выясняется, я… я его ненавижу.
        Смешно, но моей первой реакцией была зависть. Она свернулась во мне узлом, словно под дых ударили: оказывается, он не только что-то чувствовал, но и чувствовал очень сильно, и к кому-то другому, не ко мне. Я напомнила себе, что чувствует он ненависть; глупо думать, что это лучше, чем его доброжелательное безразличие, правда ведь?
        - Ненависть - это серьезно. Ты уверен?
        Он кивнул, и впервые лицо его дольше, чем на долю секунды, приобрело искреннее выражение. Выглядел он ужасно.
        - И давно ты так к нему относишься?  - спросила я.
        Он безнадежно пожал плечами.
        - Линн была мне не только сестрой, она была моей учительницей.
        Орма часто рассказывал мне, что среди драконов не было более высокой похвалы, чем «учитель»; учителей почитали больше, чем родителей, супругов, даже самого ардмагара.
        - Когда она умерла и на наши головы пал позор,  - сказал он,  - я не смог отречься от нее так, как отец… как того хотел от всех нас ардмагар. Мы поругались; он меня укусил…
        - Укусил?
        - Мы же драконы, Фина. В тот раз, когда ты видела меня…  - Он сделал неопределенный жест рукой, не желая говорить вслух, словно я видела его голым - хотя, наверное, формально так и было.  - Я держал крылья сложенными, так что ты, полагаю, не заметила следов на левом, которое когда-то было сломано.
        Я в ужасе покачала головой.
        - Ты можешь летать?
        - О да,  - кивнул он рассеянно.  - Но ты должна понимать: в конце концов под давлением я отрекся от нее. Но все равно - наша мать убила себя. Отец был изгнан. В итоге…  - Его губы дрогнули.  - Я не знаю, ради чего все это было.
        Возможно, его глаза и были сухи, но в моих стояли слезы.
        - Иначе Совет цензоров отправил бы тебя на иссечение.
        - Да, весьма вероятно,  - задумчиво протянул он, снова обретя деланно нейтральный тон.
        Цензоры и с моей матерью сделали бы то же самое, залезли в голову и украли все теплые воспоминания о моем отце. Жестяная коробка с воспоминаниями у меня в голове болезненно дернулась.
        - То, что я от нее отрекся, даже не спасло меня от пристального внимания цензоров,  - добавил Орма.  - Им неизвестны истинные масштабы моих затруднений, но они догадываются об их существовании, учитывая мою семейную историю. И определенно подозревают, что твоя судьба интересует меня больше, чем дозволено.
        - Поэтому и послали Зейд, чтобы проверить,  - сказала я, стараясь скрыть горечь в голосе.
        Он заерзал, но едва-едва, так что кто-нибудь другой ни за что бы не заметил. За все эти годы Орма так и не выказал ни малейшего раскаяния в том, что подверг меня в детстве смертельной опасности; вот этот мимолетный дискомфорт - самое большее, чего я могла ожидать.
        - Я не намереваюсь намекать им на свои затруднения,  - сказал он, подавая мне монету.  - Делай с ней, что посчитаешь правильным.
        - Я отдам ее принцу Люциану Киггсу, хоть и не знаю, что ему делать с твоим расплывчатым предчувствием. Есть идея, как опознать саарантрас Имланна?
        - Я бы узнал его, если только он не скрывает свою внешность. Узнал бы по запаху,  - сказал Орма.  - Саарантрас моего отца был худощав, но он мог провести эти шестнадцать лет, занимаясь физическими упражнениями - или набивая брюхо заварным кремом. Мне неоткуда знать. У него были голубые глаза, что необычно для саара, но не для южанина. Светлые волосы легко покрасить.
        - Смог бы Имланн обмануть всех так же легко, как Линн?  - спросила я.  - Знал ли он придворный этикет, занимался ли музыкой, как его дети? Где он мог бы смешаться с толпой?
        - Полагаю, проще всего ему было бы в армии или где-нибудь при дворе - но его остановил бы риск, что я предугадаю такой ход. Он окажется там, где никто не ожидает его найти.
        - Если он был на похоронах и видел тебя, а ты его не видел, то он, скорее всего, мог быть…
        Псы небесные! Да Орма стоял в самом центре. Я видела его из-за ширмы клироса; с моего угла на него открывался отличный обзор.
        Тут он напрягся.
        - Не пытайся сама его искать. Он убьет тебя.
        - Он не знает о моем существовании.
        - Чтобы убить тебя, ему не обязательно знать, что ты - это ты. Достаточно решить, что ты пытаешься помешать ему сделать то, зачем он явился.
        - Ясно,  - сказала я полушутливо.  - В общем, лучше принц Люциан, чем я.
        - Да!
        Горячность, с какой он произнес это «да», заставила меня отпрянуть. Я не могла ответить; от эмоций сжало горло.
        Тут кто-то заколотил в скособоченную дверь. Я отодвинула ее, ожидая увидеть одного из монахов-библиотекарей.
        Но там скрючился, громко дыша раскрытым ртом, Базинд - тот самый новоперекинувшийся. Глаза его глядели в разные стороны, вид был все такой же неопрятный. Я отступила, держа перед собой дверь, словно щит. Он пролез в комнату, звеня, будто праздничный венок, огляделся с разинутым ртом и споткнулся о стопку книг на полу.
        Орма в мгновение вскочил на ноги.
        - Саар Базинд,  - сказал он.  - Что привело тебя сюда?
        Базинд покопался в рубахе, потом в штанах, и наконец нашел письмо, адресованное Орме. Тот проглядел его очень быстро, а потом протянул мне. Поставив дверь на место, я двумя пальцами взяла бумагу и прочла:


        Орма: думаю, ты помнишь саара Базинда. В посольстве он оказался бесполезен. Предположительно, отправив его на юг, ардмагар оказал услугу матери Базинда за то, что она сдала мужа-накопителя. Иначе ему не позволили бы здесь появиться. Он нуждается в коррективных уроках человеческого поведения. Учитывая историю твоей семьи и твое собственное умение вписываться в среду, полагаю, ты станешь идеальным учителем.
        Удели ему столько времени, сколько сможешь, не забывая, что отказаться ты не вправе. В частности, убеди его не снимать одежду в общественных местах. Да, до этого уже доходило. Все в арде, Эскар.

        Орма ни звуком не выразил удивления. Пришлось мне это сделать за нас обоих:
        - Даанова сковородка!
        - Очевидно, его отослали, чтобы не мешался под ногами при подготовке к прибытию ардмагара,  - сказал Орма ровным тоном.  - Это не лишено смысла.
        - Но ты-то что с ним будешь делать?  - Я понизила голос, потому что по другую сторону книжных шкафов мог оказаться кто угодно.  - Ты пытаешься не светиться перед учениками. Как же объяснять, что при тебе появился новоперекинувшийся саар?
        - Что-нибудь придумаю.  - Он осторожно вытащил из рук Базинда книгу и убрал ее на дальнюю полку.  - В это время года я могу вполне правдоподобно слечь с пневмонией.
        Мне не хотелось уходить, не убедившись, что с ним все хорошо, и особенно не хотелось оставлять его с новоперекинувшимся, но Орма был непреклонен.
        - У тебя много других дел,  - сказал он, открывая дверь.  - Например, встреча с принцем Люцианом Киггсом, если не ошибаюсь.
        - Я надеялась, что мы позанимаемся,  - ухватилась я за последний предлог.
        - Могу дать тебе домашнее задание,  - сказал он, возмутительно игнорируя мою тревогу.  - Дойди до собора святой Гобнэ и посмотри на новый мегагармониум. Строительство только что закончили; как я понимаю, в его основе лежат любопытные акустические принципы, которые до сих пор в таком огромном инструменте еще никогда не применялись.
        Он попытался улыбнуться, чтобы показать, что все хорошо. А потом закрыл дверь прямо у меня перед носом.
        10

        Я прогулялась в сторону собора, как предложил Орма - возвращаться во дворец пока не было никакого желания. Небо набросило на солнце тонкую белую вуаль; поднялся ветер. Быть может, скоро пойдет снег… До Спекулюса, самой длинной ночи в году, оставалось пять дней. Как говорится: «чем дни длиннее, тем мороз сильнее».
        Часы Комонота были видны через всю соборную площадь. Кажется, цифры сменялись по утрам - примерно в то же время, на которое намечалось прибытие ардмагара. Оценив педантичность создателя, я остановилась, чтобы поглядеть, как из дверок на циферблате появляются механические фигурки. Ярко-зеленый дракон и одетая в пурпур королева шагнули вперед, поклонились, по очереди погонялись друг за другом, а потом взмахнули каким-то полотном, которое, по-видимому, изображало соглашение. Раздался скрежет, потом стук, и огромная стрелка переместилась на цифру три.
        Три дня. Мне подумалось: интересно, волнуются ли Сыны святого Огдо из-за недостатка времени? Трудно ли организовывать беспорядки? Хватает ли факелов и черных перьев? А фанатичных ораторов?
        Я снова повернулась к собору святой Гобнэ, впервые ощутив некоторое любопытство по поводу протеже Виридиуса. Часы у него вышли интересные, не поспоришь.
        Еще раньше, чем услышать мегагармониум, я его почувствовала - через подошвы, через саму улицу, даже не как звук, а как вибрацию, как странную давящую тяжесть воздуха. Подойдя ближе к собору, я поняла, что звук тоже был, но идентифицировать его было еще слишком трудно. Я стояла на пороге северного трансепта, положив ладонь на колонну, и чувствовала, как мегагармониум пробирает меня насквозь до самых костей.
        Звук был громкий. В тот момент я еще не могла оформить более развернутое мнение.
        Стоило открыть дверь в северный трансепт, и музыка едва не выдула меня обратно. Весь собор под завязку был заполнен звуком - каждая трещинка, словно звук был чем-то плотным и совсем не оставлял места воздуху, в котором можно было бы двигаться. Я просто не могла шагнуть внутрь, пока уши не привыкли - хотя случилось это на удивление быстро.
        Как только прошел ужас, меня охватил восторг. Даже звуки моей жалкой маленькой флейты заставили все здание гудеть, но они поднимались тоненьким огоньком свечи. А это - это был целый лесной пожар.
        Плывя сквозь толщу звука, я добралась до Золотого дома в сердце собора, а потом двинулась в южный трансепт. Теперь мне было видно, что инструмент имел четыре ручные клавиатуры, которые сияли, словно ряды зубов, и одну большую ножную. Выше, вокруг и позади, аккуратными рядами располагались трубы, словно башни этой певческой крепости; инструмент казался причудливым детищем волынки и… и дракона.
        На скамье хозяйничал крупный мужчина в черном; ноги его яростно вытанцовывали бассо остинато, а широкие плечи демонстрировали размах рук не меньший, чем у зибуанской каменной обезьяны. Я сама немаленького роста, но мне ни за что бы не удалось вот так тянуться во всех направлениях сразу и ничего не надорвать.
        На пюпитре нот не было - конечно, в природе еще не существовало музыки, написанной для этого чудовища. Так значит эта какофония - его собственного сочинения? По-видимому, да. И она была прекрасна - так же, как бывает прекрасна гроза на болотах или бурный поток, если только допустить, что сила природы сама по себе может обладать гениальностью.
        Но мое суждение было слишком поспешно. Чем дольше я слушала, тем яснее замечала в музыке структуру. Громкость и неистовость отвлекли меня от самой мелодии - а она была хрупка, почти застенчива. Окружающая ее буря оказалась лишь обманкой.
        Он пустил последний аккорд, словно валун с катапульты. Монахи, которые прятались в капеллах поблизости, будто стайка робких мышей, выскочили и шепотом сообщили исполнителю:
        - Очень мило. Хорошо, что все работает. Довольно проверок; у нас сейчас будет служба.
        - А мошно мне играть на слушпе?  - спросил здоровяк с сильным самсамским акцентом, покорно склонив коротко стриженную светловолосую голову.
        - Нет-нет-нет,  - раздалось в ответ и пошло эхом гулять по трансепту. Плечи музыканта ссутулились; даже со спины было видно, что он убит горем. Я с удивлением почувствовала укол жалости.
        Должно быть, это тот самый Ларс, золотой мальчик Виридиуса. Впечатляющий инструмент он соорудил - весь придел заполнил трубами, трубками и мехами. Интересно, кого из святых пришлось выселить, чтобы освободить для него место.
        Надо было поздороваться. Меня пронзило чувство, что в музыке я уже углядела его сущность, душу, которую он вложил. Мы уже были друзьями, просто он этого еще не знал. Я подошла поближе и тихонько кашлянула; он повернулся посмотреть.
        При виде его аккуратного подбородка, круглых щек и серых глаз я от изумления потеряла дар речи. Это был Гром - тот самый Гром, который дудел, пел йодлем и строил беседки в саду моего разума.


        - Здравствуйте,  - сказала я спокойно, хотя пульс в висках оглушительно колотился от волнения и самого настоящего ужаса. Неужели все мои гротески, все причудливое племя полудраконов вот так появится в моей жизни один за другим? Может, следом я наткнусь на углу улицы на Гаргульеллу, а Зяблик обнаружится во дворцовой кухне, перед вертелами с дичью? Может, в конце концов, мне и вовсе не придется самой их искать?
        Гром поклонился с самсамской простотой и сказал:
        - Нас не претстафили, граусляйн.
        Я пожала его огромную ладонь.
        - Я - Серафина, новая помощница Виридиуса.
        Он с энтузиазмом кивнул.
        - Я снаю. Меня софут Лорс.
        Ларс. По-гореддски он говорил так, будто набрал полный рот гальки.
        Поднявшись со скамьи, Ларс оказался выше Ормы - и толщиной как минимум в двух с половиной Орм. Он выглядел одновременно сильным и мягким, словно все эти мышцы появились у него сами собой, случайно, и он совсем не волновался о том, чтобы поддерживать форму. Нос его был похож на стрелку компаса - всегда указывал на цель. Вот сейчас он повернулся в сторону клироса, где монахи начали петь свои веселые гимны святой Гобнэ и ее благословенным пчелам.
        - У них тут слушпа. Мошет, мы…  - Он указал на Золотой дом и дальше, к северному трансепту. Вслед за ним я вышла наружу, в неясное сияние зимнего дня.
        Мы побрели к мосту Волфстут; между нами висела застенчивая тишина.
        - Не хотите перекусить?  - спросила я, указывая на стоящие тесной кучкой лотки с едой. Он ничего не сказал, но охотно последовал за моим жестом. Я купила нам пирожков и эля, и мы устроились у перил моста.
        Ларс с неожиданной грацией подтянулся и сел на балюстраду, свесив длинные ноги над рекой. Как и все настоящие самсамцы, одет он был мрачновато: в черный дублет, колет и сшивные шоссы. Никакой гофры, никаких кружев, никаких цветных вставок и пышных кюлотов. Сапоги его, судя по виду, служили ему уже очень давно, но он никак не мог с ними расстаться.
        Ларс проглотил кусочек пирога и вздохнул.
        - У меня нушда погофорить с фами, граусляйн. Я услышал фас на похоронах и понял, что фы - моя…
        Он умолк; я ждала продолжения, объятая любопытством и страхом.
        А над головами кружили чайки, с таким же нетерпением ожидая, чтобы мы уронили хоть крошку. Ларс бросил кусок корочки в реку; чайки бросились туда и поймали его еще в воздухе.
        - Я начну сначала,  - сказал он.  - Восмошно, фы замечали, что инструмент мошет быть похож на голос? Что мошно угадать, кто играет, просто на слух, даше не глядя?
        - Если я хорошо знакома с исполнителем, то да,  - осторожно согласилась я, не совсем понимая, к чему он клонит.
        Ларс надул щеки и посмотрел на небо.
        - Не думайте, что я сошел с ума, граусляйн. Но я раньше уше слышал, как фы играете - фо сне, ф…  - Он указал на свою белокурую голову.  - Я не снал, что это, но поферил сфоему слуху. Сфук был будто крошки на лесной тропинке: я последофал за ним. Он прифел меня туда, где я наконец смог построить свой инструмент, где перестал быть таким… э-э-э… «вилишпария»… простите, я плохо гофорю на горшье.
        Положим, на гореддском он говорил куда лучше, чем я на самсамском, но слово «вилишпария» звучало очень родственно. По крайней мере, «пария» уж точно. Мне не хватило духу спросить о его драконьем происхождении; как бы сильно я ни надеялась, что именно это связывает всех моих гротесков, у меня еще не было достаточных доказательств.
        - Так вы последовали за музыкой…
        - За фашей музыкой!
        - …чтобы сбежать от гонений?  - Я говорила мягко, стараясь как можно яснее выразить сочувствие и дать ему понять, что мне все известно о том, как тяжело быть полукровкой.
        Ларс энергично закивал.
        - Я даанит,  - сказал он.
        - Ой!  - вырвалось у меня. Это была неожиданная информация… Я вдруг поняла, что мысленно переоцениваю все, что Виридиус говорил о своем протеже, и то, как у него при этом сияли глаза.
        Ларс пристально разглядывал остатки своего обеда - завеса застенчивости снова опустилась, скрывая его. Надеясь, что он не принял мое молчание за знак осуждения, я попыталась снова выманить его наружу:
        - Виридиус так гордится вашим мегагармониумом.
        Он улыбнулся, но взгляда не поднял.
        - Как же вы сумели так хитро рассчитать акустику?
        Тут он мигом вскинул серые глаза.
        - Акустику? Это просто. Но мне нушно что-нибуть, чем писать.
        Я вытащила из кармана плаща небольшой угольный карандаш - драконье изобретение, редкость в Горедде, но очень полезный в хозяйстве предмет. Его губы изогнулись в робкой улыбке, и он прямо рядом с собой на перилах начал торопливо строчить уравнение. Скоро место кончилось - он писал левой рукой - и Ларс вскочил на перила, ловко, будто кошка, и продолжил писать, наклонившись. Он строчил схемы рычагов и мехов, иллюстрировал резонансные свойства пород дерева и попутно объяснял свою теорию о том, как можно имитировать звуки других инструментов, манипулируя параметрами звуковой волны.
        Все вокруг обернулись посмотреть, как на мосту, согнувшись вдвое, балансирует неожиданно грациозный здоровяк с карандашом в руке и увлеченно бормочет о своем мегагармониуме, то и дело сбиваясь на самсамский.
        Я следила за ним с широченной ухмылкой и никак не могла надивиться, что можно пылать вот такой всепоглощающей страстью к механизму.
        К мосту верхом подъехала группа придворных; проехать оказалось нелегко из-за все тех же торговцев и прохожих, что стеклись поглазеть на чудачества Ларса. Господа подняли шум, и люди разбежались с пути, боясь, как бы их не затоптали. Один из придворных, облаченный в пышные черные одежды, хлестал плетью праздных зевак.
        Это был Йозеф, граф Апсиг. Меня он не заметил - глаза его были прикованы к Ларсу.
        Тот поднял голову, заметил яростный взгляд графа и побелел.
        Гореддцы говорят, что для них весь самсамский звучит как брань, но тут тон Йозефа и его жесты не оставляли никаких сомнений. Он поехал прямо на Ларса, размахивая руками и вопя. Слова «дворняга» и «ублюдок» мне оказались понятны, а сложные слова расплывчато угадывались по значениям составляющих корней. Я посмотрела на Ларса, страшно испугавшись за него, но он всю эту ругань принял стоически.
        Йозеф остановил коня прямо у перил, мешая бедняге держать равновесие, и продолжил браниться злобным шепотом. Ларсу хватило бы силы одним движением сшибить тощего Йозефа с седла, и все же он ничего не предпринял.
        Я огляделась вокруг, надеясь, что кто-нибудь придет на помощь, но никто на переполненном мосту не сделал и шага в нашу сторону. Ларс был мне другом, хоть мы и познакомились всего два часа назад; Грома-то я знала уже пять лет, и он всегда был моим любимцем. Поэтому я бочком протиснулась к лошади и постучала графа по обтянутому черной тканью колену, поначалу боязливо, а когда он меня проигнорировал, уже сильнее.
        - Эй,  - сказала я, как будто это был самый подобающий способ разговаривать с графами.  - Оставьте его в покое.
        - Это вас не касается, граусляйн,  - оскалился Йозеф из-за накрахмаленного стоячего воротника. Бледные волосы упали ему на глаза, и он повернул лошадь, чтобы отогнать меня. Конский круп неудачно развернулся и - быть может, случайно - столкнул Ларса прямиком в ледяную реку.
        Все в одну секунду бросились бежать: одни - к берегу, другие - просто подальше от этой заварухи. Я кинулась вниз по ступенькам на набережную. Рыбаки уже сталкивали на воду лодки и шлюпки, протягивали в неспокойную реку шесты, кричали барахтающемуся, чтобы держался. Ларс, судя по всему, плавать умел, но мешали одежда и холод. Губы его посинели; пальцы никак не хотели сжиматься на протянутых шестах.
        Наконец его зацепили и подтянули к берегу, а местные старушки уже спешили от своих плавучих домов с кучами теплых одеял. Один из рыбаков достал жаровню и разжег высоко взметнувшееся пламя, добавив к пахнущему рыбой ветерку нотку угля.
        От вида людей, в едином порыве бросившихся помогать незнакомцу, у меня защипало глаза. Горечь, которую я носила в душе с самого утра, с того случая на рынке, растаяла. Да, люди боялись всего незнакомого, но все же с невероятной добротой относились к своим…
        Вот только Ларс-то своим не был. Выглядел он обычно, если не считать роста и мускулов, но что скрывалось под его черным колетом? Чешуя? Что-нибудь похуже? А ведь эти самые пугливые горожане из самых лучших побуждений собирались вот-вот снять с него насквозь промокшую одежду. Он уже стыдливо отбивался от помощи одной особенно услужливой старушки.
        - Да ладно тебе, парень,  - рассмеялась она,  - чего меня стесняться? Что мне там нового? Уж за полвека-то небось все повидала.
        Ларс трясся - крупной дрожью, под стать его росту и ширине. Ему надо было переодеться в сухое. Мне пришел в голову лишь один выход - и тот слегка бредовый.
        Я вскочила на одну из свай пристани, крикнула: «Кому спеть песенку, а?» и затянула а-капелла энергичную вариацию на «Персики с сыром»:
        Бродячее солнце восходит над миром,
        И небо сквозь ветви сияет сапфиром,
        Я жизнью, мой брат, наслаждаюсь как пиром,
        И в солнечный день,
        Вдыхая сирень,
        По-царски объемся я персиков с сыром!

        Ношусь я по свету, гонимый зефиром,
        Родня только девам морским и сатирам,
        Мой зуд не унять никаким эликсиром.
        Пускай смерть грядет -
        Я верю, что ждет
        Нас град златоглавый и персики с сыром!

        Люди смеялись и хлопали - большая часть толпы теперь смотрела на меня. Ларс лишь спустя несколько мгновений понял, что больше ему уже никак не укрыться. Он застенчиво повернулся к стене набережной с одеялом на плечах и принялся отлеплять от себя мокрую одежду.
        Ему бы надо было шевелиться поактивней - в песне всего пять куплетов.
        Я вспомнила про свой верный уд, сняла его со спины и ударилась в импровизированный проигрыш. Толпа одобрительно загудела. К моему неудовольствию, Ларс снова уставился на меня. Он что, не верил, что я умею играть? Вот уж спасибо за слабенькую похвалу, Виридиус.
        Но тут настала моя очередь пялиться на Ларса, выпучив глаза, потому что у него на теле, кажется, не было совершенно ничего странного. Я не заметила никаких следов серебра на ногах, хотя он довольно быстро скрыл их под чьими-то позаимствованными штанами. Одеяло держалось на плечах огромным усилием воли, но и оно в конце концов соскользнуло. Я вылупилась на его торс. Ничего.
        Но нет, погодите, на правой руке кое-что обнаружилось: вокруг бицепса бежала тонкая полоска чешуи. Издали она походила на браслет в порфирийском стиле; он даже исхитрился украсить чешуйки яркими стеклянными камешками. Ее вполне можно было принять за украшение, особенно если не ожидаешь увидеть чешую.
        Мне вдруг стало понятно раздражение дамы Окры. Как, должно быть, просто жить, если в тебе нет ничего странного, кроме этой тоненькой полоски! Я, значит, стояла у всех на виду и рисковала собой, а ему и скрывать-то почти нечего было.
        Молю на коленях пред всем честным миром -
        Меня не кляни ты бесчестным пронырой!
        Мне твой голосок - будто сладкая лира,
        О милая Джилл!
        «Согласна» скажи,
        И жизнь наша будет - что персики с сыром!

        Закончила я выступление фанфарой. Ларс уже оделся, и кое-как подобранные рыбацкие тряпки оказались ему лишь немного маловаты. Толпа требовала продолжения, но я выдохлась - прилив энергии, нахлынувшей вместе со страхом, утих. Осталось только додуматься, как слезть с импровизированной сцены; глядя вниз, я не могла даже вспомнить, как сюда и забралась. Видно, отчаяние окрыляет.
        Кто-то протянул руку, чтобы помочь мне; я опустила взгляд и уткнулась в темные кудри и веселые глаза принца Люциана Киггса.
        Он так улыбался от нелепости всей сцены со мной в главной роли, что мои губы сами собой тоже растянулись в улыбку.
        Я спрыгнула; вышло не особенно ловко.
        - Мы направлялись к замку Оризон с вечерним обходом,  - сказал принц.  - Решили остановиться и посмотреть, что за шум… и пение. Отлично вышло.
        Многие люди с появлением небольшой группы стражников испарились, но оставшиеся тут же принялись рассказывать нашу историю, да с таким задором, будто она была поинтересней, чем «Белондвег», наш народный эпос. Жестокий граф Апсиг загоняет невинного дурачка на перила моста! Храбрая дева пытается спасти его, благородные горожане выуживают из воды, и все оканчивается триумфальной песнью!
        Принца Люциана эта эпопея, казалось, развеселила. Я только молча радовалась, что не пришлось объяснять, зачем я на самом деле затеяла петь - почему-то это всем показалось абсолютно логичным. Ларс тихонько стоял в стороне, не обращая внимания на офицера, который пытался его допросить.
        Раздосадованный воин доложил принцу:
        - У него нет никакого желания добиваться правосудия, капитан Киггс.
        - Найдите графа Йозефа. Я поговорю с ним и объясню, что никто ему не разрешал скидывать людей в реку и уезжать как ни в чем не бывало,  - сказал принц Люциан, жестом отпуская своих людей. Стражники удалились.
        Солнце уже клонилось к закату, у реки поднялся ветер. Принц подошел к моему трясущемуся другу. Ларс был старше и на голову выше, но у принца Люциана была осанка капитана королевской стражи. Ларс же был похож на маленького мальчика, который пытается спрятаться у себя в сапогах. Что поразительно, ему удавалось.
        Но когда принц заговорил, голос его зазвучал неожиданно мягко:
        - Вы - протеже Виридиуса.
        - Да,  - пробормотал Ларс тихо, как и подобает человеку, спрятавшемуся в собственной обуви.
        - Вы чем-то его спровоцировали?
        Ларс пожал плечами и сказал:
        - Я фырос ф его поместье.
        - Едва ли это провокация,  - удивился принц Люциан.  - Вы числитесь его крепостным?
        Ларс стушевался.
        - Я профел на фольной земле больше года и одного дня. По сакону я сфободен.
        В моем сознании проросла мысль: если Ларс родился в его владениях, может ли Йозеф знать, что тот наполовину дракон? Это казалось вероятным, и ярость графа в свете его отношения к драконам становилась вполне ясной. Увы, спросить Ларса об этом в присутствии Люциана Киггса было никак нельзя.
        Принц был возмущен.
        - Может быть, в Самсаме людям позволено оскорблять своих бывших слуг, но у нас так себя не ведут. Я с ним поговорю.
        - Лучше не надо,  - сказал Ларс. Принц раскрыл было рот, чтобы возразить, но мой друг перебил его.  - Мне мошно идти, да?
        Люциан Киггс махнул рукой. Перед тем, как уйти, Ларс вернул мне карандаш - тот был в целости и сохранности, хотя и слегка сырой. Мне хотелось обнять Ларса на прощание, но почему-то сделать это перед принцем я не решилась. Пусть Ларс этого еще не знал, но у нас с ним была общая тайна.
        Без единого слова он поднялся по каменным ступеням вверх на мост Волфстут. Его широкие плечи ссутулились, словно на них бременем лежали целые миры, которых нам не дано было увидеть.
        11

        - Но я, конечно, могу сказать что угодно, потому что вы все равно сейчас где-то далеко,  - подытожил принц Люциан, который, видимо, уже какое-то время пытался со мной разговаривать.
        - Простите.  - Я оторвала взгляд от Ларса и присела в реверансе.
        - Можно уже опустить формальности,  - сказал он, смешливо подняв брови, когда я выпрямилась. Принц положил ладонь на свой алый камзол, прямо над сердцем, и серьезно сказал: - Сейчас я просто капитан стражи. Необязательно делать реверанс. И можете называть меня капитан Киггс - или просто Киггс, если хотите. Все остальные так называют.
        - Принцесса Глиссельда называет вас Люцианом,  - брякнула я беззаботно, пытаясь скрыть смущение.
        Он коротко рассмеялся.
        - Сельда - исключение из всех правил, как вы уже, наверное, заметили. Моя собственная бабушка называет меня Киггс. Неужели выбор королевы для вас недостаточно хорош?
        - Ну что вы,  - сказала я в тон его шутливому вопросу.  - Я бы не посмела перечить ей в делах такой важности.
        - Так я и думал.  - Он махнул рукой в сторону лестницы, ведущей вверх, к мосту.  - Если не возражаете, давайте поговорим на ходу. Мне нужно вернуться в замок Оризон.
        Я последовала за ним; о чем он хотел поговорить, было непонятно, но мне самой Орма дал ясные указания. Я потянулась к кошельку на поясе, но при мысли о фигурке ящерицы мне стало не по себе, словно она могла вдруг высунуть голову без разрешения.
        Как бы принц отреагировал, увидев ее? Возможно, лучше просто пересказать ему историю своими словами.
        На перилах моста, как до того Ларс, стоял городской дозорный - зажигал фонари в преддверии заката; торговцы, посмеиваясь между собой, разбирали палатки. Принц… Киггс, идущий сквозь редеющую толпу, казался среди них на своем месте, словно и сам был лишь простым горожанином. Я двинулась было по пологой Королевской улице, но он жестом указал на узкий переулок, который вел наверх более прямым путем. Дорога, и так неширокая, сужалась еще сильнее над головами; верхние этажи нависали над мостовой, словно дома наклонялись друг к другу посплетничать. Женщина с одной стороны улицы могла бы одолжить кусок масла у соседки на другой стороне, не выходя из дома. Скошенные дома сжимали небо в быстро темнеющую ленту.
        Когда рыночный шум затих вдали и единственным звуком осталось эхо его шагов, Люциан Киггс сказал:
        - Я хотел поблагодарить вас за совет по поводу саарантраи.
        Я не сразу вспомнила, о чем он говорит. Избиение книгой несколько вытеснило у меня из памяти остальные события того дня.
        - Никто больше не осмеливается так прямо говорить с Сельдой,  - продолжал он,  - даже я. Меня охватило то же замешательство, что и ее, будто проблема могла решиться сама собой, если бы мы отказались признавать ее существование. Конечно, вы, по словам Сельды, много знаете о драконах. Судя по всему, она права.
        - Вы очень добры,  - сказала я ровно, стараясь не подать виду, что от его слов у меня в груди свернулся тревожный узел. Мне не понравилось, что он ассоциирует меня с драконами. Он был слишком умен.
        - Само собой, возникают вопросы,  - продолжал он, словно читая мои мысли.  - Сельда говорила, что своими знаниями вы обязаны тому, что читали соглашение вместе с отцом. Возможно, частично это так, но не полностью. Ваше спокойствие в присутствии саарантраи - умение говорить с ними, не покрываясь холодным потом,  - этому изучением соглашения не научишься. Я его читал; оно скорее заставляет опасаться драконов, потому что в нем дыр не меньше, чем в сыре Дуканахан.
        Тревожный узел затянулся туже. Я напомнила себе, что сыр провинции Дукана известен своими дырами; это было простое сравнение, а вовсе не завуалированный намек на Амалин Дуканахан, мою фальшивую мать.
        Киггс поднял голову к небу, наливающемуся фиолетовым, сцепив руки за спиной, словно педантичный старый учитель.
        - Догадываюсь, это скорее влияние вашего учителя-дракона. Его зовут Орма, правильно?
        Я немного успокоилась.
        - Именно. Я знаю его целую вечность. Он практически член семьи.
        - Логично. Вы к нему привыкли.
        - Он многое рассказал мне о драконах,  - поспешила добавить я.  - Я постоянно задаю ему вопросы; любопытство у меня в крови.  - Приятно было иметь возможность хоть отчасти говорить правду.
        Уклон здесь был такой крутой, что улица превратилась в лестницу; Киггс скакал впереди, словно горный баран. Вдоль квартала были развешаны праздничные фонари, напоминая о скором наступлении Спекулюса; осколки зеркал рассыпали мерцающие отблески свечей по стенам и камням мостовой. Рядом висели колокольчики; Киггс задел их, и под жизнерадостную какофонию звона мы пробормотали привычную поговорку: «Расступись, темнота, расступись, тишина!»
        Кажется, наступил подходящий момент упомянуть об опасениях Ормы, раз уж мы заговорили о нем. Я открыла рот, но не успела издать ни звука.
        - Кто ваш святой заступник?  - спросил принц без всякого предисловия.
        Я в тот момент думала о том, как изложить свою мысль, поэтому не смогла ответить сразу.
        Он снова посмотрел на меня; в его темных глазах отражались сияющие блики фонарей.
        - Вы назвали себя любопытной. Любопытными обычно бывают дети трех святых. Смотрите.  - Он извлек из-под камзола серебряный медальон на цепочке; на поверхности его сверкнули отблески свечей.  - Моя святая - Клэр, заступница проницательных. Но вы, кажется, тайнами не интересуетесь, а для святого Виллибальда недостаточно общительны. Я бы поставил на святую Капити - жизнь разума!
        Я уставилась на него в изумлении. Вообще-то, мой псалтырь раскрылся на святой Йиртрудис, еретичке, но святая Капити была официальной заменой. Почти в точку.
        - Как вы…
        - Я стараюсь быть наблюдательным. Мы оба с Сельдой заметили, что вы умны.
        От бесконечного подъема мне уже было жарко, но от этого напоминания о том, какой у него острый взгляд, вдруг стало холодно. Нужно держаться осторожней. Несмотря на его дружелюбие, мы с принцем друзьями быть не могли. Мне слишком многое приходилось скрывать, а он по натуре не мог не докапываться до правды.
        Правая рука пробралась под повязки на левом рукаве и принялась теребить чешую на запястье. Вот именно такие бессознательные жесты он обязательно заметит; я заставила себя перестать.
        Киггс спросил меня об отце; я ответила что-то расплывчатое. Он поинтересовался моим мнением о педагогических способностях леди Коронги; я вежливо выразила некоторую тревогу. Он добавил собственное мнение по этому вопросу в прямых и нелицеприятных выражениях; я распространяться не стала.
        Уклон сгладился, и вскоре мы вошли в ворота замка Оризон. Стража отдала честь, Киггс кивнул в ответ. Я потихоньку начала расслабляться; мы почти дошли, и допрос наверняка скоро должен был кончиться. Хрустя гравием, в молчании пересекли каменный двор. На ступеньках Киггс помедлил и с улыбкой повернулся ко мне.
        - Ваша мать, должно быть, была очень музыкальной.
        Коробка с материнскими воспоминаниями у меня в голове тошнотворно звякнула, словно хотела ему ответить. Я попыталась отделаться реверансом. Вышло неловко: я так стиснула руками пояс, что едва сумела согнуться.
        - Ее звали Амалин Дуканахан, правильно?  - спросил он, вглядываясь в мое лицо.  - Я кое-что разведал о ней, когда был помладше - настолько меня заинтриговал таинственный первый брак вашего отца, о котором никто не слышал, пока вы не появились, будто чертик из табакерки, на его второй свадьбе. Я там был. И слышал, как вы пели.
        Все во мне заледенело, кроме бешено колотящегося сердца и коробки с воспоминаниями, которая брыкалась, будто новорожденный олененок.
        - Это была первая в моей жизни тайна, которая требовала отгадки: кто эта поющая девочка и почему советник Домбей так смутился, когда она появилась?  - произнес он задумчиво, глядя в никуда. Потом беззвучно рассмеялся - смех облачком повис в морозном воздухе - и покачал головой, удивляясь своему детскому любопытству.  - У меня просто навязчивая идея была, так хотелось доискаться правды. Быть может, я надеялся, что вы - такой же незаконный ребенок, как и я, но нет, все документы оказались в порядке. Поздравляю!
        Конечно, все было в идеальном порядке; мой отец, объятый паранойей, не упустил ни одной детали - брачный договор, свидетельства о рождении и смерти, письма, расписки…
        - Вы ездили в провинцию Дукана?  - спросил Киггс ни с того ни с сего.
        - Зачем?  - Нить разговора от меня ускользнула. Я чувствовала себя, как заряженный арбалет: каждое его слово натягивало тетиву все туже и туже.
        - Посмотреть на ее камень. Ваш отец заказал очень красивый. Я сам не ездил,  - добавил он поспешно.  - Мне было девять. У кого-то из свиты дяди Руфуса были родственники в Траубридже, я его попросил зарисовать. Если хотите, поищу у себя рисунок.
        Никакого ответа я дать не сумела. Меня охватил такой ужас от мысли, что он исследовал историю моей семьи, что страшно было раскрыть рот. Насколько близко он подобрался? Я была взведена до предела, до опасной черты. Пришлось достать из загашника единственный белый флаг:
        - Я бы не хотела говорить о своей матери. Простите, пожалуйста.
        Он озабоченно нахмурился; ему было ясно, что я расстроилась, но непонятно, почему. Догадка его оказалась противоположна действительности:
        - Жаль, что она покинула вас так рано. Моя тоже. Но все было не зря. Она оставила вам чудесное наследство!
        Наследство? На руке, на поясе, россыпью воспоминаний в голове? Мое наследство - кошмарная грохочущая коробка, готовая распахнуться в любую секунду?
        - Она подарила вам умение затрагивать людские души,  - сказал он мягко.  - Каково это - быть такой талантливой?
        - А каково это - быть бастардом?
        Как только слова сорвались с моих губ, я в ужасе захлопнула рот рукой. Выстрел был неизбежен, но я не подозревала, что арбалет окажется заряжен именно этой стрелой, словно специально подобранной для того, чтобы ранить его как можно сильнее. Выходит, я подсознательно изучала его, приберегая свои открытия, будто боевые снаряды?
        Его лицо снова оказалось наглухо скрыто маской. В один момент он превратился в совершенного незнакомца, взгляд стал далек и холоден. Даже осанка изменилась, стала оборонительной. Я отшатнулась, словно он меня толкнул.
        - Каково? Да вот так,  - сказал он, сердито указав рукой на пространство между нами.  - Почти все время.
        А в следующий момент его уже не было, словно ветром унесло. Оставшись посреди двора в одиночестве, я вспомнила, что так и не поговорила с ним об Орме. Раздражение на свою забывчивость бледнело по сравнению со всеми остальными чувствами, которые грохотали внутри, требуя внимания, так что я уцепилась за него, словно за обломок доски в бушующем море. Гудящие ноги кое-как донесли меня до дверей.
        12

        Тем вечером я искала успокоения в мирной рутине сада. Долго стояла на краю расщелины Грома, глядя, как он строит навес из рогоза и сброшенной Пудингом шкуры. Как и госпожа Котелок, теперь, после встречи в реальном мире, Гром выглядел четче и подробней; пальцы его были длинны и ловки, плечи - печально ссутулены.
        Летучий мыш по-прежнему оставался единственным из персонажей, кто смотрел на меня в ответ. Хоть я просила его оставаться в роще, он пришел ко мне и сел рядом на краю утеса, свесив вниз тощие смуглые ноги. Странно, но я не возражала. Мне пришло в голову взять его за руки, но даже думать об этом было слишком тяжело. Сейчас и так хватало проблем. Он никуда не денется.
        - И вообще,  - сказала я ему, словно продолжая прерванный разговор,  - такими темпами мне остается только подождать, и ты сам на меня свалишься.
        Он ничего не ответил, но глаза его засияли.
        На следующее утро я умывалась и смазывала чешую нарочито медленно, оттягивая урок у принцессы Глиссельды. Было страшно, что Киггс рассказал ей о моем поведении. Когда же я наконец явилась в южную гостиную, принцессы там не оказалось. Я села за клавесин и начала играть, чтобы успокоить нервы; звучание этого инструмента было словно ванна, полная теплой воды.
        Но сегодня вода была холодной.
        Явился слуга с посланием от принцессы - она отменяла урок без всякого объяснения. Я долго вглядывалась в записку, словно почерк мог рассказать мне что-нибудь о ее настроении, но куда там - я даже не знала, сама ли она ее написала.
        Возможно, это было наказание за оскорбление, нанесенное ее кузену? Вполне может быть, и уж точно заслуженное. Весь остаток дня я провела, стараясь не думать об этом. Выполняла (мрачно) поручения Виридиуса, оттачивала (надувшись) исполнение гимнов, следила за установкой сцены (хмуро) в главном зале, заканчивала составлять (печально) программу приветственной церемонии, до которой оставалось всего два дня. Я загрузила себя (подавленно) работой, чтобы заглушить чувство, которое (отчаянно) охватывало меня, стоило хоть на секунду остановиться.
        Настал вечер. Я направилась в северную башню на ужин. Самый короткий путь из покоев Виридиуса проходил через официальные помещения: кабинет королевы, тронный зал, зал совета. Я всегда спешила пройти мимо; в таких местах как раз была вероятность наткнуться на отца. Сегодня, словно услышав, как я о нем думаю, папа появился прямо у меня на пути: вышел из зала совета, что-то увлеченно обсуждая с самой королевой.
        Он меня увидел - у нас друг на друга нюх - но притворился, что нет. Мне совершенно не нравилась перспектива, чтобы сама королева обратила на меня его внимание, решив, что он меня не заметил, так что я нырнула подальше от позора в узенький боковой коридор и затаилась за статуей королевы Белондвег. Не то чтобы я спряталась - просто убралась с дороги, чтобы меня нельзя было заметить, не выискивая. Следом из зала появились другие высокопоставленные лица: дама Окра Кармин, леди Коронги и принц Люциан Киггс - все трое прошли мимо моего коридора, не бросив туда и взгляда.
        - За кем это мы тут шпионим?  - весело спросили у меня за спиной.
        Я подпрыгнула. На меня, лучась улыбкой, смотрела принцесса Глиссельда.
        - Из зала совета ведет тайная дверь. Я хотела сбежать от сушеной кочерыжки - леди Коронги. Она уже прошла?
        Ее привычное непробиваемое дружелюбие сейчас настолько меня изумило, что я смогла лишь кивнуть. Она едва не танцевала от восторга, потряхивая золотыми кудрями, обрамляющими лицо.
        - Прости, что пришлось пропустить урок, Фина, мы были ужасно заняты. Совет сегодня оказался такой интересный, я отлично себя показала - во многом благодаря тебе.
        - Это… это чудесно. Что случилось?
        - В замок явились два рыцаря!  - Она едва сдерживала возбуждение; ладони у нее трепетали, будто две нервные маленькие птицы. Мимоходом они присели мне на левую руку, но я умудрилась не скорчить гримасу.  - Они утверждают, что видели дракона в его истинном обличии! Правда, ужасно?
        Да уж, настолько ужасно, что у нее улыбка до ушей растянулась. Вот же странная принцесса.
        Я заметила, что ощупываю чешуйчатое запястье, и торопливо скрестила руки на груди.
        - У принца Руфуса пропала голова,  - почти прошептала я, размышляя вслух.
        - Как будто ее откусили, ага,  - сказала принцесса Глиссельда, энергично кивая.
        - Совет подозревает, что между этим драконом и его смертью есть связь?
        - Бабуле это не нравится, но других вариантов просто нет, тебе не кажется?  - сказала она, подпрыгивая на пятках.  - У нас сейчас перерыв на ужин, но потом мы весь вечер будем решать, что делать дальше.
        Я опять теребила запястье. Пришлось зажать ладонь подмышкой. «Прекрати, рука. Ты наказана».
        - Но я тебе не рассказала самое интересное!  - Глиссельда положила руку на грудь, словно собиралась держать речь.  - Я взяла слово и сказала совету, что драконы видят в нас любопытных тараканов и что некоторые из них смотрят на мирный договор как на уловку! Может быть, они вообще замышляют сровнять страну тараканов с землей!
        У меня отпала челюсть. Может, поэтому гувернантка ничего с ней не обсуждала: стоило подать ей мысль, а она уже додумала целый заговор!
        - И… и как они восприняли?
        - Все просто упали. Леди Коронги промямлила какую-то глупость про то, что драконы повержены и деморализованы, но только выставила себя на посмешище. По-моему, мы заставили их задуматься!
        - Мы?
        Святой Маша со своим камнем! Теперь все будут считать, что я забиваю голову принцессы безумными идеями. Да, я привела аналогию с тараканами, но про то, чтобы сжечь их дотла - не говоря уже о соглашении как уловке!  - она сама присочинила.
        - Ну, я не упомянула, что это твоя теория, если ты на это рассчитываешь,  - хмыкнула она.
        - Да нет, ничего страшного,  - ответила я поспешно.  - Можете и дальше не упоминать!
        Ее лицо вдруг приобрело суровое выражение.
        - Дальше еще посмотрим. Ты умная. Это полезно. Кое-кто мог бы это качество в тебе оценить. Вообще-то,  - наклонилась она ко мне,  - кое-кто уже ценит. И ты очень зря настраиваешь этого человека против себя.
        У меня едва глаза не вылезли. Она говорила о Киггсе - тут никаких сомнений быть не могло. Я присела в глубоком реверансе, и принцесса снова улыбнулась,  - ее миниатюрное лицо не было создано для суровости - а потом оставила меня наедине с моими мыслями и сожалениями.


        По пути на ужин я обдумывала новости. Неизвестный дракон в небе Горедда - это было нечто беспрецедентное. Кто должен этим заниматься? Я хорошо знала текст соглашения, но этот конкретный пункт там не упоминался. Мы, гореддцы, конечно, постарались бы убедить драконов разобраться - но у них не было бы иного выхода, кроме как отправиться за ним в своей естественной форме. А это абсолютно неприемлемо. Но что тогда?
        Мы во многом рассчитывали на содействие драконов в претворении договора в жизнь. Если бы даже несколько сааров отказались его выполнять, нам бы ничего не оставалось, кроме как искать помощи у остальных. Но в таком случае мы буквально приглашали их сражаться в небе над нашими домами.
        Я замедлила шаг. Этот дракон был не единственной проблемой. Мой собственный дед, изгнанный генерал Имланн, явился на похороны и прислал Орме монету. Быть может, по всей стране незарегистрированные драконы под прикрытием рыскают без колокольчика, смешавшись с толпой?
        Или все-таки только один? Возможно, рыцари видели самого Имланна?
        Неужели принца Руфуса убил мой дед?
        От этой мысли у меня внутри все смешалось; я едва не передумала идти на ужин, но сделала глубокий вдох и приказала себе двигаться дальше. Сплетни в трапезной могли помочь прояснить ситуацию, если только тут было что прояснять.
        Пройдя через длинный зал, я подошла к столу музыкантов и втиснулась на скамью. Остальные уже были заняты разговором и едва заметили мое появление.
        - Двадцать лет прятались… старики вообще в своем уме?  - промычал Гантард с полным ртом бланманже.  - Наверное, аиста в небе заметили и приняли за дракона!
        - Да просто мутят воду, чтобы помешать приезду Комонота, как Сыны,  - сказал барабанщик, выковыривая изюм из рагу.  - И не то чтобы я их не понимал. У меня что, у одного волосы дыбом встают, как подумаю, что среди нас как ни в чем не бывало бродят драконы?
        Все нестройным хором обернулись посмотреть на стол сааров, за которым вместе ужинали мелкие чины драконьего посольства. Сегодня их было восемь; все как один сидели прямо, будто со штырями в спинах, и почти не разговаривали. Слуги обходили тот угол стороной; если требовалась добавка, посуду в кухню возвращал один из саарантраи. Ели они хлеб и корнеплоды, пили только воду - и то по чуть-чуть, будто суровые монахи или особенно аскетичные самсамцы.
        - Откуда нам знать, что они все носят колокольчик? Один из них может сидеть за этим самым столом, а нам и невдомек!
        Музыканты оглядели друг друга с подозрением. Я поозиралась вместе со всеми, но любопытство все же победило:
        - А что в итоге стало с рыцарями? Их отпустили восвояси?
        - Ага, изгнанников, которые наверняка будут сеять смуту?  - усмехнулся Гантард.  - Заперли в восточном подвале, потому что главная башня под завязку набита винными бочками в честь очень важного дня.
        - Сохрани меня Сьюкре! Что же это, интересно, за день?  - спросил кто-то со смехом.
        - Да тот, когда твоя мама разделит ложе с сааром и снесет яйцо. Омлета хватит на всех!
        Я автоматически рассмеялась вместе с остальными.
        Разговор зашел о концертном графике, и на мою голову вдруг посыпались вопросы. Но у меня как раз появилась идея, и я была слишком занята размышлениями, чтобы сосредоточиться на них. Поэтому пришлось сказать всем, чтобы следили за объявлениями на двери репетиционной. Отправив остатки ужина собачкам под стол, я поднялась со скамьи.
        - Серафина, погодите!  - воскликнул Гантард.  - Ребята! А ну, как мы собирались отблагодарить госпожу Серафину за все ее труды?
        Он дунул в свисток-камертон, пока остальные торопливо дожевывали еду и запивали глотком вина.
        А потом, к великому удовольствию остальных трапезничающих, за исключением саарантраи, они затянули песню:
        О, дева Серафина,
        Пойдешь ли за меня?
        Ты в сердце поразила
        Меня средь бела дня!

        На язычок остра ты,
        Мудра, и без опаски
        Умеешь старику дерзить
        В его свинячьи глазки!

        - Ура Серафине!  - прокричали музыканты напоследок.
        - Которая бесстрашно укрощает Виридиуса, пока мы стоим в сторонке!  - добавил какой-то одинокий умник.
        Все разразились хохотом. Помахав им рукой на прощание, я улыбнулась - на этот раз искренне - и не могла согнать ухмылку с лица всю дорогу до восточного крыла. За ужином мне пришло в голову, что рыцари могли запомнить какие-то приметы, по которым Орма сумел бы узнать в том драконе Имланна. Если так, у меня появились бы реальные, убедительные доказательства для Люциана Киггса, а не просто монета, опасения одного дракона и расплывчатое описание.
        Тогда, возможно, я бы сумела собрать в кулак все свое мужество и поговорить с принцем. Мне как минимум нужно было перед ним извиниться.
        На лестнице в восточный подвал обнаружился одинокий стражник. Я немного расправила плечи и стерла остатки улыбки с лица; чтобы провернуть задуманное, требовалась вся серьезность, на какую я только была способна. Уже на подходе я попыталась шагать тверже, уверенно стуча ногами по камням.
        - Простите,  - начала я.  - Капитан Киггс уже здесь?
        Стражник покрутил ус.
        - При мне не проходил, но моя вахта только-только началась. Может статься, он и внизу.
        Лучше бы его там не оказалось, но если и так, что ж, я была к этому готова.
        - Кто там внизу караулит? Джон?  - Хорошее имя «Джон». Распространенное.
        У него слегка округлились глаза.
        - Ага, Джон Сэддлхорн. И Майки Карась.
        Я кивнула с таким видом, будто знала обоих.
        - Ну, тогда ладно, их я и сама могу спросить. Если придет капитан Киггс, передайте ему, пожалуйста, что я уже внизу.
        - Погодите,  - сказал он.  - В каком это смысле? Вы кто?
        В ответ я посмотрела на него слегка удивленно.
        - Серафина Домбей, дочь почтенного адвоката Клода Домбей, королевского эксперта по соглашению Комонота. Капитан хотел спросить моего мнения о словах рыцарей. Я что, не туда пришла? Мне сказали, их держат здесь.
        Стражник с озадаченным видом почесал голову под шлемом. Похоже, у него не было особого приказа никого не пускать вниз, но он все равно подозревал, что нельзя.
        - Пойдемте со мной, если хотите,  - предложила я.  - Мне нужно задать рыцарям несколько вопросов о драконе, которого они видели. Есть надежда, что его можно опознать.
        Он поколебался, но наконец согласился сопровождать меня вниз. Там перед толстой деревянной дверью сидели двое охранников и играли в царь-рыбу на перевернутой бочке; при виде нас они недоуменно опустили карты. Мой охранник указал большим пальцем в сторону лестницы.
        - Майки, покарауль-ка наверху. Когда придет капитан, скажи, что дева Домбей уже тут.
        - А чего случилось-то?  - спросил тот, которого звали Джон, когда мой стражник отпер дверь.
        - Ей поручили допросить заключенных. Я пойду внутрь, а ты оставайся тут.
        Меня его присутствие не устраивало, но придумать, как ему помешать, я не успела.
        - Вы идете ради моей безопасности? Они что, агрессивны?
        Он рассмеялся.
        - Девушка, да они же старики. Вам придется говорить погромче.
        Два рыцаря сидели на соломенных тюфяках и моргали от яркого света. Я слегка поклонилась, держась поближе к двери. Они оказались не такими дряхлыми, как мне представилось по описанию. Седые и костлявые, рыцари все же сохраняли еще некоторую жилистую силу; если судить по яркости их глаз, «беспомощных старцев» эти двое только изображали.
        - Что это у тебя тут, парень?  - спросил тот из рыцарей, что был поплотнее - лысый и усатый.  - Вы теперь заключенных женщинами снабжаете, или это какой-то новомодный способ заставить нас говорить?
        Его слова порочили мою добродетель, и мне следовало бы оскорбиться, но почему-то от этой мысли стало смешно. Я ведь могла бы сделать карьеру в качестве пыточного орудия! Сначала соблазняла бы заключенных, а потом показывала бы им чешую! Они бы от ужаса тут же во всем признавались.
        Стражник покраснел.
        - Имейте уважение!  - выпалил он сквозь усы.  - Она здесь от имени капитана Киггса и советника Домбей. Отвечайте на ее вопросы должным образом, иначе найдем вам квартиру похуже, дедуля.
        - Ничего страшного,  - вмешалась я.  - Не могли бы вы нас оставить?
        - Дева Домбей, вы же слышали, что он только что сказал. Это будет нехорошо!
        - Отлично все будет,  - заверила я успокаивающе.  - Капитан Киггс вот-вот появится.
        Он воткнул факел в держатель на стене и оставил меня, ворча себе под нос. По комнате, которая большую часть времени служила кладовкой, были разбросаны бочонки; я подтянула один поближе, села и тепло улыбнулась старикам.
        - Кто из вас кто?  - спросила я, додумавшись, что если бы пришла сюда с разрешения, то мне были бы уже известны их имена. К моей неловкости, я узнала тощего рыцаря, который еще не подавал голоса. Это он отгонял от меня Орму в тот кошмарный день пять лет назад, когда я наткнулась на драконье шествие, и помог Маурицио отнести меня домой. С тех пор я немало вытянулась, к тому же он был стар; я понадеялась, что он меня не помнит.
        - Сэр Карал Халфхолдер,  - представился он, выпрямив спину. Одежда на нем была крестьянская: рубаха, деревянные башмаки, все грязное и потрепанное, но выражение лица выдавало человека благородного.  - Мой собрат по оружию, сэр Катберт Петтибоун.
        Этот самый сэр Катберт как раз и принял меня за потаскуху. Теперь же он поклонился и сказал:
        - Прошу прощения, дева Домбей. Мне не следовало вести себя так неучтиво.
        Сэр Карал попытался упредить мой следующий вопрос:
        - Мы никогда не расскажем, где прячутся наши братья!
        - Вам пришлось бы сначала нас соблазнить!  - Сэр Катберт покрутил ус. Сэр Карал прожег его взглядом, и рыцарь воскликнул: - Она улыбается! Понимает, что я шучу!
        Я и вправду понимала. И почему-то мне до сих пор было смешно. Старики, десятилетиями сидевшие в подполье в компании таких же стариков, посчитали меня достойной флирта. Ну, хоть что-то.
        - Корона уже знает, где прячется ваш орден.  - Собственно, я подозревала, что так и есть.  - Это меня не интересует. Я хочу знать, где вы видели дракона.
        - Прямо у самого лагеря!  - ответил сэр Карал.  - Мы уже говорили!
        О-оу. Если бы меня прислали сюда официально, мне это было бы известно. Я попыталась изобразить раздраженное нетерпение:
        - Откуда он прилетел? С севера? Со стороны деревни? Леса?  - Святые на Небесах, пусть там поблизости окажутся деревня и лес. В землях Горедда можно было надеяться и на то, и на другое, но кто знает.
        Однако вопрос заставил рыцарей задуматься, так что моей оплошности они не заметили.
        - Было темно,  - сказал сэр Карал, почесывая щетину на тощей цыплячьей шее.  - Но вы правы, тварь могла жить в деревне саарантрасом. Нам это в голову не пришло - мы грешили на юг, на известняковые пещеры.
        У меня упало сердце. Если было темно, они вряд ли что-то заметили.
        - Вы уверены, что это был дракон?
        Оба смерили меня презрительными взглядами.
        - Девушка,  - сказал сэр Карал,  - мы сражались в войнах. Я был левым панчем в своем отряде драконоборцев. Мне приходилось летать в небе, держась за гарпун, торчащий из драконьего бока, пока вокруг свистела пирия, и выискивать глазами, куда бы упасть помягче, когда чудище наконец загорится.
        - Всем нам приходилось,  - сказал сэр Катберт тихо, хлопнув товарища по плечу.
        - Драконов не забывают,  - рыкнул сэр Карал напоследок.  - Пусть я ослепну, оглохну и одряхлею, пусть меня разобьет паралич, но если рядом будет дракон, я все равно почую.
        Сэр Катберт слабо улыбнулся.
        - От них разит жаром и серой.
        - Злом от них разит! Даже если тело и ум мне откажут, я почую их душой!
        Его ненависть не имела никакого права так сильно меня ранить. Я с трудом сглотнула и попыталась продолжать любезным тоном:
        - А этого конкретного дракона вы хорошо разглядели? Есть подозрения, что мы знаем его, но поможет любая уточняющая деталь. Рог особой формы, например, или шрам на крыле, или окрас…
        - Было темно,  - произнес сэр Карал глухо.
        - У него дырка в правом крыле,  - вспомнил сэр Катберт.  - В самой ближней к телу перепонке. В форме… не знаю. Крысы, я бы сказал. Знаете, как они горбят спину, когда едят?  - Он изобразил позу, понял, как по-дурацки выглядит, и рассмеялся.
        Рассмеявшись в ответ, я достала угольный карандаш.
        - Нарисуйте ее на стене, пожалуйста.
        Оба рыцаря уставились на карандаш; на лицах у них большими буквами был написан ужас. Святые любовники Маша и Даан… Это же драконье изобретение.
        К счастью, они принялись негодовать не на меня, а на мирный договор.
        - Все-то они заразили, эти черви!  - воскликнул сэр Карал.  - Уже наши женщины носят с собой их проклятые штучки так спокойно, будто это нюхательные масла!
        Сэр Катберт все же принял карандаш и сделал набросок на сереющей штукатурке. Сэр Карал внес кое-какие поправки. Они немного попрепирались, но наконец остановились на форме, которая и в самом деле напоминала крысу, грызущую зерно.
        - Это его единственная отличительная черта?  - спросила я.
        - Было темно,  - повторил сэр Катберт.  - Нам повезло, что хоть что-то разглядели.
        - Надеюсь, этого окажется достаточно.  - Долгие годы знакомства с Ормой подсказывали, что шансы невелики.
        - Кого вы подозреваете?  - спросил сэр Карал, стискивая лежащие на коленях кулаки.
        - Дракона по имени Имланн.
        - Генерал Имланн, которого потом изгнали?  - уточнил сэр Катберт с неожиданным удовольствием. Оба рыцаря издали долгий и низкий свист; интервал у них получился уместно неблагозвучный.
        - Вы его знали?
        - Он же командовал пятым ардом, а?  - спросил сэр Катберт друга.
        Сэр Карал серьезно кивнул.
        - Мы сражались с пятым два раза, но до генерала я так и не добрался. У нас в лагере живет сэр Джеймс Пескод - он был специалистом по опознаванию. Вам бы лучше всего свидеться с ним. Ты-то, наверное, не спросил у сэра Джеймса, что это мог быть за дракон, а, Катберт?
        - Да в голову не пришло.
        - Жаль,  - шмыгнул носом сэр Карал.  - Все одно, как его имя вам поможет его поймать?
        Тут я поняла, что и вправду не знаю, но попыталась ответить логически:
        - Мы не сможем его поймать без помощи посольства, а они не станут помогать, если не будут уверены, что мы говорим правду. Если у нас будут улики против Имланна, это может их подстегнуть.
        Сэр Карал опасно побагровел; видно было, как у него на виске бьется жила.
        - Но ведь грязный пожиратель детей явно нарушил соглашение. Если бы у них была хоть капля совести, им хватило бы одного этого! Да будет им известно, мы свою часть этого проклятого договора выполнили! Не напали на него, хотя и могли!
        Сэр Катберт фыркнул.
        - Кто мог? Пендер и Фоуфо? Да все бы в секунду кончилось.
        Сэр Карал бросил на Катберта ядовитый взгляд.
        - Довольно разговоров. Где капитан Киггс?
        - Хороший вопрос,  - сказала я, поднимаясь и отряхивая юбки.  - Я его поищу. Спасибо за то, что уделили время, добрые рыцари.
        Сэр Карал встал и поклонился. Сэр Катберт сказал:
        - Что, вот так? Без поцелуя?
        Рассмеявшись, я послала ему воздушный поцелуй и вышла.
        Стражники снаружи, казалось, удивились, увидев меня.
        - Капитан Киггс до сих пор не прибыл, дева Домбей,  - доложил Джон, сдвинув шлем на затылок.
        Я улыбнулась, опьяненная облегчением, что дело удалось провернуть до конца. Оставалось вернуться в свои покои, поговорить с Ормой по спинетному котенку и спросить, узнает ли он по этой примете своего отца.
        - Капитана Киггса, должно быть, задержали наверху. Неважно - я уже закончила. Пойду посмотрю, не выйдет ли у меня его отыскать.
        - Далеко идти не придется,  - раздалось с лестницы.
        По ступеням резво спустился принц Люциан, и мое сердце с той же скоростью полетело в пятки.
        13

        При всем ужасе я не посмела открыто уставиться на него, чтобы не выдать себя перед стражниками; выторговывая время, присела в глубоком реверансе и медленно досчитала до трех.
        Когда мне наконец хватило духу снова поднять взгляд, я заметила, что его вся ситуация, кажется, забавляет. Он широким жестом указал на дверь.
        - Следует полагать, вы здесь закончили?
        - Да, спасибо,  - сказала я, умудрившись сдержать дрожь в голосе.  - Если вы хотите сами допросить рыцарей, мне, наверное, лучше поговорить с вами завтра утром…
        - О нет,  - сказал он непринужденно, но улыбка его застыла.  - Я предпочитаю, чтобы вы поговорили со мной сейчас. Подождите наверху, будьте так добры.
        Мне ничего не оставалось, кроме как подняться по лестнице. За моей спиной раздалось:
        - Кто помнит, как выглядит моя метка? Правильно. А у девы Домбей вы ее спросили?
        - Но, сэр, это правило должно было вступить в силу, когда прибудет Комонот!
        - Оно вступает в силу сегодня же. От моего имени позволено говорить только тем, кто покажет мою метку.
        - Так нам нельзя было ее пускать, капитан?  - спросил Джон.
        Люциан Киггс помедлил, прежде чем ответить:
        - Нет, вы послушались инстинкта, и на этот раз он вас не обманул. Но пора уже усилить охрану, ясно? Совсем скоро во дворце будет полным-полно чужаков.
        Принц начал подниматься по лестнице, и я заторопилась добраться до верха раньше него. Во взгляде, которым он окатил меня, поднявшись, уже не было ни капли веселья. Майки Карась отдал честь, Киггс кивнул в ответ, схватил меня за правый локоть и вывел в коридор.
        - На кого вы работаете?  - спросил принц, когда мы оказались вне зоны слышимости.
        Это что, вопрос с подвохом?
        - На Виридиуса.
        Принц остановился и обернулся ко мне, мрачно сведя брови.
        - Это ваш последний шанс сказать правду. Я не люблю игры в кошки-мышки. Вы пойманы с поличным, не надо хитрить.
        Небесный дом! Да он подумал, что я тут шпионю для иностранного правительства - или, возможно, для какого-то частного лица. Дракона, например. Возможно, он и не ошибся.
        - Мы можем поговорить где-нибудь не в коридоре? Пожалуйста?
        По-прежнему хмурясь, принц посмотрел в обе стороны. Восточное крыло было полно слуг и кладовок, кухонь и мастерских. Он провел меня по короткому переходу и отпер тяжелую дверь в конце, зажег фонарь от стенного факела, пропустил меня вперед и закрыл дверь за нами. Мы оказались у подножия спиральной лестницы, поднимающейся в темноту. Но, вместо того, чтобы двинуться по ней, он просто уселся на пятую ступеньку и поставил фонарь рядом.
        - Что это за место?  - спросила я, выгнув шею, чтобы заглянуть вверх.
        - Моя «гадкая башня», как ее называет Глиссельда.  - Казалось, он не склонен был обсуждать эту тему подробней. Фонарь жутковато освещал его лицо снизу, отчего интерпретировать выражение было нелегко - так или иначе, но он не улыбался.  - Было бы совсем не трудно получить мое благословение на допрос рыцарей. Вы могли просто попросить. Мне не нравится, что вы пошли туда под ложным предлогом, прикрываясь моим именем.
        - Я… я знаю, что нельзя было этого делать. Простите,  - пробормотала я. С чего это вообще показалось мне хорошей идеей? Почему я так легко бросилась обманывать совершенно незнакомых людей, а с ним самим поговорить не решилась? Я осторожно открыла кошелек, следя, чтобы из него никаким боком не показалась квигская фигурка, и отдала принцу монету.
        - Мой учитель, Орма, узнал кое-что, что может быть связано с появлением этого дракона. Я обещала ему поговорить с вами.
        Люциан Киггс молча изучил монету в свете фонаря. Раньше он был так словоохотлив, что его теперешнее молчание меня нервировало. Что ж, вполне естественно, что он встревожился, узнав, что я говорю от чужого имени. А как еще ему было реагировать? Псы небесные, я сильно просчиталась, решившись дурить его стражу.
        - Ему прислали эту монету после похорон вашего дяди,  - продолжила я упрямо.  - Орма утверждает, что она принадлежит его отцу.
        - Значит, вероятно, так оно и есть,  - сказал он, изучая решку.  - Драконы знают свои монеты наперечет.
        - Его отец - генерал Имланн, попавший в опалу и изгнанный за накопительство.
        - Накопительство обычно не наказывается изгнанием,  - заметил принц; губы его сжались в тонкую линию. Даже смутная тень - и та казалась недоверчиво-скептичной.
        - Как я понимаю, Имланн виновен и в других преступлениях тоже. Орма не вдавался в детали.  - Ну вот, я уже опять начала врать. Какой-то порочный круг.  - Он считает, что Имланн здесь, в Горедде, и возможно, планирует как-то навредить ардмагару, или саботировать торжества, или… Он не знает точно. Увы, это лишь расплывчатые предположения.
        Люциан Киггс перевел взгляд с меня на монету и обратно.
        - Вы не уверены, есть ли основания для опасений.
        - Да. Я надеялась, что в разговоре с рыцарями выясню какую-нибудь деталь, которая помогла бы Орме установить, что тем драконом был Имланн. Не хотелось тратить ваше время на догадки.
        Он сосредоточенно наклонился вперед.
        - Имланн мог желать зла моему дяде?
        Теперь ему стало интересно, это было неизмеримое облегчение.
        - Я не знаю. Совет решил, что дракон имел какое-то отношение к смерти принца Руфуса?
        - Совет мало что решил. Половина собравшихся считала, что рыцари все это придумали, чтобы всполошить людей и не допустить приезда Комонота.
        - А что думаете вы?  - не отступилась я.
        - Я думаю, что собирался поговорить с рыцарями сам, и тут вдруг выяснил, что с ними кто-то уже разговаривает от моего имени.  - Он погрозил мне пальцем, но не всерьез.  - И какие впечатления? Они вправду видели дракона?
        - Да.
        Он поднял бровь.
        - Почему вы так уверены?
        - Я… я думаю из-за деталей, которые они запомнили - и которые упустили. Увы, не могу сказать, что это больше, чем просто интуиция.
        А еще я умолчала, что сама была не новичком во вранье, и оттого имела представление о подобных вещах.
        - Не стоит так поспешно сбрасывать интуицию со счетов! Я советую своим людям прислушиваться к внутреннему голосу. Конечно, насчет вас они ошиблись.  - Он бросил на меня раздраженный взгляд, но потом, похоже, передумал.  - Поправка. Они ошиблись, поверив, что я дал вам разрешение поговорить с заключенными, но они были правы насчет вас самой.
        Как он умудрялся по-прежнему нормально ко мне относиться после того, как отвратительно я с ним обошлась? Меня окатило теплой волной стыда.
        - Про… простите меня…
        - Ничего страшного.  - Он отмахнулся от моих смущенных слов.  - В общем-то, все вышло даже удачно. Мы с вами, кажется, движемся к общей цели. И теперь, разобравшись, можем помогать друг другу.
        Он думал, что я прошу прощения за ложь, но в этом я уже покаялась.
        - И еще… э-э-э… простите за то, что я вам сказала. Вчера.
        - А!  - Он наконец улыбнулся, и тревожный узел у меня в груди ослаб.  - Вы, значит, еще и из-за этого молчали. Забудьте. Я уже забыл.
        - Я вам нагрубила!
        - А я оскорбился. Все вышло прямо как по учебнику. Но давайте оставим это в стороне, Серафина. Мы в одной команде.  - Я не поверила его легкомысленному тону, принц заметил мои сомнения и добавил: - У нас с Сельдой был о вас долгий разговор. Она удивительно красноречиво вас защищала.
        - И даже не упомянула, что я раздражительная?
        - О, конечно, упомянула. И она права.  - Его, кажется, позабавило выражение моего лица.  - Хватит дуться. Нет ничего плохого в том, чтобы укусить, если вам наступили на хвост. Вопрос только в том, что я сделал?
        Укусить… Хвост… Я скрестила руки на груди.
        - Сельда заметила, что вы не любите разговоры о личном, а я определенно пересек черту. Вот. Приношу извинения.
        Я в смущении уставилась на свои ноги.
        - Но конкретно в этом случае,  - продолжал принц,  - мне кажется, было еще кое-что. Вы ведь на самом деле ответили на мой вопрос.  - Он самодовольно откинулся на стену, будто отгадал какую-то сложную загадку.  - Я спросил, каково это - быть такой талантливой, и вы предложили мне самое прямое сравнение: так же, как быть бастардом! И, немного поразмыслив, я понял. Все пялятся на вас из-за чего-то, над чем вы не имеете власти и чего не добивались. Ваше присутствие смущает других людей. Вы всегда на виду, хоть на самом деле не хотите выделяться.
        На долю секунды у меня перехватило дыхание. Что-то внутри дрогнуло, словно струна уда, тронутая его словами, и мне почудилось, если вдохну, она умолкнет. Он не знал правды обо мне и все же понял глубоко спрятанную истину, которой никто больше не замечал. И, несмотря на нее - или, может быть, из-за нее,  - решил, что я заслуживаю доверия, заслуживаю серьезного отношения. От того, как он поверил в меня, на одно головокружительное мгновение мне захотелось стать лучше, чем на самом деле.
        Глупо позволять себе такие мысли. Я была чудовищем - и этого никак не изменить.
        Я едва не сорвалась на него, чуть было в самом деле не выпустила чудовище, но что-то меня остановило. Он не просто анализировал меня, как какой-нибудь бесстрастный дракон. Он рассказывал мне в ответ истину о себе. И она сияла, словно бриллиант. Это было необычно - и очень щедро. Если сейчас оттолкнуть этот дар, другого не будет. Я вдохнула и дрожащим голосом произнесла:
        - Спасибо, но…  - Нет, никаких «но».  - Спасибо.
        Он улыбнулся.
        - Вы не так просты, как кажется на первый взгляд. Этот вывод я сделал уже не один раз. Кто из порфирийских философов вам больше всех импонирует?
        Вопрос был такой внезапный, что я чуть не рассмеялась, но по крайней мере он наконец снова разговорился:
        - Вы узнали ту цитату, и я подумал: наконец-то человек, который читал Понфея!
        - Боюсь, недостаточно. У папы были его «Избранные сочинения»…
        - Но вы и других философов читали. Признавайтесь!  - Он в нетерпении наклонился вперед, поставив локти на колени.  - Я бы предположил, что вам нравится… Архибор. Он был так увлечен жизнью разума, что даже не потрудился проверить, работают ли его теории в реальном мире.
        - Архибор был напыщенным ослом. Я предпочитаю Неканса.
        - Этого угрюмого сухаря!  - воскликнул Киггс, хлопнув себя по ноге.  - Он заходит уж слишком далеко. Будь его воля, от нас бы не осталось ничего, кроме эфемерных бестелесных умов - так и плавали бы в эфире, полностью отделившись от материального мира.
        - Разве это было бы так уж плохо?  - спросила я сорвавшимся голосом. Он снова зацепил что-то личное - или я уже так расчувствовалась, что меня можно было задеть даже самым безобидным замечанием.
        - Просто я думал, что вам больше нравится Понфей, вот и все,  - сказал он и принялся изучать невидимое пятнышко на рукаве дублета, давая мне возможность взять себя в руки.
        - Философ-правовед?
        - Видимо, вы читали у него только ранние работы. Весь его гений раскрылся в поздних сочинениях.
        - Разве он не сошел с ума?  - Я попыталась изобразить презрительный тон, но, судя по лицу принца, промахнулась и попала прямиком в «уморительный».
        - Фина, если это было безумие, то нам о таком безумии можно только мечтать!  - воскликнул Люциан, забывшись.  - Я найду вам его последнюю книгу.  - Он снова посмотрел на меня, и его глаза сверкнули в свете фонаря - или, быть может, то был отблеск горевшего внутри радостного предвкушения.
        Этот энтузиазм невозможно ему шел. Я поняла, что пялюсь, и опустила взгляд на руки.
        Принц кашлянул и поднялся, спрятав монету в камзол.
        - Так. Ладно. Завтра утром отнесу монету Ормы к Эскар - посмотрим, что она скажет. С моей-то везучестью в посольстве наверняка решат, что мы укрываем преступника; вряд ли она простила мне нерасторопность с тем новоперекинувшимся - да и приглашение на танец тоже, если на то пошло. Расскажите своему учителю подробности, которые узнали у рыцарей, я буду очень признателен. Если бы нам удалось вычислить нарушителя, мы могли бы убедить посольство, что прилагаем все усилия к… Я собирался сказать «к поддержанию порядка», но для этого уже поздновато, пожалуй?
        - Значит, до завтра,  - сказала я и мысленно схватилась за голову. Это принц должен был меня отпускать, а не наоборот. Меня передернуло от собственной наглости.
        Но он, казалось, не заметил нарушения этикета. Я присела в реверансе, чтобы сгладить неловкость. Он улыбнулся и открыл передо мной дверь башни. Отчаянно барахтаясь в хаосе мыслей, я попыталась придумать, что еще сказать ему перед уходом, но в голове внезапно наступила пустота.
        - Доброго вечера, Серафина.  - И принц закрыл дверь.
        Раздались и затихли шаги - он поднялся в башню. Что он там делал? Это было не мое дело, конечно, но я несколько мгновений держала руку на дубовой двери.
        И так долго простояла неподвижно, что едва не выпрыгнула из шкуры, когда рядом раздался голос:
        - Госпожа концертмейстер? Вам плохо?
        За спиной у меня обнаружился один из музыкантов - тощий сакбутист, чье имя я никак не могла запомнить. Видимо, проходил мимо и заметил мой коматозный вид. Он нерешительно приблизился.
        - Могу я чем-нибудь помочь?
        - Нет,  - прохрипела я гулко, словно нарушая многолетний обет молчания.  - Спасибо.
        А потом, опустив голову, смущенно обогнула его и поспешила обратно в тот коридор, что вел к моим покоям.
        14

        На следующий день был канун прибытия Комонота, и Виридиус собирался зарепетировать нас до полусмерти. Пришлось подняться еще раньше обычного - надо было первым делом связаться с Ормой, чтобы потом передать Киггсу его слова. Я сыграла на спинете наш аккорд и принялась ждать, обжигая язык чаем и раздумывая, где искать Киггса в это время дня. У него был кабинет рядом с главным караульным помещением, но ведь он и в городе проводил много времени.
        Когда спинетный котенок наконец заговорил, я так испугалась, что чуть чашку не выронила.
        - Не могу разговаривать,  - прогудел голос Ормы.  - Нянчусь с Базиндом.
        Я совсем забыла о новоперекинувшемся.
        - А когда сможешь?
        - Вечером? Поужинаем в «Скате и молоте»? В шесть?
        - Ладно, только давай в семь. Виридиус сегодня планирует стегать нас, пока кровью не истечем.
        - Договорились. Не ешь это!
        Я перевела взгляд на чашку и обратно.
        - Что не есть?
        - Да не ты. Базинд.
        Из котенка раздался треск, и он отключился.
        Я со вздохом отодвинулась от инструмента, и тут зазвонили большие башенные часы в центральном дворе. У меня было более чем достаточно времени для утреннего ритуала и завтрака. Одним делом меньше - что ж, даже и хорошо. По крайней мере сегодня Виридиус не будет мной недоволен.
        В огромный главный зал замка Оризон я прибыла рано и в полной готовности. На сцене роились плотники, что вряд ли можно было считать хорошим знаком, а вот от старого подагрика было ни слуху ни духу. Музыканты сновали повсюду, будто муравьи, но Виридиуса нигде не обнаружилось.
        Наконец приполз его флегматичный слуга, Мариус, с весточкой для меня:
        - Господина здесь нет.
        - То есть как это нет? У нас генеральная репетиция.
        Мариус нервно откашлялся.
        - Дословно он сказал следующее: «Передай Серафине, что я оставляю все в ее более чем надежных руках. Не забудьте отрепетировать входы и уходы со сцены!»
        Я удержалась от того, чтобы произнести первое слово, которое пришло мне в голову. И второе тоже.
        - Так где он?
        Старик втянул седую голову в плечи; видимо, тон у меня вышел не самый мягкий.
        - В соборе. У его протеже были какие-то проблемы…
        - У Ларса?  - Кто-то с особенно острым слухом замер у меня за плечом. Я понизила голос.  - Какие именно проблемы?
        Слуга Виридиуса пожал плечами.
        - Господин не сказал.
        - Те же, что обычно, не сомневаюсь,  - усмехнулся граф Йозеф позади нас.  - Загулял, понавел в собор своих грязных радт-граусер, напился и разломал собственный инструмент.
        «Красных-женщин» я поняла.
        - У нас в Горедде они носят черные и желтые полосы.  - Я попыталась прикрыть негодование шуткой.  - Но вы, полагаю, это и так не понаслышке знаете.
        Граф провел языком по идеальным зубам и поправил кружевные манжеты.
        - Обычно я бы не стал тратить время, но вы мне нравитесь, граусляйн. Держитесь подальше от Ларса. Он даанит, лжец и ходячая проблема. И вообще - едва человек.
        - Виридиус доверяет ему.
        - Мастер Виридиус питает к нему опасную слабость,  - сказал граф.  - Ни он, ни вы не понимаете, что он такое. Я каждый день молюсь, чтобы святой Огдо поразил его.
        Ужасно хотелось сказать, что я прекрасно понимаю, что Ларс такое, и не ставлю это ему в вину, но я решилась лишь на такие слова:
        - Мне все равно, что вы думаете. Он мой друг. Я не желаю больше слушать эту клевету.
        Тут он вдруг без спросу обвил меня рукой вокруг пояса; я попыталась вырваться, но он вцепился почище краба.
        - Вы - самая милая и невинная из всех граусляйнер,  - пробормотал он.  - Но в этом мире есть люди, которые совершают такие противоестественные ужасы, каких ваше наивное воображение не способно даже представить. Он - ваш страшнейший кошмар. Послушайтесь моего совета и держитесь от него подальше. Иначе я за вас боюсь.
        Он наклонился и поцеловал меня в ухо, будто чтобы убедиться в моем повиновении, но тут же резко отодвинулся.
        - Что это за странные духи у вас?
        - Отпустите меня,  - процедила я сквозь стиснутые зубы.
        Йозеф надменно фыркнул, разжал хватку и гордо зашагал прочь, ни разу не оглянувшись.
        Я подавила нахлынувшую панику. Он меня учуял. Но понял ли, что это запах саара?
        Собрав все достоинство, которое во мне еще осталось после этого отвратительного тисканья, я двинулась к сбившимся в стадо исполнителям, готовая спустить на них своего внутреннего Виридиуса. В конце концов, они и не ждали ничего иного.
        Сцена выглядела прекрасно, но оказалась некрепкой в районе люка, что мы выяснили опытным путем, когда к нашей тревоге из хора одновременно исчезли пять басов. Я наорала на плотников и продолжила пытать хор на другом конце зала, пока они занимались починкой. Потом сломался механизм занавеса, с танцора на ходулях посреди джиги свалился костюм,  - что при других обстоятельствах было бы смешно,  - а Йозеф, исполняя соло, постоянно съезжал в минор.
        Последнее меня даже не порадовало; я подозревала, что это просто уловка, чтобы притянуть мой взгляд, и мрачно смотрела в другую сторону.
        Для генеральной репетиции все прошло очень даже гладко, но все же не настолько, чтобы поднять мне настроение. Я медведем рычала на всех подряд - и заслуженно, и не по делу. Странствующие артисты, казалось, нервничали, но мои придворные музыканты только веселились - Виридиус из меня даже в самом отвратном расположении духа выходил неубедительный. Да еще обрывки вчерашней хвалебной песни то и дело раздавались за спиной, стоило пройти мимо - тут уж трудно было удержать хмурое выражение лица.
        Наконец наступил вечер, и мои музыканты решили, что пришло время отказаться работать. В итоге, конечно, они просто кучей собрались в зале и принялись пиликать для души. Музыка становится тяжким трудом только тогда, когда кто-то заставляет тебя играть. Мне бы хотелось присоединиться - и, по ощущениям, я это более чем заслужила - но меня ждал Орма. Укутавшись потеплее, я спустилась в город.
        Мне никогда не было особенно уютно среди незнакомых людей, дыма, болтовни и шума, но теплу таверны я все же обрадовалась. Очаг и лампы давали маловато света, так что пришлось внимательно оглядеть все столы, чтобы убедиться, что Орма еще не пришел. Я устроилась поближе к огню, заказала ячменный отвар, чем вызвала презрительное удивление служанки, и уселась ждать.
        Опаздывать было не в привычках Ормы. Я пила медленно, стараясь не смотреть вокруг, пока шум у двери не стал настолько громким, что поневоле привлек мое внимание.
        - Нечего этих сюда водить,  - прорычал бармен и вышел из-за стойки, подтянув в качестве подмоги крепкого повара. Я обернулась посмотреть; на входе, расстегивая пряжку плаща, стоял Орма. За ним маячил Базинд, жалобно звенящий колокольчиком. Завсегдатаи за столами возле двери сделали знак святого Огдо или прижали к носам ароматические мешочки с травами, словно отгоняя заразу.
        Бармен скрестил руки на темном фартуке.
        - У нас приличное заведение. Мы обслуживали таких гостей, как баронет Мэдоуберн и графиня дю Параде.
        - Недавно?  - удивился Орма, слегка округлив глаза. Бармен принял это за неуважение и выпятил грудь; повар провел пальцем по лезвию разделочного ножа.
        К этому времени я уже вскочила на ноги и хлопнула на стол монету.
        - Идите обратно на улицу!
        Свежий ночной воздух, когда я наконец до него добралась, оказался даже приятен; хотя о сгорбленном силуэте Базинда того же сказать было нельзя.
        - Зачем ты привел его с собой?  - спросила я сердито, двинувшись прочь по пустой улице.  - Понятно же было, что его не станут обслуживать.
        Орма открыл рот, но Базинд заговорил первым:
        - Куда учитель, туда и я.
        Орма пожал плечами.
        - Есть много мест, куда нас пустят.
        Может, их и много, но все они - в одной части города.


        Формально после захода солнца Квигхол был закрыт. Только две улицы вели в то, что когда-то называлось тупиком святого Иобертуса; на обеих поставили высокие кованые ворота, которые королевская стража каждый вечер очень торжественно запирала на висячий замок. Естественно, у зданий, стоявших перед площадью, были задние двери, поэтому, чтобы попасть внутрь или наружу, нужно было просто пройти через лавку, таверну или дом, полный квигов - к тому же всегда можно было воспользоваться подземными тоннелями. Недовольные саарантраи называли Квигхол тюрьмой. Что ж, это была на редкость вольная тюрьма.
        Когда-то там была церковь святого Иобертуса, потом приход перерос здание, и на той стороне реки, где было больше места, построили новую церковь святого Иобертуса. После заключения соглашения Комонота некоторые из драконов решили основать коллегию, чтобы дать толчок предложенному договором межвидовому обмену знаниями. Старая церковь святого Иобертуса оказалась крупнейшим заброшенным зданием, которое им удалось найти. Пока освобожденные от колокольчика исследователи, такие как Орма, сновали среди нас, изучая наши таинственные обычаи, другие ученые, щеголяющие и колокольчиком, и ученой степенью, являлись в Бертс (как его теперь называли) преподавать свои науки отсталым людям.
        Учеников у них было немного - и еще меньше среди них было тех, кто готов был открыто называться их студентом. В Бертсе обучали лучших врачей, но редкий пациент соглашался, чтобы доктор лечил его по жутким драконьим методикам. Делу не помог и недавний скандал со вскрытием трупов. Беспорядки начались по всему городу и чуть было не превратились в кровавую резню; народ требовал возмездия для саарантраи - и студентов - которые осмелились осквернить человеческие останки. Был суд, и мой отец как обычно оказался в эпицентре событий. Вскрытия запретили, нескольких драконов сослали обратно в Танамут, но врачи продолжали практиковаться тайком.
        Я была в Квигхоле лишь однажды - Орма взял меня с собой за мазью от зуда. Приличной молодой девушке не стоило показываться в подобном месте, и отец настаивал, чтобы я избегала этого района. Хоть мне и приходилось множество раз обходить или вовсе игнорировать его наставления, этот приказ я охотно соблюдала.
        Орма повел нас в переулок, отпер ворота, потянув за щеколду с внутренней стороны, и привел нас в чей-то грязный огород. Под ногами чавкали вялые стебли кабачков. За одной загородкой хрюкала свинья, за другой было полно гниющих овощей. Мне в голову пришла неприятная мысль, что в любой момент на нас может броситься хозяин с вилами, но Орма спокойно прошел прямо к двери и постучал три раза. Никто не ответил. Он постучал еще три раза, а потом поскреб облетающую краску ногтями.
        В двери открылось окошко.
        - Кто там?  - спросил скрипучий голос.
        - Хорек,  - сказал Орма.  - Пришел спугнуть норку.
        Дверь распахнулась; в проеме стояла старуха с широкой беззубой ухмылкой. Я вслед за Ормой спустилась вниз по лестнице в зловонный полумрак. Целью нашего путешествия оказался влажный, вонючий погреб, освещенный широким очагом, маленькими лампами и подвесным светильником в форме русалки с рогами. Русалка демонстрировала всему свету обнаженную грудь, а в руках, словно клинки, держала две свечи. Она таращилась на меня так, будто распознала во мне чудовище и изумилась появлению сестры по несчастью.
        Глаза постепенно привыкли к темноте. Это оказалось что-то вроде подпольного паба. Повсюду стояли шаткие столы, за которыми теснились самые разнообразные посетители - люди, саарантраи и квигутли. Люди и драконы сидели вместе, ученики увлеченно разговаривали с учителями. Вон там саар демонстрировал принцип поверхностного натяжения - Зейд мне тоже его объясняла, еще до того знаменитого ликбеза по гравитации,  - поставив стакан воды вверх ногами, и только лист пергамента отделял внимательных учеников от холодного душа. В другом углу проходило спонтанное вскрытие какого-то небольшого млекопитающего. Или ужин. Или и то, и другое.
        Никто не приходил в Квигхол без нужды; я общалась с саарантраи чаще, чем большинство людей, но даже я была здесь лишь однажды. И никогда еще не видела оба моих… моих народа в таком взаимодействии. Это оказалось даже немного слишком. Ученики-люди не особенно общались с квигутлями, но все же удивительно, как спокойно они относились к их присутствию. Никто не отправлял обратно еду, которую тронул квиг - там даже были официанты-квиги!  - и никто не визжал, обнаружив квига под столом. Квигутли висели на стропилах и стенах; некоторые собрались за столами с саарантраи. Общее зловоние несомненно исходило от их дыхания, но запах быстро потерял резкость. К тому времени как мы нашли стол, я уже почти ничего не чувствовала.
        Орма пошел заказать нам ужин, оставив меня наедине с Базиндом. Наш стол был покрыт уравнениями. Я сделала вид, что смотрю на исписанную мелом поверхность, чтобы иметь возможность краем глаза изучить новоперекинувшегося. Тот вяло уставился на соседний стол, полный квигов.
        Говорить с Ормой в присутствии Базинда было нельзя, но я не знала, как от него избавиться.
        Проследив за взглядом саара, я ахнула. Сидящие за соседним столом квиги высунули языки; с них сыпались искры. Было непросто что-то разглядеть в полумраке, но они, кажется, колдовали над бутылкой: плавили стекло, направляя жар с языков и растягивая его, как ириску. Длинные пальцы их спинных рук - тонких, ловких конечностей, которые были у них на месте крыльев,  - казались нечувствительными к жару. Они вытягивали стекло в ниточки, нагревали снова и сворачивали в замысловатые конструкции.
        Вернулся Орма, принеся напитки, и вслед за мной посмотрел на прядущих стекло квигутлей. Они сплели из зеленых стеклянных нитей полое яйцо размером с корзину.
        - Почему их не нанимают стеклодувы?  - спросила я.
        - Почему их не нанимают ювелиры?  - парировал Орма, подавая Базинду чашку ячменного отвара.  - Как минимум, они не станут добровольно следовать указаниям.
        - Как же вы, саары, не видите?  - поразилась я, любуясь их мерцающим творением.  - Квиги создают произведения искусства.
        - Это не искусство,  - сказал Орма категорично.
        - Тебе-то откуда знать?
        Его брови сошлись на переносице.
        - Они не ценят его так, как ценил бы человек. В нем нет смысла.  - Один из квигов забрался на стол и попытался сесть на стеклянное яйцо. Оно разлетелось на тысячу осколков.  - Видишь?
        Я подумала о ящерице с человеческим лицом, которая скрывалась у меня кошельке, и засомневалась в его словах. Статуэтка определенно несла какой-то смысл.
        К квигам, размахивая метлой и бранясь, подбежал бармен, и они бросились врассыпную - кто под стол, кто на стены.
        - А ну прибирайте!  - вопил он.  - Если собираетесь прыгать как мартышки, я вас больше сюда не пущу!
        Квиги, шепеляво ругаясь, все же сползлись обратно и убрали за столом. Они подобрали осколки стекла липкими пальцами передних рук, складывая их в рот, потом разжевали и выплюнули расплавленные шипящие шарики в стакан с пивом.
        На нашем столе тоже стоял стакан пива - заказанный Ормой. Базинд заграбастал его и сунул туда нос, нюхая, а когда поднял голову, на кончике носа у него висела капля.
        - Это опьяняющий напиток. Мне следует доложить о тебе.
        - Припомни девятый пункт освобождающих документов,  - спокойно сказал Орма.
        - «Ученый, работающий инкогнито, имеет право обходить нормативные протоколы номер двадцать два и двадцать семь, а также другие подобные, если сочтет это необходимым для успешного поддержания маскировки»?
        - Этот самый.
        Базинд продолжал:
        - «Пункт девять, подпункт „а“: вышеупомянутый ученый обязан подать заявление формы 89XQ на каждый случай нарушения и может подвергнуться психологической проверке и/или будет призван объяснить свои действия перед Советом цензоров».
        - Довольно, Базинд,  - сказал Орма. Но в тот же момент, словно постарались святые покровители комедии, квигутль-официант принес нам ужин: рагу из баранины для меня, суп из репы и лука-порея для Базинда, а для моего дяди - толстую вареную колбаску.
        - Скажи, для каждого элемента нужно заполнять отдельную форму, или можно колбасу и пиво провести как одну трапезу?  - спросил Базинд с удивительной едкостью.
        - Если уже перешел лимит проверки, то в отдельные,  - ответил Орма и сделал глоток.  - Можешь помочь мне их заполнить, когда вернемся.
        - Эскар говорит, у всех этих правил есть причины,  - прохрипел Базинд.  - Нужно носить одежду, чтобы не пугать людей. Нельзя мазать кожу сливочным маслом, если она зудит, потому что это оскорбляет мою квартирную хозяйку. Точно так же нельзя есть мясо животных, чтобы не разжигать аппетит в присутствии дичи.  - Базинд бросил на меня взгляд своих кошмарных выпученных глаз.
        - Суть в этом, да,  - кивнул Орма.  - Но, по моему опыту, на практике такого эффекта нет - особенно если мы говорим о колбасе, которая вообще мало чем напоминает мясо.
        Базинд оглядел тусклый подвал, полный саарантраи, и пробормотал:
        - Мне бы следовало доложить обо всех здесь.
        Проигнорировав эту реплику, Орма вытащил из складок камзола небольшую горсть монет, опустил руку под стол и позвенел ими. Через мгновение пол вокруг нас кишел квигами - они ползали под столом, увиваясь вокруг наших лодыжек, будто змеи. Это было уже чуточку слишком, даже для меня.
        Орма разбросал монеты под ногами, словно кормил кур; квиги засуетились, замерли на секунду, а потом принялись роиться вокруг Базинда.
        - Ничего подобного,  - сказал тот в замешательстве.  - Оставьте меня в покое.
        Я таращилась на новоперекинувшегося, не догадываясь, что задумал Орма, пока он не схватил меня за руку и не вытащил из-за стола.
        - Я знаю квигскую систему жестов,  - прошептал он.  - Я сказал им, что у Базинда дома сокровища. Если есть новости, выкладывай скорее.
        - Я показала Киггсу монету и рассказала о твоих опасениях.
        - И?
        - Где-то за городом заметили дракона. Двое рыцарей явились во дворец сообщить об этом. Я их допросила. Они говорят, что у дракона была примета на левом крыле - дыра в форме крысы. У твоего отца были подобные…
        - Когда-то он поранил крыло льдом, но его восстановили. Однако за шестнадцать лет можно было заработать и новую дыру.
        - Другими словами, это мог быть Имланн, а мог и не быть.  - Я досадливо вздохнула.  - Так ты можешь рассказать мне о его истинной форме? Как Киггсу его узнать?
        Орма описывал саарантрас отца настолько расплывчато, что я никак не ожидала той лавины деталей, которую он на меня вывалил теперь. Оттенок шкуры (меняющийся в лунном свете), до какой остроты он обычно натачивал когти, точная форма и цвет глаз (меняющийся при закрытом третьем веке), изгиб рога и позиция сложенных крыльев (описанная с математической точностью), сила серного дыхания, привычка делать отвлекающий финт влево и нападать справа, обхват мышц на шпорах.
        Орма помнил драконий облик отца так ясно, словно тот был сокровищем. У меня появилось ощущение, будто он описывает кучу золотых монет, которые мне предстояло отличить от других куч монет по одному лишь виду. Не было никакого смысла спрашивать дальше. Интересно, а драконам описания людей тоже давались с трудом? И они только со временем учились отличать нас друг от друга?
        - Я уже вижу, что ты ничего этого не удержишь в памяти,  - сказал Орма.  - У тебя сейчас такой же пустой взгляд, каким ты смотрела на учителей истории. Можешь поискать Имланна…
        - Ты же сам сказал, что не надо!
        - Дай договорить. Можешь поискать у себя в голове, среди материнских воспоминаний. Не может быть, чтобы Линн не оставила тебе образа нашего отца.
        Я открыла рот и закрыла обратно. Не хотелось снова копаться в той коробке, если этого можно было избежать.
        Рыцари упомянули какого-то сэра Джеймса, который был специалистом по опознаванию драконов. Вот его-то мне и нужно было найти - то есть не мне, а Киггсу. Хорошо бы, если бы тем временем Киггс уже поговорил с Эскар, не откладывая встречу в надежде, что я добуду какие-нибудь важные сведения.
        Базинд с помощью бармена и метлы избавился почти ото всех квигов. Времени оставалось мало.
        - Повернись к Базинду спиной,  - прошептал Орма.  - Не хочу, чтобы он видел, что я отдаю тебе это.
        Поздновато было строить из себя законопослушного саара.
        - Что «это»?
        Не отрывая глаз от новоперекинувшегося, Орма притворился, что чешет голову. Когда его рука опустилась, к моей ладони прижался холодный металл. Это была одна из его сережек. Ахнув, я попыталась сунуть ее обратно.
        - Цензоры не узнают. Один квиг переделал их для меня.
        - А они не заметят, что не могут больше тебя подслушивать?
        - Уверен, уже заметили. И проследят, чтобы я получил новые. Такое уже случалось. Включи ее, если окажешься в беде, и я появлюсь, как только смогу.
        - Я же обещала, что не стану искать Имланна.
        - Беда может сама тебя найти,  - сказал он.  - В данной конкретной проблеме я заинтересован непосредственно.
        Я сунула серьгу в лиф платья, и мы двинулись обратно к столу. Одежду Базинда покрывали грязные пятна отпечатков; его ужин пропал, но непонятно было, сам ли он его съел. Вид у него был сбитый с толку - лицо словно немного подтаяло.
        - Нам нужно вернуться в Иду,  - сказал Орма, протянув мне руку, чтобы показать Базинду, как это делается. Я приняла ее, пытаясь скрыть веселье. Мы с дядей никогда пожимали друг другу руки.
        Следом попробовал и Базинд, но, взяв мою руку, никак не мог ее отпустить. Когда я наконец отлепила его ладонь, он посмотрел на меня взглядом, который невозможно было идентифицировать.
        - Тронь меня еще!  - прохрипел он. У меня в животе все перевернулось.
        - Домой,  - скомандовал Орма.  - Тебе надо упражняться в медитации и разделении.
        Базинд захныкал, потирая руки так яростно, будто пытался воспроизвести мое прикосновение, но последовал за учителем вверх по ступеням, послушный, как ягненок. Я удостоверилась у бармена, что Орма заплатил за обед - с ним всегда можно было ожидать, что он что-нибудь такое забудет,  - в последний раз обвела взглядом этот диковинный, вонючий оплот межвидового сосуществования, безумную мечту соглашения, воплощенную в облезлую реальность, а потом двинулась к лестнице.
        - Девушка?  - робко раздалось за моей спиной. Обернувшись, я увидела румяного молодого студента с припорошенными мелом волосами. В одной руке у него была зажата очень короткая соломинка, позади него за столом сидела компания молодых людей. Они притворялись, что не смотрят.
        - Вы спешите?  - Речь у него была гладкая, но он умудрялся заикаться взволнованными жестами и нервным хлопаньем глазами.  - Не угодно ли присоединиться к нам? Мы тут все люди - ну, кроме Джима - и мы приличная компания. Можно совсем не говорить про математику. Просто… мы не видели в Квигхоле человеческой девушки с тех пор, как запретили вскрытия!
        Почти все за столом расхохотались, только саарантрас озадаченно оглядел остальных и спросил:
        - Но он же прав, разве нет?
        Не сумев удержаться, я рассмеялась вместе с ними; если честно, его предложение манило меня куда сильнее, чем недавнее приглашение Гантарда в «Веселую макаку». Эти обсыпанные мелом ребята, которые спорили о тригонометрии и исписывали стол уравнениями, почему-то казались родными, словно коллегия святого Берта притягивала к себе всех самых саароподобных людей. Я дружески похлопала студента по плечу.
        - Честно говоря, я бы очень хотела остаться, но не могу. На будущее: не стоит недооценивать силу обольщения, которой обладает математика. Если вдруг окажусь здесь снова, сама буду строчить на столе, не отставая от вас.
        Компания за столом встретила вернувшегося криками и восхвалениями его храбрости. Я улыбнулась себе под нос. Сначала пожилые рыцари, а теперь и эти. Я явно пользовалась успехом у всего Горедда. Такое заключение меня рассмешило, а смех придал храбрости нырнуть в ночную тьму, оставив за спиной тепло этого тайного сборища.
        15

        До замка Оризон я добралась в такое время, что уже не знала, где искать Люциана Киггса. Мне пришло в голову, что можно проверить голубой салон, где почти наверняка принцесса Глиссельда устраивала свой игрушечный прием, но я побоялась, что пахну таверной - или, еще хуже, квигами - а к тому времени, как переоденусь и умоюсь, уже будет слишком поздно, и все давно лягут спать.
        Хотя в глубине души мне было ясно, что я просто не хочу идти.
        Добравшись до своих покоев, я написала Киггсу записку:


        Ваше Высочество!
        Я поговорила с Ормой, но, увы, он не сумел узнать дракона по описанию рыцарей. Но я забыла сказать вам, что, по их рассказу, некий сэр Джеймс Пескод, еще один рыцарь, во время войны был специалистом по опознаванию драконов. Сэр Джеймс находился в лагере тем вечером и мог его узнать. Думаю, стоило бы допросить его.
        Надеюсь, вы не отложили разговор с Эскар в надежде, что я вернусь с полезной информацией. Приношу извинения за неопределенный ответ Ормы.

        Я долго не могла решить, как подписаться - все варианты казались либо слишком фамильярными, либо идиотски чопорными. В итоге решила перестраховаться, учитывая, что начала письмо как раз чопорно. Поймав в коридоре мальчика-пажа, я передала ему записку, а потом пожелала всем гротескам доброй ночи и рано легла спать - завтрашний день обещал быть долгим из долгих.


        В пятнистом небе взошло солнце, окрасив его в розовый и серый, будто брюшко форели. Горничные начали колотить в запертую дверь раньше, чем я закончила умываться; за завтраком весь зал гудел от предвкушения. Зелено-пурпурное знамя Белондвег, первой королевы Горедда, развевалось на каждой башне и полотнами свисало с домов горожан. По всей дороге от каменного двора до нижней части Замкового холма вытянулись в линию кареты: со всех Южных земель прибывали высокие гости. Никто не смел упустить редкую возможность увидеть ардмагара Комонота в человеческом обличии.
        Я наблюдала за неторопливым продвижением ардмагара с вершины навесной башни вместе с большей частью наших музыкантов. Комонот прилетел к южным воротам еще до восхода солнца, чтобы как можно меньше волновать людей своей чешуйчатой персоной, но весь город знал, что он явится, и толпа собралась там еще вчера вечером. На месте были выставлены представители короны, которые должны были поприветствовать ардмагара и обеспечить его и его окружение одеждой, как только они перекинутся.
        Комонот неторопливо позавтракал и уже поздним утром отправился со своей свитой во дворец. Он отказался ехать верхом и настоял на том, чтобы идти по городу пешком, лично приветствуя людей, которые выстроились по обочинам улиц и встречали процессию криками - приветственными и всякими иными.
        По слухам, он добрался до Соборной площади ровно в тот момент, когда часы обратного отсчета пробили в последний раз. Говорят, они сыграли жуткую механическую мелодию навроде шарманки, и королева вместе с драконом станцевали под нее. Очевидцы утверждали, что это был не механизм, а марионетки, мол, ни одна машина не способна на такие трюки.
        Я готова была бы поспорить, что если ее построил Ларс, то она могла и не такое, но, увы, меня там не было, чтобы убедиться в этом воочию.
        Хотя ардмагар был в ярко-синем одеянии, его трудно было разглядеть среди бурлящей толпы и трепещущих флагов; его саарантрас был невысок. Те из нас, кто трясся от холода на башне, не особенно впечатлились.
        - Он такой крошечный!  - прокурлыкал тощий сакбутист.  - Я бы мог раздавить его каблуком!
        - Ну и кто из нас теперь таракан, а, ард-комар?  - спросил один из барабанщиков во всеуслышание.
        Я поморщилась, надеясь, что никого важного поблизости не было. И как только каждая мелочь при дворе так быстро расползается?
        - Услышу еще одно неуважительное слово - от любого из вас!  - и будете играть на улице за кусок хлеба.  - Заметив скептические взгляды, я проникновенно добавила: - Виридиус дал мне полную свободу. Если думаете, что я этого не сделаю, проверьте.
        Все уставились в пол. Я мысленно вознесла благодарность святой Луле, покровительнице детей и дураков,  - никто, видно, не заметил, что я блефую.
        Те из нас, кто должен был играть приветственные фанфары, отправились в приемный зал, который оказался уже под завязку забит сливками южноземского общества. Со своего насеста на перилах я увидела, что граф Песавольта из Ниниса и регент Самсама оккупировали по четверти зала - одна пестрела яркими красками и гудела, другая темнела в суровом молчании. Среди нинисцев обнаружилась дама Окра, которая вела себя более сдержанно, чем остальные - что и понятно, ведь уже долгое время она жила в Горедде.
        Ардмагар появился на пороге, и в зале мгновенно настала тишина. У него было такое же плотное сложение и двойной подбородок, как у Виридиуса. Темные волосы выглядели так, словно их смочили и ожесточенно зачесали назад; высохнув, они грозились свернуться в буйные кудри. И все же орлиный нос и пронзительный взгляд придавали ему внушительный вид. Он излучал напряжение, словно горел каким-то внутренним огнем, который едва мог сдержать; сам воздух вокруг него, казалось, дрожал, будто поднимался от раскаленных на солнце городских улиц. Колокольчик свой ардмагар нес, как медаль, на тяжелой золотой цепи вокруг толстой шеи. Он поднял руку в приветствии; зал затаил дыхание. Королева поднялась; вместе с ней поднялась принцесса Дион с благоговением на лице. Глиссельда и Киггс, сидевшие рядышком по левую сторону, были сейчас лишь тенями на периферии истории.
        Мы, балконные крысы, ровно в этот момент должны были взорваться фанфарами, но нас словно молния поразила. Должно быть, вблизи мои музыканты нашли Комонота несколько более впечатляющим.
        Меня же саму прошиб холодный пот.
        Я задрожала от наполнившей меня злобной какофонии сдерживаемых эмоций: страха, гнева, отвращения. Но вся эта мешанина не принадлежала мне самой.
        Закрыв глаза, я обнаружила, что жестяная коробка воспоминаний стоит посреди лужи. Из нее течет, а по стенкам катятся жирные жемчужины конденсата. Если чувства матери продолжат протекать в мое сознание, я не смогу делать свою работу. Я огляделась вокруг, ища… полотенце. При этой мысли оно тут же появилось. Я протерла лужу, а потом завернула в него коробку.
        Буря эмоций рассеялась, и я открыла глаза. Комонот не сдвинулся с места в сторону помоста, а так и стоял с поднятой рукой, словно гипсовый памятник самому себе.
        - Да проснитесь же, дубины!  - прошипела я музыкантам. Те вздрогнули, словно их вырвали из транса, подняли инструменты и по моей команде грянули мелодию.
        Под грохот запоздалых фанфар генерал начал долгий путь к помосту, оставляя за собой мерцающий след, махая и улыбаясь. Такое ощущение, что ему удалось подмигнуть каждому из нас персонально.
        Он поднялся на возвышение, поцеловал усыпанную драгоценностями руку королевы и гулким басом обратился к толпе:
        - Королева Лавонда. Принцессы. Почтенное собрание. Я явился сюда почтить сорокалетнюю годовщину мира между нашими народами.
        Он подождал, пока утихнут аплодисменты. Выражение лица у него было по-кошачьи самодовольное.
        - Известно ли вам, почему драконы научились принимать форму человека? Мы перекидываемся, чтобы говорить с вами. В нашем естественном обличье горло у нас так огрубело от дыма, что нам не воспроизвести ваших слов. Вы же, со своей стороны, не воспринимаете мутию как речь. Почти тысячу лет назад ученый дракон Голия - или Голимос, как называют его порфирийцы - открыл тайну превращения. Он желал говорить с порфирийскими философами и нашел для нашего народа бездонный источник знаний. Это был первый случай, когда драконы обратились к людям в поисках пользы и добра,  - первый, но не последний. Голия вошел в историю как один из наших величайших деятелей. Так будет и со мной.
        Зал снова взорвался аплодисментами. Комонот подождал тишины, засунув левую руку в зазор между пуговицами атласного дублета - возможно, чтобы тайком почесать живот.
        - Идея мира пришла ко мне во сне, еще когда я был студентом в Данло Мутсай, университете Голии. Нам, драконам, сны не снятся. Я проходил курс сновидений: мы спали в наших саарантраи и каждый день докладывали о чудесах, которые видели. Однажды ночью я увидел клад, сверкающий, будто солнце. Я подошел, чтобы запустить в него пальцы, но это было не золото, это было знание! И я осознал чудесную истину: мудрость могла бы стать нашим сокровищем, человечество обладало знаниями, которых у нас не было, и вместо того, чтобы захватывать и убивать друг друга, мы можем объединенными силами сражаться с невежеством и недоверием.
        Он принялся ходить туда-сюда по помосту, жестикулируя со странной периодичностью, словно когда-то видел, как это делает человек, и решил, будто это ритуальный танец, который несложно освоить.
        - Я рассказал о своем сне на занятии,  - продолжал он,  - и меня осмеяли. Как выглядят знания? Стоит ли таких усилий открытие, которое мы не можем сделать сами? Но я знал, что прав, верил всем своим тлеющим нутром и с того дня жил только во имя этого видения. Из-за него я вознесся во власть. Я насаждал мир огнем и мечом. Раздумывал, как нам изучить ваши искусства, вашу дипломатию, вашу способность объединяться, при этом не потеряв собственную драконью сущность. Это было нелегко. Драконы меняются очень медленно - каждый хочет лететь своей дорогой. Единственный способ вести других - это тащить их за собой в верном направлении, хлопая крыльями и пыша огнем. Я договаривался с королевой Лавондой втайне, зная, что лучше навязать соглашение своему народу, чем терпеть столетия дебатов в Кере. Я оказался прав. Соглашение было и остается успешным, благодаря реформам с нашей стороны и неиссякаемой добросовестности - с вашей. Да пройдут столь же мирно еще сорок лет или - если позволите заглянуть так далеко - сотня. Королева к тому времени уже давно почиет, и я буду держать речь перед вашими внуками, но
надеюсь, что соглашение продлится до конца моих дней - и много дольше.
        Благородное собрание поколебалось, возможно, смущенное такой беспечной отсылкой к краткости человеческой жизни, но в конце концов все захлопали. Королева пригласила Комонота сесть между собой и принцессой Дион, и начался долгий и утомительный ритуал светских приветствий. Все в зале, от регента Самсама до лорда Простака из Дыры-на-Свиноречке, дожидались возможности предстать перед ардмагаром и поцеловать кольца на его толстых пальцах. Я заметила в общей очереди графа Апсига и ощутила какое-то мрачное удовлетворение.
        Само собой, бесконечной карусели придворных требовался аккомпанемент. Мне полагалось играть на уде, но медиатор я как назло оставила в комнате, и к обеду пальцы покрылись мозолями.
        К тому же меня мучила головная боль. Началась она с того момента, как протекла коробка, и усиливалась с каждым часом.
        - Вам нехорошо, госпожа концертмейстер?  - раздалось… не знаю откуда. Я посмотрела на своих музыкантов и обнаружила, что они почему-то удивительно далеко. Их лица расплывались. Я моргнула.
        - Она так побледнела!  - сказал другой голос. Струился он медленно и тягуче, словно кто-то просеивал темный мед сквозь сито.
        Я задумалась о том, пропущу ли обед, а потом на меня без предупреждения нахлынуло материнское воспоминание.


        Сто шестьдесят один дракон в Высоком гнезде. Под нами горы. Над нами дождевые облака, движущиеся на юго-юго-восток со скоростью 0,0034 терминуса.
        Начинается новый семестр, и ардмагар выступает с лекцией перед студентами и преподавателями Данло Мутсай. Тема лекции: «Коварная болезнь».
        Я знаю, что это значит. Не могу спать, думая о ней. По всей вероятности, я заражена.
        Достаю блок для заметок и включаю. Его сделал один из квигутлей отца. Он помогает помнить, но нет такого устройства, которое помогло бы мне забыть.
        - Человечество может быть учителем,  - кричит ардмагар.  - Суть мира - в обмене знаниями. Мои реформы - запреты на кровную месть и на накопительство - подстегнуты философскими идеями людей. Если идеи логичны, этичны и измеримы, мы можем их перенять. Но я должен предупредить вас, всех вас - от новоперекинувшегося, впервые увидевшего юг, до почтенного учителя, влетевшего в облако беспечности: человечность таит в себе угрозу. Не потеряйте себя во влажных складках людского мозга. Поддавшись химической интоксикации - эмоциям - драконы способны забыть, кто они на самом деле.
        Здесь ардмагар неправ. Я помню себя - вплоть до третьего значащего разряда - и помнила, даже когда хотела забыть. Но и теперь, на высоте, я не забыла так же и Клода.
        - Эмоции вызывают привыкание!  - скрежещет ардмагар.  - В них нет смысла: они противоречат разуму. Их полет стремится к нелогичной, недраконовой морали.
        - И к искусству,  - бормочу я.
        Он ловит эхо моего голоса: акустика Высокого гнезда совершенствовалась тысячелетиями, чтобы слышно было каждого.
        - Кто заговорил без арда?
        Поднимаю голову под углом в сорок градусов, выйдя из позиции покорности. Все пялятся.
        - Я сказала, ардмагар, что полет человеческих эмоций стремится к искусству.
        - К искусству.  - Он измеряет меня взглядом охотника, оценивает мою скорость и силу обороны.  - Искусство блестит перед нашим носом, словно неуловимый клад. Я это понимаю, детеныш. Но мы изучим искусство. Пролетим над ним во всех направлениях, но на здравом, безопасном расстоянии. Когда-нибудь мы поймем его силу. Приведем ее в ард. Мы научимся разбивать его скорлупу и поймем, почему оно того стоит. Но не пытайтесь лететь по следу людей. Разве стоит ради искусства, что живет не дольше одного вдоха, всю жизнь провести в рабстве зловонных прихотей мясистого мозга?
        Опускаю голову, подавляя инстинкт. То, что я почувствовала, человек назвал бы гневом. В мозгу дракона это называлось «сжигай или улетай». Зачем только я заговорила? Он измерит мои слова и вычислит, что я заразна. Цензоры явятся среди ночи и отправят меня на иссечение. Они вырежут, выскребут из меня это неисчислимое.
        Это приведет мои нейроны обратно в ард. Я желала забыть, поэтому и вернулась домой. Я хочу этого - и не хочу.
        Нельзя лететь в двух направлениях сразу. Я не могу гнездиться среди тех, кто считает меня ущербной.
        Просматриваю текст, записанный в блок, и добавляю к нему: «Любовь - это не болезнь».


        Я открыла глаза и тут же закрыла обратно, увидев, что надо мной с встревоженным видом склонился Киггс, положив руку мне на лоб. Псы небесные, из-за воспоминания я упала в обморок. Ну почему нельзя было просто свалиться головой вниз через перила и спасти себя от этого смертного стыда? Не пришлось бы открывать глаза посреди взволнованной толпы - уже больше никогда.
        - Очнулась,  - сказал он.  - Фина, вы меня слышите?
        - Душно здесь,  - заметил наш первый трубач.  - Мы играли три часа подряд. С ней точно все хорошо?
        - Это ублюдок Виридиус виноват. Все на нее взваливает!  - Наверное, Гантард высказался.
        Ладонь у меня на лбу напряглась на слове «ублюдок». Я открыла глаза как раз вовремя, чтобы успеть заметить раздражение на лице Киггса; увидев, что я пришла в себя, он смягчился.
        Принц помог мне подняться. Я сонно покачнулась - земля оказалась так далеко!  - и тут осознала, что мы по-прежнему на балконе, а зал внизу почти опустел. Последние гости ручейком вытекали в коридор, пытаясь делать вид, что не смотрят на меня.
        - Что случилось?  - прохрипела я; горло казалось сухим, словно пергамент.
        - Вы упали в обморок,  - ответил Гантард.  - Мы решили, что это от жары, но не знали, как вас остудить, не нарушая приличий. Сняли с вас обувь - просим прощения - и собирались подвернуть рукава…
        Я отвела взгляд, вцепившись в перила, чтобы руки не тряслись.
        - …но принц Люциан решил, что лучше вас обмахивать. С удом ничего не случилось.
        - Спасибо, Гантард,  - сказала я, избегая смотреть на него, и потянулась за обувью.
        Мои музыканты заботливо нависали над нами, словно не зная, что мне вдруг может понадобиться. Я помахала руками, отпуская их, и они, едва не растаптывая друг друга, ломанулись обедать. Киггс взял себе стул, сел на него верхом и, опершись подбородком на руки, наблюдал за мной. Сегодня алый дублет на нем был более нарядным, украшенным золотой тесьмой, и простая белая повязка по контрасту с ним еще яснее говорила о скорби.
        - Разве вам сейчас не полагается быть где-то в другом месте?  - спросила я непринужденно, пока застегивала обувь, боясь, что под шутливым тоном он все же заметит раздражение.
        Принц поднял брови.
        - Вообще-то, полагается. Но я ведь и за безопасность отвечаю, а тут поднялся немалый шум, когда вы хлопнулись в обморок. Сельда обещала приглядеть за моей тарелкой. Я провожу вас вниз, если хотите.
        - Я что-то не чувствую особенного голода.  - Спасибо Всесвятым, тошноты я тоже не чувствовала. Продолжая сидеть, протерла глаза; за ними, в глазницах, по-прежнему пряталась боль.  - Вы получили мою записку?
        Он выпрямился.
        - Да. Спасибо. Похоже, ваши усилия вчера оказались такими же тщетными, как и мои. Мне не удалось поговорить с Эскар; она вместе со всем посольством отправилась на заставу Дьюком встречать ардмагара.
        - А в посольстве знают о сообщении рыцарей?
        Он надул щеки и шумно выдохнул.
        - Бабушка встречалась с послом Фульдой перед его отъездом, чтобы уведомить его о «слухах».
        - Слухах?  - переспросила я в изумлении.  - Она не верит, что сэр Карал видел дракона?
        Киггс раздраженно покачал головой.
        - Печально признавать, но она не хочет верить, что дракон мог нарушить соглашение. Все ее правление построено на идее, что мы можем доверять драконам, и она отказывается рассматривать возможность того, что какой-то дракон без разрешения летает на наших землях - не говоря уже об убийстве дяди Руфуса - если мы не представим ей очень много очень убедительных доказательств.
        - Монета Ормы…  - начала я.
        - …ни в чем ее не убедила,  - перебил принц, барабаня пальцами по спинке стула; ногти у него были короткие, словно он их обкусывал - неожиданная привычка для капитана стражи. Он задумчиво сощурился.  - Полагаю, ваш учитель не дал никакого описания саарантраса Имланна?
        - Голубые глаза, светлые волосы. Под такое описание подходят две трети нинисцев.
        - Под него подходят все нинисцы, включая рыжих, и половина самсамских горцев. Но у нас ведь нет никаких оснований думать, что он где-то при дворе? Почему Орма так считает?
        - Орма понятия не имеет, само собой. Только знает, что Имланн был на похоронах.
        Киггс покачал пальцем.
        - Кстати, мы с Сельдой поговорили и решили, что ваше предложение допросить сэра Джеймса и рыцарей…
        Его прервал раздавшийся внизу шум. В зал вошел отряд стражников; заметив Киггса на балконе, они вытянулись по стойке смирно.
        - Капитан! Королева очень недовольна, что вы пренебрегаете долгом вежливости по отношению к нашему…
        - Я сейчас же иду туда,  - уверил их Киггс, вставая, и виновато повернулся ко мне.  - Мы не закончили. Оставьте мне четвертый танец.
        - Павану?  - посчитала я.
        - Отлично. Тогда и договорим.  - Он поднял было руку, чтобы по-военному хлопнуть меня по плечу, но опомнился и ловко превратил этот жест в вежливый поклон, а потом отправился обедать с ардмагаром.
        Я еще немного посидела, распутывая скатавшиеся в клубок мысли. Что меня заставило принять приглашение на танец? Мне нельзя танцевать по определению. И уж точно у меня нет никакого права танцевать с принцем, кем бы он ни был, даже если он, казалось, вовсе забыл о разнице нашего положения и по какой-то необъяснимой причине посчитал, что со мной можно вот так откровенничать.
        Каменная балюстрада приятно холодила лоб. Он считал меня нормальной, и от этого я сама начинала чувствовать себя нормальной, а это было просто-напросто жестоко. Можно было развеять его иллюзии в одно мгновение, просто засучив рукав. Зачем жить в страхе, что когда-нибудь я покажусь ему отвратительной, если можно добиться этого прямо сейчас? Я потерла правой рукой повязку на левой, ощутила под пальцами холодные пластинки, резкие фигурные края, мой кошмар во плоти, и вскипела от ненависти.
        Почему это воспоминание нахлынуло так неожиданно? Может, это была другая «жемчужина разума», как та, которую пробудило истинное обличье Ормы? Сколько еще их будет? Неужели моя голова полна хвороста, только и ждущего искры, чтобы вспыхнуть?
        Я встала, пошатываясь, и мне припомнились слова матери: «Я не могу гнездиться среди тех, кто считает меня ущербной». Ее высокомерие меня взбесило. И вообще, ей еще повезло.
        - Нет уж, матушка, ты не была ущербной,  - пробормотала я, будто она стояла рядом со мной.  - А вот я - ущербная. И это ты меня сделала такой.
        Коробка в голове дернулась, точно живая.
        16

        Я вернулась к себе вздремнуть, но совсем недолго, чтобы было полно времени переодеться в парадное платье, темно-бордовое, расшитое черным. Я добавила к нему белый кушак в память о принце Руфусе. Потом попыталась красиво уложить волосы, потому что комментарии Глиссельды меня задели, несколько раз переделывала, но ничего удовлетворительного все равно не вышло. Из чистой безысходности я так и оставила их распущенными, надев красивые серьги в качестве компенсации, если вдруг кому-то нашлось бы до этого дело. Украшений у меня было немного. Я даже подумала заколоть волосы сережкой, которую мне дал Орма - получилось бы интересно, да и люди бы не узнали - но кто-нибудь из саарантраи мог заметить работу квига. Я оставила ее в своей комнате.
        Мы готовили приветственный концерт больше месяца, но масштаб зрелища все равно меня поразил. Быть может, все производит более сильное впечатление в свете сотен свечей или это благодарная аудитория придает выступлениям какой-то шарм, не знаю, но какая-то магия, видно, была разлита в воздухе, потому что все шло хорошо. Никто не опоздал, не свалился больной, не упал со сцены, а если кто-то и сбивался на неверную ноту, то продолжал играть так бодро, что она звучала верной.
        Вот в чем секрет успешного представления: уверенность. Правильная нота, сыгранная робко, все равно просвистит мимо, но играй смело - и никто в тебе не усомнится. Если вы верите, что в искусстве есть истина - а я верю - то тревожно думать, насколько мастерство исполнения похоже на ложь. Может быть, ложь сама по себе - вид искусства. Я думаю об этом больше, чем следовало бы.
        Ардмагар во время концерта сидел в середине первого ряда, сверкал глазами и внимательно слушал. Я подглядывала из-за кулис во время соло Гантарда на шалмее, пытаясь увязать выражение лица Комонота с той лекцией в Высоком гнезде. Для того, кто так убежден в токсичности человеческих эмоций, у него был что-то слишком радостный вид.
        Глиссельда сидела подле него в качестве украшения, ее мать расположилась с другой стороны. Тут же были и королева, и дама Окра, и Виридиус, но Киггса я не заметила, пока не посмотрела в самый конец зала. Он стоял у дальней стены, переговариваясь со стражниками, одним глазом следя за концертом, другим - за охраной. Работа была хлопотная, судя по выражению его лица.
        Себя я в программу не поставила, поэтому занималась только тем, что напоминала следующим по списку готовиться и слушала выступления из-за кулис.
        Пока играл квартет сакбутов, обнаружилось, что никто не ожидает своей очереди. Я посмотрела в расписание: следующим был Ларс. Он должен был играть на бину - инструменте вроде волынки, но поменьше и поблагозвучней. У меня упало сердце; сегодня мне Ларс вообще ни разу на глаза не попадался. Я торопливо бросилась совать нос во все по очереди чуланы, в которых мы устроили гримерки.
        Честно говоря, я ожидала, что их будут использовать просто для разогрева, а не для собственно переодеваний. Один из лютнистов, когда я отдернула занавеску, заорал так, будто обнаружил квига в собственной постели.
        Дальше по коридору из-за последней занавеси послышались напряженные голоса. Я осторожно приблизилась, не желая снова застать кого-нибудь врасплох, и узнала в одном из говоривших Ларса. Я протянула руку, чтобы отвести ткань в сторону, но вдруг заколебалась. Голос его звучал сердито, говорил он по-самсамски. Шагнув вплотную, я напрягла слух. Мои познания в самсамском давно запылились, да он мне никогда особенно и не давался.
        Вторым собеседником оказался, что неудивительно, граф Апсиг.
        - Ты за мной следишь!  - Остальное я не поняла.
        Ларс категорически отрицал:
        - Никогда! Я здесь…  - Что-то невнятное.  - … ради флейты и моего инструмента.  - А, точно. Он же слышал мою игру во сне.
        Йозеф долго ругался, потом упомянул «флейту безумия», что мне показалась очень забавным выражением. Сапоги графа стучали по полу - он сердито шагал из угла в угол. В его голосе вдруг появилась мольба:
        - Никто не должен узнать, что ты такое!
        - А вы?  - сказал Ларс.  - Что вы будете делать, если они узнают, что вы такое?
        Йозеф рявкнул что-то, что я не поняла, потом раздался стук, а следом - грохот. Я отдернула занавеску. Граф стоял спиной ко мне; Ларс растянулся на полу в куче футляров от инструментов. Услышав шелест занавески, Апсиг развернулся и впечатал меня в стену. На мгновение мы все замерли: Йозеф держал меня за плечи, тяжело дыша, а я пыталась вдохнуть обратно воздух, который он выбил у меня из легких.
        Он резко отпустил меня и принялся одергивать кружевные манжеты, оправдываясь:
        - Я же говорил вам не водиться с ним! Что мне сделать, чтобы вы поняли, что он опасен?
        - Это вы опасны.
        У него вытянулось лицо.
        - Госпожа концертмейстер, я всего лишь…
        - …избивали моего волынщика? Колотили меня о стену?  - Я тряхнула головой.  - Вы вычеркнуты из программы. Забирайте инструмент и уходите.
        Он провел дрожащей рукой по светлым волосам.
        - Вы шутите.
        - Если вам угодно, я приведу Люциана Киггса, и можете объясняться с ним.
        Граф Йозеф ринулся вон, по дороге ткнув меня в живот локтем, и с силой задернул за собой занавеску. Он забыл инструмент, но я уж точно не собиралась ему об этом сообщать.
        Ларс только-только поднялся на ноги. Он избегал моего взгляда, видно, не меньше Йозефа боясь, что я услышала что-то, что не предназначалось для моих ушей. Я уже готова была все ему рассказать, как вдруг в коридоре раздался голос Гантарда:
        - Госпожа Серафина! С концертом беда!
        Я откинула занавеску.
        - Что?!
        - Ну, пока еще нет,  - уточнил Гантард опасливо, теребя пуговицу камзола,  - но сакбуты почти закончили, а на подходе никого нет, и вас тоже как ветром сдуло.
        Ларс схватил волынку и бросился мимо меня, вверх по лестнице, за кулисы.
        Гантард ухмыльнулся.
        - Уж это, надеюсь, подняло вам настроение!  - сказал он, хлопая глазами, мол, понял, чем вы тут занимались за задернутыми шторами. Как говорится, лютни друг другу настраивали. Дуэт практиковали. Играли на рожке.
        - Ты и с Виридиусом так же флиртуешь?  - спросила я.  - А ну выметайся!
        Он рассмеялся и отошел, но повернулся сказать что-то напоследок, и тут раздался взрыв. Ударной волной меня оттолкнуло на шаг назад.
        Это был Ларс. И играл он не на бину.
        На мгновение я почти решила, что он каким-то образом умудрился притащить сюда свой мегагармониум, но на самом деле он играл на самсамской военной волынке - крупнейшем и самом свирепом представителе семьи волынок. Самсамские горцы изобрели этот инструмент, чтобы наводить страх на горные лагеря друг друга; звук он издавал такой, будто сама гора грозила кулаком подлецам на той стороне. Эта волынка была не предназначена для игры в помещениях. Звук заполнил все самые дальние закоулки зала. Я подняла взгляд, щурясь и ожидая увидеть, как с потолка начинает осыпаться штукатурка.
        Чувство было такое, будто кто-то забивал гвоздь мне в ухо.
        Раздосадованная, я бросилась за кулисы. Без раздумий - даже не закрыв глаза и не представив себе сад - потянулась в себя, чтобы взять Грома за воображаемую руку. «Ты должен был играть на бину! Так слишком громко!»
        Ларс резко остановился. Тишина обрушилась лавиной, ударной волной облегчения, но он не закончил играть. Он лишь сделал паузу, чтобы крикнуть:
        - Я люблю, кокта кромко!
        Яростная волынка снова ожила оглушительной какофонией, но из зала послышался смех и аплодисменты, словно это заявление придало выступлению юмористический оттенок или хоть какой-то смысл. «Здоровяк любит, когда громко, ха-ха! Да уж, это слышно!» Но я не могла больше там оставаться, и даже не потому, что в барабанную перепонку мне снова вонзился гвоздь. Я бросилась прочь, пробежала по коридору и спряталась в той же раздевалке, откуда пришла.
        К счастью, там никого не было. Я сползла на пол и стиснула голову в ладонях.
        Ларс ответил мне. Я связалась с ним одной только мыслью - без сада, без медитации, без аватара. Встретить своего персонажа в реальной жизни и так оказалось страшновато, а это было в сто раз страшнее.
        Или интереснее. Я никак не могла разобрать.
        Отсюда звук был даже приятный; удовольствие увеличивалось пропорционально расстоянию между нами и обратно пропорционально громкости. Прислонившись головой к стене, я слушала, постукивая пальцами в такт «Неуклюжему любовнику» и «Равнодушной деве», пока он не закончил выступление. Аплодисменты звучали приглушенно, словно слушателям не хотелось нарушать хлопками долгожданную тишину.
        Заиграл следующий исполнитель. Оставалось всего трое до размашистого финального номера - дворцовый хор должен был исполнить «Зеркальный гимн» в пылком переложении Виридиуса. Дирижировать предстояло мне. Пришлось подниматься на ноги. Этим никуда не годным хористам нужно было напомнить о готовности как можно раньше. Отдернув занавеску, я врезалась в стену.
        Стена оказалась Ларсом.
        - Одно дело - слышать мусыку ф голофе,  - сказал он дрожащим голосом и шагнул вперед, так что мне пришлось зайти обратно в комнатку.  - Но это… это ше был фаш голос!
        - Я знаю,  - сказала я.  - Я не специально.
        - Почему это происходит?
        Его короткие волосы стояли дыбом, словно щетка из свиной щетины; ноздри раздувались. Он скрестил руки на груди, будто решил не двигаться с места, пока я не объяснюсь.
        - Мне нужно… кое-что тебе показать.
        В комнате было не слишком темно, и я понадеялась, что он разглядит хотя бы отблеск моего уродства.
        Решиться оказалось тяжело. Дама Окра отреагировала на мое признание совсем не так, как я ожидала; кто мог предугадать, как поведет себя Ларс? К тому же, тут даже двери нормальной не было. Гантард мог сунуть к нам нос в любую секунду. Да кто угодно мог.
        Ларс глядел тяжелым, замкнутым взглядом, будто ожидал нагоняя или признания в любви. Да, кажется, и вправду: он думал, я собираюсь к нему приставать. Вид у него был отрешенный, словно он мысленно придумывал, как вежливо отвергнуть меня, когда я разденусь. «Простите, Серафина, но меня не прифлекают граусляйнер, которые умеют салесать ко мне в голофу».
        Или, быть может: «Меня фоопще шенщины не прифлекают. Меня прифлекает Фиридиус».
        Не так уж это было смешно, но все же у меня поприбавилось смелости - хватило на то, чтобы развязать и задрать рукав.
        На три удара сердца Ларс застыл на месте, а потом нежно потянулся к моей руке, осторожно, почти благоговейно держа ее в своих огромных ладонях, будто в колыбели; провел пальцем по изогнутой полосе чешуи.
        - А,  - выдохнул он.  - Теперь фсе понятно.
        Ох, мне бы хотелось разделить с ним это чувство! Хотелось так сильно, что по щекам покатились слезы. Лицо его снова стало отрешенным. Мне подумалось было, что он сердится, но я тут же поняла, что ошиблась, потому что оказалась заключена в костедробительное объятие. Мы стояли так очень долго. Слава Небесам, никто не зашел - сплетни бы потом гуляли по дворцу не один месяц.
        Ведь случайный прохожий не услышал бы, как огромный детина в черном шепчет мне в ухо:
        - Сестерляйн!
        Сестренка.
        17

        Исполнение «Зеркального гимна» прошло гладко. Слушатели у меня за спиной поднялись со своих мест, некоторые подпевали. Мне удалось держать разумный темп, хотя я не уделяла дирижированию должного внимания. В голове снова и снова прокручивался разговор с Ларсом: то, как он назвал меня сестрой, и то, что последовало за этим.
        - Как ты связан с Йозефом?  - спросила я его.  - Что между вами происходит и чем я могу помочь?
        - Не понимаю, о чем речь.  - Взгляд его вдруг стал холодным.  - Я не гофорил ничего плохого про Йозефа.
        - Ну, нет, мне не говорил.  - Я не отступила.  - Но ты не можешь отрицать…
        - Могу. И буту. Не нато больше о нем, граусляйн.
        И с этими словами он унесся прочь.
        Музыка окружила и затопила меня, снимая тяжесть с сердца и помогая прийти в себя. Хор прогремел последние две строчки:
        И благодати светлый дар велик -
        В нас видит отраженье Неба лик.

        Я тепло улыбнулась своим певчим, и со всех сторон мне ответило полсотни улыбок.
        Хор ушел со сцены, настало время музыкантов. Моя смена окончилась, и я теперь вольна была танцевать столько, сколько пожелаю - то есть ровно один раз. Со стороны Киггса очень милосердно было выбрать павану, которая в основном состояла из торжественной ходьбы по кругу. С этим я могла справиться.
        Слуги сновали туда-сюда, отодвигая к стенам стулья и скамейки, переставляя канделябры, раздавая напитки. Меня и саму одолела страшная жажда - сцена высасывает все соки. Я добралась до фуршета, стоявшего в дальнем углу, и оказалась прямо позади ардмагара. Тот помпезно объяснял виночерпию:
        - Да, наши ученые и дипломаты не пьют одурманивающих напитков, но это скорее не правило, а совет, уступка вашему народу, который склонен впадать в паранойю при одной мысли о том, что дракон может потерять контроль над собой. Драконы, как и вы, обладают разной чувствительностью. Если относиться к делу сознательно, вот как я, можно и выпить немного вина без всякого вреда.
        Когда он взял поданный ему кубок, глаза у него блестели; он глядел вокруг с таким видом, будто все в зале было сделано из золота. Другие гости, яркие, как маки, выстроились парами в предвкушении танцев. Симфонисты закончили настраиваться, и по залу разнесся теплый первый аккорд.
        - Я сорок лет не принимал человеческого облика,  - сказал ардмагар. Вздрогнув, я осознала, что реплика была обращена ко мне. Он повертел кубок в толстых пальцах и посмотрел на меня искоса хитрым взглядом.  - Забыл, каково это, даже насколько ваши чувства отличаются от наших. Зрение и обоняние удручающе слабы, но острота остальных это компенсирует.
        Я сделала реверанс, не желая вступать с ним в разговор. Вдруг еще какое-нибудь материнское воспоминание решит на меня наброситься. Но пока что жестяная коробка вела себя тихо.
        Он не отставал:
        - Для нас вся еда имеет привкус пепла, а чешуя притупляет чувствительность к прикосновениям. Слышим мы хорошо, но ваш слуховой нерв сообщается с каким-то эмоциональным центром - все ваши чувства ведут к эмоциям, что странно, но это в особенности… поэтому вы и занимаетесь музыкой, так? Она щекочет какой-то участок мозга?
        От Ормы подобное непонимание я еще могла терпеть, но этот высокомерный старый саар меня дико раздражал.
        - Наши мотивы не так однозначны.
        Он махнул рукой и пренебрежительно фыркнул.
        - Мы изучили искусство со всех мыслимых углов. В нем нет ничего рационального. В сухом остатке это просто еще одна форма самоудовлетворения.
        Ардмагар проглотил вино и вернулся к созерцанию праздника. Словно ребенок, пораженный зрелищем, он буквально впитывал в себя развернувшийся вокруг пир чувственности: сладкие ароматы духов, пряную горечь вина, шелест танцевальной обуви, скрип смычков по струнам. Протянув руку, он коснулся зеленого шелкового платья прошуршавшей мимо графини. Слава Небесам, она этого не заметила.
        Пары построились в ожидании первого танца. Комонот смотрел на них с умилением, будто на вишню в цвету - нетипичное выражение лица для саарантраса - а я задавалась вопросом, сколько вина он уже успел выпить. Досада брала, стоило подумать, что он спокойно стоит тут, весь такой из себя сенсуалист, а Орма не может даже со мной поговорить, не принимая мер предосторожности, чтобы цензоры ничего не услышали.
        - Это трудный танец?  - спросил ардмагар, придвинувшись ко мне.
        Я отступила на шаг; он был уже навеселе, так что вряд ли учуял бы запах моей чешуи, но незачем было рисковать лишний раз.
        - Это очень любопытно,  - продолжал ардмагар.  - Я хочу попробовать все. Пройдет, может быть, еще сорок лет, прежде чем я снова приму этот облик.
        Он что, приглашал меня на танец? Нет, он добивался, чтобы я сама его пригласила. Я даже растерялась, не зная, считать себя польщенной или раздражаться.
        - Я никогда не танцевала этот танец,  - ответила я наконец, следя, чтобы голос звучал нейтрально.  - Думаю, если внимательно понаблюдать за танцующими, анализируя шаги, вы обнаружите повторяющиеся структуры, которые наверняка отражают повторы в музыке.
        Он внимательно посмотрел на меня; глаза у него были немного навыкате, чем неприятно напоминали глаза Базинда. Он облизнул пухлые губы и сказал:
        - Именно так поступил бы дракон. Вот видите, в конце концов наши народы не так уж сильно отличаются.
        Он не успел продолжить - над нами нависла царственная особа. Строгий женский голос произнес:
        - Ардмагар, не хотите ли попробовать себя в наших гореддских танцах?
        Это была мать Глиссельды, принцесса Дион, одетая в сияющий желтый шелк; на голове у нее лежала простая диадема с легкой вуалью, а волосы были забраны сетками по бокам головы. Она сияла, словно золотые фениксы Зизибы, и я в своем бордовом наряде казалась рядом с ней маленькой тусклой павой. Я попятилась, радуясь, что она отвлекла внимание ардмагара, но старый лис указал ей на меня.
        - Я как раз обсуждал танцы с этой занятной молодой особой.
        Принцесса холодно посмотрела на меня поверх своего изящного носа.
        - Это помощница нашего концертмейстера. Она вместе с Виридиусом организовала сегодняшний концерт.
        Имени у меня, по-видимому, не было; впрочем, я совсем не возражала и, присев в реверансе, убралась куда подальше так спешно, как только посмела.
        Вдруг что-то розовое и атласное хлопнуло меня по голове. Вздрогнув, я подняла глаза - и как раз вовремя, чтобы еще раз получить длинным рукавом принцессы Глиссельды прямо в лицо. Она уже удалялась, смеясь; ее стремительно уносил прочь партнер, граф Апсиг. При виде его у меня екнуло сердце, но он побрезговал даже взгляд бросить в мою сторону. Граф был искусным танцором и довольно красивым молодым человеком - когда никому не угрожал. На фоне его густо-черных одежд ее розовое платье горело еще ярче, весь зал любовался ими. Вот он уже вел ее обратно в мою сторону. Я приготовилась снова получить рукавом, но тут она крикнула мне:
        - Вы с Люцианом условились? Я не видела, чтобы вы танцевали вместе!
        Киггс сказал, что поговорил с ней об Имланне; оставалось надеяться, что она не выболтала все графу.
        - Мы ждем паваны,  - ответила я, когда она снова проносилась мимо.
        - Трусы! Знаешь, это я придумала про танец! Вас будет труднее подслу…
        Конец слова от меня ускользнул, но идея была ясна.
        Закончился второй танец, музыканты почти без паузы перешли на сарабанду. Я любовалась парами - Комонот был не единственным, кого завораживало окружающее великолепие. Глиссельда по-прежнему танцевала с Йозефом, чем заслужила колкий взгляд матери. Граф Апсиг, надо полагать, не был совсем уж ничтожеством, но вторая наследница престола не могла позволить себе танцевать просто для удовольствия; все здесь было пропитано политикой.
        Киггс танцевал сначала с Амертой, дочерью графа Песавольты из Ниниса, на гавот пригласил регину Самсама, а теперь скользил по залу в сарабанде с какой-то герцогиней, которую мне не удалось идентифицировать. Танцевал он умело, хоть и не так вычурно, как Йозеф, и, казалось, получал огромное удовольствие. Принц улыбался партнерше сияющей, беспечной, самозабвенной улыбкой, и на одно мгновение словно стал абсолютно прозрачным - я ощутила, будто вижу его насквозь до самого нутра, и с изумлением осознала, что на похоронах заметила ровно то же. Не то чтобы у него душа была нараспашку, но и на ключ он ее не запирал - по крайней мере, от меня.
        Сарабанда подошла к концу. Половина симфонистов поднялась на ноги: после каждого третьего танца часть музыкантов делала «перерыв на пирог», а остальные заполняли паузу повторяющейся мелодией, ожидая, пока все вернутся. Система была удобна тем, что танцоры получали передышку и пожилые - наша королева среди них - могли восстановить силы.
        Рядом со мной, тихо переговариваясь, ели пирог принцесса Дион и леди Коронги. Название перерыва, конечно, было эвфемизмом, и меня позабавило, что эти две знатные дамы используют его по официальному назначению.
        - Признаюсь, ардмагар меня шокировал,  - сказала леди Коронги, осторожно похлопывая по уголкам рта платком, чтобы не размазать бордовые губы.
        - Это не его вина,  - отозвалась княгиня.  - Он невысок, он споткнулся. Мое декольте оказалось поблизости.
        Я попыталась представить, что произошло, и немедленно об этом пожалела.
        - Он глупец,  - продолжала леди Коронги, скривившись, будто ардмагар был кислым, прямо как ее физиономия. Но в следующий миг лукаво стрельнула глазами и сказала: - Каково же, интересно, разделить с одним из них постель?
        - Кларисса!  - Смех принцессы Дион напомнил мне о Глиссельде.  - Теперь ты сама меня шокировала, бесстыдница. Ты же ненавидишь драконов!
        Леди Коронги отвратительно усмехнулась.
        - Я же не сказала - выйти замуж. Но ходят слухи…
        У меня не было никакого намерения оставаться рядом и выяснять, какие ходят слухи. Я подошла поближе к столу напитков, но там окопался Йозеф.
        - Мы, самсамцы - те из нас, кто хранит веру в сердце своем - не употребляем дьявольский напиток,  - горько отчитывал он несчастного виночерпия.  - Святой Абастер никогда этого не делал. И что же мне, плюнуть на его благословенный пример?
        Я закатила глаза; мне и самой не особенно нравилось вино, но были более любезные способы попросить чашку чаю. Я нырнула обратно в толпу и, пробираясь через густой лес газовых вуалей и отороченных горностаевым мехом накидок, преодолела полпути до другого конца зала. Время проигрыша близилось к завершению, зазвучали начальные аккорды паваны. Настала пора присоединиться к танцующим, но красного дублета нигде не было видно.
        - Вы отлично выглядите!  - сказал Киггс прямо мне в ухо, заставив меня подскочить.
        Я тупо захлопала глазами. На комплименты полагалось что-то отвечать, что-то, что нормальные люди говорили инстинктивно, но у меня сердце колотилось в ушах так оглушительно, что ничего не приходило на ум, и я сказала:
        - Нет.
        Он улыбнулся, видимо, потому что я выставила себя идиоткой, потом предложил мне руку и повел в самое сердце танца. Я не знала, как встать, и он поставил меня рядом с собой, подняв наши ладони на уровень плеч - начальная позиция.
        - Ваш волынщик меня впечатлил,  - сказал он, когда начался променад.
        - Он не мой волынщик,  - ответила я более раздраженным тоном, чем следовало бы, вспомнив насмешки Гантарда.  - Он волынщик Виридиуса.
        Мы прошлись налево, потом направо.
        Киггс сказал:
        - Я прекрасно знаю, кто он Виридиусу. Успокойте свою нечистую совесть. Ясно как день, что вы влюблены в другого.
        Меня будто громом поразило.
        - В каком смысле?
        Он постучал себя по голове свободной рукой.
        - Догадался. Не волнуйтесь. Я вас не осуждаю.
        Не осуждает? В кого это он вообразил, что я влюбилась? Мне хотелось знать, но не настолько, чтобы сознательно продолжать обсуждать себя, когда можно было сменить тему.
        - Давно вы знаете графа Апсига?
        Мы описали неторопливый круг с правой руки, Киггс поднял брови.
        - Он здесь уже года два.  - Принц вгляделся в мое лицо.  - Почему вы спрашиваете?
        Я махнула рукой в сторону других танцоров в нашем кругу. Йозеф чернел дублетом всего в двух парах от нас.
        - Он мешает жить волынщику Виридиуса. Я поймала его, когда он колотил беднягу в раздевалке.
        - Когда Йозеф только появился у нас, я проверил его биографию,  - сказал Киггс, ведя меня в па-де-Сегош, когда круг повернул вспять.  - Он первый за три поколения Апсигов выполз из своих гор, его род считался вымершим, и мне, естественно, стало любопытно.
        - Вам? Любопытно?  - изумилась я.  - Даже не верится.
        Он наградил мою наглость ухмылкой.
        - Получается, его бабка была последней в роду, а он восстановил имя. Еще в Самсаме ходят слухи, что у него есть незаконный сводный брат. Так что Ларс в итоге может оказаться не просто одним из его крепостных.
        Я нахмурилась. Если Ларс был не каким-то там безымянным полудраконом, а воплощением позора всего рода, это объясняло враждебность Йозефа. И все же я не могла избавиться от ощущения, что все еще запутанней, чем кажется.
        Киггс что-то говорил, и я снова сосредоточила внимание на нем.
        - Они в Самсаме очень сурово судят незаконные связи. Здесь в основном достается несчастному бастарду, там мучается вся семья. Самсамцы славятся приверженностью святому Витту.
        - «Грехи твоя горят в веках бессчетных»?  - рискнула предположить я.
        - «И путь потомков присно осияют», именно так. Очень к месту!
        Он снова повел меня вокруг себя; глаза у него так блестели, что мне вспомнился принц Руфус. Киггс наклонился и добавил проникновенно:
        - Я понимаю, что вы проводите исследование на эту тему, но не рекомендовал бы спрашивать Ларса, каково это - быть бастардом.
        Я в изумлении уставилась ему в лицо. Он тихо рассмеялся, а потом смеялись уже мы оба, и вдруг что-то изменилось. Ощущение было такое, будто я смотрела на мир через промасленный пергамент или закопченное стекло, и вдруг его резко отдернули прочь. Все стало очень четким и ярким, музыка взорвалась в ушах во всем своем величии; мы были недвижны, и все в зале вращалось вокруг нас, а Киггс был в самом центре - и смеялся.
        - Мне… мне придется довольствоваться вашим ответом,  - пробормотала я, внезапно смутившись.
        Он обвел зал широким жестом.
        - Вот она. Квинтэссенция доли бастарда. Нет покоя грешникам. Танец за танцем, пока ноги не отвалятся.
        Круг в последний раз поменял направление, напоминая нам, зачем мы здесь.
        - Теперь о деле. Бабушка, может, и думает, что искать нечего, но мы с Сельдой с ней не согласны.  - Он наклонился ближе.  - Нужно действовать, как вы предложили. Но мы поговорили и решили, что нельзя отпускать вас в одиночку.
        От удивления я отпрянула.
        - Отпускать меня куда?
        - На поиски сэра Джеймса Пескода. Это опасно,  - заявил он, обеспокоенно сведя брови.  - И я не уверен, что вы вообще знаете, где искать. Вы же наверняка блефовали, сказав пожилым господам, что вам известно, где они живут?
        Рот у меня открылся, но оцепеневший мозг не подсказал ему ни слова. Когда я написала, что стоит нанести визит рыцарям, то имела в виду Киггса, а не себя!
        Для последнего променада Киггс положил руку мне на пояс. Его дыхание согревало мне ухо.
        - Я поеду с вами. Это не обсуждается. Завтра мы никому не понадобимся: у вас нет концертной программы, а все важные люди будут до ночи заседать на собраниях - и Сельда тоже, к ее крайнему отвращению. Я предлагаю выехать на рассвете, навестить рыцарей, а потом, в зависимости от того, сколько мы потратим на это времени…
        Дальше я не расслышала. В ушах гудело.
        Как вообще им могла показаться даже отдаленно правдоподобной мысль, что я намереваюсь ехать куда-то в глушь - неважно, одна или нет? Это все моя собственная глупость виновата - нельзя было обманом пробираться к рыцарям. Из этого не вышло ничего, кроме неприятностей. У всех теперь сложилось обо мне ложное впечатление: они считали меня смелой и прожженной авантюристкой.
        Хотя, глядя в темные глаза Киггса, я и вправду чувствовала себя чуточку прожженной.
        Нет, завороженной.
        - Вы сомневаетесь,  - заметил он.  - По-моему, я знаю почему.  - По-моему, он понятия не имел. Принц улыбнулся, и казалось, зал вокруг замерцал.  - Вы думаете, что нам неприлично ехать вдвоем без сопровождения. Но я не вижу проблемы. Если поедем большим отрядом, это настроит рыцарей против нас еще до начала разговора. А что касается приличий… Моя невеста не против, бабушка не станет возражать, леди Коронги на пару дней отправляется навестить больного родственника, и, по-моему, больше никто значимый нас не осудит.
        Легко ему говорить, он же принц. Меня-то наверняка найдется кому осудить. Леди Коронги возглавит возмущенный хор - отъезд для нее не препятствие.
        Мы описали круг в финальном па-де-Сегош.
        - Ваш избранник, кажется, не из ревнивых. У нас есть все шансы умудриться никого ничем не возмутить.
        Не из ревнивых? Да о ком он? Увы, мне снова не удалось озвучить требуемый вопрос, а потом было уже слишком поздно. Павана кончилась, гости разразились аплодисментами.
        - На рассвете,  - прошептал он.  - Встречаемся в кабинете королевы. Выйдем через подземный ход.
        Он убрал руку с моего пояса. То место, где лежала его теплая ладонь, сразу пронзило холодом.
        18

        Очень скоро я покинула зал и удалилась в святилище своих покоев. Нужно было проверить, как поживает сад, и лечь пораньше, раз уж вставать предстояло ни свет ни заря. Несомненно, это были очень здравые соображения.
        Но они так и остались соображениями. Я не навестила своих гротесков и спать тоже не легла.
        Все тело беспокойно гудело. Я разделась, сложила накидку и платье с нездоровой аккуратностью, разгладив складки кулаками, словно ровные сгибы помогли бы мне успокоиться. Сорочку я обычно оставляла - не могла видеть себя голой - но сейчас сняла, сложила, потом сложила по-другому, в раздражении бросила на ширму, сняла, опять бросила.
        Потом принялась ходить из угла в угол, потирая чешую на животе; с одной стороны зеркально гладкую, с другой - острую, словно тысяча клыков. Вот что я такое. Вот это. Вот. Я заставила себя вглядеться в россыпь серебряных полумесяцев, в отвратительный шов, где они вырывались из моей плоти, будто зубы из десен.
        Я родилась чудовищем. О некоторых вещах мне не стоило даже мечтать.
        Забравшись в кровать, я свернулась в клубок и разрыдалась, плотно зажмурив глаза. За веками вспыхнули звезды. Я не входила в свой сад, у этого места не было названия. Неожиданно в расплывчатом тумане моего сознания появилась дверь. Меня испугало, что она сумела возникнуть вот так, без спросу, но от удивления я хотя бы перестала себя жалеть.
        Дверь открылась. Я затаила дыхание.
        В проем выглянул Летучий мыш. Меня охватила тревога. Он так хорошо вел себя с самой моей просьбы, что я почти забыла, что с ним вообще были какие-то проблемы. Но видеть его за пределами сада было страшно. Я не могла отогнать мысли о Джаннуле, которая все выглядывала и выискивала, а потом едва не начала хозяйничать у меня в голове.
        Когда наши взгляды встретились, лицо Мыша просветлело. Кажется, его не интересовало мое личное мысленное пространство, он просто искал меня. Я с ужасом осознала, что в своем сознании была голой, и тут же исправила это мыслью.
        - Ты меня нашел,  - сказала я, разглаживая воображаемое платье - или просто убеждая себя, что оно на мне есть.  - Да, я сегодня не была в саду. Мне… мне не хватило сил. Я устала его возделывать. Устала… быть такой.
        Он протянул мне жилистые коричневые ладошки.
        Я обдумала предложение, но не сумела решиться вызвать видение.
        - Прости. Все сейчас кажется таким тяжелым и…  - Я не могла продолжать.
        Мне нужно было его запереть. Я не знала, как найти в себе силы сделать это.
        Мыш обхватил меня руками. Ростом он не доходил мне даже до плеча. Я обняла его, положила щеку на мягкие узелки темных волос и заплакала. А потом, сама не заметив, уснула.


        Киггс был ужасающе жизнерадостен для человека, который никак не мог урвать на сон больше четырех часов. Я собиралась спокойно, предполагая, что торопиться мы не будем, но он явился в кабинет королевы раньше меня, облаченный в тусклые крестьянские цвета. И все же с близкого расстояния никто бы не принял его за крестьянина: покрой его колета был слишком изящным, ткань - слишком мягкой, улыбка - слишком веселой.
        Рядом с ним возвышался еще один человек, и я с удивлением поняла, что это Ларс.
        - Он спрашивал о вас вчера, уже после вашего ухода,  - сказал Киггс, когда я подошла.  - Я сказал ему, что он может застать вас утром, пока мы не уехали.
        Ларс сунул руку в недра своего черного колета и вытащил большой сложенный лист пергамента.
        - Я придумал это фчера фечером и хочу фам подарить, госпожа Домбей, потому что я не снаю, как еще мне… фас отблагодарить.  - Он протянул мне пергамент, слегка поклонившись, а потом на удивление быстро для такого здоровяка исчез за поворотом коридора.
        - Что это?  - спросил Киггс.
        Я развернула шуршащий лист. На нем было что-то вроде чертежа диковинного механизма, но мне не удалось разобрать, что и как. У Киггса были более конкретные идеи:
        - Баллиста?
        Он заглядывал мне через плечо, его дыхание пахло анисом.
        - Что такое баллиста?
        - Вроде катапульты, только стреляет копьями. Но эта штука стреляет… что это?
        Больше всего было похоже на гарпун с пузырем, полным чего-то неопределенного.
        - Мне кажется, я не хочу знать,  - призналась я. Единственное, что приходило в голову - гигантская клизма для промывания желудка дракону, но не хотелось заявлять об этом вслух перед королевской особой, пусть и бастардом.
        - Кладите сюда,  - сказал он, протягивая мне седельную сумку, в которой, похоже, лежал наш обед.  - Вы достаточно тепло одеты, чтобы ехать верхом?
        Я понадеялась, что да. На самом деле, мне никогда еще не приходилось сидеть на лошади - я ведь выросла в городе - но я раздобыла порфирийские штаны и, как обычно, напялила множество слоев одежды.
        Серьга Ормы висела у меня на шее на шнурке. Прижимая ладонь к сердцу, я чувствовала, как металл холодит кожу.
        Мы отправились в путь по коридорам дворца, через дверь, скрытую гобеленом, и по множеству проходов, которых я никогда раньше не видела. Спустились по лестнице ниже уровня погребов и попали в грубо выделанный туннель. Прошли три запертые двери, которые Киггс добросовестно запирал за нами, пока я держала фонарь. По моему внутреннему компасу выходило, что мы шли куда-то примерно на запад. За огромными каменными дверьми ход расширился и превратился в природную систему туннелей; Киггс избегал мелких ответвлений и каждый раз выбирал самую широкую и ровную дорогу, пока наконец мы не добрались до выхода из пещеры в склоне холма под западной стеной замка.
        Внизу, окутанная утренней дымкой, простиралась широкая долина реки Конюшенной. Густые облака скрывали лик неба. Киггс остановился, уперев руки в бока, и оглядел открывшийся пейзаж.
        - Во время войны этот ход использовали для вылазок. Снизу он невидим. И не пришлось идти через город, правда? У основания холма нас ждут лошади.
        На пыльном полу обнаружились свежие следы.
        - А кто сейчас использует эти пещеры?
        - Дядя Руфус, да почиет он в лоне Всесвятых, ходил этой дорогой на охоту. Я подумал, что не помешает проследить его путь. Больше никто, насколько мне известно.  - Он посмотрел на меня, я указала на кучу какой-то брошенной одежды за камнем.  - Хм! Может, пастухи прятались тут от бури?  - Он поднял одну из вещей; это оказалось хорошо сшитое, но простое платье. У каждой женщины во дворце была пара таких, у меня - тоже.  - Служанки встречались с любовниками? Но как они пробрались через три запертые двери и почему бросили одежду?
        - Странное дело.
        Он усмехнулся.
        - Если это самая большая загадка, с какой мы сегодня столкнемся, я скажу, нам повезло.  - Он сложил платье и убрал его обратно за камень.  - Вы внимательны. Держите свое внимание наготове: склон каменистый, и там наверняка скользко.
        По мере того как мы пробирались к подножию холма, дышать становилось все легче. Воздух был чист и прозрачен; атмосфера города и замка казалась по сравнению с ним плотной, насыщенной проблемами и отягощенной заботами. А здесь нас было только двое под невесомым, безграничным небом, и я вздохнула с облегчением, впервые в жизни заметив, как давило на меня замкнутое пространство.
        Кони нас и вправду ждали. Киггс, видимо, сообщил, что едет с женщиной, потому что на моей лошади было женское седло с подставкой для ног. Такое устройство, кстати, показалось мне гораздо более разумным, чем общепринятое. Киггс, однако, был недоволен.
        - Джон!  - окликнул он.  - Так не пойдет! Нам нужна нормальная сбруя!
        Старый конюх нахмурился.
        - Шарлей сказал, вы едете с принцессой.
        - Нет, не говорил! Это ты додумал. Дева Домбей собирается сама управлять своей лошадью, а не тащиться на веревочке!  - Он повернулся было ко мне с виноватым видом, но что-то в выражении моего лица его остудило.  - Вы ведь поедете сама?
        - А, да,  - сказала я, уже примирившись с этой мыслью, и подняла подол юбки, чтобы показать, мол, готова, вот и штаны надела. Он уставился на меня, хлопнув глазами, и до меня дошло, что это было очень не по-дамски - но ведь он же и хотел, чтобы я ехала не по-дамски? Что бы я ни делала, у меня никак не выходило вести себя прилично.
        А раз так, наверное, можно было уже перестать из-за этого суетиться.
        Мне подвели переседланного коня; я подтянула юбки и села с первой попытки от страха, что кто-нибудь схватит меня за пояс, чтобы помочь. Лошадь описала круг. В теории я знала, что делать, хоть никогда и не пробовала, так что совсем скоро мне удалось заставить ее двигаться по прямой линии и даже почти в правильном направлении.
        Киггс поравнялся со мной.
        - Не терпится в путь? Вы уехали без седельной сумки.
        Я умудрилась остановить лошадь и придержать ее почти на месте, пока он закреплял ремни, а потом мы двинулись в путь. У моей лошади было четкое представление о том, куда нам надо ехать; она приметила впереди заливные луга и теперь ей не терпелось до них добраться. Я пыталась ее придержать и пустить Киггса вперед; но она была непреклонна.
        - Что там, за той канавой?  - спросила я, оглянувшись, будто у меня было хоть какое-то представление о том, куда мы едем.
        - Болота, на которых нашли дядю Руфуса,  - ответил он, вытянув шею, чтобы посмотреть.  - Можем заглянуть туда, хотя я сомневаюсь, что стража пропустила что-нибудь важное.
        Когда мы приблизились к узенькому каналу, моя лошадь замедлилась; ей хотелось на заливной луг, а не в заросшее болото. Я помахала принцу, чтобы ехал вперед, делая вид, что затормозила специально. Моя лошадь пыталась повернуть прочь от моста.
        - Вот уж нет,  - пробормотала я ей.  - Чего ты строишь из себя трусиху? Ты же из нас самая большая.
        Лошадь Киггса шла рысью впереди, серо-коричневый плащ развевался у него за спиной. В седле он держался легко, а его лошадь, казалось, слышала его мысли - ему не приходилось, как мне, то и дело неизящно дергать вожжи. Он увел нас от дороги почти сразу, как оказался на другом берегу канала. На болотах в это время года было относительно сухо - то, что летом было стоячей водой, сейчас застыло и превратилось в стекловидную корку, которая хрустела под копытами. Несмотря на это, мне все же удалось найти клочок грязи, где копыта моей лошади вязли и утопали.
        - Ведите ее в траву,  - посоветовал принц, но моя лошадь, куда более сообразительная, чем я, уже сама туда направилась.
        Киггс остановился у голых зарослей кустарника и указал на холмы к северу от нас, покрытые черными зимними деревьями.
        - Они охотились вон там, в Королевском лесу. Придворные утверждают, что собаки разбежались…
        - И охотники вслед за ними?
        - Нет-нет, так не делается. Собакам полагается идти по всем следам, им прививают независимость. Они следуют за запахом до конца, и если он не приводит ни к чему полезному, то возвращаются к стае. Они для того и нужны, чтобы охотникам не приходилось объезжать каждый тупик в лесу.
        - Но граф Апсиг сказал, что принц Руфус последовал за своими собаками.
        Киггс уставился на меня с удивленным лицом.
        - Вы его допрашивали о событиях того дня?
        Графа не было никакой нужды допрашивать, он сам охотно выбалтывал все фрейлинам в голубом салоне. Киггс сам застал его за этим, но, наверное, пропустил часть про собак. Однако у меня, судя по всему, уже образовалась репутация проницательного следователя, и ее надо было поддерживать, поэтому я сказала:
        - Конечно.
        Киггс в изумлении покачал головой, и мне сразу же стало стыдно.
        - Предполагают, что дядя поехал за Уной, своей призовой гончей, потому что он отбился от группы и никто не видел, куда он делся. Но у него не было никаких причин так поступать. Она знает свое дело.
        - Тогда почему он отстал от остальных?
        - Этого мы никогда не узнаем,  - сказал Киггс и чуть пришпорил лошадь.  - Вот здесь его нашли - с помощью Уны - на следующее утро, рядом с этим ручейком.
        Смотреть было особенно не на что - не осталось ни крови, ни следов борьбы. Даже отпечатки копыт стражников стер дождь и залила сочащаяся из болота жижа. В земле виднелась довольно глубокая вмятина, заполненная водой, и я спросила себя, не там ли лежал принц. Трудно было сказать, чтобы вмятина особенно напоминала по форме Руфуса.
        Киггс спешился и вытащил из сумки на поясе медальон святого, истертый и потемневший от времени. Не обращая внимания на грязь, он преклонил колени у воды, благоговейно прижал медальон к губам и зашептал, словно желая заполнить его молитвами. Он зажмурился, горячо молясь и одновременно пытаясь удержаться от слез. Мне было очень его жаль, я своего дядю тоже любила. Что бы стало со мной, если бы он погиб? Меня трудно назвать воплощением благочестия, но я все же вознесла молитву - вдруг да и услышит краем уха какой-нибудь святой: «Прими Руфуса в объятья твои. Храни каждого дядю на свете. Благослови этого принца».
        Киггс поднялся, тайком вытирая глаза, и бросил медальон в воду. Холодный ветер перекинул прядь волос у него на голове не на ту сторону и разбил круги от утонувшего медальона мелкими дрожащими волнами.
        Мне вдруг пришло в голову представить себя драконом. Мог ли дракон прямо здесь, среди бела дня, убить кого-то, не будучи замеченным? Это абсолютно невозможно. Я видела дорогу и город вдали. Обзор не закрывало вообще ничего.
        Я повернулась к Киггсу - он уже смотрел на меня.
        - Если это сделал дракон, значит, вашего дядю убили где-то в другом месте и перенесли сюда.
        - Я именно так и подумал.  - Он поднял голову к небу, которое начало оплевывать нас дождем.  - Надо поторопиться, а то промокнем до нитки.
        Киггс снова сел в седло и вывел нас из болота обратно на сухую дорогу. На развилке он повернул на север, в сторону холмов Королевского леса, и мы проехали по южной оконечности огромного массива. За ним закрепилась слава темного и дремучего, но мы всю дорогу видели дневной свет; черные ветви делили серое небо на ячейки, словно свинцовые переплеты витражных окон собора. Холодная морось усиливалась.
        За третьей грядой лес превратился в рощицу, а крутые холмы уступили место ямам и оврагам. Киггс поехал медленнее.
        - Это место мне кажется более подходящим для нападения дракона. Деревья не такие густые, позволяют кое-как маневрировать - даже вполне. Он мог скрываться в одной из низин, и человек не заметил бы его, пока не свалился прямо ему на голову.
        - Вы думаете, принц Руфус наткнулся на дракона случайно?
        Киггс пожал плечами.
        - Если его действительно убил дракон, то очень может быть. Саар, задумавший покушение на принца Руфуса, мог найти сотню куда более простых способов, которые не бросили бы тень на драконов. Будь я на его месте, ничего не стоило бы завоевать доверие принца, заманить его в лес на охоту и пустить стрелу в затылок. Выдать это за несчастный случай… или просто исчезнуть. И никаких хлопот с откусыванием головы.
        Он вздохнул.
        - Пока не появились рыцари, у меня не было сомнений, что это сделали Сыны святого Огдо. А теперь не знаю, что и думать.
        Краем сознания я уже некоторое время улавливала нарастающий шум, похожий на стрекот цикад летом. Наконец он усилился настолько, что не замечать его уже не выходило.
        - Что это за звук?
        Киггс помолчал, прислушиваясь.
        - Грачи, надо думать. В овраге к северу отсюда у них огромное гнездовье. Птиц так много, что над тем местом постоянно висит черное облако, его издалека видно. Давайте, покажу.
        Он свернул с дороги и повел коня через рощу, вверх по склону, я последовала за ним. С вершины мы увидели примерно в полумиле стаю птиц, которые парили в небе, маневрируя, будто единое целое. Их там должны были быть тысячи, раз крики слышались даже с такого расстояния.
        - Зачем они там собираются?
        - А зачем птицы делают все остальное? Сомневаюсь, чтобы кому-нибудь приходило в голову это выяснить.
        Я покусала губу; мне было известно кое-что, чего не знал он, но я не представляла, как ему рассказать.
        - А что если там был дракон? Может, после него осталась какая-нибудь… э-э-э… падаль,  - сказала я, морщась от собственной беспомощности. Конечно, грачей привлекала падаль, но это было не единственное, что мог оставить после себя дракон.
        - Фина, это гнездовье там много лет.
        - Имланна не видели уже шестнадцать.
        Киггс одарил меня скептическим взглядом.
        - Не можете же вы думать, что он шестнадцать лет скрывался на этом самом месте! Это роща. Тут постоянно бывают лесорубы. Его бы заметили.
        Пф. Придется попробовать другую тактику.
        - Вы читали «Белондвег»?
        - Вряд ли я мог бы назвать себя образованным человеком, если бы не читал.
        Он был так умилителен, что меня тянуло улыбаться, но нельзя было ему этого показывать.
        - Помните, как Безумный Кролик Пау-Хеноа заставил Мордонди думать, что армия Белондвег многочисленней, чем на самом деле?
        - Он показал им фальшивое поле битвы. Мордонди решили, что наткнулись на место страшной бойни.
        Почему мне приходилось все всем объяснять на пальцах? Нет, ну серьезно. Он еще почище моего дяди.
        - И как же Пау-Хеноа подделал эту бойню?
        - Разбросал по полю драконий навоз, собрав миллионы ворон, и… а-а-а!  - Он оглянулся на стаю.  - Вы думаете…
        - Да. Это может быть драконья выгребная яма. Они ничего не оставляют где попало - слишком брезгливы. В горах у них есть специальные расселины. Это то же самое.
        Я взглянула на него, сконфуженная этим разговором, а еще больше - тем, что Орма рассказывал мне такие вещи, само собой, в ответ на мое любопытство. Попыталась определить, насколько принц поражен. Глаза у него округлились, но не от отвращения или от смеха, а от искреннего интереса.
        - Ладно,  - сказал он.  - Давайте посмотрим.
        - Нам совсем не по дороге, Киггс. Да и это всего лишь предчувствие…
        - А у меня предчувствие, что ваше предчувствие верно,  - возразил он, мягко пришпоривая лошадь.  - Мы быстро управимся.
        Чем ближе мы подъезжали, тем громче становилось хриплое карканье. Когда половина расстояния осталась позади, Киггс поднял руку в перчатке и жестом приказал мне остановиться.
        - Не хочется ненароком наткнуться на него. Если с дядей Руфусом случилось именно это…
        - Дракона здесь нет,  - сказала я.  - Грачи же не нервничают и даже не молчат. Мне кажется, они абсолютно спокойны.
        Тут его будто осенило.
        - Наверное, поэтому дядя Руфус сюда и попал - заметил, что птицы себя странно ведут.
        Мы медленно подъехали через рощу. Впереди разевал пасть широкий провал; остановив лошадей на краю, мы заглянули внутрь. Дно оказалось каменистым - туда провалилась подземная пещера. Немногочисленные деревья были высокими, тонкими, абсолютно черными от галдящих птиц. Дракон тут легко мог устроиться - и, судя по недвусмысленным доказательствам, именно так и сделал.
        - Драконы что, насквозь серой пропитаны?  - пробормотал Киггс, подтянув край плаща к лицу. Я последовала его примеру. Зловоние нечистот мы бы еще выдержали - в конце концов, выросли в городе - но запах тухлых яиц едва не выворачивал желудок наизнанку.
        - Так,  - сказал принц чуть погодя.  - Разожгите-ка костер под своим сообразительным котелком. Выглядит довольно свежим, как вам кажется?
        - Да.
        - Других я поблизости не вижу.
        - Ему не нужно наведываться сюда чаще раза в месяц. Драконы очень медленно переваривают, а регулярные превращения в саарантраса вызывают у них…  - Нет, нет и нет, у меня не было никакого желания еще больше углубляться в детали.  - А более давние следы уже уничтожили бы грачи,  - закончила я без энтузиазма.
        Над плащом Киггса виднелись только глаза, но в их уголках при виде моего смущения собрались задорные морщинки.
        - Или смыло бы дождем. Логично. Но мы не можем знать точно, что грачи живут тут, потому что здесь периодически бывает дракон.
        - А нам и не нужно. Он побывал здесь недавно, в этом нет никаких сомнений.
        Киггс задумчиво прищурился.
        - Скажем, грачи вели себя странно. Дядя поехал посмотреть, что случилось. Наткнулся на дракона. Тот его убил и под покровом ночи отнес обезглавленное тело на болота.
        - Зачем?  - высказала я мучивший меня вопрос.  - Почему просто не съесть все улики?
        - Стражники продолжали бы прочесывать лес в поисках тела. В конце концов это привело бы их сюда, к ясным доказательствам того, что тут бывает дракон.  - Взгляд Киггса снова метнулся ко мне.  - Но зачем было есть голову?
        - Дракону нелегко замести след, чтобы никто не понял, что с тобой произошло. Откушенная голова допускает разные толкования. Может быть, он решил, что люди подумают на Сынов святого Огдо. Вот вы же подумали, так?
        Он покачал головой, все еще сомневаясь.
        - Но почему тогда он показался перед рыцарями? Ведь не мог не понимать, что мы свяжем одно с другим!
        - Наверное, не ожидал, что рыцари рискнут свободой, чтобы доложить королеве. Или подумал, что королева не поверит их рассказу - в конце концов, так ведь и вышло?  - Я помолчала, чувствуя, будто выдаю что-то слишком личное, но наконец добавила: - Иногда правде нелегко прорваться сквозь крепостную стену убеждения. А ложь, одетая в верную ливрею, легко проходит в ворота.
        Но он не слушал, его внимание привлек второй предмет на дне, к которому грачи тоже испытывали нешуточный интерес.
        - Что это?
        - Мертвая корова?  - предположила я, прищурясь.
        - Подержите мою лошадь.  - Прежде, чем я успела выразить свое изумление, он протянул мне поводья, спешился и залез в каменистую яму. Грачи шумно взлетели в воздух, скрывая принца от моих глаз. Если бы он был в военной форме, я сумела бы разглядеть в черном вихре алый отблеск, но сейчас Киггса легко было спутать с любым мшистым камнем.
        Грачи единой массой взвились вверх и спикировали вниз, оглашая окрестности криками, а потом рассеялись по деревьям. Киггс, защищая руками голову, добрался уже почти до самого дна.
        Лошадь подо мной беспокойно переступила копытами, а Киггсова натянула вожжи и заржала. Грачи словно растворились в воздухе, отчего в роще наступила зловещая тишина. Мне это ни чуточки не нравилось. Я уже подумала было окликнуть Киггса, но тут его лошадь резко дернулась в сторону, и мне пришлось сосредоточить все свое внимание на том, чтобы не сверзнуться с собственного скакуна.
        Холодный мелкий дождь все не унимался, и я вдруг заметила, что к северу от нас из рощи поднимается облако пара. Возможно, это была просто дымка - горы, лежащие дальше на севере, в народе называли Матерью Туманов. Но мне он показался слишком четко расположенным. Выглядело так, будто холодный дождь падал на что-то теплое.
        Я положила руку на сердце, на серьгу Ормы, но пока не стала ее вытаскивать. Орма заработал бы столько проблем, если бы перекинулся и явился меня спасать, что я не могла позволить себе звать его, не убедившись сперва.
        Туман растекался - или двигался его источник. Какие еще мне нужны доказательства? Орме потребуется время, чтобы добраться сюда, и он не сможет лететь в первые же минуты после трансформации, а расстояние до нас неблизкое. Дымка двинулась на запад, потом свернула в сторону ямы. В роще стояла тишина. Я прислушивалась изо всех сил, ожидая безошибочного скрежета ветвей о шкуру, топота, горячего шума дыхания, но не слышала ничего.
        - Едем,  - раздался рядом со мной голос Киггса, и я едва не свалилась с лошади.
        Он вскочил в седло, я вручила ему поводья, заметив, как в его ладони блеснуло серебро. Но в то мгновение у меня не было сил спросить о находке. Сердце отчаянно колотилось. Туман по-прежнему клубился все ближе, а мы теперь еще и шумели. Сознавал ли он опасность или нет, но Киггс пришпорил коня очень тихо, и мы поспешили обратно в сторону дороги.
        Он подождал, пока мы оставили рощу позади и выбрались в холмистые крестьянские поля, а потом показал мне два конских медальона.
        - Это покровитель дяди Руфуса, святой Брандолл, заступник радушных, добрый к незнакомцам,  - сказал Киггс, безуспешно попытавшись улыбнуться.
        Про другой медальон он рассказывать не стал - казалось, у него закончились слова. Просто поднял его в вытянутой руке, и в глаза мне бросились символы королевской семьи: Белондвег и Пау-Хеноа, корона Горедда, кольцо и меч святого Огдо.
        - Ее звали Хильда,  - сказал он через четверть мили, когда снова обрел голос.  - Она была хорошей лошадью.
        19

        Мы прибавили темп, якобы чтобы наверстать упущенное время, но над нами повисла невысказанная тревога от того, в какой опасности мы, возможно, побывали. Мимо проплывали коричневато-желтые озимые поля и бурые пастбища. Холмы оплетали низкие каменные ограды. Мы проезжали всевозможные деревни - Горс, Райттерн, Феттерз Милл, Реми и другие, настолько крошечные, что у них даже не было названий. Поблизости от каждой неизменно стояли хозяйские поместья. Близ Синкпонда мы развязали седельную сумку и прямо верхом пообедали вареными яйцами и сыром, разделив на двоих краюху плотного сладкого хлеба.
        - Слушайте,  - сказал Киггс откуда-то из недр своего куска хлеба.  - Я знаю, что это не мое дело, и сказал, что не осуждаю вас, но не могу молчать после того, что мы только что видели в овраге. Я знаю, вы уже в том возрасте, чтобы решать за себя… «самостоятельная личность, ничем не связанная и свободная, идущая за первым порывом сердца…»
        Теперь он цитировал трагедию. Дурной знак.
        - Там было «горячая, ничем не связанная и свободная», разве нет?  - спросила я в попытке рассеять ужас педантизмом.
        Он рассмеялся.
        - Естественно, я забыл самое важное слово! Надо же было додуматься мне цитировать вам Неканса.  - Лицо его снова помрачнело, взгляд стал болезненно серьезным.  - Простите меня, Фина, но я считаю своим долгом сказать, как ваш друг…
        Друг? Я с силой вцепилась в седло, чтобы не свалиться с коня.
        - …что влюбляться в дракона - неудачная идея.
        Хорошо, что я крепко держалась.
        - Святая Прю!  - воскликнула я.  - О ком вообще речь?
        Он потеребил поводья.
        - О вашем учителе. Разве это не он, дракон Орма?
        Меня это так поразило, что я ничего не ответила.
        - Мне никак не верилось, что он просто учитель.  - Он снял перчатку и рассеянно хлопнул своего коня по лопатке.  - Прежде всего, вы слишком хорошо его знаете. И вообще знаете слишком много о драконах.
        - В роще вы на это не жаловались,  - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
        - Нет-нет! Я и сейчас не жалуюсь,  - поспешил уверить он, округлив глаза, и протянул руку в мою сторону, но замер, так и не коснувшись.  - Я не в том смысле! Теперь у нас есть твердые доказательства, связывающие моего дядю и дракона, и все это благодаря вам. Но ради этого Ормы вы наваливаете на себя огромное количество проблем. Волнуетесь за него, защищаете…
        - Защищаю - значит люблю?  - Я не знала, смеяться мне или плакать.
        - Вы прижали ладонь к сердцу,  - сказал он без улыбки.
        Я невольно искала на груди серьгу Ормы. Пришлось торопливо опустить руку.
        - У меня есть агенты, между прочим.  - Его голос звучал теперь упрямо.  - Они видели, как вы с ним встречались вечером. Как вы пошли в Квигхол.
        - Вы за мной шпионите?
        Он довольно-таки мило покраснел.
        - Не за вами! За ним. Он утверждает, что его отец замышляет напасть на ардмагара. Мне показалось логичным разузнать больше о нем и его семье.
        У меня закружилась голова, горизонт слегка дрогнул.
        - И что вы узнали?
        Его лицо просветлело - естественно, мы же вернулись к обсуждению загадки.
        - Вся его семья словно бы под подозрением, но никто толком не скажет, что за преступление они совершили. Но, кажется, замешан не только его отец. Если отталкиваться от каменного молчания посольства, я бы предположил…
        - Вы спрашивали в посольстве?
        - А где бы вы спрашивали? В общем, я думаю, дело в безумии. Вы представить себе не можете, какие незначительные вещи драконы рассматривают как безумие. Может, его отец начал рассказывать анекдоты, или мать ударилась в религию, или…
        Я не сумела удержаться.
        - Или сестра влюбилась в человека?
        Киггс мрачно улыбнулся.
        - Да, как бы гротескно это ни звучало. Но вы поняли, что я имею в виду. За вашим другом пристально следят. Если он вас любит - я этого не утверждаю - его заберут обратно и отправят на насильственное иссечение. Сотрут все воспоминания о вас и…
        - Мне известно, что такое иссечение!  - огрызнулась я.  - Святые кости! Он ничего ко мне не испытывает. Можете не беспокоиться.
        - Ясно,  - сказал он, уставившись куда-то в пространство.  - Ну, тогда он идиот.
        Я внимательно посмотрела на него, пытаясь понять, что он имел в виду. Он улыбнулся и попытался пояснить.
        - Ясное дело, потому что мучает вас.
        Ничего ясного, но мне пришлось подыграть.
        - Может, это я идиотка, потому что люблю его.
        Ответа у него не нашлось, но это молчание трудно было принять за согласие. Он нахмурился и обратил взгляд вдаль.


        Мы повернули на юг, и теперь путь больше походил на овечью тропу, чем на дорогу. Во мне зашевелилось беспокойство - уж слишком долго длилось это путешествие. Сегодня был Спекулюс - самый короткий день в году; когда доберемся до рыцарей, придется почти сразу же отправляться обратно, чтобы успеть вернуться до наступления темноты. Не может же быть, чтобы Киггс собирался ехать домой в ночи? Возможно, опытного всадника это не тревожило, но я-то ведь и так едва держалась в седле.
        Впереди показался мрачный старый сарай, совсем недавно горевший; задняя часть крыши просела, дальняя стена обуглилась и покрылась пузырями, вокруг сильно тянуло дымом. Кто-то его потушил - или он настолько отсырел, что сам потух. Киггс пристально оглядел сарай, а потом резко свернул с дороги в заросли. Мы обогнули небольшую чащу, которая оказалась частью леса - то, что сверху выглядело как кусты, на поверку было деревьями. Мы обнаружили это, только спустившись. Въехали с дальней, нижней стороны лощины и следовали по руслу меленького ручья, пока не добрались до его истока - входа в пещеру у подножия холма.
        Киггс соскочил с лошади, взял мешок и пошел к пещере пешком. Мне спешиться оказалось труднее. Особенно сложной задачей было убедить лошадь не двигаться. К счастью, Киггс на меня не смотрел. Встав у входа в пещеру, он положил руки на голову, показывая, что сдается, и крикнул:
        - Клянусь Белондвег и Оризоном, мы пришли с миром!
        - Не делайте вид, что боитесь меня.  - Из тени возник нестриженный, тонкорукий, уже не совсем молодой человек с арбалетом на плече. Одет он был в крестьянскую рабочую рубаху, нелепо расшитую фруктами, и деревянные башмаки поверх сапог.
        - Маурицио!  - рассмеялся Киггс.  - Я принял тебя за сэра Генри.
        Тот ухмыльнулся до ушей.
        - Генри был бы не прочь и попугать вас немного. А я стрелять никак не мог. Арбалет даже не заряжен.
        Они с Киггсом обменялись рукопожатием - было очевидно, что они знакомы. Я опустила взгляд, внезапно оробев от мысли, что Маурицио может узнать во мне девочку, которую нес до дома на руках пять лет назад. Меня не оставляло мучительное чувство, что в какой-то момент меня стошнило, и я очень надеялась, что не на него.
        - Что вы мне привезли?  - спросил он, вскинув острый подбородок и глядя не на мешок, а на меня, наполовину сползшую с лошади.
        - Э-э-э… Штаны,  - ответил Киггс, потом проследил за его взглядом и округлил глаза. Я непринужденно помахала рукой. Он вернулся обратно ко мне.
        - Вы ели?  - поинтересовался Маурицио, вместе с Киггсом придерживая мою лошадь за уздечку, и обратил живые голубые глаза на меня.  - Овсянка сегодня отличная. Даже без плесени.
        Мои ноги наконец оказались на твердой земле, и в тот же момент из пещеры, моргая, появился старик в изношенном плаще. Голову его покрывали печеночные пятна, а вместо трости он опирался на неприятного вида алебарду.
        - Кто это там, мальчик мой?
        - Мне недавно тридцать исполнилось,  - сказал Маурицио тихо, чтобы старый рыцарь не услышал,  - а меня до сих пор называют мальчиком. В этой глуши время остановилось.
        - Ты волен уйти,  - заметил Киггс.  - Когда рыцарей отправили в изгнание, ты был только оруженосцем. Формально тебя вообще никто никуда не изгонял.
        Маурицио печально покачал косматой головой и подставил мне свою тощую руку.
        - Сэр Джеймс!  - сказал он громко, как если бы тот был туг на ухо.  - Поглядите, что нам дракон притащил!


        Всего в пещере скрывались шестнадцать рыцарей и два оруженосца. Они провели там двадцать лет и обжили ее, вырыли себе новые комнаты, почище и посуше, чем основное помещение пещеры. Раздобыли или смастерили крепкую мебель, а в дальнем конце главного зала стояли двадцать комплектов черной огнеупорной брони драконоборцев. Я не знала названий многочисленных орудий, развешанных на стене - крюков, гарпунов и чего-то вроде плоской лопатки на шесте - но предположила, что в дракомахии они служили для каких-то специальных целей.
        Нас пригласили сесть у огня и вручили тяжелые глиняные кружки с теплым сидром.
        - Не стоило сегодня выезжать,  - проорал сэр Джеймс, который был глух как минимум на одно ухо.  - Верно, снег пойдет.
        - У нас не было выбора,  - объяснил Киггс.  - Нам необходимо понять, что за дракона вы видели. Он может представлять опасность для ардмагара. Сэр Карал и сэр Катберт сказали, что во времена войны вы знали всех его генералов.
        Сэр Джеймс выпрямился и вскинул седой подбородок.
        - Было дело, мог отличить, где генерал Жагг, а где генерал Жогг.
        - Да там каждый генерал «жег»,  - чирикнул Маурицио в свою кружку.
        Сэр Джеймс бросил на него неодобрительный взгляд.
        - Страшные были времена. Приходилось учить, кто есть кто, чтобы хоть примерно представлять, что у них на уме. Драконы плохо работают вместе, они предпочитают ловить момент для атаки, как зибуанские крокодилы, и взгляд у них дьявольски хорошо наметан, замечает любую возможность. Если знаешь, с кем имеешь дело, то знаешь, как он, скорее всего, поступит. Тогда можно подманить его ложной возможностью - не каждый раз выходит, но ведь больше одного раза и не надо.
        - А того, кто появился у лагеря, вы узнали?  - спросил Киггс, оглядываясь.  - И что он вообще сделал? Сунул голову в пещеру?
        - Поджег сарай. Там кончается наш третий тайный ход, так что весь дым повалил прямо сюда, в большой зал.
        - Двум оруженосцам пришлось неделю плясать тут с тряпками, смоченными уксусом, чтобы избавиться от запаха,  - сухо прибавил Маурицио.
        - Сэр Генри пошел посмотреть, что горит. Вернулся и доложил, что рядом с сараем дракон, и, конечно, мы все над ним посмеялись.  - При этом воспоминании рыцарь улыбнулся, во рту у него не хватало нескольких зубов.  - Дым прибывал, но из-за сырости и плесени горел сарай неважно. Мы разделились. Уже давно нам не приходилось упражняться как следует, но основной подход так и так не позабудешь.
        - Оруженосцев посылают первыми, как приманку,  - вставил Маурицио.
        Сэр Джеймс не услышал его - или просто проигнорировал.
        - Я был наветренным, так что говорить было моей задачей. И я сказал: «Стоять, червь! Ты нарушаешь соглашение Комонота, если только у тебя нет письменного разрешения!»
        - Жестоко!  - оценил Киггс.
        Сэр Джеймс махнул узловатой рукой.
        - Эти драконы - просто огнедышащие канцелярские крысы. Они свои сокровища в алфавитном порядке раскладывали. Ну, так вот, этот не сказал ничего и с места не двинулся. Пытался вычислить, сколько нас, но мы провернули стандартный блеф.
        - Это зачем?
        Сэр Джеймс посмотрел на Киггса, как на помешанного.
        - Чтобы скрыть нашу численность - а это сложнее, чем вы думаете. Они различают людей по запаху, так что войско нужно ставить с подветренной стороны, а против ветра пустить какую-нибудь вонь. Мы принесли отвлекающих факелов, да еще два мешка подогретой капусты, и пошумели для вида. Нечего мне тут ухмыляться, ишь, наглый молокосос! Никогда нельзя позволять дракону понять, сколько вас и где вы все прячетесь.
        - Вы сейчас принца назвали молокососом,  - влез Маурицио.
        - Буду называть как пожелаю! Меня все равно уже изгнали!
        - Поразительно, что у вас под рукой оказалась подогретая капуста,  - сказал Киггс.
        - Всегда. Мы всегда и ко всему готовы.
        - И что же дракон?  - спросила я.
        Сэр Джеймс посмотрел на меня с отсветом теплоты в водянистых глазах.
        - Он заговорил. Моя мутия уже не та, что раньше, да и тогда я особо не блистал, но я бы сказал, что он пытался нас спровоцировать. Но мы, конечно, ничего не предприняли. Пусть чудовища нарушают закон, но мы его соблюдаем.
        Забавно было слышать это из уст изгнанника, изгнанного не особенно далеко. Киггс поймал мой взгляд - его тоже повеселила ситуация.
        - Был ли этот дракон вам знаком?  - попытался он вернуть сэра Джеймса к фактам.
        Рыцарь почесал лысую макушку.
        - Такое было потрясение, я даже не задумался. Он напомнил мне одного, но вот где мы с ним бились? На ручье Белом? У солодосушилен Макингейла? Дайте подумать. Мы потеряли подающего и вилы… ковыляли обратно в форт Трухарт и наткнулись на… точно. Солодосушильни, пятый ард.
        По спине у меня пробежал холодок. Тот самый ард.
        - Так это был дракон из пятого арда?  - поторопил Киггс, нетерпеливо наклонившись вперед.  - Который?
        - Генерал. Знаю, они все называют себя генералами - звери они не стадные, эти драконы, приказы не любят - но тот вправду был тем, что мы, люди, называем генералом. Знал, что делает, и остальных держал «в арде», как они говорят.  - Рыцарь потер глаза большим и указательным пальцами.  - Но как же звали его?.. Стоит вам уехать, и вспомню, как пить дать.
        Мне так сильно хотелось выпалить имя, но Киггс бросил на меня предупреждающий взгляд. Я поняла, в конце концов мой отец был юристом. Свидетели легко поддаются внушению.
        - Оруженосец Фоуфо!  - кликнул старик, судя по всему, имея в виду Маурицио.  - Принеси из моего сундука старую учетную книгу с перечнем ардов. Не знаю, зачем тут я пытаюсь выжать воду из своей каменной головы, когда у меня все записано.
        Маурицио принес книгу. Страницы скрипели и разваливались в руках сэра Джеймса, но имя все еще можно было разобрать:
        - Генерал Имланн. Да, теперь припоминаю, точно.
        Я знала, что так и будет, и все равно вздрогнула.
        - Вы уверены, что это был он?  - спросил Киггс.
        - Нет. Но наверняка уже не скажешь - целая неделя прошла. Больше ничем помочь не могу.
        Этого было достаточно - и слишком мало. Мы проделали весь этот путь, чтобы убедиться, но теперь, убедившись, все равно не знали, что делать дальше.
        Рыцари согрели чаю и принялись болтать с нами, расспрашивать о сидящих в заключении товарищах и о том, что нового в городе. Маурицио продолжал юморить - это, кажется, было его основной обязанностью в качестве оруженосца - но Киггс, задумавшись, не подхватывал его шутки, и я тоже сидела молча, пытаясь понять, каким должен быть наш следующий шаг.
        Никакая реакция не казалась подходящей. Прочесать рощу? Искать в деревнях его саарантрас? Киггс не сумел бы найти для этого достаточно людей, не ослабив охраны Комонота. Рассказать Эскар? А почему бы не самому ардмагару и королеве тоже? Пусть те, кто подписывал соглашение, кто более всех заинтересован в поддержании мира, сами разбираются.
        - Мы скоро уезжаем?  - шепотом спросила я у Киггса, когда разговор поутих. Большинство наших хозяев разбрелись подремать, остальные вяло глядели в огонь. Маурицио и Пендер, второй оруженосец, куда-то исчезли.  - Я не горю желанием ехать в темноте.
        Он провел рукой по волосам с таким видом, будто старался не рассмеяться.
        - Вы вообще хоть раз ездили верхом до сегодняшнего дня?
        - Что? Конечно…  - Его взгляд заставил меня осечься.  - Неужели все так плохо?
        - Вы имеете право просить о помощи, когда нужно.
        - Я не хотела нас задерживать.
        - И не задерживали, пока не стало ясно, что вы не умеете спешиваться.  - Киггс потеребил ноготь, в глазах его по-прежнему плескался смех.  - И все-таки вы уже в который раз меня изумляете. Вам совсем никогда не бывает страшно?
        Я уставилась на него с тупым видом.
        - С… с чего вы взяли?
        Он начал загибать пальцы.
        - Обманываете моих стражников и собираетесь ехать сюда в одиночку. Залезаете на лошадь, как ни в чем не бывало, ожидая, что все получится само.  - Он наклонился ближе.  - Не боитесь Виридиуса и графа Апсига. Зовете во дворец безумных волынщиков. Влюбляетесь в дракона…
        Что ж, если так смотреть на вещи, я и вправду могла показаться немного чокнутой, но только мне одной было известно, как я при всем этом боялась. И сидеть вот тут так близко к нему было почти страшней всего, потому что от того, как по-доброму он смотрел, я чувствовала себя в безопасности, но знала, что это просто иллюзия. На одно короткое мгновение я позволила себе представить, как рассказываю ему, что боюсь всего на свете, что храбрость - это лишь маскировка. А потом задираю рукав и говорю: «Вот почему. Вот - я. Смотри на меня». И случается чудо - он не отшатывается в отвращении.
        Ага. Раз уж я выгуливаю свое возмутительное воображение, быть может стоит вдобавок представить, что он не обручен? Может, он меня даже поцелует?
        У меня не было никакого права этого желать.
        - Почтенные господа!  - Я поднялась и обратилась к нашим хозяевам, которые уже задремали на своих скамейках.  - Мы благодарим вас за гостеприимство, но нам очень нужно…
        - Я думал, вы собираетесь остаться на демонстрацию?  - воскликнул Маурицио, высунув голову из боковой комнаты. На нем теперь был шлем.
        Мы с Киггсом переглянулись. По-видимому, мы так заболтались, что согласились на что-то, и сами не заметили.
        - Только если это ненадолго,  - сказал Киггс.  - Скоро стемнеет, а у нас впереди долгий путь.
        Маурицио со своим собратом-оруженосцем вышли, с ног до головы одетые в броню драконоборцев.
        - Чтобы все как надо показать, придется идти на выгон,  - заметил Пендер.
        - Сами себя выгоняем,  - сказал Маурицио все с тем же странным, отчаянным энтузиазмом.  - Возьмите лошадей. Сможете прямо оттуда уехать.
        Когда старики поняли, что молодежь готова к демонстрации остатков их древней гордости, в пещере началась суматоха. Дракомахия была когда-то невероятным боевым искусством; Пендер и Фоуфо, возможно, остались последними трудоспособными его мастерами во всем Горедде.
        Мы проследовали за старыми рыцарями вниз по течению ручья в ощетинившееся стерней поле; все встали дугой вокруг полуразвалившегося стога сена. Пока мы рассиживались в пещере, на улице сильно похолодало, морось превратилась в легкий снег, который цеплялся за соломенную щетину, одевая сломанные стебли в белую рамку, поднялся ветер. Я плотнее закуталась в плащ - оставалось надеяться, что демонстрация не займет много времени.
        Пендер и Фоуфо несли с собой длинные копья с необычным крюком на обоих концах, расположенным под таким углом, чтобы не мешать им использовать копье как шест. Они кувыркались в воздухе и катались по земле, вскакивали и вертелись, обменивались шестами в воздухе и яростно атаковали стог сена крюками.
        Сэр Джеймс взялся нам объяснять.
        - Этот крюк мы называем «слэш». Сейчас покажем панч. Оруженосцы! Гарпун!
        Те сменили крюки на более привычные копья и продемонстрировали их использование на несчастном измочаленном сене.
        - Драконы горючи,  - продолжал сэр Джеймс.  - Пламя у них развилось, чтобы сражаться друг с другом. В конце концов, не готовят же они на нем мясо. Им не страшен никакой другой зверь - не был страшен, пока мы не научились с ними бороться. Шкура у них жесткая, но она горит, если довольно жара и довольно времени, внутренности летучи - собственно, из-за этого они и изрыгают огонь. Суть дракомахии - поджечь чудовище. У нас есть пирия - огонь святого Огдо,  - она прилипает к ним и гасится с трудом. Один хороший прокол - и кровь из них свищет, будто пар. Подожги ее, и зверю конец.
        - А сколько рыцарей в отряде?  - спросил Киггс.
        - По-разному. Два слэша, два панча, вилы, паук, свифт. На это нужны семеро, еще у нас были подающие, которые бросали пирию, оруженосцы… Полный комплект - четырнадцать, но мне доводилось уложить дракона всего с тремя.
        У Киггса заблестели глаза.
        - О, вот бы увидеть все это вживую, хоть раз!
        - Только не без брони, парень. Жар был невыносимый… а уж вонь какая стояла!
        Оруженосцы взобрались друг другу на плечи и принялись кувыркаться и перепрыгивать через стог. Их точность и сила вдохновляли. Лишенные в изгнании всякого другого дела, они, без сомнения, много времени посвятили тренировкам. Всем нам неплохо бы быть столь же преданными своему искусству.
        - Сохрани меня Сьюкре!  - воскликнула я и рванула к лошадям.
        - Что случилось?  - изумился Киггс, встревоженный моей внезапной вспышкой.
        Покопавшись в седельном мешке своей кобылы, я наконец нашла чертеж, который мне дал Ларс. Киггс тут же разгадал мою мысль и помог развернуть пергамент на боку лошади. Мы уставились сначала на баллисту с клизмой, а потом друг на друга.
        - Пузырь нужен для пирии,  - сказала я.
        - Но как его зажигать?  - пропыхтел у нас за спинами задыхающийся голос, который, как оказалось, принадлежал оруженосцу Фоуфо.
        - Он самовоспламеняется. Смотри.  - Киггс указал на механизм, в котором я сначала не разобралась.
        - Умно,  - сказал Маурицио.  - Таким могли бы управлять и оруженосцы… да и вообще кто угодно. Рыцари остались бы без дела… ну, почти.
        Сэр Джеймс подошел посмотреть, что за суета.
        - Вздор. Машины ограничивают подвижность. Охота на драконов - не вопрос грубой силы, иначе мы бы их катапультами сбивали. Это искусство, тут тонкость требуется.
        Маурицио пожал плечами.
        - Все равно невредно было бы иметь у себя хоть одну такую штуку.
        Сэр Джеймс презрительно фыркнул.
        - Можно использовать ее как приманку. Ничто так не притягивает дракона, как хитрые приспособления.
        Снег к этому времени пошел еще сильнее, давно настала пора уезжать. Мы начали прощаться. Маурицио непременно захотел помочь мне взобраться в седло. Я съежилась, против всех доводов рассудка боясь, что он нащупает мою чешую.
        - Такое облегчение после стольких лет наконец узнать, что вы оправились от того ужаса,  - сказал он тихонько, мимоходом пожав мою ладонь,  - и что выросли такой красавицей!
        - Вы волновались?  - Я была тронута.
        - Да. Сколько вам было, одиннадцать? Двенадцать? В этом возрасте все кажутся несуразными, и будущее всегда под вопросом.  - Он подмигнул, хлопнул мою лошадь по крупу и махал вслед, пока мы не скрылись из виду.
        Киггс направился обратно по той же овечьей тропе, и я поторопила лошадь, чтобы не отставать.
        - У вас, кажется, нет перчаток,  - сказал Киггс, когда я поравнялась с ним.
        - Ничего страшного. Рукава почти всю ладонь закрывают, видите?
        Он ничего не ответил, просто снял перчатки и передал их мне с таким взглядом, что я не посмела отказаться. Они были уже теплые. Я и не чувствовала, как у меня замерзли пальцы, пока не надела их.
        - Ладно, я идиот,  - заявил Киггс после того, как мы несколько миль проехали в молчании.  - Я твердо намеревался издеваться над вашей боязнью ехать по темноте, но если снег не перестанет так валить, мы даже дорогу различить не сможем.
        Мне казалось как раз наоборот: дорога теперь была видна еще яснее, очерченная двумя параллельными белыми колеями, в которые нападал снег. Но уже почти стемнело. Настала самая длинная ночь в году, и сильная облачность успешно старалась сделать ее еще длиннее.
        - В Райттерне был постоялый двор,  - вспомнила я.  - Остальные деревни слишком малы.
        - Сразу видно, что человек не привык путешествовать с королевскими особами!  - рассмеялся Киггс.  - Мы можем устроиться в любой усадьбе по дороге. Вопрос - в какой? Не в Реми, если не хотите провести вечер с леди Коронги и ее двоюродной сестрой, герцогиней-затворницей. Если сумеем добраться до Пондмир-парк, утром придется ехать совсем недолго. У меня завтра много дел.
        Я кивнула, показывая, что у меня тоже. Наверняка так и было, только вот я сейчас ни одного не могла вспомнить.
        - Весь день хотел вам сказать,  - спохватился Киггс,  - что у меня появились еще кое-какие мысли о том, каково быть бастардом, если вам интересно.
        Я не удержалась от смеха.
        - У вас… серьезно? Что же, отлично, рассказывайте.
        Принц осадил коня, чтобы поравняться со мной. Капюшон плаща у него был не поднят, и в волосах блестел снег.
        - Вы, наверное, посчитаете меня чудаком, но я никак не могу перестать думать об этом. Никто никогда еще не спрашивал. Мой отец был самсамским адмиралом. Мать, принцесса Лорел,  - младшей дочерью королевы Лавонды, как говорят, слегка испорченной и упрямой. Они сбежали вместе, когда ей было пятнадцать; скандал вышел кошмарный и в Самсаме, и здесь. Его разжаловали до капитана грузового судна. Я родился на суше, но младенцем часто бывал в море. А вот в свое последнее плавание они меня не взяли: накануне отплытия из нинисского порта Асадо им встретилась дама Окра Кармин и убедила их позволить ей отвезти меня в Горедд познакомиться с бабушкой.
        А мне-то ее кратковременное ясновидение казалось немножко дурацким даром. Я была неправа.
        Киггс устремил взгляд вверх, на облака.
        - Они погибли в страшном шторме. Мне было пять лет, к счастью, я выжил, но чувствовал себя так, будто сам попал в бурю. Я даже по-гореддски не говорил. Бабушка не сразу ко мне потеплела, тетя Дион возненавидела мгновенно.
        - Ребенка собственной сестры?  - воскликнула я.
        Он пожал плечами, плащ его трепетал на ветру.
        - Само мое существование заставляло всех краснеть. Что им было делать с нежданным ребенком с манерами простолюдина - даже не самсамца - и его возмутительно плебейской иноземной фамилией?
        - Киггс - самсамская фамилия?
        Он печально улыбнулся.
        - Не Киггс даже, а Киггенстейн. «Рубящий камень». Видно, в нашем роду кто-то работал в каменоломнях. Но все обошлось. Они ко мне привыкли. Я показал, что могу пригодиться в хозяйстве. Дядя Руфус много лет провел при самсамском дворе. Он помог мне привыкнуть.
        - У вас был такой грустный вид утром, когда вы за него молились,  - вырвалось у меня.
        Его глаза блестели в сумерках, дыхание вырывалось в холодный воздух облачками тумана.
        - Он оставил в мире огромную дыру. Только смерть моей матери могла с этим сравниться. Но, понимаете, вот к этому я и веду. Я все хотел вам сказать, потому что мне кажется, вы поймете.
        Я затаила дыхание. Вокруг нас по-прежнему тихо падал снег.
        - Мои чувства к ней… противоречивы. Я хочу сказать, я ее любил, она была моей матерью, но… иногда я злюсь на нее.
        - Почему?  - спросила я. Но ответ был мне известен. Я чувствовала точно то же самое и теперь едва могла поверить, что он вот-вот произнесет это вслух.
        - Злюсь, что она оставила меня так рано - вы, может, тоже чувствовали это к своей матери,  - но еще, к моему ужасу, я злюсь, что она так безрассудно влюбилась.
        - Понимаю,  - прошептала я в ледяной воздух, надеясь и боясь, что он услышит меня.
        - Какой негодяй ставит собственной матери в вину любовь всей ее жизни?  - Он пристыженно усмехнулся, но в глазах у него была лишь печаль.
        Я могла бы потянуться к нему, дотронуться. Мне очень хотелось. Пришлось еще туже ухватиться за поводья и уставиться вперед, на дорогу.
        - Вы не негодяй,  - сказала я. Или, если так, то мы были два злодея пара.
        - Хм… А вот я все же подозреваю, что негодяй,  - сказал он беспечно и замолчал.
        Некоторое время единственными звуками были только хруст копыт по снегу и скрип замерзших седел. Я повернулась и бросила взгляд на Киггса. От морозного воздуха щеки у него раскраснелись, он подышал на руки, чтобы согреть их, а потом посмотрел на меня в ответ глубоким и печальным взглядом.
        - Я не понимал,  - сказал он тихо.  - Судил ее, но не понимал.
        Он отвел глаза и попытался улыбнуться, развеять неуютную атмосферу.
        - Я, конечно, не паду жертвой такой разрушительной импульсивности. Я всегда настороже.
        - И к тому же вы обручены,  - добавила я, стараясь звучать небрежно, потому что боялась, что он услышит стук моего сердца - настолько бешено оно колотилось.
        - Да, это полезная страховка от всяких неожиданностей.  - Голос его сорвался от какого-то непонятного волнения.  - Это, и еще вера. Святая Клэр помогает мне держаться на правильном пути.
        Ну, естественно, помогает. Спасибо за старания, святая Клэр.
        Дальше ехали молча. Я закрыла глаза, снег дул в лицо, жаля, словно песок. На мгновение я позволила себе представить, что у меня нет никакой драконьей чешуи, а он не связан данными много лет назад обещаниями. Там, в морозной темноте, под бесконечным открытым небом, это вполне могло быть правдой. Никто нас не видел, нам можно было быть кем угодно.
        Но, как оказалось, кое-кто нас все же видел - кое-кто, способный чувствовать в темноте объекты, излучающие тепло.
        По коже прокатилась волна горячего воздуха, запахло серой, и, открыв глаза, я обнаружила, что на заснеженную дорогу прямо перед нами опускается громадная, отвратительная рептилия - мой собственный дед.
        20

        Моя лошадь взвилась на дыбы, сбросив меня на землю. Я приземлилась прямо спиной в снег, из легких разом выбило весь воздух.
        Киггс в одно мгновение соскочил с коня и, обнажив меч, встал стеной между мною и серной чернотой, могучим саваном крыльев, заслонившим небо. Он потянулся назад левой рукой, чтобы помочь мне встать на ноги, но схватил пустоту. Я заставила себя сесть, вложить ладонь в его ладонь и втянуть воздух обратно в легкие. Он поднял меня с земли; так мы и стояли, взявшись за руки, лицом к лицу с ужасным чудищем.
        С моим дедом.
        К моему полнейшему изумлению, я узнала Имланна даже в быстро сгущающейся темноте. Но не по бессмысленному описанию Ормы - память пришла от матери, из коробки с воспоминаниями, которая в глубине моего разума испустила столб дыма. Я узнала очертания его шипастой головы, изгиб змеиной шеи напоминал Орму…
        Орма. Шея. Точно. Я схватилась за собственную шею левой рукой - Киггс все еще держал меня за правую,  - нащупывая шнурок и серьгу. Киггс шагнул чуть вперед, снова закрыв меня собой, и сказал:
        - Вы нарушаете соглашение Комонота… если только у вас нет письменного разрешения!
        Я поморщилась. Легко было называть драконов огнедышащими бумажными крысами, когда один из них, да еще такой огромный и злобный, не фыркал серой тебе в нос. Наконец я нашла серьгу, щелкнула крошечным переключателем и засунула ее обратно в воротник.
        Орма меня убьет; одна надежда, что сначала все-таки спасет.
        Дракон закричал:
        - Ты пахнешь сааром!
        Он имел в виду меня. Я съежилась. Киггс, который не понимал мутию, крикнул ему:
        - Отставить! Немедленно перекиньтесь в свой саарантрас!
        Имланн, проигнорировав это требование, впился в меня своими черными глазами-бусинами и проскрежетал:
        - Кто ты? На чьей ты стороне? Ты шпионишь за мной?
        Я не ответила - не знала, что делать. Имланн думал, что я - саарантрас. А что решит Киггс, узнав, что я понимаю мутию? Я опустила глаза на укрытую снегом землю.
        Киггс махнул мечом. Это ему, конечно, сильно помогло бы.
        - Ты притворяешься глухой,  - скрежетал мой дед.  - Что мне сделать, чтобы ты услышала? Может, убить этого настырного маленького принца?
        Мое лицо дернулось, и саар издал смешок - или то, что было бы смешком, если бы исходило от человека. Это больше походило на карканье, кошмарный победный клич.
        - Я прокусил нерв! Но ты же не можешь так переживать из-за какого-то человека? Возможно, я все же тебя не убью. У меня еще есть друг в Совете цензоров - пусть лучше они вывернут тебя наизнанку.
        Надо было что-то делать, и мне пришло в голову только одно. Я шагнула вперед и сказала:
        - Это за тобой должны охотиться цензоры.
        Имланн отпрянул, изогнул змеиную шею вбок и пустил из ноздрей струю едкого дыма. Киггс дернул меня за руку:
        - Что вы делаете?!
        Я не могла его успокоить. Саарантрас бы не стал, а мне нужно было вести себя как саар, если я планировала дурить Имланна достаточно долго, чтобы Орма успел добраться сюда.
        Если Орма вообще собирался. Далеко ли он? Быстро ли летает?
        - Я связалась с посольством,  - крикнула я.  - Эскар уже в пути, вместе с комиссией.
        - Почему бы тебе не перекинуться, и мы разрешим наш спор, как положено?
        Это был пугающе резонный вопрос.
        - Ты нарушаешь закон. Я этого делать не собираюсь.
        - И что мешает мне убить тебя прямо сейчас?
        Я пожала плечами.
        - Ты, видимо, не знаешь об устройстве, которое имплантировано мне в голову.
        Дракон склонил голову набок, раздувая ноздри, словно размышляя; одна надежда, что решит позволить мне пожить еще немного.
        - Оно у меня в зубе,  - добавила я.  - От огня или любого удара оно взорвется, уничтожив и тебя. Если ты откусишь мне голову и проглотишь ее, зуб продолжит подавать сигналы из твоего желудка. Посольство выследит тебя, генерал Имланн.
        Он выглядел озадаченно, ему не приходилось слышать о таких устройствах - и понятно почему, я ведь все это выдумала - но и его не было в Танамуте шестнадцать лет. Я презрительно вздернула подбородок, хотя меня трясло, и сказала:
        - Игра окончена. Сдавайся и расскажи нам все. Где ты прятался?
        Это разрушило чары. Его снова окутало самодовольство. Я поняла, что это самодовольство, только по материнским воспоминаниям - мои человеческие глаза видели лишь, что шипы у основания шеи поменяли угол наклона.
        - Если ты и этого не знаешь, то не знаешь ничего стоящего. Оставляю тебя наедине с твоим отвратительным увлечением. Грядут важные события, всему свое время, я не стану их торопить. Мы еще встретимся - раньше, чем ты думаешь.
        Он отвернулся, извиваясь, словно змея, едва не хлестнул нас шипастым хвостом, разбежался и поднялся в воздух. Сделал широкий низкий круг в небе, видимо, высматривая посольских драконов, а потом стремительно полетел на юг и растаял в облаках.
        У меня тряслись колени и пульсировало в висках, но я ликовала. С трудом верилось, что все получилось как задумано. Я повернулась к Киггсу, глаза у меня, должно быть, были круглые от облегчения.
        Он попятился. Лицо превратилось в нечитаемую маску.
        - Что вы такое?
        Святые любовники Маша и Даан! Мы спаслись, но теперь придется за это заплатить. Я подняла руки, как будто в знак капитуляции.
        - То же, что и раньше.
        - Вы - дракон.
        - Нет. Клянусь Небесным очагом, я не дракон.
        - Вы говорите на мутии.
        - Я ее понимаю.
        - Как это возможно?
        - Я очень-очень умная.
        В этом он не усомнился, а следовало бы.
        - У вас есть драконье устройство. Людям запрещено законом иметь при себе изготовленные квигутлями механизмы связи…
        - Да нет! Нет у меня ничего! Я блефовала.
        Он тяжело задышал - вот теперь наконец накатила паника.
        - Вы блефовали? Порфирийская двойная тонна огня и серы, клыки как мечи, когти как… тоже как мечи! И вы просто… его обманули?!
        Он орал. Я постаралась не принимать это на свой счет.
        - Да.  - Я скрестила руки на груди.  - Обманула.
        Он взъерошил волосы пальцами, а потом согнулся, словно его затошнило, зачерпнул снега и принялся тереть лицо.
        - Святой Небесный дом, Серафина! Вы хоть подумали, что бы с нами было, если бы он не поверил?
        - Лучшей возможности не представилось.  - Боже мой, я говорила так холодно, прямо как образцовый дракон.
        В какой-то момент он выронил меч и теперь поднял его со снега, вытер о плащ и снова убрал в ножны, по-прежнему глядя диким взглядом.
        - Нельзя же просто… В смысле, храбрость - одно дело. Но это было безумие.
        - Он собирался вас убить.  - У меня задрожал подбородок.  - Нужно было что-то делать.
        «К дьяволу приличия. Прости меня, святая Клэр».
        Я шагнула вперед и обняла его. Мы с ним были одного роста, что меня удивило; я так им восхищалась, что он казался выше. Киггс издал едва слышный возглас возмущения или, быть может, удивления, но обнял меня и зарылся лицом в мои волосы, наполовину рыдая, наполовину ругая меня.
        - Жизнь такая короткая,  - сказала я, не зная, почему это говорю, даже не зная, правда ли это для таких, как я.
        Мы так и стояли, прильнув друг к другу, морозя ноги в снегу, и тут на вершину ближайшего холма приземлился Орма, а прямо следом за ним - Базинд. Киггс поднял голову и уставился на них округлившимися глазами. У меня упало сердце.
        Я сказала ему, что у меня нет драконьей техники. Я солгала принцу прямо в лицо, и вот оно - доказательство: дракон, которого я позвала, и его непутевый ученик.
        21

        Спекулюс у нас в Горедде должно проводить в размышлениях о своих грехах и недостатках. Это самая длинная ночь в году, и она символизирует бесконечный мрак смерти для души, которая отвергнет свет Небес.
        Уж точно это была самая длинная ночь, которую доводилось пережить мне.
        Киггс, конечно, снова обнажил меч, но оружие бесцельно повисло у него в руке. Оно оказалось бесполезно и против одного дракона, а уж против двоих и вовсе было пустой формальностью.
        - Все хорошо,  - сказала я, пытаясь его успокоить, но боясь, что мое благое намерение столь же бесполезно, как и его меч.  - Это Орма и с ним Базинд. Базинда я не вызывала.
        - Но вызвали Орму? Тем устройством, которого у вас нет?
        - У меня нет устройства, о котором я сказала Имланну, я придумала его на ходу, а потом пыталась успокоить вас и… и забыла.
        - Ясно. Значит, Орма дал вам это устройство и явился по первому зову, как собачка, потому что он - как вы там сказали - ничего к вам не испытывает?
        - Мы не… Нет. Все не так.
        - А как тогда?!  - крикнул он в ярости.  - Вы его агент? Он ваш слуга? Между вами что-то есть, что-то глубже, чем этот фасад ученичества, чем все, что позволено между драконами и людьми. Это ненормально, я не могу докопаться до сути, и я устал гадать!
        - Киггс…  - Я не могла найти слов.
        - Принц Люциан, если вас не затруднит,  - оборвал он.  - Скажите им, чтобы перекинулись.
        Орма приблизился, покорно опустив голову. Похоже, он велел Базинду распластаться в снегу, потому что тот отлично изобразил из себя ящерицу, которую переехала телега. Гигантскую ящерицу - немыслимо огромная телега.
        - Вы все под арестом,  - сказал Киггс громко и медленно.  - Вы двое - за несанкционированную трансформацию; дева Домбей - за явный сговор с двумя драконами, которые несанкциониро…
        - Сговор с драконами не является преступлением,  - вмешалась я.
        - Владение драконьими передатчиками является. Как и подстрекательство к нарушению закона, и сообщничество. Я мог бы продолжать.  - Он обратился к драконам и сказал: - Сейчас же перекиньтесь.
        Орма заскрежетал:
        - Серафина, если я трансформировался впустую, мне грозит невообразимое количество проблем. Убеди меня не откусывать тебе голову. Хуже я себе сейчас уже не сделаю.
        Я перевела это как:
        - Мы пойдем с миром, принц, и подчинимся любому разумному приказу, но не можем перекинуться, потому что у вас нет для нас одежды и мы замерзнем.
        - Ты влюблена в принца Люциана?  - крикнул мой дядя.  - Чем вы занимались, когда я подлетел? Вы же не собирались спариваться прямо здесь, в снегу?
        Я помедлила, ожидая, когда снова смогу владеть голосом, и сказала:
        - Драконы говорят, им лучше пойти впереди. Их острые глаза легче различат дорогу, чем наши. Они не собираются сбегать.
        - Я сказал тебе не искать Имланна,  - скрежетнул дядя.  - Я знаю, что он здесь был, чувствую его запах. Почему ты не потянула время, чтобы я смог убить его?
        Это было уже слишком. Я заорала в ответ:
        - Все сразу не получится, Орма!
        - Садитесь на лошадь,  - сказал Киггс, которому наконец удалось поймать животных. Они по-прежнему трусили в присутствии самых настоящих драконов, так что мне потребовалось некоторое время, чтобы взобраться в седло. Киггс держал мою уздечку, но отказывался поднимать глаза.
        Драконы двинулись по дороге, низко опустив головы в знак покорности. За ними оставались мокрые следы, огромные и когтистые. Мы с принцем в тягостном молчании ехали следом.
        Времени на размышления было полно. Как же Имланн нас нашел? Следил от самой рощи или затаился и ждал, когда мы вернемся по той же дороге? Откуда ему было знать, что мы вернемся?
        - Принц Люциан,  - начала я, поровняв лошадь с его.
        - Я бы предпочел, чтобы вы помолчали, дева Домбей,  - сказал он, не сводя глаз с сааров.
        Это больно задело, но я пошла напролом.
        - Подозреваю, Имланн знал, куда мы направляемся и когда собираемся вернуться. Возможно, ему рассказал кто-то из придворных… или он сам - кто-то из придворных. Кто знал, куда мы поедем?
        - Моя бабушка,  - ответил он сухо.  - Глиссельда. Ни та, ни другая - не драконы.
        Я едва смела думать об этом, но предположить была обязана.
        - Могла Глиссельда упомянуть об этом при графе Апсиге?
        Он резко повернулся ко мне.
        - Если и так - хоть я считаю это маловероятным - что вы хотите этим сказать? Что он предатель, или что он дракон?
        - Два года назад он появился из ниоткуда, вы сами так сказали. Не прикасается к вину. У него светлые волосы и голубые глаза.  - Он почуял запах моей чешуи, но этот момент я, само собой, упомянуть не могла.  - Он был среди охотников в день смерти вашего дяди,  - рискнула добавить я, хотя это само по себе не было доказательством.
        - Вы опустили одно важное обстоятельство, опровергающее эту теорию.  - Принц Люциан наконец ожил, пусть даже лишь из-за желания мне возразить.  - Я думал, мы решили, что он - сводный брат Ларса.
        - Вы сами сказали, что эти слухи могут оказаться ложными.  - Нельзя же было высказывать предположение, которое только теперь пришло мне в голову: если Йозеф - саар, он может быть отцом Ларса.
        - Он же музицирует как ангел. И проповедует ненависть к драконам.
        - Имланн может делать это сознательно, чтобы отвести от себя подозрения.  - Аргумент насчет ангельской игры я никак не могла опровергнуть, не упоминая мою мать, которая играла на флейте, по словам Ормы, в жутко человеческой манере.
        Взгляд принца стал насмешливым, и я поспешила добавить:
        - Я лишь прошу рассмотреть такую возможность. Узнайте, видел ли кто-нибудь сегодня Йозефа при дворе.
        - Это все, дева Домбей?
        У меня зубы стучали от холода и нервов.
        - Не совсем. Я хочу объяснить ситуацию с Ормой.
        - А я откровенно не хочу слушать,  - сказал он и слегка пришпорил коня.
        - Он спас мне жизнь!  - крикнула я у него за спиной, решив заставить его слушать, хочет он или нет.  - Когда я была ребенком, Орма был моим наставником. Вы же помните, его семью забирали на осмотр. Так вот, цензоры боялись, что он может слишком привязаться к своим ученикам, потому что он умел и очень любил преподавать. Чтобы испытать его, драконша по имени Зейд заманила меня на колокольню собора святой Гобнэ под предлогом урока физики, схватила и подвесила над площадью. И если бы Орма спас меня, это бы его скомпрометировало. Ему должно было быть все равно.
        Я сглотнула. Во рту, как всегда, пересохло при воспоминании об ужасе, с каким я провожала взглядом падающие туфли, о ревущем в ушах ветре, о том, как качался мир внизу.
        Киггс невольно прислушался, моей лошади удалось поравняться с его.
        - Орма пришел,  - продолжала я,  - и моей первой мыслью было: «Ура, он меня спасет!» Но он облокотился о перила, совершенно равнодушный к моему положению, и стал убеждать Зейд, что если она меня сбросит, это перечеркнет ее карьеру - не говоря уже о мирном соглашении. Она тряхнула меня, немного ослабила хватку, но он даже не вздрогнул. Ему не было до меня никакого дела, он просто дал совет соотечественнице.
        Если честно, эта часть меня по-прежнему больно ранила.
        - В конце концов она поставила меня на пол. Орма взял ее под руку, и они ушли вместе, оставив меня одну, в слезах и без обуви. Я спускалась по лестнице ползком, все четыреста двадцать ступеней, а когда наконец добралась домой, Орма отчитал меня за то, что я поверила дракону, и назвал умственно отсталой.
        - Но он же дракон,  - заметил Киггс, теребя поводья.
        Проклятье. Наверное, неважно, можно ему и сказать.
        - Я тогда еще не знала.
        Теперь он смотрел на меня, причем внимательно, но уже я не решалась встретиться с ним взглядом.
        - Зачем вы мне это говорите?
        «Потому что хочу рассказать что-нибудь правдивое, а это - самое близкое к правде, что у меня есть. Потому что мне кажется, что вы хоть отчасти поймете эту историю. Потому что мне нужно, чтобы вы поняли».
        - Хочу, чтобы вы поняли, почему я обязана ему помочь.
        - Потому что он был к вам так холоден? Потому что оставил одну, а потом обозвал идиоткой?
        - Потому что он… он спас мне жизнь,  - пробормотала я в растущем смущении.
        - Предположительно, как капитан королевской стражи, я должен был бы уже знать об этом случае. Драконша почти убила человека - это не шутки, и все же ваш отец не потрудился проследить, чтобы ее наказали?
        Внутренности свернулись в узел.
        - Нет.
        Киггс посуровел.
        - Хотелось бы мне знать, сколько правды в этой истории.
        И он снова пришпорил коня, оставляя меня в одиночестве.


        К городу мы подбирались ползком; драконы пешком шли не так быстро, а эти два, судя по всему, еще и не торопились. К тому времени, как мы достигли конюшни у подножия холма, перевалило далеко за полночь.
        В поле зрения конюшни драконы перекинулись - остыли, сжались и превратились в пару голых мужчин. Они следом за мной и лошадьми прошли внутрь, а Киггс пошел посмотреть, какую одежду мог им одолжить конюх Джон. Орма был без фальшивой бороды, и я понадеялась, что он хоть очки запрятал куда-нибудь в безопасное место перед тем, как трансформироваться.
        - Поразительно, что ты цела,  - сказал мой дядя, стуча зубами; в человеческой форме он был все же немного благожелательней.  - Как ты умудрилась не погибнуть?
        Я отвела его в сторону, подальше от Базинда, и рассказала, как обманула Имланна. Орма слушал, сощурив глаза.
        - Удачно, что он посчитал тебя сааром. Я не мог даже предположить, что твои особенности окажутся так полезны.
        - Не думаю, что правда вообще могла прийти ему в голову.
        - Правда?  - появился прямо у нас за спинами Киггс с ворохом рубах и штанов.  - Только не говорите, что я ее пропустил,  - сказал он, передавая одежду саарантраи.
        Я не смогла поднять на него взгляд. Он презрительно фыркнул.
        Базинд, да благословит Небо его толстый череп, был единственным из нас, кого, казалось, все это развлекало. Всю долгую дорогу домой он беспрестанно спрашивал Орму, что будет дальше и скоро ли мы доберемся. Теперь, вернувшись в саарантрас, он прохрипел:
        - Нас бросят в темницу?
        Подобная перспектива, судя по виду, наполняла его едва ли не восторгом.
        - Я не знаю,  - сказал Киггс, ссутулясь с несчастным видом. Прошлой ночью он спал всего четыре часа, и усталость наконец одолела его.  - Я сдам вас королеве и ардмагару. Они разберутся, что делать.
        Мы сменили лошадей и снова двинулись в дорогу, на этот раз к городским воротам. Киггс не желал показывать драконам тайный ход. Стражи угрюмо преградили нам дорогу, но тут же отступили, стоило им признать своего принца. Мы продолжили путь по нетронутому снегу спящего города и вверх по холму к замку.
        И королева, и ардмагар, само собой, спали, но Киггс решил не выпускать нас из виду и запер в приемной кабинета королевы под бдительным оком троих стражей. Базинд, сидя рядом с моим дядей на роскошном бархатном диване, задремал у Ормы на плече. Киггс ходил взад-вперед. На подбородке у него пробивалась щетина, глаза сверкали вспыльчиво и лихорадочно - последние искры энергии перед полным измождением. Он не мог ни на чем сфокусировать взгляд и глядел куда угодно, только не на меня.
        А я не могла перестать смотреть на него, хоть что-то ужасное и угрожало подняться внутри от каждого взгляда. Все тело гудело от беспокойства; левое предплечье начало чесаться. Нужно было убраться отсюда, и мне пришел в голову лишь один способ это сделать.
        Я поднялась. Все трое стражников вскочили по стойке смирно. Тут Киггсу все-таки пришлось на меня посмотреть.
        - Принц,  - сказала я,  - простите, что доставляю хлопоты, но мне нужно в уборную.
        Он уставился на меня так, будто не понял, что я имею в виду. Может, в приличном обществе не употребляют слово «уборная»? А как бы сказала леди Коронги? Комната прискорбной необходимости? От стремления уйти голос мой звучал неестественно высоко:
        - Я не дракон. Я не могу просто присесть в овраг или отлить серой в снег.  - Последнее как раз сделал Базинд по дороге домой.
        Киггс быстро заморгал, словно чтобы проснуться, и сделал два быстрых жеста руками. Не успела я опомниться, как один из наших стражей уже вел меня по коридору. Он, казалось, решил, что нужно доставить мне столько неудобств, сколько возможно: мы прошли все относительно теплые туалеты в замке и по снегу пересекли каменный двор, направляясь к солдатскому туалету-эркеру на южной стене. Миновали ночную стражу, сбившуюся вокруг медника с жарко горящим углем; воины чистили арбалеты и оглушительно хохотали, но когда их товарищ прогнал меня мимо, разом замолчали и в тишине проводили нас взглядами.
        Мне было все равно. Пусть хоть до самого Траубриджа под конвоем ведут. Главное - оказаться подальше от Киггса.
        Я закрыла дверцу крошечной комнатки и тщательно ее заперла. Пахло в этой уборной не так страшно, как я опасалась; была она двухместная, две дыры выходили прямо в замковый ров. Внизу виднелась укрытая снегом земля. Снаружи поддувал ветер, достаточно ледяной, чтобы отморозить пятую точку самому стойкому солдату.
        Я открыла затвор окна, чтобы впустить немного света, и опустилась на колени на деревянную полку между глаз дракона (как иногда называют такие отверстия). Локти положила на подоконник, голову - в ладони, закрыла глаза, повторяя мантру, которой меня научил Орма, чтобы успокоить разум, но одна и та же мысль продолжала с гудением виться вокруг, жаля, будто шершень, снова и снова.
        Я люблю Люциана Киггса.
        У меня вырвался короткий кислый смешок, потому что едва ли для этого откровения можно было найти более нелепое место. А потом я расплакалась. Как глупо было позволить себе чувствовать то, что чувствовать нельзя, воображать, что мир может быть иным, чем он есть на самом деле? Я - чешуйчатая тварь, в этом можно было убедиться, просто закатав рукав. И никогда не стану никем другим.
        Слава Всесвятым, что у принца были строгие взгляды и невеста - и то, и другое встало препятствием между нами; слава Небесам, я оттолкнула его своим грязным враньем. Мне стоило бы радоваться этим препятствиям - они спасли меня от страшного унижения.
        И все же мой разум во всей своей извращенности постоянно возвращался к тому, что случилось, когда Имланн улетел. Один короткий миг - миг, выжженный в моей упрямой памяти: принц тоже любил меня. Я знала это совершенно точно. Один миг, как бы быстро он ни промелькнул, это все же гораздо больше, чем я считала себя достойной получить. И намного меньше, чем мне хотелось. Не следовало позволять себе даже этого; от осознания, чего я лишаюсь, было только больнее.
        Я открыла глаза. В пустом, без стекла, окне разошлись тучи, и луна победоносно сияла, обливая светом белые от снега крыши города. Зрелище было восхитительное, и от этого мне стало еще хуже. Как смеет мир быть столь прекрасен, когда я так отвратительна? Я подтянула верхние рукава и аккуратно развязала шнурок, который держал рукав сорочки, а потом закатала его, обнажая перед лунной ночью серебряную чешую.
        Света было довольно, чтобы разглядеть каждую чешуйку в узкой изогнутой полосе. По сравнению с пропорциями настоящего дракона, они были крохотные - каждая не больше ногтя, с твердыми, острыми краями.
        Ненависть разрывала меня изнутри. Отчаянно хотелось заглушить это чувство. Будто лиса, попавшая в капкан, я отгрызла бы собственную ногу, лишь бы сбежать от него. Я вытащила из плаща маленький кинжал и ударила себя по руке.
        Кинжал отскочил, только успел чиркнуть по нежной коже рядом с чешуей. Я сжала губы, чтобы заглушить вскрик удивления, но тупое лезвие даже не проткнуло кожу. На второй раз я попыталась срезать чешую под углом, но это было трудно делать тихо; сталь скользила и сыпала искрами так, что можно было устроить пожар; мне хотелось спалить весь мир.
        Нет, потушить. Потушить огонь. Невозможно жить, так сильно себя ненавидя. В сознании, словно морозные узоры на стекле, расцвела кошмарная мысль. Я выгнула запястье, чтобы выпятить края чешуек, и загнала лезвие под одну из них. Что если их выдернуть? Вырастут они опять или нет? А если на руке останутся шрамы - разве это будет хуже?
        Я потянула. Чешуйка не сдвинулась с места. Я медленно засунула лезвие глубже, повернула туда-сюда, будто чистила луковицу. Было больно, и все же… Я почувствовала, как сердце омыл ледниковый холод, загасив пламя стыда. Стиснув зубы, потянула сильнее. Один краешек оторвался. Я согнулась от боли и резко вдохнула сквозь зубы стылый воздух. Холод вновь пронизал меня насквозь, и от этого стало легче. Трудно было ненавидеть, когда рука так болела. Я зажмурилась и дернула со всей силы.
        Мой вопль заполнил крошечную комнатушку до краев. С воем я прижала руку к груди. Темная кровь хлынула оттуда, где только что была чешуйка. Сама она мерцала на кончике лезвия; я стряхнула ее в дыру, и она, поблескивая, скрылась в темноте. На одной только руке таких же оставалось почти две сотни. Я не могла это сделать. Словно ногти себе выдергивала.
        Орма однажды рассказал мне, что когда драконы только научились принимать человеческую форму многие столетия назад, некоторые из них склонны были причинять себе боль, раздирать собственную плоть зубами, потому что интенсивность человеческих эмоций заставала их врасплох. Они готовы были скорее терпеть физическую боль, чем душевные муки. Это была одна из причин, почему им полагалось так жестоко обуздывать человеческие эмоции.
        Если бы только я могла сделать так же. Но это никогда не помогало - чувство просто откладывалось на потом.
        Перепугавшись моего крика, воины заколотили в дверь. Сколько я уже здесь? Холод наконец одолел меня. Дрожа, я убрала кинжал и укрыла кровоточащее запястье рукавом сорочки, а потом, собрав все, что осталось от моего достоинства, открыла дверь. Мой стражник прожег меня взглядом из-под козырька шлема.
        - Королева Лавонда и ардмагар Комонот бодрствуют и ждут вашего появления,  - резко проговорил он.  - Святые любовники Маша и Даан! Чем вы там занимались?
        - Женскими делами,  - ответила я, глядя, как он стушевался при упоминании неупоминаемого.
        Даже моя человеческая половина способна пугать людей. Досадуя от этой мысли, я обошла стражника и двинулась в замок. Где-то в глубине моего сердца по-прежнему горело пламя.
        22

        К тому времени как я пришла, Киггс уже ввел королеву и Комонота в курс дела и ушел спать. Его отсутствие ударило, словно кулак под дых.
        Кабинет королевы напоминал мне кабинет отца, хоть в нем было меньше книг и больше древних статуй. Королева сидела за широким письменным столом, точно там, где сидел бы мой отец. Ардмагар Комонот занял похожее на трон кресло у стены с окнами; небо за его спиной начинало светиться розовым светом. Оба привели с собой небольшую свиту - те стояли вдоль стен, словно охраняя книги от наших немытых рук. Нам троим, злоумышленникам, сесть не предложили.
        Я с облегчением поняла, что никто не подумал сообщить моему отцу. Он был бы в ярости - на меня. Хотя, возможно, для остальных это не было так очевидно. Быть может, они боялись, что он обратит беспощадное око законника на них.
        Орма не выказал никакого беспокойства по поводу моего долгого отсутствия, но довольно шумно принюхался, когда я подошла. Конечно, почуял кровь. Но у меня не было намерения обсуждать эту тему.
        - Одна просьба,  - сказал Орма, заговорив первым, чем вопиюще нарушил субординацию.  - Прошу исключить Базинда из этого разбирательства. Его вина должна лечь на меня. Он новоперекинувшийся, он неопытен и необычайно глуп. Я должен был учить его, он просто последовал за мной.
        - Разрешаю,  - сказал Комонот, подняв пухлый подбородок.  - Саар Базинд, можешь идти.
        Базинд отдал честь ардмагару и ушел, не удостоив королеву даже кивком.
        - Принц Люциан предложил свою версию вашей встречи с драконом Имланном,  - сказала королева, хмуро провожая саара взглядом.  - Я хотела бы услышать вашу версию событий, дева Домбей.
        Я рассказала все, что могла, подчеркивая нашу приверженность мирному соглашению и желание раскрыть правду, чтобы защитить ардмагара.
        Королева слушала бесстрастно; Комонот, казалось, был тронут тем, что мы предприняли, чтобы предупредить опасность. Их почти можно было перепутать: Комонота посчитать полным сочувствия человеком, а королеву Лавонду - невозмутимым сааром. Возможно, как раз эти качества и позволили им достичь соглашения после стольких веков недоверия и войн. Каждый увидел в другом что-то близкое.
        - Дева Домбей не совершила существенных нарушений соглашения,  - подытожила королева.  - Не вижу никаких причин брать ее под стражу. Ношение драконьего передатчика является нарушением закона, но я склонна закрыть на это глаза, если она его вернет.
        Я сорвала серьгу со шнурка на шее и отдала Орме.
        Комонот обратился к нему.
        - По справедливости, за несанкционированную трансформацию я должен был бы отозвать твою стипендию и разрешение на передвижения. И все-таки я впечатлен твоей инициативностью и желанием защитить своего ардмагара.
        Видимо, я достаточно приукрасила эту часть рассказа.
        Орма по-саарски отдал честь в сторону неба.
        - Я склоняюсь к тому, чтобы отпустить тебя без наказания,  - продолжил Комонот, искоса поглядев на королеву, будто оценивая, как она относится к его великодушию. На лице ее была лишь усталость.  - Мы обсудим необходимые меры на совете. Одинокий бунтарь не представляет для меня большой угрозы, спасибо отличной системе безопасности моих хозяев, но все же он нарушает договор и должен быть задержан.
        Орма снова отдал честь и сказал:
        - Ардмагар, могу я воспользоваться этой неожиданной аудиенцией и подать прошение наедине?
        Комонот выразил согласие движением пухлых пальцев. Королева и ее придворные ушли завтракать, оставив ардмагара только с немногочисленной свитой саарантраи. Я тоже собралась уходить, но Орма задержал меня, взяв за локоть.
        - Не могли бы вы отпустить и своих слуг тоже, ардмагар?  - спросил Орма.
        К моему изумлению, Комонот так и сделал. Орма, должно быть, выглядел особенно безобидно, несмотря на родство с известным мятежником.
        - Все в арде,  - сказал Орма.  - Это связано с цензорами, и я не хотел…
        - Не вижу, как твоя семья может опуститься еще ниже,  - перебил ардмагар.  - Побыстрее, если можно. Кажется, это тело без завтрака становится раздражительным.
        Орма прищурился без очков.
        - Цензоры преследуют меня уже шестнадцать лет: неустанно тестируют, наблюдают, тестируют повторно, саботируют мои исследования. Сколько еще это будет длиться? Когда они наконец убедятся, что я представляю собой ровно то, что полагается?
        Комонот осторожно поерзал в кресле.
        - Это вопрос к цензорам, ученый. Они выходят за пределы моей юрисдикции; более того, я не меньше, чем ты, нахожусь у них в подчинении. Так и должно быть. Их нейтралитет хранит нас, когда мы погружаемся в разум приматов.
        - Значит, вы ничего не можете сделать?
        - Ты сам можешь кое-что сделать, ученый: добровольно пойти на иссечение. Я себе уже назначил, отправлюсь почти сразу же по возвращении.  - Он постучал пальцем по своей крупной голове, которой прилизанные волосы придавали сходство с камнем с налипшими водорослями.  - Вычищу отсюда весь эмоциональный мусор. Эта мысль удивительно освежает.
        Орма не посмел выдать тревоги; я надеялась, что крошечная жила, которая напряглась у него под челюстью, была видна только мне одной.
        - Это мне не подходит, ардмагар. Они неизбежно удалят и воспоминания, а это повредит моим исследованиям. Но что, если я поймаю Имланна?  - Орма, похоже, не знал, когда надо остановиться.  - Возможно, это докажет мою верность или поставит государство в долг…
        - Государство не возвращает долги таким образом, как тебе хорошо известно,  - перебил Комонот.
        От того, как он торопился, я встрепенулась. Это точно было вранье.
        - Базинда не должны были пускать к нам, но он здесь,  - рявкнула я.  - Эскар ясно сказала, что этим оказали услугу его матери, которая сдала своего мужа.
        - Я не помню такого случая, и он, конечно, не является принятой линией поведения,  - отрезал Комонот предупреждающим тоном.
        - Серафина,  - сказал Орма, почти коснувшись ладонью моей руки.
        Но я проигнорировала его. Я еще не закончила.
        - Хорошо. Зовите это исключительными обстоятельствами, но неужели нельзя сделать исключение и для моего дяди, который не совершил ниче…
        - Ученый Орма, кто это?  - воскликнул ардмагар, резко поднимаясь на ноги.
        Я повернулась к дяде, раскрыв рот. Глаза его были зажмурены, пальцы сложены под подбородком, будто он молился. Орма глубоко вдохнул через нос, открыл глаза и сказал:
        - Серафина - дочь моей безымянной сестры, ардмагар.
        Комонот пугающе выкатил глаза.
        - Нет… Не с этим…
        - Да, с ним. С человеком К…
        - Не произноси его имя,  - приказал ардмагар, вдруг обратившись в самого бесстрастного из саарантраи. Мгновение он помедлил, размышляя.  - Ты доложил, что она умерла бездетной.
        - Да, доложил,  - сказал Орма. Сердце мое дрогнуло вместе с его голосом.
        - Цензоры знают, что ты солгал,  - проницательно заметил ардмагар.  - Вот она, метка на тебе. Вот почему тебя не отпустят. Странно, что об этом не доложили в Кер.
        Орма пожал плечами.
        - Как вы сказали, ардмагар, цензоры вам не подчиняются.
        - Они нет, а вот ты - да. С этого момента твоя исследовательская виза отозвана, саар. Ты вернешься на родину и поставишь себя в очередь на иссечение. Неявка к хирургам в течение недели приведет к объявлению magna culpa. Все понятно?
        - Да.
        Комонот оставил нас. Когда я повернулась к Орме, во мне так кипели гнев, ужас и горе, что мгновение я не могла говорить.
        - Я думала, он знает!  - воскликнула я.  - Эскар знала.
        - Эскар раньше была цензором,  - тихо сказал Орма.
        Я всплеснула руками в бессильном отчаянии, шагая вокруг него; Орма стоял очень-очень неподвижно, глядя в никуда.
        - Прости,  - сказала я.  - Это я виновата. Я всегда все порчу, я…
        - Нет,  - ровно перебил Орма.  - Я должен был отослать тебя из комнаты.
        - Я подумала, ты хочешь меня представить, как представил Эскар!
        - Нет. Я задержал тебя, потому что… Хотел, чтобы ты была здесь. Я думал, это поможет.  - Он выпучил глаза, ужаснувшись самого себя.  - Они правы. Эмоциональный ущерб уже непоправим.
        Мне так сильно хотелось коснуться его плеча или взять за руку, чтобы он почувствовал, что не одинок в мире, но нельзя было этого делать. Орма бы стряхнул мою руку, как комара.
        И все же он взял меня за локоть и хотел, чтобы я осталась. Едва сдерживая слезы, я спросила:
        - Так ты отправишься домой?
        Он посмотрел на меня так, будто у меня голова отвалилась.
        - В Танамут? Ни за что. Нет, для меня это не просто вопрос вычищения эмоционального мусора. Болезнь въелась слишком глубоко. Они вырежут все воспоминания о Линн. Все воспоминания о тебе.
        - Но ты будешь жить. Magna culpaозначает, что если тебя найдут, то могут сразу же убить.  - Папу бы удар хватил от того, сколько раз за сегодняшнюю ночь я уже играла в юриста.
        Орма поднял брови.
        - Если Имланн сумел прожить на юге шестнадцать лет, думаю, хоть сколько-нибудь и я продержусь.  - Он повернулся, чтобы уйти, но потом передумал. Снял серьгу и снова отдал мне.  - Она еще может тебе понадобиться.
        - Пожалуйста, Орма, я уже и так втянула тебя в такие неприятности…
        - …что дальше уже некуда. Бери.  - Он испепелял меня взглядом, пока я не повесила серьгу обратно на грудь.  - Ты - все, что осталось от Линн. Ее собственный народ отказывается даже произносить ее имя. Я… я ценю твое существование.
        Я потеряла дар речи, Орма поразил меня в самое сердце.
        По своему обыкновению, он ушел, не прощаясь. Лишь тогда полная тяжесть всего, что произошло за эту самую длинную ночь в году, рухнула прямо мне на плечи, и я очень долго стояла, уставившись в пустоту.
        23

        После целой ночи, проведенной на ногах, я едва доковыляла до постели.
        Обычно днем спать у меня не выходит, но в этот раз, по правде говоря, даже не хотелось просыпаться. Бодрствовать сейчас было отчетливо неприятно. Каждая клеточка болела, вдобавок стоило перестать мучиться мыслями о дяде, как из головы не шел Люциан Киггс.
        Во второй половине дня меня разбудил возмущенный стук в дверь. Я заснула прямо в одежде, так что просто скатилась с кровати и поплелась открывать, едва разлепив глаза. Мимо меня властно проскользнуло мерцающее, жемчужно-переливчатое создание: принцесса Глиссельда. Нечто более нежное и ласковое - это оказалась Милли - усадило меня на стул.
        - Что ты сделала Люциану?  - вопросила Глиссельда, нависнув надо мной и уперев руки в бока.
        Не в силах до конца проснуться, я уставилась на нее недоуменным взглядом. Да и что мне было сказать? Что я спасла ему жизнь и заставила меня ненавидеть - и все это разом? Что чувствовала нечто запретное и горько сожалела об этом?
        - Совет только что разошелся,  - сказала она, меряя комнату шагами - до очага и обратно.  - Люциан рассказал нам всем о вашей встрече с драконом, о том, как храбро ты убедила его не убивать вас. Вы просто парочка сыщиков-героев!
        - И что решил совет?  - прохрипела я, потирая глаз запястьем.
        - Решил послать туда отряд драконов - мы его назвали пти-ард [1 - От франц. petit - «маленький».] - во главе с Эскар.  - Говоря, она теребила в пальцах длинную нитку жемчуга, завязывая ее в большой узел.  - Им приказано оставаться в своих саарантраи, если только не возникнет чрезвычайной ситуации; начнут они с гнездовья грачей, потому что там Имланн точно недавно был, и попытаются напасть на его след. Но вот, видишь ли, что меня озадачивает…
        Она нахмурилась и потрясла в мою сторону завязанным ожерельем.
        - Ты проявила такие познания, такую находчивость. Надо было бы ждать, что Люциан будет петь тебе хвалы в купол Небес. А он не поет. Мне известно, что он арестовал тебя под каким-то ничтожным предлогом. Видно, что он злится, но не говорит почему. Заперся в своей гадкой башне. Как мне вас примирить, если я не знаю, что происходит? Я не потерплю, чтобы вы ругались!
        Должно быть, меня слегка пошатнуло, потому что Глиссельда воскликнула:
        - Милли! Сделай бедняжке чаю!
        Чай помог, хотя вместе с тем, кажется, увлажнил глаза.
        - Глаза слезятся,  - сказала я, просто чтобы прояснить ситуацию.
        - Ничего,  - отреагировала Глиссельда.  - Я бы тоже плакала, если бы Люциан так на меня сердился.
        Я не могла придумать, что ей сказать. Со мной такого никогда раньше не случалось: я всегда знала, что можно рассказывать, а что нельзя, и хоть мне не нравилось врать, но и бременем ложь никогда не была. Я попыталась вспомнить свои правила: чем проще, тем лучше.
        - Он сердится,  - сказала я дрогнувшим голосом,  - потому что я ему соврала.
        - Да, Люциан на такое обижается,  - глубокомысленно кивнула Глиссельда.  - А почему ты соврала?
        Я уставилась на нее так, словно она спросила, почему я дышу. Нельзя же было говорить ей, что вранье было для меня не действием, а скорее состоянием, натурой? Или что я хотела убедить Киггса, что я человек - лишь бы только он не боялся меня, потому что там, среди снега и пепла, я поняла, что…
        Даже мысленно произнести это слово в присутствии его невесты было невозможно, и это снова была ложь. Замкнутый круг вранья никогда не заканчивался.
        - Мы… мы так испугались, столкнувшись с Имланном,  - пробормотала я.  - Я что-то говорила, не задумываясь, пытаясь успокоить его. Если честно, я в тот момент вообще забыла, что у меня с собой…
        - Вот, я вижу в твоем лице искренность. Скажи ему то же самое, и все образуется.
        Вообще-то я уже сказала ему ровно то же самое - более или менее - и вышло только хуже.
        Принцесса Глиссельда шагнула к двери, Милли, словно тень, держалась за ее спиной.
        - Вы встретитесь и помиритесь. Я все устрою.
        Я поднялась и сделала реверанс. Она добавила:
        - Кстати, ты должна знать: графа Йозефа вчера весь день не было во дворце. Люциан упомянул о твоих подозрениях, и я заставила его поспрашивать людей. Апсиг утверждает, что навещал любовницу в городе, но имени так и не назвал.  - Она выглядела почти виновато.  - Я и правда упомянула на балу о вашей вылазке. Он хотел знать, почему Люциан с тобой разговаривает. Возможно, это было опрометчиво. Но,  - добавила она, снова просветлев,  - теперь мы за ним следим.
        Девушки попрощались, и вдруг Глиссельда остановилась в дверях, подняв палец, как если бы собиралась меня отругать.
        - Нельзя, чтобы вы с Люцианом враждовали! Я без тебя не могу!
        Когда она ушла, я уползла в дальнюю комнату и хлопнулась обратно на кровать, жалея, что не способна разделить ее оптимизм. Стала бы она так стараться нас помирить, если бы знала то невысказанное, что таилось в моем сердце?


        В полночь меня разбудило паническое ощущение, что что-то горит.
        Я резко села - точнее, попыталась; топкое болото моей кровати потянуло меня вниз, будто бы перина пыталась меня сожрать. По спине струился пот. Полог кровати слегка колыхался, освещенный совершенно безобидным пламенем очага. Может, это было во сне? Но я не помнила, чтобы мне что-то снилось, и чувствовала, что огонь… по-прежнему горит. В воздухе почти что висел запах дыма, я ощущала его жар в голове. Неужели что-то случилось в саду гротесков?
        Псы небесные! Я бы испугалась, что схожу с ума, если бы такое не происходило у меня в голове постоянно.
        Хлопнувшись обратно на кровать, я закрыла глаза и вошла в сад. Вдалеке виднелся дым; пришлось бежать сломя голову, пока не добралась до края Пудингова болота. К счастью, сам Пудинг был под водой - спал - и мне удалось пробраться мимо. Из всех моих персонажей он меньше всего походил на человека: Пудинг был извивающимся, похожим на слизня существом.
        Посреди болота клубком свернулся Летучий мыш. Горел он.
        Точнее, не совсем: пламя вырывалось из коробки с воспоминаниями, которую он прижимал к себе, свернувшись клубком вокруг нее. Он снова всхлипнул, и это вывело меня из оцепенения. Я кинулась к нему, выхватила коробку - она опалила мне пальцы - и бросила в черную воду. Раздалось шипение, над водой поднялось облако удушливого дыма. Опустившись на колени перед Мышом - он ведь был совсем ребенком!  - я осмотрела его голый живот, руки и лицо. Волдырей не заметила, но кожа его была такой темной, что я даже не знала, сумею ли опознать ожоги на вид.
        - Тебе больно?  - крикнула я.
        - Нет,  - ответил он, поднимаясь на пальцах в сидячее положение.
        Святой Маша и его камень! Теперь он со мной разговаривает. Борясь со страхом, я продолжила:
        - Что ты там делал? Пытался открыть коробку с секретами?
        - Коробка загорелась,  - сказал он.
        - Потому что ты пытался в нее заглянуть!
        - Никогда, мадамина.  - Он перекрестил большие пальцы, изобразив ладонями птицу, в порфирийском умоляющем жесте.  - Я знаю, что мое, а что ваше. Она загорелась прошлой ночью. Я бросился на нее, чтобы она не поранила вас. Я правильно сделал?
        Я резко повернулась к воде; жестяная коробка плавала на поверхности, но огонь еще не погас. Теперь, когда Мыш не приглушал пламя собственным телом, оно начало жечь и меня. Сама не понимая как, я точно знала, что она загорелась, когда Имланн опустился на снег перед нами, точно так же, как залилась водой при виде Комонота. Мне невероятно повезло, что Мыш прыгнул на нее в тот же самый момент. Если бы меня накрыло воспоминанием, пока над нами нависал Имланн, огня было бы куда больше, и он достался бы не только коробке.
        Я снова повернулась к мальчику. Белки его глаз казались ослепительно белыми на фоне темной кожи.
        - Как тебя зовут? По-настоящему,  - спросила я.
        - Абдо,  - ответил он. Это имя прозвучало тихим аккордом дежа-вю, но я его не распознала.
        - И где ты, Абдо?
        - В гостинице, со своей семьей. От коробки у меня разболелась голова, я весь день пролежал в кровати. Мой дедушка очень беспокоится, но теперь я могу уснуть и утешить его сердце.
        Ему было больно держать горящую коробку, но он не отпускал ее почти сутки.
        - Откуда ты узнал, что мне нужна помощь?
        - В мире есть две священных причины,  - сказал он, поднимая мизинец и безымянный палец.  - Возможность и нужда. У меня была возможность помочь вам, когда вам это было нужно.
        Да он, оказывается, маленький философ. Быть может, в том краю они все такие. Я открыла рот, чтобы задать новый вопрос, но он положил ладони мне на щеки и посмотрел на меня очень серьезно.
        - Я услышал вас, искал и нашел. Я тянулся к вам сквозь пространство, разум и законы природы. Я не знаю как.
        - Ты и с другими можешь так разговаривать? А они с тобой?  - Мой страх растаял. Мальчишка был так невинен!
        Он пожал плечами.
        - Я знаю только еще трех итиасаари там, в Порфирии. Но вы их тоже знаете: они здесь. Вы назвали их Тритон, Мизерере и Пеликан. Они в своих мыслях не говорят со мной, но ведь они меня и не звали. Только вы позвали.
        - Когда я тебя позвала?
        - Я слышал, как вы играете на флейте.
        Точно как Ларс.
        - Мадамина,  - сказал он.  - Мне надо спать. Дедушка волнуется.
        Он отпустил меня и поклонился. Я неуверенно поклонилась в ответ, а потом посмотрела на пылающую коробку. Под водой булькнул Пудинг и, раздражительно хлопнув хвостом, толкнул коробку обратно в мою сторону. Голова у меня уже болела не на шутку. Нельзя было откладывать; если подавлять воспоминание, оно, конечно, завладеет мной против моей воли - так же, как в прошлый раз. Я бросила взгляд на Абдо, но он уже спал, свернувшись под огромной скунсовой капустой. Найдя крепкую рогозу, я подтолкнула коробку к берегу.
        От моего прикосновения она взорвалась в приступе пиротехнической истерии. Я задохнулась от дыма и изумления. Как это возможно, что я чувствую вкус гнева и запах зеленого цвета на коже?..


        Срываюсь с горного склона и лечу навстречу солнцу. Удар хвоста погребает выход под лавиной. Общая масса двенадцати старых генералов превосходит этот ледопад; я лишь выиграла время. Нельзя тратить его впустую. Пикирую на восток вместе с ветром, проношусь сквозь низкие линзовидные облака в ледниковый цирк.
        Под ледником есть пещера, главное - суметь до нее добраться. Слишком низко проношусь над меловыми талыми водами - холод обжигает брюхо. Отталкиваюсь от морены, вздымая брызги осколков камня, быстро поднимаюсь подальше от ледяных вершин, достаточно острых, чтобы вспороть мне живот.
        Позади, высоко на скале, слышны рев и грохот. Генералы и мой отец освободились, но я лечу достаточно быстро. Слишком быстро: врезаюсь в край цирка, и осколки катятся вниз по камням. Боюсь, они заметят на склоне содранные лишайники. Скрючившись, залезаю в пещеру; голубой лед тает под моим прикосновением, облегчая путь.
        Слышу, как они с криками летят по небу, даже сквозь рев ледниковых потоков. Залезаю глубже, чтобы не выдать себя водяным паром.
        Лед охлаждает мои мысли и капля за каплей конденсирует рациональность. Я видела и слышала недозволенное: мой отец и одиннадцать других генералов разговаривали, сидя на его сокровищах. Старая пословица гласит, что слова, сказанные на сокровищах, нужно копить. Они могли убить меня за то, что я подслушала.
        Хуже: они говорили об измене. Я не могу копить эти слова.
        От этой пещеры у меня начинается клаустрофобия. Как квигутлям удается забиваться в трещины в скале и не сходить с ума? Может быть, и не удается. Отвлекаю себя размышлениями: о детеныше-брате, который учится в Нинисе и будет цел, если останется там, о самой короткой дороге обратно в Горедд и о Клоде, которого люблю. В естественном обличии я не чувствую любви, но помню ее и хочу вернуть. От огромной пустоты, оставшейся на месте этого чувства, меня передергивает.
        Эх, Орма. Ты не поймешь, что со мной случилось.
        Наступает ночь, мерцающий голубой лед чернеет. В пещере слишком тесно, не развернуться - я не так гибка и проворна, как иные драконы - поэтому приходится пятиться, шаг за шагом, обратно по скользкому проходу. Кончик хвоста высовывается в ночной воздух.
        Чую его слишком поздно. Отец кусает меня за хвост, чтобы вытащить из пещеры, а потом за загривок, в наказание.
        - Генерал, приведи меня в ард,  - говорю я, терпя еще три укуса.
        - Что ты слышала?  - рычит он.
        Нет смысла притворяться, что ничего. Он воспитывал меня наблюдательной и далеко не дурой, а мой запах в проходе уже давно сказал ему, как долго я подслушивала.
        - Что генерал Акара внедрился к гореддским рыцарям, и его действия привели к их изгнанию.  - Это лишь самая малость; мой собственный отец вступил в предательский заговор против нашего ардмагара. Произносить это вслух отвратительно.
        Он плюет огнем на ледник, обрушив вход в пещеру.
        - Я мог похоронить тебя там заживо. Но не стал. Ты знаешь, почему?
        Тяжело все время изображать покорность, но мой отец не приемлет иного поведения от детей, а он превосходит меня более чем в одном отношении. Настанет день, когда сила разума будет значить больше физической силы. Такова мечта Комонота, и я в нее верю, но пока что приходится клонить голову. Драконы меняются медленно.
        - Я позволил тебе жить, потому что знаю: ты не расскажешь ардмагару о том, что слышала,  - говорит он.  - Никому не расскажешь.
        - На чем основывается это предположение?  - Распластываюсь сильнее. Я не представляю угрозы.
        - Твоя верность и фамильная честь должны быть достаточным основанием,  - кричит он.  - Но ты признаешь, что их для тебя не существует.
        - А если я верна своему ардмагару?  - Или, по крайней мере, его идеям.
        Отец плюет огнем мне под ноги; отпрыгиваю, но чувствую запах подпаленных когтей.
        - Тогда подумай вот о чем, Линн: мои друзья среди цензоров говорят, что ты в опасности.
        Официально я ничего не слышала, но уже давно ожидала. И все же раздуваю ноздри и поднимаю шипы на голове, словно я изумлена.
        - Они сказали, почему?
        - Подробности они скопили, но неважно, что ты сделала. Ты в списке. Если ты расскажешь, что обсуждалось на моих сокровищах - или сколько нас было, или кого ты видела - твое слово будет против моего. Я объявлю тебя душевнобольной и опасной.
        На самом деле, я и вправду опасно больна, но до этого момента я была больной, которая разрывалась между домом и желанием вернуться в Горедд. Больше я не разрываюсь.
        Отец карабкается по склону ледника, чтобы легче было взлетать. Лед ослаб и сильно подтаял за лето; под когтями от него отрываются куски размером с мою голову, они катятся ко мне, разбиваются на части. Обрушив туннель, он потревожил весь ледник; я вижу во льду глубокую трещину.
        - Залезай, детеныш,  - кричит он.  - Я отведу тебя обратно к матери. Больше на юг ты не отправишься, я прослежу, чтобы Кер аннулировал твои визы.
        - Генерал, ты мудр,  - говорю я высоким голосом, имитируя чириканье недавно вылупившегося. Но за ним не лезу, мысленно произвожу расчеты. Я должна его остановить.  - Приведи меня в ард. Если на юг больше нельзя, не пора ли мне спариваться?
        Отец уже добрался до вершины ледяного пика. Он выгибает шею, вздувая мускулы. Позади него взошла луна, окутав его удивительным сиянием. Выглядит он угрожающе, моя трусость почти непритворна. Мне нужно рассчитать еще несколько векторов и учесть трение. Станет оно другом или врагом? Незаметно расправляю крыло, чтобы точнее определить температуру.
        - Ты дочь Имланна!  - вскрикивает он.  - Ты можешь заполучить любого из тех генералов, кого видела сегодня. Можешь хоть всех - в том порядке, в каком пожелаешь.
        Как заставить его говорить, если у меня рот занят? Отшатываюсь в преувеличенном изумлении, наигранно для дракона, но отец принимает это как должное, даже не усомнившись.
        - Я все устрою,  - говорит он.  - Ты не самая мощная из самок, но летаешь умело, и зубы у тебя хорошие. Они почтут за честь породниться со мной. Только пообещай разбить все слабые яйца прежде чем они вылупятся, как мне следовало разбить яйцо Ормы.
        Ох, Орма… Только по тебе я буду скучать.
        Быстро и четко выстреливаю огненным шаром, метя в тонкую опору под ледяной стеной. Это нарушает баланс всей конструкции. Под моим отцом распахивается трещина; лед с натужным криком сползает с вершины. Я отпрыгиваю с его пути и торопливо бросаюсь вниз по морене, спотыкаясь о булыжники до тех пор, пока не удается оттолкнуться и взвиться в воздух. Вместе с потоками воздуха, вызванными развалом ледника, кругами поднимаюсь вверх. Нужно изо всех сил лететь куда угодно, прочь отсюда, но я не могу решиться оставить его. Я должна увидеть, что сделала: это моя боль, я ее заслужила и буду нести с собой до конца своих дней.
        Мы оба это заслужили.
        В соответствии с моими вычислениями, его тяжесть и температура сделали лед слишком мягким и скользким, чтобы когти могли хорошо зацепиться. Он не сумел оттолкнуться вовремя и упал в разлом. Сверху - с участка, который я не приняла в расчет,  - на него упал ледяной шип, придавив крыло. Возможно, что и проткнув. Кружу над ним, стараясь понять, мертв ли он. Пахнет кровью - серой и розами,  - но он рычит и бьется, следовательно, жив. Включаю все квигские устройства, какие только есть у меня при себе, и скидываю на него; они мерцают в лунном свете, и скорее всего издалека кто-нибудь примет их за сокровища. Его найдут.
        Кружу в небе, прощаясь с Танамутом - со скалами, небом, водой, со всем драконьим народом. Я отреклась от отца, разбила свою семью, обещания, все. Я теперь предатель.
        Ох, Орма… Берегись его.


        Балдахин постели танцевал призрачную сарабанду в потоках теплого воздуха. Какое-то время я смотрела на него невидящим взглядом, чувствуя, будто меня раздавили и вынули кости.
        Каждое следующее воспоминание матери заполняло пробелы, помогая понять, какой она была. Первое из них, увиденное так давно, сорвало чешую с моих невидящих глаз и разрушило мой покой, как я думала, навсегда. Следующее наполнило меня отвращением к ее бездумному эгоизму, сейчас я уже могла себе в этом признаться. После третьего я ей завидовала, но теперь… что-то изменилось. Не она - мертвеца изменить нельзя - а я сама. Я изменилась. И, поняв причину, крепко прижала ноющее левое запястье к груди.
        На этот раз я почувствовала ее мучения, и мои собственные отозвались эхом. Она предпочла папу семье, стране, собственному племени, всему, с чем выросла. Она любила Орму - насколько драконы могут любить - и это сильно помогло мне проникнуться к ней симпатией. Что же до звенящей пустоты в нутре, то она была мне особенно знакома.
        - Я думала, никто больше такого не чувствовал, матушка,  - прошептала я балдахину.  - Я думала, что совсем одна - и что немного сошла с ума.
        Перина прекратила попытки меня проглотить, теперь она больше походила на облако, которое поднялось навстречу ослепительному прозрению: она раскрыла существование заговора против ардмагара. Пусть это тяжело, пусть Киггс презирает меня, а ардмагар клянет, я не могу копить эти слова.
        24

        Но кому можно было рассказать?
        Киггс на меня сердился. Глиссельда стала бы допытываться, откуда я узнала и почему не рассказала раньше. Наверное, можно было соврать, сказать, что Орма только что признался мне, но одна только мысль об Орме отозвалась в сердце болью.
        Нужно сказать ему. Мне вдруг стало ясно, что он хотел бы это знать.
        Я поднялась с первыми лучами солнца и села за спинет, обняв себя руками, чтобы прогнать утренний холод. Сыграла аккорд Ормы, не представляя, ответит он или уже отправился в неизвестном направлении.
        Котенок с гудением ожил.
        - Я здесь.
        - Эта информация составляет восемьдесят три процента того, что я хотела знать.
        - А остальные семнадцать?
        - Когда ты уезжаешь? Мне нужно с тобой поговорить.
        Последовало молчание, сопровождаемое мерным стуком, словно Орма ставил куда-то тяжелые книги. Если он собирался запаковать всю литературу, какая у него была, хорошо, если за неделю управится.
        - Помнишь того новоперекинувшегося, которого на меня повесили? Он по-прежнему здесь.
        Псы небесные!
        - Разве тебя не признали непригодным к учительству?
        - Либо всем безразлично, что я веду Базинда к сумасшествию - что возможно, учитывая, насколько он бесполезен,  - либо они считают, что он пригодится в сборах, хотя на деле это не так.
        Котенок издал какое-то недовольное бормотание, а потом мой дядя четко сказал:
        - Это не так.
        Я наградила котенка слабой сочувственной улыбкой.
        - В ответ на твой вопрос,  - продолжил он наконец,  - я отправлюсь «домой», «к хирургам» через три дня, на ваш Новый год, после того, как все «упакую». Я «поступлю» так, и «только» так, как требует «закон». Меня «осудили» и «наказали», и «альтернативы» нет.
        - Мне нужно поговорить с тобой наедине. Хочу попрощаться, пока ты меня еще помнишь.
        Последовала очень долгая пауза, и на мгновение мне показалось, что связь прервалась. Я тревожно постучала по кошачьему глазу, но тут Орма наконец отозвался неожиданно слабым голосом:
        - Прошу меня извинить, гортань этого нелепого тела вдруг как-то странно свело, но сейчас она, кажется, снова функционирует. Ты будешь завтра в городе вместе с другими придворными смотреть Золотые представления?
        - Не могу. Завтра генеральная репетиция концерта в честь кануна Дня соглашения.
        - Не вижу иной возможности нам поговорить. Полагаю, в этом месте я должен был бы громогласно клясть судьбу.
        - Давай,  - подбодрила я, но на этот раз он действительно отключился.
        Обрабатывая чешую, одеваясь и наливая себе чаю, я все раздумывала над тем, как странно он выделял слова. Возможно, я стала свидетельницей первой в истории попытки сарказма в исполнении дракона. Жаль, не знала, как работает встроенное в спинет устройство - наверняка оно могло записать его речь для будущих поколений драконов: «Вот это, детеныши, отважная попытка - но не совсем удачная».
        Я попыталась рассмеяться, но смех звучал пусто. Орма покидал меня; я не знала, когда, куда и надолго ли он отправляется. Если он хотел сбежать от цензоров, нельзя было рисковать, оставаясь неподалеку от меня. Пришлось бы исчезнуть навсегда. Быть может, мы не сможем даже попрощаться.


        За тот день, что я провела в постели, что-то изменилось. В коридорах не слышно было оживленной болтовни, все спешили по своим делам с видом мрачным и тревожным. Судя по всему, свободно летающие над лесом драконы не способствовали хорошему настроению. По дороге в трапезную я заметила, что люди при моем появлении спешат укрыться в боковых комнатах, а если им приходится все же проходить мимо, отводят взгляд и не желают доброго утра.
        Не может же быть, чтобы они меня винили? Я нашла Имланна, но не я послала за ним пти-ард; это было решение королевы и совета. Я уже убедила себя, что все придумываю, но тут вошла в трапезную в северной башне, и все присутствующие разом замолчали.
        На скамье между Гантардом и тощим сакбутистом было немного места; я бы поместилась, если бы оба подвинулись хоть на дюйм.
        - Прошу прощения,  - сказала я. Они притворились, что не слышат.  - Я бы хотела тут сесть,  - не отступилась я, но оба нашли в своих мисках с крупой что-то настолько интересное, что не смогли оторваться. Подняв юбки, я очень не по-женски перекинула ногу через скамью, тут они мгновенно отпрянули. Сакбутист вообще решил, что его завтрак перестал быть таким уж захватывающим, и оставил его.
        Мне не удавалось привлечь внимание слуги, за столом никто не хотел замечать моего присутствия. Их враждебность нелегко было снести, ведь эти самые люди - пусть не совсем друзья, но коллеги и сочинители той самой хвалебной песни.
        - Выкладывайте,  - потребовала я.  - Что я сделала, чтобы заслужить бойкот?  - Они переглянулись, искоса, бегающими взглядами. Никто не хотел начинать говорить. Наконец Гантард все же решился:
        - Где вы были вчера вечером?
        - В кровати, спала, отдыхала после прошлой бессонной ночи.
        - А, точно, после героических поисков дракона-разбойника,  - сказал крумгорнист, ковыряя в зубах рыбьей косточкой.  - По вашей милости драконы теперь будут свободно летать по Горедду, а у принцессы Глиссельды появилось оправдание нас всех колоть.
        - Колоть?  - По всему салону музыканты подняли перебинтованные пальцы. Некоторые из пальцев показывали неприличный знак. Я попыталась не принимать это на свой счет, но вышло плохо.
        - Инициатива принцессы по установлению вида,  - пробурчал Гантард.
        Лишь по одному признаку можно было безошибочно определить саарантраса: серебряная кровь. Глиссельда пыталась отловить Имланна, если он скрывался при дворе.
        Лютнист опасно помахал вилкой для рыбы.
        - Поглядите на нее! Она-то не позволит себя колоть!
        У драконов не бывает румянца; наоборот, они бледнеют. Мои пунцовые щеки могли бы развеять подозрения, но куда там!
        - Я с радостью пойду на проверку. Просто я впервые об этом слышу, вот и все.
        - Говорил же вам, болваны!  - Гантард положил руку мне на плечи, внезапно превратившись в пылкого защитника.  - Плевать на слухи, я же знаю, что наша Фина не дракон!
        Желудок ухнул куда-то в бездну. Святая Прю! Есть огромная разница между «не хочет пройти проверку вместе со всеми» и «слывет драконом-лазутчиком». Я попыталась говорить непринужденно, но вышел отчаянный писк:
        - Что еще за слухи?
        Никто не знал, от кого пошла эта сплетня, но она облетела весь дворец мгновенно, будто огонь - летние поля. Я - дракон. Я поехала не ловить злодея, а предупредить его. Я говорила на мутии. Носила с собой драконью технику. Умышленно подвергла принца опасности.
        Я слушала, оторопев, и пыталась понять, кто мог пустить такой слух. Киггс мог, но я отказывалась верить, что он так мелочен. Нет, «отказывалась» - не то слово: я об этом даже помыслить не могла. В Небеса я верила мало, но верила в его честь, даже если он на меня злился. Быть может, особенно если злился. Мне казалось, он из той породы людей, что под гнетом обстоятельств еще тверже следуют своим принципам.
        Но кто тогда?
        - Я не дракон,  - почти прошептала я.
        - Давайте прямо сейчас и проверим,  - предложил Гантард и хлопнул ладонями о стол.  - Разрешим все сомнения и повеселимся заодно.
        Я отпрянула, думая, что он собирается меня уколоть - и чем, ложкой для овсянки?  - но он поднялся и взял меня за левую руку. Я поспешно освободилась, наградив его застывшей, словно стекло, улыбкой, но встала и двинулась за ним, надеясь, что он не станет больше меня хватать, если я пойду по своей воле. На нас обратились взгляды со всех концов зала.
        Мы пересекли зловеще притихшую трапезную и остановились у стола драконов. Их сегодня было только двое, бледный самец и самка с короткими волосами, мелкие чины, которых не отправили искать Имланна, а оставили заправлять делами посольства. Они замерли, прямые, как палки, не донеся еду до рта, и пялились на Гантарда так, будто к ним подкралась репка.
        - Прошу меня извинить, саарантраи,  - воскликнул Гантард, обращаясь ко всему залу, столам, окнам, слугам, всем.  - Вы ведь умеете распознавать своих по запаху. Правильно?
        Саарантраи обменялись тревожными взглядами.
        - В некоторых случаях слова саарантраса в суде недостаточно, и это один из них,  - ответил самец, брезгливо вытирая руки о скатерть.  - Если ты надеешься избежать проверки, мы ничем помочь не можем.
        - Не я, а Серафина, наш концертмейстер. Она согласна, чтобы ей пустили кровь, как и всем остальным из нас, но при дворе ходят злобные, отвратительные слухи, и я хочу, чтобы им положили конец.  - Гантард приложил одну руку к груди, а другую поднял в воздух, будто держал речь на сцене.  - Она - друг, а не какой-нибудь мерзкий, лживый дракон! Понюхайте ее и подтвердите.
        Не в силах шевельнуться, я обняла себя руками за плечи, словно это одно могло уберечь меня от внезапного самовозгорания. Саарантраи пришлось встать и подойти ко мне, чтобы хоть что-то учуять. Самка понюхала у меня за ухом, отведя волосы, будто занавеску. Самец демонстративно склонился над моей левой рукой, вот он-то точно учует. Я недавно сменила повязку на ране, которую нанесла сама себе, но он без сомнения ее заметил. Может, я пахла съедобно? В конце концов, кровь моя была так же красна, как у любого гореддца.
        Я стиснула зубы в ожидании удара. Саарантраи отступили и без единого слова сели обратно за стол.
        - Ну?  - не выдержал Гантард. Весь зал затаил дыхание.
        Вот сейчас. Я вознесла короткую молитву.
        Заговорила самка:
        - Ваш концертмейстер не дракон.
        Гантард захлопал в ладоши, будто горстка гравия покатилась по склону горы, и мало-помалу к нему начали присоединяться остальные, пока я не оказалась погребена под лавиной аплодисментов.
        Я изумленно воззрилась на саарантраи. Не могли они пропустить запах дракона, просто не могли. Может, решили, что у меня есть исследовательское освобождение, и промолчали из уважения к моим предполагаемым трудам? Вероятно.
        - Постыдились бы вы все верить сплетням!  - воскликнул Гантард.  - Серафина всегда была честной, справедливой и доброй, верным другом и прекрасным музыкантом…
        Самец моргнул, медленно, словно лягушка, проглотившая свой ужин; самка подняла руку к небу в незаметном, но недвусмысленном жесте. Мои сомнения рассеялись: они меня учуяли. И солгали. Возможно, надеялись, что я и вправду окажусь драконом под прикрытием - просто назло Гантарду и всем, кто согласно кивал, пока он перечислял все благородные и прекрасные недраконовские свойства, которыми я обладала.
        Никогда еще разрыв между нашими народами не обозначался столь ясно. Саарантраи и пальцем не пошевелили бы ради людей в этом зале; быть может, они и самого Имланна не выдали. Сколько из них приняли бы его сторону, если бы выбор лежал между гореддскими предрассудками и нарушением закона? Гантард все хлопал меня по спине и восхвалял мои человеческие достоинства. Я отвернулась и ушла из зала без завтрака. Мне подумалось, что он, наверное, не заметил моего ухода и так и продолжал хлопать по спине пустоту.


        - Я хочу, чтобы ты завтра взяла выходной. Посмотри Золотые представления, навести семью, сходи выпей, что угодно. С генеральной репетицией я справлюсь,  - сказал Виридиус в своем кабинете после репетиции с хором. Он диктовал мне свое сочинение; это внезапное замечание удивило меня настолько, что я неловко зацепила пером неровный участок пергамента, посадив огромную кляксу.
        - Я что-то сделала не так?  - спросила я, промокая ее тряпкой.
        Он откинулся на бархатную подушку и выглянул в окно на затянутое тучами небо и заснеженный двор.
        - Как раз наоборот. Ты делаешь лучше все, к чему прикасаешься. Думаю, ты заслужила выходной.
        - У меня только что был выходной. Даже два, если нападение драконов считать за выходной.
        Он покусал нижнюю губу.
        - Совет вчера принял резолюцию…
        - Инициатива по установлению вида? Гантард мне рассказал.
        Он бросил на меня пристальный взгляд.
        - Я подумал, ты захочешь исчезнуть из дворца на денек.
        Руки стали липкими, я вытерла их о юбку.
        - Сэр, если вы имеете в виду неизвестно кем пущенные слухи обо мне, я уверяю вас…
        Он положил мне на руку свою изувеченную подагрой, скрюченную руку, и вскинул ржавые брови.
        - Я замолвлю за тебя словечко. Знаю, я не самый добрый и пушистый из стариков и со мной нелегко работать, но ты молодец. Если я нечасто это говорю, это не значит, что я не замечаю. В этом дворце не было никого талантливей с тех самых пор, как нас покинул Терциус, да пирует он за Небесным столом.
        - Замолвите… Зачем?
        Его пухлые губы дрогнули.
        - Серафина, я знал твою матушку.
        Я ахнула.
        - Этого не может быть, сэр.  - В комнате, кажется, не осталось воздуха.
        - Я слышал ее выступление в Шато Родолфи в Самсаме двадцать лет назад, когда путешествовал с Терциусом… да почиет он в Небесном доме. Она была решительно великолепна. Когда Терциус сказал, что она из сааров, я поначалу не поверил.
        Виридиус указал на кувшин, и я налила стакан воды, но когда поднесла ему, сказал:
        - Нет-нет, это для тебя. А то посинела, будто баклажан. Успокойся, девочка. Я же все это время знал, так? И ведь ничего никому не сказал?
        Я неуверенно кивнула. Кубок стучал о зубы.
        Виридиус лениво постукивал тростью по полу, пока не решил, что я готова слушать дальше.
        - Я предложил Линн преподавать в школе святой Иды - в то время я был там директором. Она сказала, что не может, потому что сама еще учится, заканчивает исследовательскую работу. Я поддержал ее петицию об освобождении от колокольчика, чтобы она могла продолжать свои исследования здесь, не пугая библиотекарей… или учеников, я ведь еще надеялся, что она станет учить. Казалось, все идеально.
        Мне вдруг отчаянно захотелось дать ему пощечину, будто это он был причиной всех моих невзгод.
        - А вышло не идеально.
        - Оглядываясь назад, пожалуй, я совсем не удивлен. Она легко сходила за человека, твоя матушка, и личностью была невероятной. Не морочила себе голову изысканностью, скромностью и всякими другими глупостями; она была сильная и практичная и ни от кого не терпела наглости. Если б я интересовался женщинами, я и сам легко бы ее полюбил. Это, конечно, теория, как та идея, что можно было бы перевернуть весь мир, имея достаточно длинный рычаг. Было бы можно, да вот нельзя. Закрой-ка рот, милая.
        Сердце мучительно колотилось.
        - Вы знали, что она - саар, а мой отец - человек, и никому не сказали?
        Он поднялся на ноги и доковылял до окна.
        - Я - даанит. У меня нет привычки винить других в том, в кого они влюбляются.
        - Если вы были ее спонсором, разве не должны были сообщить в посольство, прежде чем стало слишком поздно?  - спросила я голосом, звенящим от слез.  - Не могли по крайней мере предупредить отца?
        - Теперь-то это кажется очевидным,  - сказал он тихо, разглядывая пятнышко на своей просторной льняной рубашке.  - Но в то время я просто был за нее рад.
        Я прерывисто вздохнула.
        - Зачем вы сейчас мне это говорите? Вы не решили…
        - Отказаться от своей несравненной помощницы? Я что, похож на сумасшедшего, девушка? Зачем, думаешь, я предупреждаю тебя о проверке крови? Мы тебя спрячем в надежное место или найдем кого-нибудь из сильных мира сего, кто может хранить секреты. Принц…
        - Нет,  - сказала я слишком быстро.  - В этом нет нужды. Моя кровь так же красна, как ваша.
        Он вздохнул.
        - Я, значит, тут распинался и рассказывал, как восхищаюсь твоей работой, и все зазря. Наверняка ты теперь начнешь лениться и самодовольничать!
        - Виридиус, нет,  - сказала я, шагнув к нему и порывисто поцеловав его седеющую макушку.  - Мне прекрасно известно, что это ваша работа.
        - Так и есть,  - буркнул он.  - И я ее заслужил.
        Я помогла ему снова добраться до подагренного дивана, и он закончил диктовать главную тему и две подтемы своего сочинения, придумав способ преобразовать их одна в другую, который требовал необычайной смены тональностей. Поначалу я записывала все механически, мне понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя после откровений о матери, но музыка сначала успокоила меня, а потом привела в восторг. Я мысленно уронила челюсть, будто деревенская девчонка, впервые в жизни увидевшая собор. Вот контрфорсы и окна-розы, сотканные из музыки, вот колонны и своды, более прозаичные структурные элементы, и все это служит единой цели, поддерживает и обрамляет величественное пространство внутри, парящие просторы, настолько же прекрасные, как и архитектура, в которую они заключены.
        - Подозреваю, ты не принимаешь меня всерьез,  - пробурчал Виридиус, когда я почистила перо и собралась.
        - Сэр?  - изумилась я. Последний час я провела в восторге от его мастерства. По мне, это значило, что я принимаю его всерьез.
        - Ты при дворе недавно и, наверное, не понимаешь, какой ущерб могут причинить слухи. Спрячься, девушка. Нет ничего стыдного в стратегическом отступлении, пока Скандал, этот проклятый василиск, не отведет свой убийственный взгляд… особенно если тебе на самом деле есть что скрывать.
        - Я это учту,  - сказала я, кланяясь.
        - Едва ли,  - прошептал он, когда я повернулась к выходу.  - Слишком уж похожа на свою мать.


        Дневной свет сдался невероятно рано, чему помогала мрачная завеса облаков, снова собирался пойти снег. После целого дня дел и поручений впереди остался лишь урок принцессы. У нее самой тоже был напряженный день, заполненный делами совета; пять раз меня находили слуги с записками, и в каждой наш урок откладывался, пока не оказался перенесен почти что на время ужина. Когда я уже подходила к южной гостиной, меня перехватил еще один посланник. Я, должно быть, закатила глаза, потому что парень перед тем, как поспешить прочь, высунул язык.
        Записка определенно была написана под диктовку. В ней говорилось: «Принцесса просит вас встретиться с ней во второй прачечной. Это срочно. Приходите немедленно».
        Я уставилась на пергамент в замешательстве. Зачем Глиссельда хочет встретиться в таком странном месте? Наверное, боится, что ее подслушают.
        Я торопливо спустилась по черной лестнице в узкие коридоры для слуг. Прошла под большим залом, официальными помещениями, мимо кладовых, жилых комнат слуг и зарешеченного, мрачного входа в донжон. Прошла душную прачечную, но это была не та - это я определила по отчетливому отсутствию принцессы Глиссельды. Я спросила прачку, и та указала мне дальше по коридору в темноту.
        Впереди показалась печь, отапливающая ванную комнату королевы. Трое чумазых мужчин подавали уголь в разинутый рот печи, который неприятно напомнил мне Имланна.
        Мужчины уставились на меня в ответ, опираясь на лопаты и улыбаясь беззубыми улыбками.
        Я помедлила. Густой, тяжелый запах угля заполнял ноздри. Может, я неправильно поняла указания прачки? Не может же быть, чтобы кто-то решил стирать одежду так близко к месту, заполненному угольным паром?
        Подумала было спросить дорогу у кочегаров, но было что-то зловещее в том, как они держались. Я смотрела, как они кидают уголь, и никак не могла отвернуться. Жар волной налетал на незащищенное лицо даже с такого расстояния. Их силуэты казались темными дырами в безумно бушующем пламени. Едкий дым пронизывал все помещение, жаля глаза и легкие.
        Все это было похоже на Инфернум, где страдания ожидали души тех, кто отверг Небесный свет. Почему-то вечные муки все равно считались предпочтительней полного отсутствия души. Если честно, я не совсем понимала почему.
        Стоило отвернуться от этого адского видения, как путь мне преградил темный рогатый силуэт.
        25

        К моему изумлению, это оказалась леди Коронги - а за рога я приняла края ее старомодного атура.
        - Это вы, дева Домбей?  - спросила она, вглядываясь в меня, будто никак не могла сфокусировать взгляд.  - У вас такой вид, будто вы потерялись, дорогая моя.
        Я издала смешок облегчения и присела в реверансе, но не подумала признаться, что должна где-то здесь встретиться с принцессой.
        - Я как раз шла на урок к Глиссельде.
        - Вы выбрали необычный маршрут.  - Она бросила взгляд на грязных троглодитов позади меня и в отвращении наморщила припудренный нос.  - Пойдемте, я покажу вам, как отсюда выбраться.
        Она ждала, выставив левый локоть вбок, будто куриное крыло, и я логически заключила, что мне предполагается за него взяться.
        - Что ж,  - сказала она, когда мы двинулись назад по узкому коридору.  - С тех пор, как мы виделись в прошлый раз, прошло немало времени.
        - Э-э-э… Наверное,  - сказала я, не понимая, к чему она ведет.
        Она ухмыльнулась под вуалью.
        - Говорят, вы с тех пор стали храброй авантюристкой - кокетничаете с рыцарями, дерзите драконам, целуетесь с женихом второй наследницы престола.
        Я похолодела. Неужели и об этом сплетни ходят? Вот что Виридиус имел в виду, когда говорил, что слухи, расползаясь, набирают обороты до тех пор, пока мы не потеряем всякую возможность их остановить?
        - Миледи,  - сказала я дрожащим голосом,  - кто-то вам солгал.
        Ее пальцы впились мне в руку, словно когти.
        - Вы думаете, что так много знаете,  - процедила она неестественно любезно.  - Но вас переиграют, дорогая моя. Вам известно, что святой Огдо говорит о самоуверенности? «Есть в зрении слепота, и в уме - глупость. Будь терпелив: даже самое яркое пламя сожжет само себя и угаснет».
        - Он это говорил о драконах. И что я сделала, что заставила вас считать меня самоуверенной? Это оттого, что я не согласилась с вашими взглядами на образование принцессы?
        - Со временем все откроется,  - сказала она небрежно, таща меня за собой.  - Тем, кто прав.
        Мы повернули на запад и вошли в прачечную.
        Вторую прачечную.
        Котлы были перевернуты, и прачки ушли наверх ужинать, но огонь все еще ревел. С потолочных перекладин, почти касаясь пола, свисало постельное белье и трепетало, будто платья на балу призраков. Искаженные тени мелькали на этих бледных экранах, вытягиваясь и сжимаясь по прихоти переменчивых языков пламени.
        Одна из теней двигалась осмысленно. Здесь был кто-то еще.
        Леди Коронги повела меня по лабиринту сохнущего белья в дальний угол комнаты, где нас ждала принцесса Дион, шагая туда-сюда, будто львица в клетке. Все это было как-то неправильно. Я остановилась, леди Коронги потащила меня дальше. Принцесса презрительно усмехнулась.
        - Полагаю, будет справедливо позволить вам объясниться, дева Домбей.
        В комнате была лишь одна дверь и крохотное окошко, высоко в стене, совершенно запотевшее. Я взмокла от жара, не понимая, что мне предложено объяснять. Почему не явилась показать кровь? Слухи о том, что я дракон? Или то, другое обвинение леди Коронги? Может, все сразу? Гадать было опасно.
        - В чем именно, ваше высочество?
        Она вынула из корсажа кинжал.
        - Прошу запомнить: я поступила справедливо. Кларисса, держи ее.
        Леди Коронги оказалась удивительно сильна для своего небольшого роста и хрупкого сложения. Она взяла меня в борцовский захват - его называют «пряжка», хотя он больше похож на ошейник. Принцесса Дион потянулась к моей левой руке, и я быстро подставила правую. Она слегка кивнула и дернула носом, удовлетворенная моей покорностью. Я думала, она уколет меня в палец, но она задрала мои рукава, выгнула ладонь и резко провела лезвием по моему бледному запястью.
        У меня вырвался вскрик. Сердце в груди заскакало галопом. Я выдернула руку, и красные брызги расцвели пятнами на развешанном перед нами постельном белье, будто маковое поле или какая-то отвратительная пародия на простыню первой брачной ночи.
        - Хм. Какая неприятность,  - сказала принцесса с раздражением.
        - Нет!  - воскликнула леди Коронги.  - Это какой-то трюк! Я знаю из верного источника, что от нее несет сааром!
        - Твой верный источник ошибся,  - сморщила нос принцесса.  - Я ничего не чувствую, и ты тоже. Каждый рассказывает сплетни по-своему - может, изначально речь шла не о ней. Эта чернь вся так похожа друг на друга.
        Леди Коронги отпустила меня, и я рухнула на пол. Она брезгливо подняла подол платья, оттопырив мизинцы, и пнула меня остроносой туфлей.
        - Как тебе это удалось, тварь? Что ты сделала со своей кровью?
        - Она не саарантрас,  - раздался из-за леса простыней спокойный женский голос. Кто-то двинулся к нам в угол, наплевав на лабиринт и шагая прямо через постельное белье.  - Прекрати ее пинать, костлявая дрянь,  - добавила дама Окра Кармин, отодвинув рукой последнюю окровавленную простыню и оставив ее за спиной.
        Принцесса Дион и леди Коронги уставились на нее так, будто из ее плотной фигуры вышел более убедительный призрак, чем из всех этих вздымающихся белых занавесей.
        - Я услышала крик,  - сказала дама Окра.  - Подумала позвать стражу, но решила сначала посмотреть, что случилось. Вдруг кто-то просто увидел крысу.  - Она насмешливо оскалилась, взглянув на леди Коронги.  - Я почти угадала.
        Леди Коронги пнула меня в последний раз, будто чтобы доказать, что не послушалась приказа. Принцесса Дион вытерла кинжал носовым платком, который потом бросила в ближайшую корзину, и грациозно перешагнула через мое распластанное тело, но остановилась и злобно посмотрела на меня сверху вниз.
        - Не думай, что оказаться человеком достаточно, чтобы вернуть мое уважение, потаскуха. Моя дочь, быть может, и глупа, но я - нет.
        Она взяла леди Коронги под руку, и обе удалились с величавым видом благородных особ, которым совершенно нечего стыдиться.
        Дама Окра молчала, пока они не ушли, а потом бросилась меня поднимать, кудахча:
        - Ну вы и идиотка, что пошли за ними в пустую прачечную. Вы чего ожидали, что они вам хотят вышивку на наволочке показать?
        - Но уж такого я точно не ожидала!  - Я прижала руку к груди, кровь хлестала пугающе сильно.
        Дама Окра вытащила из корзины платок принцессы Дион и обвязала мне запястье.
        - От вас и вправду пахнет сааром,  - тихо сказала она.  - Капелька духов отлично скрыла бы запах. Я так и делаю. Нельзя же позволить такой мелочи, как происхождение, мешать нам жить, правда же?
        Она помогла мне встать на ноги. Я сказала, что мне нужно добраться до южной гостиной, а она поправила очки пухлым пальцем и нахмурилась так, будто я сошла с ума.
        - Вам нужна помощь, причем в нескольких смыслах. Меня нутром тянет сразу в две стороны, и это очень раздражает. Не знаю даже, куда сперва идти.
        Мы поднялись наверх недалеко от голубого салона. Дама Окра предостерегающе подняла руку, и я подождала, пока она заглянет за угол. Послышались голоса и шаги - Милли и принцесса Глиссельда ушли из южной гостиной, где ждали урока музыки, который так и не начался.
        Дама Окра сжала мой локоть и прошептала:
        - Что бы там ни говорила ее мать, Глиссельда не дура.
        - Я знаю,  - сказала я, с трудом сглотнув.
        - И вы тоже не будьте.
        Дама Окра потянула меня за угол, наперерез девушкам. Принцесса Глиссельда тихонько вскрикнула.
        - Серафина! Святые на Небесах, что с тобой случилось?
        - Похоже, у нее была серьезная причина опаздывать,  - сказала Милли.  - Вы должны мне…
        - Да-да, умолкни. Где вы ее нашли, госпожа посол?
        - Сейчас нет времени объяснять,  - сказала дама Окра.  - Отведите ее в безопасное место, инфанта. Ее могут искать. И позаботьтесь о руке. Мне еще нужно кое-что сделать, а потом я вас найду.
        Платок насквозь пропитался кровью; тонкая струйка бежала вниз по платью до самого подола. Мой взгляд затуманился, но девушки тут же подхватили меня под локти с обеих сторон, подпирая меня, наполовину неся на себе и болтая без умолку. Меня увели наверх, в покои, которые, судя по всему, принадлежали Милли.
        - …у вас примерно одинаковый размер,  - взволнованно верещала Глиссельда.  - Наконец-то мы посмотрим, как ты выглядишь, если тебя принарядить!
        - Погодите, принцесса,  - вставила Милли.  - Сначала посмотрим, что с рукой.  - Оказалось, надо накладывать шов, и они позвали собственного хирурга королевы. Тот прописал сливового бренди, а потом еще, пока я не проглотила один за другим три стакана. Казалось, у меня иммунитет к его притупляющему чувства действию, поэтому он наконец сдался и зашивал меня, цокая языком на мои слезы и вслух сокрушаясь, что я недостаточно пьяна. Я ждала, что девочки отвернутся, но нет. Они ахали, хватались друг за друга, но следили за каждым стежком и движением иглы.
        - Можно спросить, как это вышло, госпожа концертмейстер?  - спросил хирург, флегматичный старик без единого волоса на голове.
        - Она упала,  - поспешно заявила Глиссельда.  - На острый… предмет.
        - В подвале,  - добавила Милли, что наверняка сделало рассказ еще более правдоподобным. Хирург закатил глаза, но поленился расспрашивать дальше.
        Как только девочки прогнали его, Глиссельда помрачнела.
        - Как это случилось?
        Судя по всему, алкоголь наконец ударил мне в голову: из-за бренди, потери крови и пропущенного ужина комната поплыла перед глазами. Как мне ни хотелось солгать - не могла же я сказать, что это сделала родная мать Глиссельды - правдоподобной альтернативы в голову не приходило. Но, по крайней мере, уж о принцессе Дион я решила умолчать.
        - Вы слышали сплетню о том, что я… саар?
        Не приведи Небо, она слышала другие слухи.
        - Чепуха,  - сказала принцесса,  - и совершенно необоснованная.
        - Мне еще не пускали кровь. И кое-кто… э-э-э… особо ревностный, решил сделать это собственнолично.
        Глиссельда вскочила на ноги, кипя от негодования.
        - Разве не этого мы надеялись избежать?
        - Именно, принцесса,  - покачала головой Милли и поставила чайник.
        - Серафина, ужасно, что дошло до такого,  - сказала принцесса.  - Как задумывала я…
        - И Люциан,  - вставила Милли, которой, видимо разрешалось прерывать вторую наследницу.
        Глиссельда кинула на нее раздраженный взгляд:
        - Если ты собираешься придираться, то нам подсказал один из его порфирийских философов. В общем, как задумывалось, нас всех должны были проверить, всех, от бабули до самого последнего поваренка, знать и простолюдинов, людей и драконов. Это было бы справедливо. Но кое-кто из вельмож и сановников начал громогласно возмущаться. «Мы должны быть исключением! Мы уважаемые люди!» В итоге обязаны провериться только простолюдины и те из придворных, кто не провел здесь двух лет… и видишь, чем кончилось, Милли? Кого-то проверяют силой, а этот подлец Апсиг выкрутился без единой царапины.
        Глиссельда продолжала сердиться, но я не могла сосредоточиться на ее словах. Комната качалась, будто палуба корабля. Я уже порядком опьянела, и мне казалось, что голова вот-вот отвалится, потому что ее слишком тяжело было держать. Кто-то что-то сказал, но понадобилась пара минут, чтобы слова проникли в мое сознание:
        - Надо по крайней мере переодеть ее в чистое платье, пока не вернулась дама Окра.
        - Нет-нет,  - сказала я - или собиралась сказать. Намерения и действия оказались забавно размыты, а здравый смысл словно бы вовсе ушел на боковую. В спальне Милли стояла высокая ширма, разрисованная плакучими ивами и водяными лилиями, и я позволила себя за нее затолкать.
        - Хорошо, но сменить нужно только верхнее платье…  - Слова плыли через экран, как неторопливые, ленивые пузырьки.
        - Кровь так и хлестала,  - возразила Милли.  - Наверняка и нижнее запачкалось?
        - Никому нельзя видеть, что под ним…  - начала я как в тумане.
        Глиссельда высунула голову из-за края лакированной ширмы, я ахнула и едва не опрокинулась, хотя была еще одета.
        - Уж нам-то можешь не рассказывать,  - прощебетала она.  - Милли! Верхнее и нижнее!
        Милли принесла самую мягкую и белую сорочку, какую я когда-либо держала в руках. Ужасно хотелось ее надеть, и это еще сильнее заглушило голос разума. Я начала раздеваться. Девушки на другом конце комнаты принялись спорить о цвете платья; по-видимому, цвет моего лица и оттенок волос требовали сложнейших вычислений. Я хихикнула и начала объяснять, как решить квадратное уравнение цвета лица, хотя и сама не могла толком вспомнить.
        И вот, когда я уже совсем освободилась от одежды - и от здравого смысла вместе с ней,  - у меня за спиной Глиссельда сунула голову за ширму:
        - Приложи-ка вот это алое, посмотрим… ой!
        Ее вскрик на мгновение снова сделал мир вокруг меня кристально четким. Я повернулась к ней лицом, держа сорочку Милли перед собой, будто щит, но она уже исчезла. Комната пошатнулась. Она видела полосу серебряной чешуи у меня на спине. Я прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать рвущийся наружу крик.
        Послышался торопливый шепот в два голоса; писклявый от ужаса - Глиссельды, спокойный и рассудительный - Милли. Я рванула сорочку вниз через голову, едва не разорвав ее по шву в спешке, потому что никак не могла понять, где все мои конечности и как ими орудовать, а потом скрючилась на полу, смяв собственное платье в комок и прижав его ко рту, потому что слишком громко дышала. В агонии я ждала, что они скажут.
        - Фина?  - позвала наконец принцесса Глиссельда, постучав в ширму так, будто это была дверь.  - Там у тебя что… верига?
        Мой затуманенный мозг не смог вникнуть в смысл ее слов. Где у меня верига? Я едва не ответила «нет» чисто рефлекторно, но к счастью удержалась, поняв, что она предлагает мне выход из положения, если только у меня выйдет его осознать.
        Мне удалось промолчать, а слезы струились по щекам неслышно. Сделав глубокий вдох, я дрожащим голосом спросила:
        - О чем вы?
        - О твоем серебряном поясе.
        Я поблагодарила всех святых на Небесах и их собак тоже. Она не поверила своим глазам. И правда, ведь безумно думать, что видишь драконью чешую на человеческой плоти? Должно быть, это что-нибудь другое, что угодно. Я кашлянула, чтобы очистить голос от слез, и сказала так беззаботно, как только могла:
        - Ах, это. Да. Верига.
        - Для какого святого?
        «Какого святого… какого святого…» Ни единый святой не желал приходить в голову. К счастью, вмешалась Милли:
        - Моя тетя носила на ноге железный браслет для святого Витта. Это помогло: она больше никогда не сомневалась.
        Я закрыла глаза - производить связные мысли было легче, когда зрение не отвлекало,  - и впрыснула капельку истины:
        - В день моего благословения моей покровительницей оказалась святая Йиртрудис.
        - Еретичка?  - ахнули обе. Такое ощущение, что никто никогда и не знал, в чем состояла ересь святой Йиртрудис, но это, судя по всему, не считалось существенным. Сама идея ереси внушала достаточный ужас.
        - Священник сказал, что Небеса имели в виду святую Капити,  - продолжала я,  - но с того самого дня я должна носить серебряный пояс, который… э-э-э… отражает от меня ересь.
        Это объяснение их впечатлило и, кажется, успокоило. Они подали мне платье - алый все же победил в споре. Потом сделали прическу и наперебой заверещали, как я становлюсь мила, стоит лишь немного постараться.
        - Оставьте платье себе,  - настаивала Милли.  - Наденете его на праздник в канун Дня соглашения.
        - Ты - сама щедрость, моя Милли!  - сказала Глиссельда, с гордостью ущипнув Милли за ухо, словно эта фрейлина была ее собственным изобретением.
        Раздался стук в дверь. Пришла дама Окра и, встав на цыпочки, заглянула Милли через плечо.
        - Подлатали? А я как раз нашла того, с кем она будет в безопасности… И потом мне надо поговорить с вами, инфанта.
        Милли и принцесса помогли мне встать на ноги.
        - Я очень сожалею,  - тепло прошептала мне на ухо Глиссельда.
        Я посмотрела на нее сверху вниз. Весь мир начинает поблескивать, если разглядывать его сквозь три стакана бренди, но в уголках ее глаз блестело по-настоящему.
        Дама Окра вывела меня в коридор навстречу ждавшему там отцу.
        26

        Холодный ветер в открытых санях меня почти не отрезвил. Отец вел сам, мы сидели рядом, деля одеяло и подставку для ног. Меня болтало в тряске, и он подставил плечо; я положила на него голову, решив: если слезы и польются, то наверняка замерзнут прямо на щеках.
        - Прости меня, папа. Я пыталась держаться в тени, я не хотела, чтобы все так случилось,  - пробормотала я в его темный шерстяной плащ. Он ничего не сказал, и это мне представилось необъяснимо обнадеживающим. Я обвела широким жестом темный город - подходящий фон для моей пьяной уверенности в грандиозности собственной трагедии.  - Но теперь они увозят Орму, и это все я виновата, я так красиво играла на флейте, что влюбилась во всех и теперь хочу всего. А мне нельзя. И еще убегать стыдно.
        - Ты не убегаешь,  - сказал папа, перекладывая поводья в одну одетую в перчатку ладонь, а другой нерешительно похлопывая меня по колену.  - По крайней мере, решение можешь отложить до утра.
        - Ты что, не собираешься меня запереть навсегда?  - сказала я, едва удерживаясь от уродливых рыданий. Какая-то трезвая часть моего мозга, казалось, наблюдала за всем, что я делала, презрительно цыкая и сообщая, что мне должно быть неловко, но не делая ничего, чтобы меня остановить.
        Папа проигнорировал эту реплику, что было с его стороны, наверное, мудро. Его серая адвокатская шляпа покрылась блестками снега, маленькие капельки повисли на бровях и ресницах. Заговорил он очень взвешенно:
        - Ты влюбилась в кого-то конкретного или просто во все, что тебе нельзя?
        - И то, и другое,  - ответила я.  - И в Люциана Киггса.
        - Ага.
        Некоторое время тишину нарушали только позвякивающие бубенцы, фырканье лошадей в морозном воздухе и скрип слежавшегося снега под полозьями. Голова у меня становилась все тяжелее.
        Я резко проснулась. Отец говорил:
        - …что она мне не доверяла. От этого было больнее всего. Она считала, что я разлюбил бы ее, если бы узнал правду. Столько отважных решений она приняла, а на самое важное так и не решилась. Один шанс из тысячи - это больше, чем ноль, но она выбрала ноль. Потому что как я мог любить, если не знал ее? Кого я вообще любил?
        Я кивнула и снова, дернувшись, проснулась. Воздух дышал сияющими снежинками.
        - …времени на то, чтобы все обдумать, и я больше не боюсь. Мне отвратительно думать, что ты унаследовала от нее разваливающуюся на глазах башню обмана, и что вместо того, чтобы снести ее вовсе, я укрепил стены новым обманом. Как бы ни была дорога цена, платить ее должно мне. Если ты боишься за себя, это понятно, но за меня бояться не нужно…
        И вот уже он легонько тряс меня за плечо.
        - Серафина. Мы приехали.
        Я обхватила его руками за шею, он поднял меня с саней и увел в ярко освещенный дом.


        На следующее утро я долго лежала, глядя в потолок своей старой комнаты, задаваясь вопросом, не примерещилась ли мне большая часть того, что он сказал. Все это было совсем не похоже на разговор, который мог быть у меня с отцом в реальности, пусть даже мы оба напились бы как короли.
        Солнце казалось надоедливо ярким, а во рту будто кто-то умер, но в остальном я чувствовала себя неплохо. Заглянула в сад, про который вечером позабыла, но там все было мирно, и даже Летучий мыш сидел на дереве, не требуя моего внимания. Я встала и оделась в старое платье, которое нашла в шкафу; алое, в котором я приехала, было слишком изысканно для повседневной носки. Я спустилась вниз, к кухне.
        По коридору оттуда долетали смех и запах утреннего хлеба. Я помедлила, положив руку на кухонную дверь, различая голоса один за другим, боясь ступить в теплую комнату и заморозить ее.
        Глубоко вдохнув, открыла дверь. За один короткий миг, пока мое присутствие не заметили, я впитала в себя уютную домашнюю сцену: гудящий огонь, три изящных пластины из голубоватой лазури над камином, маленькие оконные алтари святой Лулы и святого Йейна и еще новый алтарь святого Абастера, развешанные повсюду травы и гирлянды луковиц. Моя мачеха, по локти в квашне, подняла голову на скрип двери и побледнела. За массивным кухонным столом сидели Тесси и Жанна, двойняшки, и чистили яблоки; они замерли и молча уставились на меня. У Тесси изо рта, будто зеленый язык, свисала ленточка кожуры. Мои маленькие сводные братья Пол и Нед неуверенно посмотрели на мать.
        Я в этой семье была чужой. Всегда.
        Анна-Мари вытерла руки о передник и попыталась улыбнуться.
        - Серафина. Добро пожаловать. Если ты ищешь отца, он уже уехал во дворец.  - Она в замешательстве сморщила лоб.  - Ты оттуда? Должна была пройти мимо него.
        Только теперь, задумавшись об этом, я поняла, что вчера нас, кажется, никто у дверей не встречал. Выходит, папа провел меня в дом и наверх, не сказав ей? Вот это было больше похоже на моего отца, чем разговоры о любви, лжи и страхе.
        Я попыталась улыбнуться. Это был наш с мачехой негласный договор: мы обе пытались.
        - Я… вообще-то я пришла кое-что взять. Из… э-э-э… своей комнаты. Я забыла взять это с собой, а теперь оно мне понадобилось.
        Анна-Мари нетерпеливо кивнула. «Да-да, хорошо». Падчерица скоро уйдет, и неловкость исчезнет вместе с ней.
        - Конечно, поднимайся. Это все еще твой дом.
        Я поплелась вверх по лестнице, слегка растерянная, жалея, что не сказала ей правду, потому что где мне теперь завтракать? Удивительно, но мой кошелек проделал весь путь вместе со мной и не остался прохлаждаться на полу в покоях Милли. Можно купить себе где-нибудь булочку или… Сердце подпрыгнуло. Можно увидеться с Ормой! Он надеялся, мы сможем сегодня встретиться. Ну, по крайней мере, такая идея у него была. Сделаю Орме сюрприз, пока он не исчез навсегда.
        Последнюю мысль я затолкала подальше.
        Аккуратно уложив алое платье в рюкзак, я заправила кровать. У меня никогда не получалось взбивать перины так, как это делала Анна-Мари; она точно догадается, что я здесь спала. А, ну и пусть. Объяснять-то все равно папе.
        Анна-Мари не ждала, что я приду прощаться. Она знала, что я такое, и ее, казалось, успокаивало, когда я вела себя как бездушный саар. Я открыла входную дверь, готовая отправиться в укутанный снегом город, как вдруг за спиной раздался топот домашних туфель. Обернувшись, я увидела, что ко мне спешат сводные сестры.
        - Ты нашла то, за чем приходила?  - спросила Жанна, озабоченно нахмурив бледный лоб.  - Потому что папа сказал отдать тебе вот это.
        Тесси взмахнула длинной, узкой коробкой в одной руке и сложенным письмом в другой.
        - Спасибо.  - Я положила то и другое в рюкзак, решив, что лучше посмотреть без свидетелей.
        Они абсолютно одинаково закусили губы, хоть и совсем не походили друг на друга. У Жанны были волосы цвета клеверного меда, а у Тесси - папины темные локоны, такие же, как у меня.
        - Вам же одиннадцать будет через пару месяцев, так? Не… не хотите на день рождения посмотреть дворец? В смысле, если ваша мама разрешит.
        Они стеснительно кивнули.
        - Ну, ладно. Я все устрою. Сможете принцесс увидеть.
        Они не ответили, а мне больше не пришло в голову никакой темы для разговора. Что ж, я попыталась. Слабо помахав на прощание, я сбежала от них прочь по заснеженным улицам к дяде.


        Орма жил в комнатке над мастерской картографа, ближе к дому отца, чем консерватория, поэтому сначала я проверила там. Базинд открыл дверь, но понятия не имел, где мой дядя.
        - Если бы я знал, я был бы там вместе с ним,  - пояснил он. От его голоса ощущения были такие же, как от песка в чулках. Слушая, что я попросила передать, он пялился в пространство и покусывал заусеницу, отчего у меня не было никакой уверенности, что сообщение будет доставлено.
        Тревога спешно погнала мои ноги в сторону святой Иды.
        На улицах толпились люди, собравшиеся смотреть Золотые представления. Я поразмыслила, не пойти ли по берегу реки, где не так людно, но одежда у меня была недостаточно теплой. Давка по крайней мере защищала от ветра. Примерно в квартале друг от друга стояли большие медные жаровни, в которых пылал уголь, чтобы любители зрелищ не замерзали, и я охотно ими пользовалась, когда удавалось протиснуться поближе.
        Смотреть представления я не собиралась, но было трудно не остановиться при виде гигантской изрыгающей пламя головы святого Витта перед лавкой гильдии стеклодувов. Вот изо рта его резко высунулся пылающий язык в десять ярдов длиной, все завизжали. Святой Витт поджег себе бровь - случайно, но милостивые Небеса, с горящей бровью он выглядел еще свирепей!
        - Святой Витт огнем спалит!  - скандировала толпа.
        При жизни святой Витт, конечно, такими драконьими талантами не обладал. Это была метафора его сурового нрава или осуждения неверующих. Или, что вполне возможно, просто кто-то из гильдии стеклодувов проснулся посреди ночи с фантастически гениальной идеей - и плевать, насколько она сомнительна с теологической точки зрения. Золотые представления растягивали жития во все стороны, потому что на самом-то деле никто толком не знал, где правда. «Жития святых» пестрели противоречиями, стихи псалтыря тоже не помогали делу, к тому же были еще скульптуры. Например, у святого Полипуса в «Житиях» было три ноги, но в разных храмах их число доходило до двадцати. В нашем соборе святая Гобнэ изображалась с ульем благословенных пчел, в Саут-Форки ее саму изображали пчелой, огромной, будто корова, с жалом, что твое предплечье. Моя запасная покровительница - святая Капити - как правило, несла свою отрубленную голову на блюде, но в некоторых версиях у головы были крошечные ноги, она свободно бегала на своих двоих и стыдила людей.
        Конечно, если углубиться в тему, на самом деле мой псалтырь поначалу выплюнул святую Йиртрудис. Я никогда не видела ее без замазанного лица или разбитой в гипсовую пыль головы, так что, наверное, она должна была быть самой ужасной из всех святых.
        Я продолжала идти мимо яблока святой Лулы и огромного крохаля святой Катланды, мимо святого Огдо, поражающего драконов, и святого Йейна, занимавшегося своими обычными проказами, которые часто состояли в том, чтобы обрюхатить целиком какую-нибудь деревню. Проходила продавцов каштанов, пирожков и пирогов, от которых урчало в животе. Впереди слышалась музыка: свирель, уд и барабан - отчетливо порфирийское сочетание. Над головами толпы проглядывали верхние этажи пирамиды акробатов - судя по виду, из Порфирии, и…
        Нет, не акробатов. Танцоров пигеджирии. И тот, что на вершине, ужасно походил на Летучего мыша.
        В смысле, Абдо. Сохрани меня Сьюкре… Это и вправду был Абдо, в свободных брюках из зеленого сатина, с голыми руками, по-змеиному извивающимися на фоне зимнего неба.
        Все это время он был здесь, пытался найти меня, а я его откладывала.
        Я все еще пялилась на танцоров, раскрыв рот, и тут вдруг кто-то схватил меня за руку. У меня вырвался изумленный вскрик.
        - Тихо. Идем,  - раздался над моим ухом голос Ормы.  - У меня мало времени. Я ускользнул от Базинда и не уверен, что сумею сделать это снова. Подозреваю, посольство платит ему за слежку.
        Он так и не отпустил меня, и я накрыла его ладонь своей. Толпа обтекала нас, разделяясь, словно река перед островом.
        - Я узнала кое-что об Имланне из нового материнского воспоминания. Можем найти место потише и поговорить?
        Орма разжал руку и нырнул в переулок. Я последовала за ним по лабиринту из кирпичных стен, бочек и дров, а потом вверх по ступеням небольшого храма святой Клэр. Увидев ее, я отпрянула - потому что вспомнила о Киггсе и потому что ее раздраженный взгляд словно осуждал меня - но тут же почтительно поцеловала костяшки пальцев и сосредоточилась на дяде.
        Его фальшивая борода куда-то пропала - или ему просто было не до нее. Вокруг рта залегли глубокие складки, отчего он выглядел неожиданно старым.
        - Скорее. Если бы я не заметил тебя, то уже исчез бы.
        Я судорожно вздохнула - так легко было с ним разминуться!
        - Твоя сестра как-то подслушала, что Имланн участвовал в заговоре генералов-предателей. Всего их было около дюжины. Генерал Акара помог им добиться изгнания рыцарей.
        - Это имя мне знакомо,  - сказал Орма.  - Ардмагар поймал его и отправил на иссечение, но мозг обрезали слишком близко к стволу, отчего он почти полностью потерял способность функционировать.
        - А королева знает?  - спросила я в изумлении.  - Рыцарей изгнали под ложным предлогом, и никто ничего не сделал, чтобы это исправить!
        Дядя пожал плечами.
        - Скорее всего, Комонота устроил такой ход событий.
        Увы, в это легко было поверить; законы Комонота исполнялись очень непоследовательно.
        - Если заговорщики смогли внедриться в рыцарский орден, они и правда могут быть где угодно.
        Орма уставился на святую Клэр, размышляя.
        - Не совсем где угодно. Все не так просто. При дворе есть опасность, что их вычислят по запаху законопослушные драконы. Но на то, что среди рыцарей других драконов не будет, можно рассчитывать.
        Тут меня осенило, что тогда делал Имланн.
        - Может, твой отец наблюдал за рыцарями? А сарай сжег и показался, наверное, для последней оценки их возможностей.
        - Последней оценки?  - Орма в глубокой задумчивости самым нечестивым образом сел на алтарь.  - То есть Акара обеспечил изгнание рыцарей не просто из мести? Заговорщики сознательно работали над уничтожением дракомахии?
        У этого предположения было одно четкое следствие, и мы оба знали какое. Мои глаза задали вопрос, но Орма уже качал головой.
        - Мирное соглашение не уловка,  - сказал он.  - Это не какой-нибудь финт, призванный усыпить бдительность и дать Горедду ложное чувство покоя, пока драконы не восстановят силы в…
        - Конечно, нет,  - торопливо согласилась я.  - По крайней мере, Комонот его так не задумывал. В это я верю, но вдруг его генералы только сделали вид, что согласились, а сами за спиной показывали знак святого Полипуса?.. Если так можно выразиться…
        Орма сунул ладонь в чашу для пожертвований на алтаре и пропустил медные монеты сквозь пальцы, словно воду.
        - Тогда они серьезно просчитались. Пока они сидели и ждали, когда состарятся рыцари, молодое поколение воспитывалось на идеалах мира, науки и сотрудничества.
        - А что если ардмагара убьют? Если тот, кто займет его место, захочет войны? Понадобятся заговорщикам твои сверстники? Смогут они воевать без вас - ведь дракомахии уже не будет?
        Орма позвенел монетами в ладони и ничего не ответил.
        - Восстанет молодое поколение против старого, если до этого дойдет?  - не отступала я, вспомнив двоих саарантраи в трапезной. Я говорила с ним чересчур сурово, но вопрос был крайне важный.  - Сегодняшние ученые и дипломаты вообще умеют драться?
        Он отпрянул так, будто уже слышал раньше подобные обвинения.
        - Прости,  - добавила я.  - Но если в сердцах старых генералов назревает война, вашему поколению придется принимать болезненные решения.
        - Поколение против поколения? Дракон против дракона? Звучит как измена,  - раздался у меня за спиной скрипучий голос. По ступеням храма поднимался Базинд.  - Что ты здесь делаешь, Орма? Уж не пожертвования ли приносишь святой Клэр?
        - Тебя жду,  - ответил Орма небрежно.  - Только удивляюсь, что ты так долго.
        - Я проследил за твоей девкой,  - сказал Базинд сально. Если он надеялся вызвать у Ормы какую-то реакцию, то был разочарован. Лицо его оставалось совершенно бесстрастным.  - Я мог бы о тебе доложить,  - добавил новоперекинувшийся.  - Бегаешь на свидания по каким-то придорожным склепам.
        - Давай.  - Орма пренебрежительно махнул рукой.  - Исчезни. Беги докладывай.
        Базинд, судя по виду, не знал, как реагировать на эту браваду. Он убрал волосы, лезущие в глаза, и шмыгнул носом.
        - Мне приказано проследить, чтобы ты явился к хирургам в срок.
        - Это я уже понял. Но, если помнишь, моя племянница - да, племянница, дочь моей безымянной сестры - хотела со мной попрощаться и пожелала сделать это наедине. В конце концов, она наполовину человек, и ее расстраивает, что при следующей встрече я ее не узнаю. Не мог бы ты дать нам еще несколько минут…
        - Я не собираюсь больше выпускать тебя из виду.  - Словно в доказательство своей бдительности Базинд выпучил глаза.
        Орма с безнадежным видом пожал плечами.
        - Если ты способен выдержать человеческие рыдания, у тебя желудок посильней, чем у большинства.
        Дядя бросил на меня мимолетный острый взгляд, и единственный раз в жизни мы поняли друг друга без слов. Собрав все силы, я начала оглушительно выть. Я голосила, как банши, как буря в горной долине, как младенец в коликах, ожидая, что Базинд будет упорно стоять на своем - уж очень дурацкой казалась эта попытка его прогнать - но он даже отшатнулся от отвращения.
        - Я буду сторожить у входа.
        - Как тебе угодно,  - сказал дядя. Он проследил взглядом, чтобы Базинд повернулся к нам спиной, а потом придвинулся и сказал мне прямо в ухо: - Продолжай вопить, сколько сможешь.
        Я посмотрела на него с искренней скорбью, не в состоянии сказать ни слова на прощание, потому что приходилось тратить все дыхание на громкий плач. Ни разу не оглянувшись, Орма нырнул за алтарь и пропал из виду. Под храмом, наверное, располагалась усыпальница - так иногда бывало,  - и она, конечно, соединялась с общим лабиринтом туннелей под городом.
        Я выла, всерьез и по-честному, глядя на святую Клэр и колотя по подолу ее одеяния кулаком, пока не охрипла до кашля. Базинд оглянулся, потом в изумлении посмотрел еще раз. Нельзя было, чтобы он догадался, куда делся Орма. Посмотрев мимо Базинда, через его плечо, я сделала вид, что увидела лицо дяди в закрытом ставнями окне в переулке за ним и крикнула:
        - Орма! Беги!
        Базинд завертелся, недоумевая, как Орме удалось добраться до переулка так, что он не заметил. Я бросилась на него и толкнула в кучу дров, вызвав небольшую лавину из бревен, а потом со всех ног кинулась бежать. Он оправился гораздо быстрее, чем ожидалось, и за спиной раздался его косолапый топот и тревожный звон серебряного колокольчика.
        Бегун из меня был неважный: каждый шаг, казалось, вгонял в колени железный прут, а подол платья, пропитавшийся грязным снегом, цеплялся за лодыжки, то и дело грозя подвернуться под ногу. Я нырнула влево и побежала вправо, поскользнувшись на кровавом льду за лавкой мясника, залезла на лестницу чьего-то рабочего сарая, подняла ее за собой и по ней же спустилась с другой стороны. Это казалось мне хитрым ходом, пока я не увидела, как за дальний край крыши зацепились руки Базинда. Ему хватило силы подтянуться, это было неожиданно. Я спрыгнула с лестницы и грохнулась на землю, вызвав панику среди кур в чьем-то крошечном заднем дворе, и через ворота бросилась в новый переулок.
        Поворачивая на север и снова на север, я направлялась к оживленной улице у реки. Толпа должна была остановить Базинда - не просто замедлить, а вовсе удержать. Ни один гореддец не станет сидеть сложа руки, когда за его соотечественницей гонится саарантрас.
        Базинд уже хрипло дышал мне в затылок, даже стукнул рукой по раскачивающемуся у меня на спине рюкзаку, но не мог ухватиться. Я вырвалась из переулка на яркое солнце. Люди, вскрикнув от удивления, рассыпались в разные стороны. Мне понадобилось мгновение, чтобы глаза привыкли к свету, но увиденное тут же лишило меня дара речи. Почти одновременно я услышала, как Базинд остановился, пораженный тем же зрелищем: мы ворвались прямо в группу людей с черными перьями на шляпах - Сынов святого Огдо.
        27

        Я сделала первое, что пришло в голову - указала на Базинда и закричала:
        - Он хотел на меня напасть!
        Возможно, он и вправду собирался и уж точно, вот так выбежав за мной из переулка, выставил себя виноватым; и в глубине сердца я понимала, что черню одного дракона, чтобы спасти другого. Но нельзя было говорить такое - только не перед Сынами святого Огдо, которым довольно было любого предлога, чтобы обрушиться на саара.
        Они столпились вокруг него, прижали к стене, и мне стало ясно, что я спровоцировала что-то гораздо более серьезное, чем могла предположить. В одной только этой группе было не меньше четырех десятков Сынов, их число росло с каждым днем с самого появления ардмагара.
        Я встретилась взглядом с одним из них и с ужасом узнала в нем графа Апсига.
        Он пытался скрыть свою личность - домотканая одежда, фартук сапожника, мягкая шляпа с черным пером - но ничто не могло замаскировать эти высокомерные голубые глаза. Он, конечно, увидел, как я выскочила из переулка, и теперь пытался скрыться, спрятав лицо и нырнув за своих товарищей, которые скандировали «Проклятие Червя» святого Огдо: «Око Небес, отыщи саара. Не дай скрываться ему меж нас, но яви пред нами нечестивого. Его бездушная бесчеловечность - будто знамя в прозорливых глазах праведников. И да очистим мы мир от него!»
        Я отчаянно огляделась в поисках стражников и заметила, что они приближаются с севера целым верховым отрядом.
        Они сопровождали королевские кареты по местам Золотых представлений. Сыны тоже их заметили и окликнули друг друга. Оставив лишь двоих держать Базинда, который безвольно повис между ними, остальные рассеялись по проезжей части так же, как стояли перед тем, как я вывалилась из переулка.
        Сыны ждали здесь карету ардмагара.
        Краем глаза я заметила, как Йозеф нырнул в переулок. Разумно с его стороны. Я видала в своей жизни уличные беспорядки: после первого раза уже ничего интересного.
        Протолкнувшись через толпу, я добралась до переулка ровно в тот же момент, как стража добралась до первого ряда Сынов. Позади раздались крики, но я не обернулась посмотреть. Не могла. Я бежала прочь от поля брани со всех закоченевших ног.


        Как оказалось, банды Сынов распространились по всему городу. Значит, не из-за меня начался самый ужасный бунт, какой наш город только видел, но это было слабым утешением. Сыны захватили мост Волфстут, а в районе складов кидались кирпичами. Я держалась переулков, но все равно нужно было исхитриться пересекать главные магистрали города, не раскроив себе череп. Орме повезло оказаться под землей. Я надеялась добраться до папиного дома. Вот я оказалась уже у собора; оттуда было видно, что на площади и на Соборном мосту творится настоящий кошмар. Стража захватила площадь, но Сыны воздвигли на мосту баррикаду, подожгли и позади нее держали оборону.
        Кто-то испортил часы Комонота, поменяв дракону и королеве головы и поставив их в двусмысленную позу. На циферблате намалевали вопрос: «А когда грязные квиги уберутся домой?» Другая рука написала в ответ: «Только когда мы сами выгоним дьяволов отсюда!»
        Собор мог дать мне убежище, пока стража отвоевывала мост. Не одна я на это понадеялась: в нефе собралось с полсотни людей, в основном детей и стариков. Священники согнали всех вместе и осматривали травмы. Не желая сбиваться в кучу с остальными, я тайком от священников обогнула Золотой дом с востока и тихо прокралась к южному трансепту.
        Мегагармониум высился в своей нише под брезентом, защищавшим его от пыли и жирных пальцев. Я забрела за него, чтобы лучше разглядеть, а еще потому, что в занятой им капелле можно было укрыться от внимательных глаз священников. Позади мегагармониума располагались меха высотой мне по плечо. Неужели кому-то приходится сидеть здесь, беспрерывно раздувая их, и медленно глохнуть? Неприятная работенка.
        Судя по всему, капелла пустовала давно; украшения со стен сняли, остались только следы позолоты в трещинах деревянных панелей. Можно было различить темные пятна там, где когда-то были нарисованы буквы. Потребовалось хорошенько прищуриться, но я наконец прочитала: «Нет Неба, кроме этого».
        Девиз святой Йиртрудис. Я поежилась.
        Надо мной под несколькими слоями побелки едва виднелся ее силуэт. Участок, с которого соскоблили лицо, был неровным, но вокруг него осталась ее тень: разведенные руки, волнующиеся одежды и… волосы? Я понадеялась, что это волосы, а не щупальца, или паучьи лапы, или еще что похуже. Различить можно было только очертания.
        Снаружи послышалось бормотание, и я высунула нос из капеллы. В трансепте стоял Йозеф, граф Апсиг, уже без своей черноперой шляпы, и тихо разговаривал со священником. Тот повернулся ко мне спиной, но на шее у него висели янтарные четки. Я спешно отступила назад и присела за инструментом, глядя на их ноги между ножками скамейки. Посовещавшись, они обнялись, а потом разошлись. К тому времени как мне хватило смелости встать, Йозеф уже скрылся за южными дверьми.
        Я прокралась обратно к главному перекрестку и постояла за Золотым домом, выискивая священника, с которым говорил Апсиг, среди тех, кто ухаживал за ранеными в нефе. Никто из них не носил янтарных четок.
        Краем глаза я уловила в северном проходе нефа странное движение. Поначалу мне показалось, что фигура в капюшоне и сутане - монах, вот только двигался он как-то странно. Надолго застывал в неестественных позах, а потом почти незаметно двигался вперед. Это было словно смотреть целый день на стрелки часов или на облака в безветренную погоду - покой, перемежающийся всплесками минимального движения. Он, очевидно, пытался идти украдкой, но не был знаком с тем, как это обычно делается.
        Я заподозрила, что вижу саара.
        Пришлось затаиться, пока фигура не достигла северного трансепта, где мне открывался более удобный угол обзора. Я окинула крадущегося взглядом, узнала профиль и замерла.
        Это был ардмагар.
        Я прокралась за ним до затененной апсиды, сохраняя дистанцию. Пол в ней был мраморный и так гладко отполированный, что казался влажным. Сотни крошечных свечей отражались в позолоченном сводчатом потолке, наполняя мерцанием приправленный благовониями воздух. Теперь Комонот шел уже более-менее нормально. Он миновал мрачного святого Витта и лукавого святого Полипуса и вступил в самую дальнюю капеллу, где на троне восседала святая Гобнэ, круглощекая и дружелюбная, со своим благословенным ульем на коленях, увенчанная золотыми медовыми сотами. Глаза ее ярко горели неземным синим светом, белки светились белизной на полированном лице.
        Комонот остановился, опустил капюшон и с улыбкой повернулся ко мне. Улыбка, исходящая от дракона, привела меня в замешательство; впрочем, она испарилась в то же мгновение, как он узнал меня. Ардмагар отвернулся обратно к Святому улью, который монахи весной выносили на улицу, чтобы там жили благословенные пчелы.
        - Что тебе надо?  - спросил Комонот, обращаясь к святой Гобнэ.
        Тогда я обратилась к его прилизанным волосам:
        - Вам не следует выходить в город без сопровождения.
        - Я пересек город пешком без единого инцидента,  - сказал он с величественным жестом. О меня разбилась волна запаха духов нелепой силы.  - Никто не замечает монахов.
        Надушенного монаха могли бы и заметить, но спорить было бессмысленно. Я упрямо продолжила:
        - Мне нужно рассказать вам кое-что. Это касается моего деда.
        Он продолжал стоять ко мне спиной, делая вид, что разглядывает улей.
        - Нам все о нем известно. Эскар, скорее всего, прямо сейчас откусывает ему голову.
        - У меня бывают материнские воспоминания…  - Он фыркнул, но я упорствовала.  - Имланн открыл моей матери, что не он один презирает мирное соглашение. Существует целый заговор. Они ждут, пока Горедд достаточно ослабнет, а потом я могу только догадываться…
        - Уверен, ты не можешь назвать ни одного имени.
        - Генерал Акара.
        - Пойман и модифицирован двадцать лет назад.
        Я бросила попытки не злить его.
        - Вы не сообщили об этом нашей королеве.
        - Мои генералы мне верны.  - Он принюхался через плечо.  - Если ты хочешь убедить меня в существовании заговора, придется постараться.
        Я открыла рот, чтобы возразить, но тут кто-то схватил меня рукой за горло, задушив голос, а потом ударил ножом в спину.
        28

        Ну, по крайней мере, попытался.
        Вскрикнув от недоумения и ужаса, нападавший отпустил меня. Его кинжал не пробил моей чешуи; он уронил оружие на пол, и оно упало с металлическим лязгом. Комонот при этом звуке развернулся, вынимая спрятанный под сутаной меч. Я пригнулась; ардмагар ударил со скоростью, какой никак нельзя было заподозрить в человеке его возраста и сложения… впрочем, он ведь не был обычным человеком. К тому времени как я подняла голову, священник лежал мертвый на полу апсиды, его одежды сбились в кучу черной ткани, а жизнь багровой лужей разлилась перед троном епископа. В холодном воздухе собора над кровью поднимался пар.
        Я заметила у него на шее янтарные четки. Это точно был тот самый священник, что разговаривал с Йозефом. Перевернув его, я не сумела сдержать тревожный вопль.
        Торговец, который мне угрожал. Томас Бродвик.
        Ноздри Комонота раздувались. Саарантрас, почуявший свежую кровь,  - ничего хорошего это не предвещало. Послышались голоса и торопливый топот ног, спешащих к апсиде; шум нашей недолгой битвы не остался незамеченным. Я застыла в панике, не зная, то ли кричать ардмагару, чтобы бежал, то ли сдать его собственноручно.
        Он спас мне жизнь… или я - ему даже это было непонятно.
        Три монаха добежали до нас и резко остановились при виде мрачного зрелища. Я повернулась к Комоноту, готовая действовать, как он посчитает нужным, но он оказался неожиданно бледен и потрясен. Ардмагар посмотрел на меня пустым взглядом, качая головой. Я сделала глубокий вдох и сказала:
        - Произошло покушение.


        Официально нас с Комонотом под арест брать не стали, но до приезда королевской стражи мы оказались «добровольно» заключены в кабинете епископа. Тот распорядился, чтобы нам прислали доброй еды и вина с кухонь семинарии, и предоставил в наше распоряжение свою библиотеку.
        Я бы с удовольствием отвлеклась книгами, но Комонот безостановочно ходил из угла в угол, а каждый раз как я двигалась, дергался, будто я вот-вот подойду и дотронусь до него. Я, вероятно, могла бы зажать его в углу, если бы было желание.
        Наконец он взорвался:
        - Объясни мне это тело!
        Он выбрал для расспросов верного человека. Орме я на подобное отвечала уже раз двести.
        - Что конкретно вас смущает, ардмагар?
        Он сел напротив, впервые за все это время глядя мне прямо в глаза. Лицо у него было все еще белое, мокрые от пота волосы липли ко лбу.
        - Почему я это сделал? Почему я инстинктивно убил этого человека?
        - Самозащита. Он пытался убить меня, а следом, скорее всего, пошел бы на вас.
        - Нет,  - сказал он, качая дряблыми щеками.  - То есть, возможно, он и напал бы на меня, но у меня в голове были иные мысли. Я защищал тебя.
        Я чуть не поблагодарила его, но у него был такой встревоженный вид, что слова застряли у меня в горле.
        - Почему вы сожалеете, что защитили меня? Из-за моего происхождения?
        К нему отчасти вернулась его надменность: губы изогнулись, а тяжелые веки чуть опустились.
        - Твое происхождение остается для меня ничуть не менее отвратительным, чем раньше.  - Он налил себе большой стакан вина.  - Тем не менее, я теперь перед тобой в долгу. Если бы я оказался там один, то уже мог бы быть мертв.
        - Не стоило являться сюда в одиночку. Как вы сбежали от своей свиты незамеченным?
        Ардмагар сделал несколько больших глотков и задумчиво вгляделся в пустоту перед собой.
        - Я даже не садился в карету. У меня не было никакого намерения смотреть Золотые представления, я не интересуюсь вашей странной религией и театром, который она порождает.
        - Тогда зачем вы пришли в собор? Предположительно, не ради религии.
        - Не твоя забота.  - Он пригубил вино, прищурившись в раздумье.  - Как это у вас называется, когда делаешь что-то для кого-нибудь другого без всякой видимой причины? Альтруизм?
        - Э-э-э… вы имеете в виду то, что сделали для меня?
        - Естественно, это я и имею в виду.
        - Но у вас была причина: благодарность за то, что я спасла вам жизнь.
        - Нет!  - воскликнул он. Я даже подскочила от испуга.  - Это пришло мне в голову только тогда, когда все было кончено. Я защитил тебя, вовсе ни о чем не задумываясь. На долю секунды я…  - Он помедлил, тяжело дыша, и его взгляд затуманился от ужаса.  - Я ощутил какое-то очень сильное чувство. Мне было важно, что с тобой станет. Возможно, мне даже важна была ты! Мысль о твоей боли причинила мне… боль!
        - Наверное, это можно назвать «сочувствием».  - Сама я не ощущала в тот момент особого сочувствия к тому, насколько эта идея его ужаснула.
        - Но это был не я, понимаешь?  - воскликнул он. Вино уже начало придавать его манерам театральности.  - Это все проклятое тело. Не успеешь подумать, а его уже захлестывает волна чувств. Возможно, здесь работал инстинкт самосохранения, позыв защищать беспомощный молодняк, но ведь до тебя мне нет никакого дела. Это тело хочет того, чего я бы никогда не захотел.
        Естественно, капитан Киггс выбрал именно этот самый момент, чтобы открыть дверь.
        Вид у него был смущенный, да и у меня, предполагаю, не лучше. Все-таки когда мы говорили в прошлый раз, я была под арестом.
        - Ардмагар. Дева Домбей,  - кивнул он.  - Ну вы там и натворили дел под ульем. Есть желание рассказать мне, что случилось?
        Комонот говорил сам; по его версии, мы пошли в апсиду побеседовать без свидетелей. Я затаила дыхание, но Комонот не упомянул ни о моем прошлом, ни о материнских воспоминаниях. Просто сказал, что у меня была для него конфиденциальная информация.
        - Касательно чего?  - спросил Киггс.
        - Касательно того, что тебя не касается,  - пробурчал ардмагар.
        Он выпил уже столько вина, что больше не мог найти в разуме ту ячейку, куда следовало убирать эмоции. Если у него вообще такая была.
        Киггс пожал плечами, и Комонот продолжал подробно описывать скорую кровавую расправу. Киггс вытащил кинжал Томаса из-за пояса и повертел в пальцах. Кончик лезвия был нелепо смят.
        - Есть идеи, как это случилось?
        Комонот нахмурился.
        - Он не мог удариться об пол так, что…
        - Вряд ли, если только он не швырнул его с размаху,  - покачал головой Киггс и впервые за все это время посмотрел прямо на меня.  - Серафина?
        При звуке моего имени из его уст в груди забурлило старое чувство неловкости.
        - Он меня ударил,  - сказала я, опустив взгляд на руки.
        - Что? Мне никто об этом не сказал! Куда?  - Голос его звучал так обеспокоенно, что я не удержалась и подняла глаза. И тут же пожалела об этом - видеть его тревогу за меня оказалось очень больно.
        Я пощупала правый бок. Нож пропорол плащ и все остальные слои одежды, что неудивительно. Хм, можно ли как-нибудь перевязать пояс так, чтобы скрыть дыру? Я снова взглянула на Киггса - у него челюсть отвисла. Логично: по идее, я должна была быть мертва.
        - Разве Глиссельда не рассказывала? Я ношу… веригу, серебряный пояс, который хранит от ереси. Он меня и спас.
        Киггс изумленно покачал головой.
        - Вечно не знаю, чего ожидать. Но советую учесть: удар такой силы,  - он поднял искривленный кинжал,  - оставит болезненный синяк или даже рассечение. Я бы позаботился, чтобы его осмотрели дворцовые врачи.
        - Я учту.  - Спина и в самом деле болела. Интересно, как выглядит синяк на чешуе?
        - Ардмагар, город снова под контролем. Отряд стражи прибыл сопроводить вас обратно в замок Оризон. Я желал бы, чтобы вы оставались там до конца своего визита.
        Комонот поспешно кивнул: если когда-то он и сомневался в необходимости оставаться под охраной, то уж точно не теперь.
        - Что вы делали здесь один?  - спросил Киггс. Комонот дал ему почти тот же ответ, что и мне, пересыпая речь театральностями. Принц нахмурил брови.  - Я дам вам время пересмотреть свою позицию. Кто-то знал, что вы здесь. Вы скрываете важную для следствия информацию. У нас есть на этот случай законы - уверен, моя бабушка будет счастлива пересказать их вам сегодня за ужином.
        Ардмагар надулся, будто сердитый еж, но Киггс открыл дверь, подал знак своим воинам, и старого саара увели буквально через минуту. Он снова закрыл дверь и посмотрел на меня.
        В волнении и тревоге я опустила взгляд на богатый порфирийский ковер епископа.
        - Вы ведь не помогали ардмагару сбежать от охраны, так?
        - Нет.
        - Что вы делали в капелле вдвоем?
        Я покачала головой, не смея взглянуть на него.
        Киггс упер руки в бока и прошелся по комнате, делая вид, что изучает каллиграфически выполненную бенедикцию святой Гобнэ, висящую в раме между книжными шкафами.
        - Что ж,  - сказал он.  - По крайней мере, личность потенциального убийцы нам известна.
        - Да,  - согласилась я.
        Он медленно повернулся ко мне, и я осознала, что он имел в виду не себя и меня, а себя и стражу.
        - Так вы были знакомы,  - проговорил он непринужденно.  - Это несколько меняет характер ситуации. Есть мысли, почему он мог желать вашей смерти?
        Дрожащими руками я стала рыться в рюкзаке, пока под алым платьем и подарком от отца не нашла свой кошелек и не опрокинула его на место кафедры епископа, ближайшую горизонтальную поверхность; на мои руки упала тень - Киггс заслонил собой свет от окна, наклонившись посмотреть. Из горсти монет я вытащила ящерку и молча протянула принцу.
        - Тот еще персонаж,  - пробормотал он, повернув его головой вверх и вглядевшись в лицо. Но на лице его играла улыбка - что ж, хотя бы не стал снова подозревать меня в ношении противозаконной техники.  - За ним, я полагаю, стоит какая-то история?
        - Я дала денег квигутлю-попрошайке, а он отдал мне это взамен.
        Принц глубокомысленно кивнул.
        - Теперь квиг будет думать, что нашел плодородное местечко, местные жители начнут жаловаться и по два раза в неделю вызывать нас, чтобы мы отвели его обратно в Квигхол. Но как это связано с мертвым торговцем?
        А вот теперь настала пора начинать вранье: в истинной моей истории фигурировали обморок и видение, связывая и опутывая все паутиной стыда и страха.
        - Он это увидел, очень рассердился и наговорил мне всяких ужасных вещей.
        - А потом все же отвез во дворец,  - тихо вставил Киггс.
        Я подняла голову, испуганная тем, что он в курсе - но, конечно, воины в сторожевой башне ведут учет и докладывают ему. Взгляд его казался спокоен, но это было спокойствие облачного летнего неба: в любой момент и почти без предупреждения оно может смениться бурей. Надо было действовать осторожно:
        - Его брат Силас настоял на том, чтобы меня подвезти, в качестве извинения за грубость Томаса.
        - Должно быть, он был необыкновенно груб.
        Отвернувшись, я убрала кошелек обратно в рюкзак.
        - Он назвал меня любительницей квигов и червеложницей, а потом сказал, что таких, как я, бросают в реку в мешках.
        Киггс молчал так долго, что я подняла глаза и посмотрела на него. В лице принца сплелись изумление, тревога и раздражение. Он отвернулся первым, покачал головой и сказал:
        - Как жаль, что ардмагар его убил. Мне бы хотелось расспросить его об этих мешках. Вам следовало сообщить о нем мне… или своему отцу.
        - Верно, следовало,  - пробормотала я. Мне и самой уже стало бросаться в глаза, что нужда скрываться мешает принимать правильные решения.
        Он снова обратил внимание на фигурку ящерицы.
        - Так что оно делает?
        - Что?  - Я не потрудилась проверить.
        Он принял этот вопрос за более глубокое непонимание.
        - Мы конфискуем демонические устройства каждую неделю. Они все что-нибудь делают, даже те, что не противозаконны.
        Он повертел ее в руках, тыкая то туда, то сюда любопытными пальцами. Мы оба склонились над вещицей, как маленькие дети, поймавшие цикаду. Как друзья. Я указала на шов у основания шеи ящерицы; Киггс тут же все понял. Он потянул голову. Ничего. Потом повернул…
        - Флу-у-у-флу-у-у-флу-у-у-у-у!
        Голос раздался так звонко, что Киггс уронил фигурку. Она не сломалась, просто отскочила под кафедру и продолжала тараторить, пока он ощупью искал ее в тени.
        - Это квигская мутия, так ведь? Вы ее понимаете?  - поднял он ко мне голову, рукой продолжая шарить по полу.
        Я прислушалась.
        - Похоже, будто кто-то ругает драконов, которые перекидываются в саарантраи. «Я вижу тебя, самозванец! Ты думаешь, что обманул их, что проходишь в толпе, невидимый, но локти твои странно торчат, и от тебя воняет. Ты мошенник. Мы, квигутли, хотя бы честны…» И дальше в том же духе.
        Киггс слегка улыбнулся.
        - Понятия не имел, что квиги так презирают своих родственников.
        - Сомневаюсь, что они все такого мнения,  - сказала я, но тут же осознала, что тоже не имею понятия. Я боялась квигов не так сильно, как большинство людей, но даже я ни разу не поинтересовалась их точкой зрения.
        Он повернул голову фигурки обратно, и скрипучая шепелявая речь смолкла.
        - Какую ужасную шутку можно сыграть, имея такое устройство,  - проговорил принц задумчиво.  - Представьте, что будет, если включить его в голубом салоне?
        - Половина людей завизжит и вскочит на стулья, а другая половина вытащит кинжалы,  - ответила я со смехом.  - Чтобы было еще веселее, можно сделать ставки, кто в какой половине окажется.
        - А что бы вы сделали?  - спросил он, и в его голосе внезапно послышалась сталь.  - Мне кажется, ни то, ни другое. Вы бы поняли, что оно говорит, и замерли бы, прислушиваясь. Если бы это было в ваших силах, вы не позволили бы никому тронуть квига.
        Он подошел ко мне: каждая частичка меня дрогнула от его близости.
        - Как ни привычны вы обманывать, ко всему готовой быть невозможно,  - сказал он тихо.  - Рано или поздно что-то застает вас врасплох, вы реагируете искренне и сама выводите себя на чистую воду.
        От изумления я слегка покачнулась. Как он так быстро превратился в следователя?
        - Речь о чем-то конкретном?
        - Я просто пытаюсь понять, что вы делали здесь с ардмагаром Комонотом и почему вас пытались заколоть. Эта штука не объясняет всего.  - Он помахал зажатой в пальцах фигуркой.  - Нападение не было спонтанным, он ведь успел нарядиться священником. Кто сказал ему, что Комонот будет здесь? Может, он ожидал, что Комонот встретится тут с кем-то еще - с кем-то, кого он тоже намеревался убить? Или вы просто оказались не в том месте не в то время?
        Я молча смотрела на него, раскрыв рот.
        - Ясно,  - сказал Киггс, и лицо его снова превратилось в маску.  - Уж лучше молчание, чем новое вранье.
        - Я не хотела вам врать!  - воскликнула я.
        - Хм. Жалкая это, должно быть, жизнь, когда приходится врать против воли.
        - Да!  - Не в силах больше сдерживаться, я закрыла лицо руками и разрыдалась.
        Киггс, видя мои слезы, отступил в сторону.
        - Я не хотел, чтобы это прозвучало так резко, Фина,  - сказал он несчастным голосом.  - Простите. Но в вас второй день подряд тыкают кинжалами.  - Я резко подняла голову, и он ответил на мой невысказанный вопрос.  - Тетя Дион призналась, вернее, пожаловалась на ненадежные источники леди Коронги всем, кто соглашался слушать. Сельда до глубины души опечалилась, узнав, что в вашей ране повинна ее собственная мать.
        Он снова подошел ближе. Я не отрывала глаз от золотых пуговиц его дублета.
        - Серафина, если у вас какие-то неприятности, если вам нужна защита - я хочу помочь. Но не могу, потому что вы даже не намекаете, что происходит.
        - Мне нельзя рассказывать.  - У меня задрожал подбородок.  - Я не хочу вам врать, поэтому ничего не могу сказать. Мои руки связаны.
        Он дал мне свой носовой платок. Я украдкой взглянула в его лицо - на нем была написана такая тревога, что не было никаких сил терпеть. Хотелось обнять его, будто это ему самому нужны были помощь и утешение.
        Мне вспомнились слова отца, сказанные прошлой ночью.
        Что, если он был прав? Что, если есть шанс, хоть какой-нибудь шанс, что Киггс не станет презирать меня, если узнает правду? Один шанс на миллион - все же лучше, чем ноль. От таких мыслей у меня закружилась голова. Это было слишком, словно я снова висела над парапетом колокольни, глядя, как туфля вертится в воздухе и падает на площадь внизу.
        Между нами стояла не только моя чешуя. У него были обязанности, обязательства и всепоглощающая нужда поступать правильно. Киггс, которого я любила, не мог ответить на мои чувства при нынешнем положении дел, а если бы мог, то не был бы моим Киггсом. Однажды я потянулась к нему, и он был в таком ужасе, что не сопротивлялся, но я не могла представить, чтобы он стерпел подобное снова.
        Принц откашлялся.
        - Сельда была вне себя от беспокойства все утро. Я сказал ей, что вы обязательно вернетесь и что тетя Дион не отпугнула вас навсегда. Искренне надеюсь, что это так.
        Я слабо кивнула. Он открыл мне дверь, пропуская вперед, но, когда я проходила, придержал меня за руку.
        - Пусть тетя Дион и первая наследница престола, но она не выше закона. Если вы хотите добиваться справедливого возмездия за свою руку, мы с Сельдой вас поддержим.
        Я глубоко вдохнула.
        - Я подумаю над этим. Спасибо.
        На лице его отразилось мучение - он не высказал еще что-то важное.
        - Я сердился на вас, Фина, но и беспокоился тоже.
        - Простите меня, принц…
        - Киггс. Пожалуйста,  - сказал он.  - И на себя тоже сердился. После нашей встречи с Имланном я повел себя довольно глупо, как будто совершенно позабыл о своих обязательствах и…
        - Нет,  - перебила я, даже чересчур жарко тряхнув головой.  - Вовсе нет. Люди совершают странные поступки, когда им страшно. Я уже обо всем позабыла.
        - Ага. Что ж, услышать это от вас - огромное облегчение.  - Но, судя по виду, никакого облегчения он не испытывал.  - Пожалуйста, знайте: я считаю себя вашим другом, какой бы неровной и ухабистой ни была наша дорога. У вас доброе сердце. Вы умный и бесстрашный сыщик - и хорошая учительница, насколько мне известно. Глиссельда клянется, что не может без вас обойтись. Мы хотим, чтобы вы остались.
        Он по-прежнему держал меня за плечо. Я мягко освободилась и позволила отвезти себя домой.
        29

        Когда наша карета подкатила к каменному двору, небо как раз начало темнеть. Принцесса Глиссельда ждала нас и, встретив собственнолично, принялась кудахтать надо мной и корить Киггса за то, что позволил мне опять попасть в переделку, как если бы ему следовало в первую очередь защищать меня, когда весь город был охвачен бунтом. Киггс только улыбался, глядя, как она суетится, будто курочка-наседка. Глиссельда твердо взяла нас под руки и по своей привычке болтала без умолку. Я заявила, что вконец вымоталась, и при первой же возможности разбила наше маленькое трио.
        Еще не было пяти, а я уже едва держалась на ногах. Кое-как дотащившись до своих покоев, я рухнула в кресло, уронив рюкзак на пол между ног.
        Мне не выдержать жизни в такой близи от Киггса, если это всегда будет так же мучительно. «Останусь на канун Дня соглашения, он уже завтра вечером, а потом скажу Виридиусу, что увольняюсь,  - думала я.  - Или даже нет. Просто исчезну, сбегу в Блайстейн, в Порфирию или Сегош, в какой-нибудь большой город, где можно затеряться в толпе и пропасть навсегда».
        Левое запястье под повязкой жутко чесалось. Я убедила себя, что просто хочу посмотреть на коросту, проверить, как там заживает, и принялась разматывать повязку, помогая себе зубами, когда узел трудно было развязать.
        На месте чешуйки и вправду появилась зажившая корочка, зловеще окопавшаяся в обрамлении гладкой серебряной чешуи. Я провела по ней пальцем; она была неровной и чувствительной. По сравнению с этой толстой черной коркой чешуйки даже не казались такими уж отвратительными. Конечно, только я могла превратить врожденное уродство в нечто еще более уродливое. Я с ненавистью подергала ногтем край - пришлось отвернуться, стиснув зубы и скривившись от отвращения.
        Разве я могу остановиться, пока снова не выковыряю в себе дыру?
        Лежащий у ног рюкзак приоткрылся. Должно быть, я его пнула. Оттуда высунулась длинная тонкая коробка и письмо, которое только этим утром - а казалось, вечность назад - сестры передали мне от отца. Я оторвалась от запястья и подняла коробку. Сердце болезненно колотилось; коробка была как раз того размера и формы, чтобы в ней лежал кое-какой музыкальный инструмент. Я не знала, переживу ли, если там окажется не он.
        Подняв и письмо, сначала я прочла его.


        Дочка!
        Подозреваю, ты мало что вспомнишь из нашего вчерашнего разговора, и это хорошо. Боюсь, я что-то болтал, как полный дурак.
        И все же я должен тебе по крайней мере это. У твоей матери была не одна флейта, иначе я ни за что не решился бы ее сломать. Я до сих пор об этом жалею - не в последнюю очередь из-за того, как ты на меня смотрела. Я тебя предал. В нашем доме чудовищем была не ты, а я.
        Но что было, то было. Я примирился с прошлым и с будущим. Делай, что считаешь нужным, и не бойся.
        Со всей любовью, на горе или на счастье,
    Папа

        Дрожащими руками я открыла деревянный ящик. Внутри, завернутая в длинную полосу шафранной ткани, лежала флейта из полированного черного дерева, инкрустированная серебром и перламутром. У меня перехватило дыхание, я мгновенно почувствовала, что инструмент принадлежал ей.
        Приложив флейту к губам, я сыграла гамму, гладкую, как вода. Оба запястья дергало от боли с каждым движением пальцев. Я взяла шафранную ткань и обвила вокруг левой руки с коростой. Это подарок от обоих моих родителей. Пусть он напомнит мне, что я не одинока, и защитит от себя самой.
        Обновленная, я поднялась и направилась к двери. За ней ждала работа, которую некому больше было делать, кроме меня.


        Комонот был настолько важным гостем, что ему отвели покои в личном крыле королевской семьи, самой роскошной и усиленно охраняемой части дворца. Подходя к посту стражи, я чувствовала, как в животе тревожно екает. У меня не было четкого плана, что плести на этот раз, не было заготовлено никакой удобной лжи. Я собиралась попросить позволения пройти к ардмагару и посмотреть, что получится.
        Узнав в одном из охранников Майки Карася, старого знакомого, я едва не развернулась, но только стиснула обвязанное оранжевой тканью запястье, вскинула подбородок и подошла к нему как ни в чем не бывало.
        - Мне нужно поговорить с ардмагаром,  - сказала я.  - Как это можно устроить?
        Майки неожиданно улыбнулся.
        - Идите за мной, госпожа концертмейстер.  - Он распахнул передо мной тяжелые двойные двери и кивнул своим товарищам.
        Страж проводил меня в закрытую жилую зону. Стены коридора украшали яркие гобелены, перемежающиеся мраморными статуями, портретами и постаментами, на которых красовались хрупкие стеклянные скульптуры и изящный фарфор.
        Королева славилась своей любовью к искусству - видимо, здесь она и держала свою коллекцию. Я едва осмеливалась дышать, чтобы ненароком что-нибудь не опрокинуть.
        - Вот его покои,  - сказал Майки и, отворачиваясь, добавил: - Осторожней там… Принцесса Дион заявила, что старый саар пытался к ней приставать.
        В это оказалось удручающе легко поверить. Я проследила взглядом за тем, как страж удалился по коридору, и отметила, что он не повернул назад, к своему посту, а пошел дальше по тому же крылу. Ему приказали пропустить меня, и он пошел доложить, что я явилась. Ну, не ругать же свою удачу. Я постучала в дверь Комонота.
        Слуга - человек, молодой парнишка из пажей - открыл дверь сразу, но при виде меня сделал очень своеобразное лицо. Очевидно, ожидали здесь кого-то другого.
        - Это мой ужин? Неси его сюда,  - послышался из другой комнаты голос ардмагара.
        - Это какая-то женщина, ваше превосходительство!  - крикнул мальчик, когда я мимо него прошла в комнату, очевидно, служившую кабинетом. Мальчик, будто терьер, тявкал где-то под ногами: - Нельзя заходить, пока ардмагар не позволит!
        Комонот что-то писал, сидя за широким столом; когда я вошла, он поднялся и уставился на меня, потеряв дар речи. Я присела в глубоком реверансе.
        - Простите меня, сэр, но мы с вами еще не договорили, когда нас так грубо прервал ваш неудавшийся убийца.
        Он по-деловому прищурился.
        - Опять твоя теория заговора?
        - Вы проигнорировали послание из отвращения к посланнику.
        - Сядь, Серафина,  - сказал он, указывая на мягкое кресло с резными завитушками, расшитое изящным лиственным орнаментом. Покои его были сплошь бархатная парча и роскошный темный дуб, даже потолок был украшен большими резными шишками, которые торчали из центра каждого кессона, словно гигантские чешуйчатые пальцы. В этом крыле дворца декор был куда более замысловатый, чем в моем.
        С того разговора в кабинете епископа у ардмагара было довольно времени, чтобы протрезветь, и теперь он прожигал меня взглядом столь же пронзительным, как у Ормы. Комонот уселся напротив, задумчиво водя языком по зубам.
        - Ты, должно быть, считаешь меня суеверным дураком,  - сказал он, засовывая руки в объемные рукава своей вышитой накидки.
        Прежде чем ответить, мне требовалось услышать больше - пока что, вполне возможно, он был прав.
        - Признаю,  - продолжал он,  - я вел себя именно так. Тебя не должно существовать. У драконов бывают трудности со всем, что противоречит фактам.
        Я едва не рассмеялась.
        - Чем же я противоречу фактам? Вот она я, перед вами.
        - А если бы ты была призраком и говорила то же самое, я должен был бы тебе верить? Разве не логичней было бы мне считать тебя симптомом собственного безумия? В соборе ты доказала мне свою вещественность. Теперь я хочу понять ее природу.
        - Хорошо,  - сказала я несколько опасливо.
        - Ты происходишь из двух разных миров: раз у тебя есть материнские воспоминания, ты видела, каково это - быть драконом, могла сравнить с нахождением в саарантрасе и с тем, что значит жить как человек - или почти как человек.
        Ну, с этим я могла справиться.
        - Да, я испытала все три состояния.
        Он наклонился вперед.
        - И как тебе показалось в теле дракона?
        - Не… неприятно, честно говоря. И сложно.
        - Вот как? Полагаю, здесь нет ничего неожиданного. Драконы очень отличаются от людей.
        - Меня утомляют непрерывные расчеты направления ветра, а запах всего мира сбивает с толку.
        Он сложил кончики пухлых пальцев и вгляделся в мое лицо.
        - Но, пожалуй, ты хотя бы отчасти понимаешь, насколько чужеродно для нас это обличье. Мир вокруг выглядит по-другому, и легко заблудиться - как внутри себя, так и снаружи. Если я-саарантрас реагирую на что-то иначе, чем я-дракон, то кто же я сейчас на самом деле? Может быть, я люблю тебя?  - спросил он вдруг.  - Мне пришло в голову, что любовь считается одним из стандартных мотивов подобного поведения. Только я не знаю, как ее определить, как измерить.
        - Вы меня не любите,  - сказала я сухо.
        - Но, может быть, в какой-то момент любил? Нет?
        - Нет.
        Его рука полностью спряталась в рукаве, а потом вдруг появилась из воротника и почесала двойной подбородок. Меня порядком удивил этот маневр.
        - Любовь требует самой строгой коррекции. Этого эмоционального состояния мы учим наших студентов наиболее тщательно избегать. Оно представляет реальную опасность для сааров, потому что, видишь ли, наши ученые, влюбившись, не хотят возвращаться. Не хотят больше быть драконами.
        - Как моя мать,  - сказала я, крепко скрестив руки на груди.
        - Именно!  - воскликнул он, даже не подозревая, что я могла бы оскорбиться его тоном.  - Мое правительство подавляет любую гиперэмоциональность, особенно любовь, и мы поступаем верно. Но, оказавшись здесь, оказавшись «этим», я понимаю - мне любопытно хоть раз ощутить все возможные чувства. Когда я вернусь, мой разум очистят - я не собираюсь терять себя - но я хочу встретиться лицом к лицу с этой опасностью, сунуть голову прямо в ужасную пасть любви, пережить ее смертоносный удар и найти более эффективные способы лечения тех, кто страдает от этого недуга.
        Я едва удержалась от смеха. Учитывая, сколько страданий мне уже принесла любовь к Киггсу, я не могла не согласиться со словами «ужасная» и «недуг». И все же нельзя было позволить ему думать, что я одобряю его план.
        - Если вам когда-нибудь доведется испытать любовь, надеюсь, это породит в вас хоть какое-то сочувствие к моей матери, которой пришлось сделать душераздирающий, невозможный выбор между своим народом и любимым человеком, между собственным ребенком и самой жизнью!
        Комонот выпучил глаза.
        - В обоих случаях выбор она сделала неверный.
        Он начинал меня злить. К сожалению, я пришла к нему с конкретной целью и еще ее не добилась.
        - Давайте все же обсудим заговор…
        - А, твою навязчивую идею?  - Он снова просунул руку в рукав и забарабанил пальцами по подлокотнику кресла.  - Да, раз уж мы обсуждаем все, что противоречит фактам, рассмотрим и это. Если из материнского воспоминания тебе стало известно о каком-то заговоре, то этой информации почти двадцать лет. Откуда тебе знать, что их не поймали и не обезвредили?
        Я крепко сжала сложенные руки, пытаясь сдержать раздражение.
        - Вам не составило бы никакого труда мне об этом сказать.
        Он потянул себя за серьгу.
        - Откуда тебе знать, что они не распались сами после изгнания Имланна?
        - Имланн, кажется, еще преследует ту же цель, как будто уверен, что заговор в силе. Они добились изгнания рыцарей, и он проверил, насколько беспомощен последний оплот дракомахии. Если проверка его удовлетворила, они найдут, как добраться до власти. Например, добьются вашей гибели или, возможно, хоть прямо сейчас устроят в Танамуте переворот.
        Комонот отмахнулся; на толстых пальцах блеснули кольца.
        - О перевороте я бы прослышал. Имланн может работать и в одиночку, он достаточно безумен, чтобы просто верить, что остальные с ним. И если заговорщики желают моей смерти, не легче ли было убить меня еще в Танамуте?
        - Это только развязало бы гражданскую войну, а они хотят втянуть Горедд.
        - Все слишком умозрительно. Даже если несколько недовольных и вступили в заговор против меня, то остальные, верные мне генералы - не говоря уже о молодом поколении, которое извлекло из мирного договора самые непосредственные преимущества,  - быстро подавят любое восстание.
        - Вас только сегодня пытались убить!  - воскликнула я.
        - И не сумели. Все кончено.  - Задумавшись, он рассеянно снял одно из колец и надел обратно.  - Принц Люциан сказал, тот человек был из Сынов святого Огдо. Я не могу представить себе, чтобы Сыны стали сотрудничать с драконами, а ты? Какой дракон всерьез посчитает их содействие полезным?
        Меня вдруг осенило: дьявольски умный дракон. Если Сыны начнут убивать людей, королеве придется принять против них жесткие меры. Имланн заставит фанатичных дракононенавистников сделать за него грязную работу, а потом их самих устранит корона - а затаившийся ящер тем временем будет только смотреть и ждать.
        - Ардмагар,  - сказала я, поднимаясь.  - Мне необходимо идти. Доброго вечера.
        Он прищурился.
        - Я не убедил тебя, что ты ошибаешься, и ты слишком упряма, чтобы сдаться. Что ты задумала?
        - Поговорить с тем, кто станет слушать,  - ответила я,  - и кто, столкнувшись с чем-то, что раньше считал противоречащим фактам, меняет взгляды в соответствии с реальностью, а не наоборот.
        Я вышла. Он не пытался меня остановить.
        Киггс ждал в коридоре, прислонившись к противоположной стене, и читал какую-то книжицу. Заметив меня, он захлопнул ее и спрятал в свой алый дублет.
        - Неужели я так предсказуема?
        - Только когда делаете именно то, что сделал бы я сам.
        - Спасибо, что приказали страже пропустить меня. И я, и они избежали очень неловкой сцены.
        Он поклонился, хоть я не заслуживала такой преувеличенной любезности.
        - Сельда думает, мне следовало еще раз спросить, откуда у вас с ним вдруг взялась общая тема для разговоров. Я ей пообещал, но не ожидаю…
        - Я как раз собиралась идти искать вас обоих. Мне надо кое-что вам рассказать… Надо было рассказать еще раньше. Простите. Но давайте сначала найдем вашу кузину - она тоже должна быть в курсе.
        Вид у Киггса был такой, словно он не знал, стоит ли доверять моей внезапной готовности откровенничать. Я заслужила этот скептицизм - даже сейчас у меня не было никакого намерения рассказывать правду о себе. Я вздохнула, но попыталась улыбнуться, и он проводил меня в голубой салон.
        30

        Глиссельда моментально заметила нас в сияющей толпе придворных; она улыбнулась, но что-то в наших лицах тут же вызвало на ее собственном лице недоумение.
        - Прошу меня извинить,  - сказала она стайке окружавших ее знатных господ.  - Важные государственные дела, знаете ли.
        Она властно поднялась и отвела нас в маленькую боковую комнатку, в которой одиноко стоял единственный порфирийский диван, закрыла дверь и жестом пригласила нас садиться.
        - Какие новости в городе?
        - Комендантский час. Все по домам,  - ответил Киггс, усаживаясь осторожно, будто разваливающийся от болячек старик.  - Не хочется даже думать про завтрашний день, если разлетится слух, что Комонот убил человека в соборе. И какое всем дело до того, что это была самооборона!
        - А нельзя как-то скрыть эту информацию?  - спросила я, замешкавшись возле двери - сидеть рядом с ним я не хотела, но и не знала, куда деваться, если не сяду.
        - Мы пытаемся,  - выпалил он,  - но про Имланна и пти-ард горожане узнали почти мгновенно. Похоже, что во дворце полно ушей.
        По поводу одной пары ушей у меня были догадки.
        - Мне нужно вам обоим многое рассказать.
        Глиссельда схватила меня за руку и втиснула на диван между собой и Киггсом, улыбаясь так, будто мы были самой веселой и приятной компанией, какую только можно себе вообразить.
        - Говори, Фина.
        Я сделала глубокий вдох.
        - Перед тем как на Комонота напали, я видела в соборе графа Апсига, он говорил со священником в капюшоне. Священником этим, скорее всего, был Томас Бродвик,  - начала я.
        - Скорее всего,  - сказал Киггс, поерзав на сиденье и всем своим видом выражая скептицизм.  - То есть вы не до конца уверены. Полагаю, вы не слышали, о чем был разговор?
        - Еще до этого я видела Йозефа в городе, он читал проклятие святого Огдо в группе Сынов,  - упрямо продолжала я.
        - Если он присоединился к Сынам, это серьезно,  - сказал Киггс,  - но в ваших рассуждениях есть изъян: либо он - Сын святого Огдо, либо дракон. Одно с другим не вяжется.
        Благодаря беседе с Комонотом я оказалась готова к этому аргументу и объяснила, как невероятно хитро со стороны дракона заручиться поддержкой Сынов, добавив:
        - Орма сказал, что Имланн найдется там, где его меньше всего ожидают. Где же еще меньше, чем среди Сынов?
        - Все равно я не понимаю, как мог дракон жить здесь, при дворе - больше двух лет - и не выдать себя запахом перед другими драконами,  - сказал Киггс.
        - Это ясно - он делает вид, что презирает их, чтобы уходить всякий раз, как они появляются в комнате,  - сказала Глиссельда.
        - Он с легкостью мог замаскировать запах духами,  - сказала я, чувствуя себя отвратительно. Вот она я, чудовище, сидела прямо между ними, а они понятия не имели. Пришлось зажать руки между колен, чтобы не теребить запястье.
        - Но погодите, это еще не все.
        Я рассказала свою теорию об Имланне и заговоре, просто опустив часть про материнское воспоминание: что Имланн появился перед рыцарями, чтобы определить, насколько ослабла дракомахия, и что заговорщики наверняка были заинтересованы в смерти Комонота.
        - Может быть, все и кончено, и это была их лучшая попытка, но не думаю, что стоит рисковать. Скорее всего, они попытаются снова.
        - Какие конкретно «они»?  - спросил Киггс.  - Заговорщики, которых вы вдруг вытащили непонятно откуда? Сыны? Имланн, таинственным образом размножившийся?
        - Люциан, прекрати быть педантом,  - сказала Глиссельда, обнимая меня за плечи.
        Я продолжала:
        - Во многом это экстраполяция, но было бы неразумно игнорировать возможность…
        - Экстраполяция от чего?  - перебил Киггс. Глиссельда протянула руку у меня за спиной и стукнула его по голове.
        - Что? Это серьезный вопрос! Каков источник этой информации, можно ли ему доверять?
        Принцесса демонстративно вздернула подбородок.
        - Источник - Фина, а Фине доверять можно.
        Он не стал спорить, но состроил гримасу, явно желая возразить.
        - Я бы сказала, если бы могла. Но у меня тоже есть обязательства…
        - Мое главное обязательство - говорить правду,  - сказал он с горечью.  - Всегда.
        Глиссельда выпрямилась и чуть отсела от меня; тут до меня дошло, что упоминание о собственных «обязательствах» поставило мою верность в позицию, в которой принцесса уже не могла меня защищать.
        - Существует этот заговор на самом деле или нет, но кто-то пытался убить ардмагара и не сумел,  - сказала она ровно.  - У них не так много времени на новую попытку.
        Киггс устало выдохнул, надув губы, и провел рукой по лицу.
        - Ты права, Сельда. Мы не можем позволить себе ничего не делать. Лучше излишне осторожничать, чем оказаться недостаточно осторожными.
        Мы отбросили разногласия и, склонив головы друг к другу, разработали план, оставив в неведении королеву с Комонотом и взвалив всю тяжесть поддержания мира на себя. Всего-то и нужно проследить за ардмагаром еще одну ночь, суметь отпраздновать канун Дня соглашения без смертей, а потом он вернется домой. Если заговор действительно существует и Комонота убьют в Танамуте - что ж, это уже будет не в наших руках.


        Киггс должен был усилить охрану дворца, хотя она уже и так была максимально многочисленна - если только мы не хотели, чтобы иностранные гости танцевали на балу со стражниками. Ему также нужно было сообщить послу Фульде, что он считает, будто реальная опасность для Комонота таится здесь, дома, и просил бы отозвать Эскар и пти-ард обратно во дворец, чтобы они смогли помочь. В последний раз они докладывали, будучи за много миль от города, и оставалось неясным, успеют ли они назад вовремя. Глиссельде выпало при всякой возможности держаться поближе к ардмагару; она пожаловалась, что не успеет повторить Терциуса к концерту, но по блеску в ее глазах было видно - тайны увлекают ее куда сильнее, чем музыка.
        У меня, конечно, были свои обязанности - ассистировать Виридиусу и готовить развлечения. До бала я должна была сосредоточиться на этом, а потом уже помогать нянчить ардмагара.
        Втайне я поставила себе еще пару дополнительных задач. Мне хотелось, чтобы все трое моих родных полукровок были рядом. Нам могла понадобиться любая помощь, какой только можно было заручиться.
        Едва вернувшись в свои покои, я отыскала Абдо в саду гротесков. Он висел вверх ногами на фиговом дереве, но тут же спрыгнул вниз, увидев меня, и угостил орехами гола.
        - Я сегодня видела вашу труппу издалека,  - сказала я и уселась на землю рядом с ним, скрестив ноги.  - Жалко, что я не подошла, потому что неловко просить тебя о помощи, еще даже не познакомившись.
        - Не говорите так, мадамина! Конечно, я помогу, если смогу.
        Я рассказала ему, в чем дело.
        - Приводи всю труппу. Я освобожу вам место в программе. Оденьтесь…
        - Мы знаем, что прилично при гореддском дворе.
        - Конечно, знаете. Прости меня. Там будут и другие наши, другие… как ты их назвал по-порфирийски?
        - Итиасаари?
        - Да. Ты же видел здесь в саду Грома и госпожу Котелок?
        - Конечно,  - сказал он.  - Я вижу все, что вы позволяете мне видеть.
        Я едва не вздрогнула. Интересно, может он чувствовать вкус моего настроения в дуновении ветра, как могла Джаннула?
        - Мне нужно будет, чтобы вы все работали вместе и помогали друг другу, так же, как помогли бы мне.
        - Вам приказывать, мадамина. Ваше право. Я буду там, готовый.
        Я улыбнулась ему и, поднявшись, чтобы уходить, отряхнула пыль с юбки.
        - «Мадамина» - это по-порфирийски «девушка», как самсамское «граусляйн»?
        У него округлились глаза.
        - Нет, вовсе! Это значит «генерал».
        - По… почему же ты меня так называешь?
        - А почему вы называете меня Летучим мышом? Надо было как-то вас называть, а вы каждый день приходите сюда, словно устраиваете смотр войскам.  - Он смущенно улыбнулся и добавил: - Когда-то, очень давно, вы сказали кому-то здесь… той девушке с красивыми зелеными глазами, той, которую вы отослали. Вы сказали ей вслух свое имя, но я не расслышал его.
        Вокруг нас поднялся ветер изумления.


        Не знаю, где Ларс спал той ночью, но со всех сторон сыпалось достаточно прозрачных намеков, чтобы можно было опасаться, связавшись с ним, узнать о личной жизни Виридиуса куда больше, чем мне бы хотелось.
        Я дождалась утра, сделала себе укрепляющую чашку чая и пошла прямо в сад. Взяла Грома за руки, и меня вихрем утянуло в видение. К моему изумлению, подо мной словно распростерся весь мир: город, мерцающий розовым в свете зари, блестящая лента реки, раскинувшиеся вдалеке поля. Ларс стоял на зубцах навесной башни - одна нога на одном зубце, другая на другом - и играл на волынке рассвету и городу, просыпавшемуся у него под ногами.
        Мое эфемерное присутствие ему не помешало; я дождалась, пока он закончит, тайно смакуя ощущение полета над городом, окрыленная его музыкой. Восхитительное ощущение - быть так высоко и не бояться упасть.
        - Ты стесь, Серафина?  - сказал он наконец.
        «Да. Мне нужна твоя помощь».
        Я рассказала ему, что опасаюсь за ардмагара, что, возможно, потребуется вызвать его в любой момент без предупреждения, что другие наши - Абдо и дама Окра - будут помогать, и объяснила, как их распознать. Если Ларс и удивился, услышав, что есть и другие полудраконы, его самсамский стоицизм не позволил ему этого показать.
        - Но откуда придет опасность, Серафина? На замок нападут? Или предатель где-то при дфоре?
        Не зная, как сказать, кого мы подозреваем, я осторожно начала:
        «Я знаю, ты не любишь обсуждать Йозефа, но…»
        Он прервал меня.
        - Нет. Мне нечего о нем скасать.
        «Он может быть причастен. Возможно, это его рук дело».
        Он изменился в лице, но решения не переменил.
        - Если так, я фсе рафно фам помогу. Но я поклялся не гофорить, кто он.  - Ларс рассеянно провел пальцем по трубке волынки.  - Мошет быть,  - сказал он, поразмыслив,  - мне лучше прийти с орушием.
        «Не думаю, что Киггс позволит кому-то, кроме дворцовой стражи, прийти вооруженным».
        - При мне фсегда мои кулаки и моя фоенная фолынка!
        «Э-э-э… ага. Так держать, Ларс».
        Что ж, вечер обещал выйти незабываемым.


        Связываться с дамой Окрой через сад разума я не решилась - мне совершенно не улыбалось идти на праздник в честь кануна Дня соглашения с черно-синим носом.
        Все утро прошло в торопливых и нервных хлопотах: нужно было показать, где вешать гирлянды, как расставить канделябры и перегородки, проследить, как переносят клавесин - он походил на гроб, когда четверо мужчин заносили его в двери, отвинтив ножки - и сделать еще бесчисленное множество других последнемоментных мелочей. Все это время я сознательно пыталась привлечь внимание дамы Окры, не врываясь к ней через видение. Все мои попытки овеществить свое желание, спроецировать фальшивую необходимость - я то и дело печально вздыхала и бормотала: «Эх, сейчас бы так пригодилась помощь дамы Окры!» - окончились всесторонним провалом.
        Мне едва хватило времени добежать до своих покоев и переодеться к ужину; алое платье, подарок Милли, уже было готово, так что оставалось чисто механически сменить верхний слой одежды. Никакой рискованной наготы: в любую минуту может явиться горничная, чтобы сделать мне прическу. Глиссельда настаивала на этом пункте так горячо, что даже пригрозила мне Милли, если я не поклянусь, что не стану убирать волосы сама.
        Горничная прибыла, мои волосы покорились мучителю. Первым впечатлением, когда я увидела себя в зеркале, было потрясение от того, какая у меня, оказывается, длинная шея. Обычно волосы это скрывали, но теперь, когда они все оказались нагромождены на голове, я положительно напоминала жирафа. Декольте платья Милли тоже делу не помогло. Пф.
        Серьгу Ормы я повесила на шею на золотой цепочке - скорее чтобы успокоить тревогу чем-то дорогим сердцу, чем из соображений безопасности: неизвестно, где он сейчас был и мог ли вообще принять сигнал. Кулон получился экстравагантный. Я уже не боялась, что ардмагар заметит. Пусть только слово мне скажет про Орму, пусть только попробует. Получит сполна и еще сверху немного.
        Никто не сунется его убивать, пока я не закончу спускать с него шкуру.


        Еще никогда мне не доводилось присутствовать на празднике такого масштаба. Я, естественно, сидела так далеко от главного стола, как только возможно, но вид на него открывался отличный. Ардмагара усадили между королевой и принцессой Дион, Киггс и Глиссельда сидели по другую руку королевы и оба прочесывали зал взволнованными взглядами. Поначалу я приняла это за простую бдительность, но тут Глиссельда заметила меня, энергично помахала и сказала своему кузену. Но он все равно не сразу меня разглядел, потому что я была совсем на себя не похожа.
        В конце концов Киггс все же улыбнулся - но только когда изумление сошло с лица.
        Сколько блюд подавали и какие именно, уже и не вспомню; надо было записывать. Был вепрь, оленина, дичь всех видов, пирог из павлина с его же огромным раскрытым хвостом-веером, салаты, мягкий белый хлеб, миндальный заварной крем, рыба, инжир, зибуанские финики. Мои соседи по столу, дальние родственники герцогов и графов, сидящих в другом конце зала, тихо веселились над моим порывом попробовать все.
        - Не выйдет,  - сказал кто-то в летах, с козлиной бородкой.  - Не выйдет, если ты надеешься выйти из-за стола на своих двоих!
        Пир завершился огромным пылающим шестиэтажным тортом, изображающим по какой-то совершенно необъяснимой причине Маяк Зизибы. Увы, я и вправду слишком объелась - и к этому времени еще и взволновалась - чтобы его попробовать.
        Слава Небесам, на моих музыкантов можно было положиться без опаски, потому что я застряла в толпе идущих в главный зал и ни за что не смогла бы добраться туда вовремя, чтобы всех расставить. К тому времени, как я вошла, симфонисты уже выскребали из инструментов увертюру, одну из тех кольцующихся вещиц, которые можно играть бесконечно снова и снова, пока не прибудет королевская семья и не настанет пора начинать бал.
        Кто-то схватил меня за правое предплечье и прошептал на ухо:
        - Готовы?
        - Если можно быть готовой к неизвестному,  - ответила я, не смея посмотреть на принца. От него пахло миндалем, как от торта. Краем глаза я заметила, как он кивнул.
        - Сельда припрятала для вас где-то на сцене фляжку зибуанского кофе на случай, если будете клевать носом.  - Киггс хлопнул меня по плечу и добавил: - Оставьте мне павану.
        И исчез в толпе.
        31

        Только он растворился, как явилась дама Окра.
        - Чего еще вам надо?  - спросила она ворчливо.
        Я увлекла ее к стене, подальше от основной массы людей; мы встали у высокого канделябра, словно укрывшись под деревом.
        - У нас есть некоторые опасения относительно безопасности ардмагара на сегодняшнем вечере. Могу я рассчитывать на вашу помощь, если понадобится?
        Она подняла голову, оглядывая толпу в поисках Комонота.
        - И что мне делать? Ходить за ним хвостом?
        - Наблюдать незаметно, да. И пусть нутро… э-э-э… не отвлекается.
        Не толстые очки сверкнули на меня отблеском света свечей.
        - Ясно.
        Когда она повернулась, чтобы нырнуть обратно в толпу гостей, я поймала ее за атласный рукав.
        - Можно мне связаться с вами мысленно, если что?
        - Ни в коем случае!  - Она отмахнулась от моих возражений.  - Если я понадоблюсь, то сама подойду.
        Я вздохнула.
        - Ладно. Но я же не одна - вдруг вы понадобитесь остальным.
        Складки вокруг ее рта обозначились еще четче.
        - Каким еще остальным?
        Я в изумлении открыла и закрыла рот. Как можно было забыть, что она не живет в моей голове? Ведь один только Абдо мог видеть сад.
        - Остальным… таким же, как мы,  - прошептала я торопливо.
        Ее лицо в считанные мгновения отразило всю палитру эмоций - удивление, печаль, возбуждение, радость - и остановилось на том, которое у нее выходило особенно мастерски - раздражение. Она стукнула меня веером.
        - Нельзя было мне сказать? Вы хоть представляете, сколько мне лет?
        - Э-э-э… нет.
        - Сто двадцать восемь!  - рыкнула она.  - И все эти годы я провела, думая, что одна на всем свете. Потом вы прискакали в мою жизнь, едва не доведя меня до припадка, а теперь еще и соизволили сказать, что нас много. Сколько же всего?
        - Восемнадцать, считая нас с вами,  - сказала я, не смея больше ничего от нее скрывать.  - Но здесь только двое: волынщик,  - дама Окра хохотнула, видимо, вспомнив его,  - и один из танцоров пигеджирии. Маленький мальчик-порфириец.
        Ее брови взлетели вверх.
        - Вы позвали танцоров пигеджирии? На сегодняшний концерт?  - Она откинула голову и рассмеялась.  - Какая бы вы ни были, а все же дела делаете по-своему, да еще с этакой освежающе самоуверенной упертостью. Мне это нравится!
        И она влилась в пеструю толпу, оставив меня размышлять над сим затейливым комплиментом.
        Кстати о пигеджирии, танцоров нигде не было видно. Я потянулась:
        «Где вы?»
        «В малом приемном зале. Нас слишком много для ваших крошечных гримерок».
        «Оставайтесь там. Я иду с тобой знакомиться».
        Выскользнув в коридор, я без особых проблем нашла двойные двери малого зала, но, положив руки на медные дверные ручки, заколебалась. Абдо настолько отличался от остальных, кого я встретила - он думал так же, как я и как Джаннула,  - что встретиться с ним было волнительно. Как только мы увидим друг друга, он останется в моей жизни неразрывно, хорошо это или плохо.
        Я сделала глубокий вдох и открыла двери.
        Меня приветствовали завывания и взрыв барабанной дроби.
        Труппа была вся в движении, круг в круге, и каждый вертелся в свою сторону. Мгновение я не могла ни на чем сфокусировать взгляд: все казалось единым размытым пятном цветных шарфов и мерцающих вуалей, коричневых рук и звенящих монист.
        Круги раскрылись - танцоры развернулись по касательной,  - и в центре показался Абдо в ярко-зеленой тунике и штанах, с босыми ногами и руками, выплясывающими змеиный танец. Остальные танцевали на заднем плане, тряся цепочками и отороченными монетами шарфами. Он завертелся, широко раскинув руки, и бахрома у него на ремне слилась, превратилась в свечение и ореолом окружила пояс.
        Впервые в жизни мне открылся смысл танца. Я так привыкла к выражению себя через музыку, но сейчас он говорил со мной не разумом, а телом: «Я чувствую эту музыку прямо в крови. Вот что значит быть мной, прямо здесь, прямо сейчас, вот я - твердая плоть, эфемерный дух, вечное движение. Я чувствую это, и эта истина вернее всех истин».
        Казалось, Небеса двигаются вместе с ним, солнце и луна, и само время. Он вертелся так быстро, что словно замер на месте. Я могла бы поклясться, что в воздухе пахло розами.
        С грохотом барабанов мальчишка застыл, будто статуя. Я не знала, есть ли у порфирийцев традиция аплодировать, но шагнула вперед и захлопала в ладоши. Это разрушило чары, танцоры заулыбались и разошлись, болтая между собой. Я подошла к Абдо, который ждал меня с сияющими глазами.
        - Это было прекрасно,  - сказала я.  - Мне кажется, зрители будут в восторге, хочешь ты того или нет.
        Он улыбнулся.
        - Я поставила вас в программу довольно поздно, когда людям нужно будет взбодриться. Для участников концерта предусмотрены еда и напитки - в маленькой комна…
        - Мадамина!  - воскликнул какой-то старик.
        Мне потребовалась пара секунд, чтобы узнать в нем того самого престарелого порфирийца, который хотел встретиться со мной после похорон принца Руфуса; сейчас он был весь замотан в шелка. Судя по всему, это и был дедушка, которого упоминал Абдо.
        - Прошу прощения!  - продолжал он.  - Вы прийти сюда, пытаться говорить с Абдо, но он не мочь поговорить с вами без помощи. Прошу прощения.
        - Он… что?  - До меня не дошло толком, что он имел в виду.
        Я посмотрела на Абдо, вид у него был раздраженный. Он изобразил что-то руками, а старик торопливо ответил, тоже на языке жестов. Он что… глухой? Но если да, как у него вышло так ловко говорить по-гореддски в саду? Наконец он убедил старика отойти - это меня изумило. Ему было лет десять или, может быть, одиннадцать, но старик относился к нему с почтением.
        Как и все остальные танцоры. Он был главой этой труппы.
        Абдо сконфуженно улыбнулся, и я услышала у себя в голове его голос: «Гром и госпожа Котелок. Я знаю, что мне делать. Я вас не подведу».
        «Ты не можешь говорить?» - подумала я в ответ, боясь ляпнуть вслух очевидное.
        Он слабо, печально улыбнулся, откинул голову и широко раскрыл рот. Его длинный язык, десны, небо и все горло, насколько его было видно - все блестело серебряной драконьей чешуей.


        Время одновременно ползло как черепаха и летело вихрем. Киггс поставил стражу везде, где нашлось место, несколько воинов в гражданской одежде вились у закусок, а один на сцене пугал моих музыкантов. Принц, принцесса и я, не сговариваясь, все следили за ардмагаром; Глиссельда танцевала с ним трижды, а потом с Киггсом - поблизости от него. Дама Окра заняла его разговором возле стола с напитками; я стояла на сцене за кулисами и через щелку разглядывала толпу. Никто не делал ничего подозрительного - хотя принцесса Дион много улыбалась, что казалось необычным, и сплетничала с леди Коронги (тут ничего необычного не было). Граф Апсиг протанцевал с каждой дамой в зале - казалось, он вообще не способен устать.
        Виридиус был там же, в кресле с колесами, и несколько молодых людей снабжали его вином и сыром. От такого количества жирной пищи он неминуемо должен был впасть в хандру и немощь на целую неделю… Я не имела понятия, как он мог считать, что оно того стоит.
        Симфонисты покинули сцену, а Ларс и Гантард вынесли клавесин для выступления принцессы Глиссельды.
        Вдруг она оказалась рядом со мной за кулисами и нервно хихикнула, цепляясь за мою руку.
        - Я не могу туда идти, Фина!
        - Дышите,  - сказал я, успокаивающе взяв ее ладони.  - Не торопитесь на арпеджио. Павана должна звучать размеренно. У вас все отлично получится.
        Она поцеловала меня в щеку и вышла на свет, моментально превратясь из испуганной, лепечущей девочки в степенную молодую женщину. На ней было платье цвета Небес, золотые волосы сияли солнцем. Она встала прямо, подняла руку, приветствуя слушателей, держа подбородок высоко и гордо. Я изумленно хлопнула глазами, хотя меня не должна была удивлять ее спокойная, величественная осанка. Она еще не развернулась в полную силу, но истоки у этой благородной ауры, кажется, были чем-то врожденным.
        Хотя музыкальные способности… кхм. Они у нее были на удивление посредственные, но это не имело значения. Она во многом восполнила огрехи в исполнении всем своим внушительным видом, а уж Виридиуса бесспорно поставила на место. Я следила за ним из-за занавеса - у него челюсть отпала. Это было более чем приятно.
        За Комонотом я следила тоже, так как все остальные о нем, казалось, позабыли. Дама Окра отвлеклась на своего самого большого врага, леди Коронги, и с подозрением ее разглядывала. Слева от нее Киггс, тепло улыбаясь, слушал выступление кузины. Меня неприятно кольнуло, пришлось перевести взгляд. Ардмагар - за которым я, предположительно, и наблюдала - стоял в дальнем конце зала с принцессой Дион; он не разговаривал и смотрел на сцену, держа в одной руке бокал, а другой обнимая принцессу за талию.
        Она, похоже, не возражала, но… фу.
        Мое собственное отвращение меня потрясло. Уж мне-то меньше всего полагалось кривиться от мысли о человеке и саарантрасе вместе. Нет, определенно, моя неприязнь проистекала из отвратительных личностей этих двоих, к тому же я только что представила себе ардмагара в неглиже. Разум после такого надо с мылом отскабливать.
        Глиссельда завершила выступление под гром оваций. Я ждала, что она сбежит со сцены, но нет. Она шагнула вперед, подняла руку, требуя тишины, и сказала:
        - Благодарю за щедрые аплодисменты. Надеюсь, у вас осталось еще немного в запасе для того, кто их больше всего заслуживает - моей учительницы музыки, Серафины Домбей!
        Аплодисменты зазвучали снова. Она жестом позвала меня к себе на сцену, но я застыла на месте. Тогда она подошла, схватила меня за руку и потянула за собой. Смутившись до глубины души, я присела в реверансе перед морем лиц и, подняв голову, увидела Киггса; он легонько помахал. Я попыталась улыбнуться в ответ, но, подозреваю, промахнулась.
        Глиссельда жестом попросила тишины.
        - Я надеюсь, дева Домбей простит, что я нарушаю ее четкий распорядок концерта, но в качестве награды за то, что выдержали мои ничтожные потуги, вы все заслужили послушать прекрасного исполнителя: саму Серафину. И, пожалуйста, помогите мне убедить королеву, что Фина должна стать придворным композитором и равной Виридиусу. Она слишком талантлива, чтобы быть просто помощницей!
        Я ожидала, что Виридиус нахмурится, но он откинул голову и расхохотался. Публика снова захлопала, я воспользовалась моментом и шепнула Глиссельде:
        - Я не взяла с собой инструмента.
        - Смешная, ведь прямо за нами стоит клавесин,  - прошептала она в ответ.  - И, признаюсь, я взяла на себя смелость приказать принести твою флейту, и уд тоже. Выбирай, что хочешь.
        Флейту моей матери… При виде ее заныло в груди: мне хотелось на ней сыграть, но это было слишком личное. А от уда, давнего подарка Ормы, не будет болеть правое запястье… Это решило дело. Гантард подал мне инструмент и медиатор, Ларс вынес стул. Уложив похожий на дыню уд на колени, я проверила, как настроены все одиннадцать струн, но все оказалось в норме. Все это время взгляд мой блуждал по залу. Киггс смотрел на меня; Глиссельда подошла к нему, и он ее приобнял. Никто не следил за ардмагаром. Я мысленно потянулась к Ларсу и послала его в ту сторону. Убедившись, что он пересек толпу, я закрыла глаза и тронула струны.
        Играть что-то конкретное я не собиралась: мне нравится зибуанский подход к уду, импровизация, поиск формы в звуке. Я словно различаю в облаках картины, а потом закрепляю их мелодией. Мои мысли постоянно возвращались к Киггсу, стоящему рядом с Глиссельдой; между нами разлился океан людей, и это придало моему музыкальному облаку форму, которая мне не нравилась, грустную и зацикленную на себе. Но, пока я играла, обозначились иные очертания. Океан по-прежнему разделял нас, но музыка стала мостом, кораблем, путеводным огнем. Она связала меня с каждым в зале, заключила нас всех в объятия, перенесла в какой-то более совершенный мир. Модуляция (рябь на водной глади) за модуляцией (полет чаек), и она ровно опустилась в мою излюбленную тональность (меловые утесы, открытый всем ветрам маяк). Почти у самой поверхности зазвучала новая тема - одна из мелодий моей матери; я сыграла туманную, завораживающую вариацию, связала ее тему со своей, не проигрывая дословно. Двинулась к ее песне, покружила вокруг нее, слегка коснулась, а потом снова пронеслась мимо. Но ее орбита снова и снова затягивала меня, пока я не
покорилась. Я сыграла ее мелодию целиком и запела песню отца, и на одно сияющее мгновение мы были втроем, все вместе:
        Тысячу раз любовь меня к скорби вела.
        Тысячу раз мечталось мне иное прошлое.
        Знаю, мой свет, нам нет пути назад,
        Тысячу грузов с плеч уже не сбросить.
        Пусть тяжко на душе, мы будем жить.
        Тысячу раз любовь меня к скорби вела.
        Но не скорблю, что привела к тебе.

        Потом песня освободила меня, опять позволила импровизировать; круги становились все шире, и наконец я снова обняла музыкой весь мир.
        Открыв глаза, я увидела перед собой полный зал разинутых ртов, словно слушатели надеялись, что вкус последней звучащей ноты останется у них на языке. Никто не хлопал, пока я не поднялась на ноги, а потом аплодисменты грянули так оглушительно, что меня оттолкнуло на шаг назад. Наполовину вымотанная, наполовину возбужденная, я присела в реверансе.
        Когда я подняла взгляд, то сразу увидела отца. Я даже не знала, что он здесь. Он был так же бледен, как на похоронах, но теперь я иначе поняла выражение его лица. Он не был сердит на меня: на лице его смешались боль и стальная решимость ей не поддаваться. Я послала ему воздушный поцелуй.
        Киггс и Сельда стояли вместе, отчего мне самой на мгновение стало больно. Они улыбались и махали, они были моими друзьями, оба, как бы горька ни была эта радость. В дальней части зала стояли рядом дама Окра Кармин, Ларс и Абдо, который прыгал на месте от восторга. Они нашли друг друга, мы нашли друг друга.
        Выступление на похоронах выжало из меня все соки, но на этот раз ощущения были совсем другие. Меня окружали друзья, а публика отозвалась искренними аплодисментами. На одно долгое мгновение меня охватило чувство, что я здесь своя, что здесь мое место. Я снова сделала реверанс и ушла со сцены.


        Неумолимый жернов ночи размолол нашу бдительность в пыль. К третьему часу утра я уже с нетерпением ждала, чтобы кто-нибудь зарезал Комонота и нам всем в конце концов можно было бы пойти спать. Следить за ним было нелегко, потому что он сам, казалось, ничуть не устал. Он танцевал, ел, пил, заигрывал с принцессой Дион, изумленно хохотал над танцорами пигеджирии и будто обладал энергией троих обычных мужчин.
        Услышав колокольный звон, возвещающий начало четвертого часа, я уже почти было решилась спросить своих товарищей по слежке, нельзя ли мне смотаться вздремнуть, и тут Киггс собственной персоной появился передо мной и взял меня за руку.
        - Павана!  - только и сказал он, улыбаясь, и утянул меня в променад.
        Мой уставший мозг давно перестал замечать танцы, но тут музыка зазвучала четче, вернулись в фокус свечи, степенные пары танцующих, весь зал целиком. Киггс действовал на меня лучше, чем кофе.
        - Мне начинает казаться, что мы все зря всполошились,  - сказала я, двигаясь гораздо энергичнее, чем за секунду до этого.
        - С радостью признаю, что мы ошиблись, в тот же момент, как Комонот невредимым вернется к себе домой,  - сказал Киггс, взгляд у него был усталый.  - «Не плати Пау-Хеноа, пока он не переправит тебя на ту сторону».
        Я поискала ардмагара среди танцующих, но на этот раз его там не было. Наконец он нашелся: стоял, прислонившись к стене, в одиночестве, с кубком вина в руке, и оглядывался вокруг остекленевшим взглядом. Он что, устал? Какое счастье.
        - А где принцесса Глиссельда?  - спросила я, не увидев ее.
        Он обвел меня вокруг себя.
        - Либо прилегла отдохнуть, либо что-то обсуждает с бабушкой. Она собиралась сделать и то, и другое, но не знала, в каком порядке.
        Может быть, я тоже могла вздремнуть, в конце концов. Но сейчас мне не хотелось спать. Не хотелось, чтобы этот танец кончался, чтобы Киггс отпускал мою руку. Не хотелось, чтобы он отвернулся. Чтобы настал какой-то другой момент, кроме этого.
        Во мне поднялось чувство, и я не стала его глушить. Какой вред оно может принести? Ему осталось жить в этом мире всего лишь тридцать два такта адажио. «Двадцать четыре. Шестнадцать. Еще восемь тактов я люблю тебя. Три. Два. Один».
        Музыка смолкла, и я отпустила его, но он меня не отпустил.
        - На минутку, Фина. У меня для вас кое-что есть.
        Киггс повел меня к сцене, вверх по ступеням, за кулисы, где я и так провела большую часть праздника. В углу лежала фляжка Глиссельды с кофе, уже давно пустая, а рядом - небольшой предмет, завернутый в ткань, который я не трогала, потому что не знала, чей он. Он поднял сверток и протянул мне.
        - Что это?
        - Само собой, не узнаете, пока не развернете,  - сказал он, блестя глазами в полумраке.  - С Новым годом!
        Это была тонкая книжица, переплетенная в телячью кожу. Я открыла ее и рассмеялась.
        - Понфей?
        - Единственный и неповторимый.  - Он стоял рядом со мной, будто читая через плечо, почти касаясь моей руки.  - Это его последняя книга, «Любовь и работа», про которую я как-то вам говорил. Она, как вы можете догадаться, о работе, но еще - о мышлении, и самопознании, и о том, что есть хорошего в жизни, и…
        Он умолк. В названии стояло еще одно слово - и это самое слово тяжело повисло между нами.
        - И о правде?  - ляпнула я, думая, что это нейтральная тема, и слишком поздно осознав, что это совсем не так.
        - Ну, да, но я хотел сказать, гм, о дружбе.  - Киггс сконфуженно улыбнулся. Я снова посмотрела на книгу.  - И о счастье,  - добавил он.  - Вот почему его считают сумасшедшим. В Порфирии, чтобы быть философом, нужно подписать договор страдальца.
        Я не сумела удержаться от смеха, и Киггс тоже засмеялся, а Гантард, который как раз исполнял соло на шалмее, обернулся на хихиканье и испепелил нас взглядом.
        - Теперь мне стыдно,  - сказала я,  - потому что я ничего вам не приготовила.
        - Чепуха!  - сказал он горячо.  - Вы нам всем сегодня сделали подарок.
        Сердце мучительно заколотилось; я отвернулась и через щель в занавесе увидела, что на дальнем конце зала стоит в дверном проеме дама Окра Кармин и тревожно машет длинным зеленым рукавом.
        - Что-то случилось,  - сказала я.
        Киггс не стал спрашивать что, а просто последовал за мной вниз по ступенькам, через водоворот танцующих и за порог зала. Дама Окра Кармин держала Комонота за руку, не давая ему уйти, а растерянные стражники стояли рядом, не зная, чью сторону принять.
        - Он утверждает, что идет спать, но я ему не верю!  - воскликнула она.
        - Спасибо, госпожа посол,  - сказал Киггс, недоумевая, почему дама Окра вообще оказалась вовлечена в нашу операцию. Нужно было на досуге изобрести какую-нибудь причину.
        Вся тяжесть этой ночи снова обрушилась на мои плечи.
        Комонот, скрестив руки и играя желваками, проводил даму Окру взглядом, когда она саркастически присела в реверансе и вернулась к пирующим.
        - Ну, а теперь, когда мы избавились от этой сумасшедшей,  - сказал он,  - могу я испросить позволения отправиться по своим делам?
        Киггс поклонился.
        - Сэр, боюсь, мне придется настоять, чтобы вы взяли с собой одного-двух стражников. У нас есть некоторые опасения по поводу вашей безопасности сегодня ночью, и…
        Комонот покачал головой.
        - Все еще считаешь, что кто-то плетет против меня заговор, Серафина? Жаль, я не могу взглянуть на это твое воспоминание. Твоя паранойя по этому поводу достигла таких масштабов, что мне уже хочется оглядываться через плечо. Это ведь тоже привычка человеческого тела, да? Боязнь темноты и неизвестности? Боязнь драконов?
        - Ардмагар,  - сказала я, глубоко встревоженная тем, что он так небрежно упомянул мое материнское воспоминание,  - пожалуйста, сделайте нам одолжение.
        - У вас нет никаких доказательств.
        - Стоит кому-то другому прийти к власти в Танамуте, и мирному соглашению конец,  - не отступалась я.  - Если с вами что-то случится, мы очень многое потеряем.
        Он посмотрел на нас резким, пронизывающим взглядом.
        - А знаете, от чего еще зависит мирное соглашение? От королевской династии Горедда - один из представителей которой, если я правильно помню, недавно был убит. За своими вы следите так же пристально, как за мной?
        - Конечно,  - ответил Киггс, но было видно, что вопрос застал его врасплох. На лице отразились попытки вспомнить, где его бабушка, тетя и кузина, а потом тревога от того, что он не представлял, где хотя бы одна из них.
        - Ты уж точно не знаешь, где твоя тетушка,  - заметил Комонот с таинственной ухмылкой.
        Мы с Киггсом в ужасе уставились на него.
        - На что вы намекаете, ардмагар?  - с дрожью в голосе спросил Киггс.
        - Всего лишь на то, что вы все не так наблюдательны, как вам кажется,  - сказал Комонот,  - и что…  - Он резко оборвал сам себя, лицо его побледнело.  - Клянусь всем, что блестит, я и сам так же глуп, как вы.
        И он бросился бежать. Мы с Киггсом поспешили следом.
        - Где она?  - окликнул его Киггс.
        Ардмагар повернул на широкую мраморную лестницу, перепрыгивая через две ступеньки за раз.
        - Кого убийца собирался зарезать,  - воскликнул Комонот,  - перед тем, как напал на Серафину?
        - Где тетя Дион, ардмагар?  - крикнул Киггс.
        - В моих покоях!  - ответил саар, уже тяжело дыша.
        Киггс бросился мимо него вверх по лестнице, в сторону личного крыла королевской семьи.
        32

        Мы с Комонотом добрались до его покоев одновременно. Киггс прибежал намного раньше, прихватив по пути нескольких стражников. На пороге мы столкнулись с одним из них и скоро поняли, зачем он выбежал - принц послал его за лекарем.
        Киггс вместе с еще одним воином подняли принцессу Дион с пола и попытались удержать на диване в полувертикальном положении. Киггс засунул ей в рот два пальца, чтобы вызвать рвоту. Липкая пурпурная жижа полилась прямо в подставленный шлем стражника, но лучше принцессе после этого не стало.
        Она позеленела, глаза опасно закатились, и она никак не могла сфокусировать взгляд.
        - Апсиг! Вино!  - прохрипела Дион. Страж принял это за приказ и наполнил бокал из стоящей на столе бутылки, но Киггс выбил вино у него из ладони. Бокал разлетелся на осколки.
        - Вино отравлено,  - сказал Киггс сквозь стиснутые зубы, удерживая тетю, чтобы она не упала с дивана - у нее начались судороги. Комонот бросился помогать.
        - Давно у вас стоит эта бутылка, ардмагар?
        - Это не мое. Должно быть, принесла с собой.  - У него округлились глаза.  - Она что, хотела меня отравить?
        - Не будьте идиотом!  - отрезал Киггс, в гневе позабыв о манерах.  - Зачем тогда она сама его выпила?
        - От угрызений совести из-за того, что собиралась сделать?
        - Так не делают, тупой дракон!  - крикнул Киггс, давясь слезами и вытирая пену с ее губ.  - Почему она оказалась здесь? Зачем принесла вино? Почему вы думаете, что можно вот так являться в Горедд и притворяться человеком, когда даже не представляете, что это такое?
        - Киггс,  - сказала я, осторожно положив руку ему на плечо. Он отстранился.
        Комонот ошеломленно прислонился к спинке дивана.
        - Я… я не совсем уж ничего не знаю, если быть точным. То есть я что-то чувствую. Непонятно, что это.  - Он обратил на меня умоляющий взгляд, но я не знала, что ему сказать.
        Прибыл лекарь с тремя помощницами. Я помогла отнести Дион на кровать, где ее раздели, обтерли губкой, сделали кровопускание, накормили угольным порошком, внимательно изучили вино и рвоту, ища подсказку, какое использовать противоядие. Комонот, которому вообще-то не полагалось видеть ее без одежды, забрел без приглашения и уставился, раскрыв рот. Киггс мерил шагами переднюю комнату.
        На меня вдруг снизошло страшное озарение. Я обернулась, чтобы выбежать, но Комонот схватил меня за рукав.
        - Помоги мне,  - сказал он.  - Я что-то чувствую…
        - Это вина,  - огрызнулась я, пытаясь освободиться.
        - Сделай так, чтобы ее не было!  - Он был в ужасе.
        - Не могу.  - Я бросила взгляд на суету вокруг кровати, Дион снова содрогалась в конвульсиях. Меня кольнула жалость к глупому старому саару. Все мы - и драконы, и люди - терялись перед лицом смерти. Я положила ладонь на его пухлую щеку и сказала мягко, как ребенку: - Останьтесь тут. Помогите, если получится; вдруг ее еще можно спасти. Мне надо убедиться, что сегодня больше никто не умрет.
        Я поспешила к принцу. Он сидел на диване с широко распахнутыми глазами, уперев локти в колени и закрыв ладонями рот.
        - Киггс!  - Он не посмотрел на меня. Я опустилась перед ним на корточки.  - Вставайте. Еще не все.  - Он посмотрел на меня безучастно. Я позволила себе коснуться его растрепанных волос.  - Где Сельда? Где ваша бабушка? Мы должны убедиться, что они в безопасности.
        Это сработало. Он вскочил на ноги. Мы бросились проверять их покои по очереди, но ни королева, ни принцесса не спали в собственных постелях.
        - Глиссельда собиралась поговорить с ней,  - сказал Киггс.  - Они, наверное, вместе. В кабинете королевы или…  - Он пожал плечами. Я бросилась в ту сторону, но он схватил фонарь, поймал меня за руку и через тайную дверь в стене королевской спальни повел в лабиринт переходов.
        Коридор был узкий, я шла за принцем. Наконец, не выдержав молчания, я спросила:
        - Вы слышали, как ваша тетя сказала «Апсиг»?
        Он кивнул.
        - Смысл кажется довольно очевидным.
        - Это Йозеф дал ей вино? А предназначалось оно только для ардмагара или…
        - Для обоих, без всяких сомнений.  - Он обернулся ко мне, лицо его скрывала тень.  - В соборе Комонот ждал тетю Дион.
        - Томас не мог перепутать меня с ней.
        - Возможно, и не перепутал, а просто решил, что и вас тоже стоит убить, раз уж ее нет. Но вспомните: вы ведь видели неподалеку Йозефа.
        - Вы же сказали, это несущественно.
        - Я так и думал, пока не услышал только что его имя!  - воскликнул он, снова теряя свою обычную сдержанность под тяжестью тревоги.
        Мы добрались до кабинета королевы, но он оказался пуст. Киггс выругался.
        - Надо разделиться,  - предложила я.  - Пойду проверю зал.
        Он мрачно кивнул.
        - Подниму стражу. Мы их найдем.
        Бросившись в сторону зала, я тут же мысленно потянулась к Абдо. «Найди Ларса. Ждите меня возле сцены. Ты видишь, где дама Окра?»
        Мальчик заметил ее возле столика с десертами, а потом сообщил, что пойдет в гримерные искать Ларса. Я потянулась к волынщику, предупреждая, что Абдо его ищет.
        Мне пришло в голову нарушить обещание и потянуться к Окре, но она и так уже была не в духе, а мне требовалась ее помощь. Ее дару, каким бы он ни был курьезным, пришла пора доказать свою состоятельность. Когда я добралась до главного зала, она стояла ровно там, где ее увидел Абдо, и увлеченно беседовала с Фульдой, нелюдимым послом от драконов. Я обогнула танцующие пары, поражаясь тому, что у кого-то еще хватало энергии отплясывать вольту, когда за окном почти рассвело, остановилась возле дамы Окры и сказала:
        - Простите, посол Фульда, но мне нужно на минутку украсть у вас даму Окру. Боюсь, это срочно.
        Такая вежливость требовалась скорее ей, чем ему. Она важно выпрямилась - росту это ей особенно не прибавило - и сказала:
        - Ты ее слышал, Фульда. Кыш.
        Посол Фульда посмотрел на меня, и глаза его заблестели.
        - Значит, это вы - дева Домбей. Любопытно наконец с вами познакомиться.
        Я посмотрела на него в ответ, гадая, что ему известно.
        - Тьфу ты!  - воскликнула дама Окра и стукнула его веером.  - Она не интереснее меня, а со мной ты знаком уже много лет. Идемте, Серафина!  - Она взяла меня под руку и потянула прочь.  - Ладно, чего вы хотите?  - спросила она, когда мы удалились в угол.
        Я сделала глубокий вдох.
        - Нужно найти королеву и Глиссельду.
        - В кабинете их нет, я полагаю?
        Я сделала страшные глаза.
        - Что вам говорит нутро?
        - Нутро не слушает приказов, девочка моя!  - сказала она надменно.  - Это оно меня ведет, а не наоборот.
        Я в упор уставилась в лягушачье лицо дамы Окры, демонстрируя, вне всяких сомнений, что я не только равна ей по вспыльчивости, но однажды и превзойду.
        - Вы сказали мне, что нутро помогает вам оказываться в нужном месте в нужное время. Королева и Глиссельда, возможно, сейчас находятся в смертельной опасности, так что я бы сказала, что нужное место - это там, где они, а нужное время - прежде, чем с ними что-нибудь случится!
        - Что ж, спасибо, что удосужились рассказать подробности,  - фыркнула она.  - Мне же нужно от чего-то отталкиваться. Это не магия, знаете ли. Больше похоже на расстройство желудка.
        - Так оно вам куда-нибудь указывает или нет?
        Мгновение дама Окра поразмыслила, приложив палец к губам.
        - Да. Сюда.
        Она вывела меня из зала как раз в тот момент, как в противоположные двери влетел Киггс. Я крикнула ему и помахала рукой; он бросился к нам напрямик, удивив и рассеяв танцующих. Дама Окра не стала ждать его, а торопливо нырнула в коридор, ведущий к восточному крылу. Я следовала за ней в нескольких шагах позади, пока Киггс не догнал нас.
        - Куда мы идем?  - спросил он, задыхаясь.
        - Мы поняли, где сейчас королева с Глиссельдой,  - сказала я, с ужасом ожидая следующего вопроса.
        - И где они?
        - Святой Витт, да откуда же мне знать?  - прорычала дама Окра, прибавляя скорости.
        Киггс недоверчиво посмотрел на меня.
        - Что происходит?
        - У нее предчувствие. Я ему доверяю. Давайте дадим ей шанс.
        Киггс скептически хмыкнул, но последовал за нами. Мы дошли до двери в его гадкую башню. Дама Окра потрясла ручку, но там было заперто.
        - Куда она ведет, принц?  - спросила она.  - Нам нужен ключ.
        - Что им тут делать…  - проворчал он, но полез за ключом.
        - Как они могли сюда попасть?  - спросила я, когда замок щелкнул.
        - У Глиссельды есть ключ. Это не невозможно, но все-таки маловероятно…  - Он замер. По винтовой лестнице эхом разносились голоса.  - Святые кости!
        Дама Окра затопала было по лестнице, но Киггс остановил ее, пристально глядя вверх, приложил палец к губам и двинулся бесшумно, положив руку на рукоять меча; мы последовали за ним. Дверь наверху была слегка приоткрыта, и до нас доносились свет и звуки. Послышался смех и три… нет, четыре разных голоса. Киггс жестом показал нам оставаться на месте.
        - Достаточно. Благодарю,  - сказал кто-то. Я решила, что это королева.
        - Спасибо!  - прощебетал голос, явно принадлежащий Глиссельде.  - Может, стоит дождаться матушки и кузена Люциана?
        Третий голос ответил приглушенно, а затем раздался звонкий стук стекла о стекло - кто-то снова разливал вино.
        Киггс повернулся к нам и показал пальцами: три, два, один…
        Когда он распахнул дверь, королева, Глиссельда и леди Коронги как раз подняли бокалы за Новый год. Чуть поодаль обнаружился Йозеф, граф Апсиг, с бутылкой вина в руке.
        33

        - Ах, вот и ты, Люциан!  - радостно воскликнула Глиссельда, стоявшая лицом к двери.
        - Нет!  - Киггс бросился через комнату к своей бабушке - она единственная из присутствующих успела поднести бокал к губам.
        - Я подумала, отсюда должен быть прекрасно виден рассвет,  - продолжала его кузина, заметив это движение, но не успев его осознать. Когда Киггс выхватил бокал из ее руки, ее лицо удивленно вытянулось.  - Что случилось?
        - Кто-то отравил твою матушку. Вином. Этому тоже нельзя доверять: подозреваю, оно из того же источника. Ваш бокал, леди Коронги, пожалуйста,  - сказал Киггс. Та с возмущенным видом отдала бокал.
        - Надеюсь, ты ошибаешься,  - сказала королева, нетвердо опустившись на табурет, и оперлась локтем о стол, усыпанный книгами и чертежами.  - Боюсь, я сделала глоток до того, как вы прибежали.
        - Нужно доставить вас к лекарям,  - сказала дама Окра так уверенно, что никто не посмел возразить, помогла королеве подняться на ноги и повела ее к лестнице.
        - Доктор Фикус сейчас в покоях ардмагара,  - крикнул Киггс ей вслед,  - но доктор Джонс должен быть…
        - Я знаю, куда идти!  - ворчливо донеслось с лестницы.
        - Сельда, ты не успела выпить, я надеюсь?  - спросил принц кузину.
        Та прислонилась к боковой стенке книжного шкафа, словно у нее закружилась голова, но ответила:
        - Нет, ты влетел как раз вовремя. А вы, леди Коронги?
        Старуха коротко покачала головой. Какой бы отравы ни подмешали в напиток, она не могла бы сравниться с тем ядом, с которым она посмотрела на графа Апсига.
        Йозеф побелел как полотно, передал бутылку Киггсу и поднял руки, словно сдаваясь.
        - Прошу вас,  - сказал он.  - Я знаю, что это выглядит плохо…
        - Я вижу, себе вы не налили, граф Йозеф,  - сказал Киггс нарочито беззаботно, поставив бутылку на рабочий столик.  - Вы случаем не саар?
        - Я самсамец!  - выплюнул Йозеф.  - Мы не участвуем в дьявольских…  - Он затих, а потом, выпучив глаза, повернулся к леди Коронги.  - Ты на это рассчитывала. Вот какой у тебя был план, ведьма, да? Королева и принцесса пьют, ты делаешь вид, что пьешь, все падают замертво, а когда я бегу за лекарями, что? Сматываешься тайком? Оставив меня отвечать за твои преступления?
        - Чудовище, в чем вы обвиняете эту благородную даму?  - воскликнула Глиссельда, обнимая хрупкую женщину за плечи.  - Она была моей учительницей почти всю мою жизнь!
        У Йозефа закатились глаза; казалось, он не в себе. Губы его задвигались, словно вычисляя в уме что-то страшное; он запустил обе руки в свои светлые волосы.
        - Принц,  - прохрипел Апсиг,  - мне нечего сказать, чтобы убедить вас. Ее слово против моего.
        - Вы дали моей тете бутылку отравленного вина,  - сказал Киггс. Его пылающий гнев обратился в лед.
        - Клянусь, я не подозревал. С чего мне сомневаться в подарке, который леди Коронги попросила меня доставить ее лучшей подруге?  - Он начал размахивать руками, пытаясь ухватиться хоть за какой-нибудь аргумент.  - Вы же не знаете, что это вино тоже отравлено - вы только предполагаете. Что, если нет?
        - Я знаю, что вы были в соборе в тот день, когда напали на Серафину,  - сказал Киггс, рассеянно переставляя предметы на своем рабочем столе.
        - Я видела, как вы разговаривали с Томасом Бродвиком,  - добавила я, скрестив руки на груди.
        Йозеф горячо затряс головой.
        - Я доставлял послание для Сынов святого Огдо. Оно было зашифровано. Я понятия не имел, что там говорится,  - умоляюще закончил он.
        - Лжец!  - воскликнула я.
        - Спросите ее!  - закричал он в ответ, указывая на леди Коронги.  - Это она познакомила меня с Сынами. Она поставляет им информацию из дворца. Она - источник всех моих бед!
        - Вздор!  - сморщила нос леди Коронги, глядя на палец, которым он на нее указывал, будто он возмущал ее больше, чем все обвинения.  - Принц, я не понимаю, почему вы еще не связали это жалкое существо по рукам и ногам.
        Йозеф открыл рот, чтобы возразить, но в этот самый момент откуда-то со стороны Киггса раздалось кошмарное:
        - Флу-у-у-флу-у-у-флу-у-у-у-у!
        Принцесса Глиссельда вскочила на табурет, взвизгнув: «Святой Полипус, где оно?!», а Йозеф выхватил кинжал и дико заозирался.
        Только леди Коронги изумленно застыла на месте, широко раскрыв глаза.
        - Я вижу тебя, самозванец!  - шепелявил голос.
        Я посмотрела на Киггса. Он кивнул мне и показал за спиной руку, в кулаке его была зажата моя ящерка.
        - Кого это оно называет самозванцем, леди?
        Леди Коронги, вздрогнув, очнулась от потрясения. Я посмотрела ей в лицо. Ее пронзительные голубые глаза встретились с моими всего только на секунду, но за эту хрупкую вечность я заметила за манерами разум. В то бесконечное мгновение я все поняла.
        Леди Коронги бросилась на Глиссельду, которая так и стояла на табурете. Глиссельда вскрикнула и сложилась пополам, повиснув у нее на плече, а потом почтенная дама повернулась и припустила вниз по лестнице.
        На один удар сердца мы замерли, но этого оказалось слишком много. Киггс очнулся первым, схватил меня за руку и потащил вниз, в темноту, за ней. Йозеф что-то кричал за спиной, но обращался он к нам или к Коронги, я не разобрала. Спустившись, Киггс посмотрел направо, а я - налево, и увидела, как край юбки леди Коронги исчез за углом. Мы неслись следом, ориентируясь по мельчайшим деталям - открытая дверь, отзвук ее духов, занавеска, дрогнувшая без ветра,  - пока не добрались до шкафа, который был вытащен из стены, открывая вход в туннели.
        Киггс прервал погоню.
        - Вот это было ошибкой, леди.
        Он бросился обратно в коридор; через три двери находилось караульное помещение. Принц распахнул дверь, окликнул стражей и очень быстро показал пять сигналов руками. Стражники хлынули наружу и рассеялись во всех направлениях. Киггс бросился назад к сдвинутому шкафу, там уже стоял воин, который отдал честь и вручил нам фонарь, когда мы прошли мимо.
        - Что ты им сказал?  - спросила я.
        Он повторил знаки, объясняя:
        - Передайте другим; всем постам; оцепить туннели; уведомить городской гарнизон; и…  - Наши взгляды встретились.  - Дракон.
        Впечатляющий набор сигналов.
        - Они спустятся за нами?
        - Скоро. Нужно время, чтобы добраться до позиций. Всего входов семь.
        - Считая тайный?
        Он ничего не ответил, просто нырнул в темноту. Конечно, дворцовая стража не успеет вовремя добраться до тайного хода - поэтому он и приказал оповестить город. Но будет слишком поздно. Сердце сжалось от отчаяния. Глиссельда, возможно, погибнет раньше, чем хоть кто-нибудь до нее доберется.
        Но нужно было подключить и мое собственное войско. Я активировала серьгу Ормы, молясь, чтобы он услышал, чтобы не удалился уже в какие-нибудь сумасшедшие дали, чтобы успел добраться к нам вовремя. Потом потянулась к Абдо.
        «Где вы?  - спросил он.  - Мы уже начали волноваться!»
        «Случилось кое-что плохое. Мне нужно, чтобы вы с Ларсом как можно быстрее бежали к северо-западному склону Замкового холма. Там есть вход в туннель, и оттуда, возможно, очень скоро появится враждебно настроенный дракон».
        Или очень сильная и жутко быстро бегающая старуха.
        Тут пока еще существовала некоторая неопределенность.
        «Как мы спустимся со стены на той стороне?»
        Святой Маша и его камень! «Вы найдете, где спуститься». Оставалось только надеяться, что это правда.
        «Но как мы вдвоем выстоим против дракона?»
        «Не знаю. Единственное, что я знаю, это что я сейчас бегу по туннелям за ним, и если вы с Ларсом придете, нас будет в два раза больше, чем если не придете. И нам не надо его убивать - просто задержать, пока не явится мой дядя».
        Я отпустила его, потому что чувствовала - он снова собирается возражать, а еще потому что постоянно спотыкалась на неровном полу, оттого что отвлекалась и не следила за дорогой.
        Мы миновали три двери, отпертые и распахнутые настежь, и окончательно убедились, что леди Коронги шла этим путем. Добравшись до того места, где туннель превращался в естественную пещеру, Киггс выхватил меч, а потом смерил меня взглядом.
        - Нужно было вооружить вас перед тем, как сюда идти!  - В свете фонаря его взгляд казался безумным.  - Я хочу, чтобы вы повернули назад.
        - Не говорите чепухи.
        - Фина, я не знаю, что со мной будет, если вы пострадаете! Пожалуйста, вернитесь обратно!
        Он расправил плечи, как будто намеревался загородить мне дорогу.
        - Перестаньте!  - крикнула я.  - Вы теряете время.
        Завеса горя укрыла его лицо, но он кивнул и повернулся обратно. Мы пустились бежать.
        Показался вход в пещеру, но там никого не было, и только женская одежда валялась по всему полу, будто старая сброшенная кожа. Мы посмотрели друг на друга, вспоминая сложенное платье, которое нашли здесь в прошлый раз. Ответ был прямо у нас перед носом, но нам не хватило ума его увидеть.
        Глиссельда явно сопротивлялась, пока «леди Коронги» сбрасывала одежду, так что можно было надеяться, что зверь еще не мог взлететь. Мы выскочили из пещеры на скользкую заснеженную траву, торопливо оглядываясь. Глиссельда закричала, и мы повернулись на звук ее голоса. Над входом в пещеру, на фоне розовеющего неба, стоял жилистый голый мужчина с принцессой на плече.
        Он скрывался при дворе под видом старухи почти с самого рождения Глиссельды. Обливаясь духами, избегая других сааров, прогрызая дорогу в друзья принцессе Дион, он ждал своего часа с терпением, на какое способны только рептилии.
        Сколько я ни общалась с саарантраи, я никогда еще не видела, как человек превращается в дракона. Он разворачивался, вытягивался, раскладывался и снова разворачивался. На вид все казалось неожиданно логичным, все части его человеческого тела были правдоподобно драконьими: плечи разделились на крылья, спина проросла хвостом, лицо удлинилось, кожа прорвалась чешуей. Ему удалось ни на секунду не выпустить Глиссельду, и в итоге она оказалась крепко зажата в его когтях.
        Если бы у нас были мозги, мы бросились бы на него, пока он превращался, но мы стояли как вкопанные, отупев от изумления.
        Наконец не осталось ни малейших сомнений: это был Имланн.
        Он не смог бы взлететь еще несколько минут; только что перекинувшийся саар уязвим и слаб, словно бабочка, появившаяся из куколки. Челюсти у него двигались, он все же мог плеваться огнем. Я втащила Киггса обратно в пещеру, и тут в землю у входа врезался огненный шар, рассыпав во все стороны брызги обожженных камней в потоке серы. Имланн не мог еще выпустить мощную струю, но если бы он засунул голову в пещеру, хватило бы слабого пламени, особенно если бы Киггс отказался отступить.
        Сколько времени потребуется Ларсу и Абдо, чтобы добраться сюда? И Орме, если он вообще появится? Я видела только одну возможную линию поведения; развернувшись, я двинулась к выходу из пещеры.
        - Вы с ума сошли?  - крикнул Киггс, хватая меня за руку.
        Как ни странно, да, сошла. Я обернулась и поцеловала его в губы, потому что это вправду могло стать последним, что я когда-либо сделаю, я любила его, и мне стало отчаянно грустно, что он никогда этого не узнает. Поцелуй поразил его настолько, что он отпустил мою руку. Я отскочила, чтобы он меня не достал, и вышла на заснеженный склон.
        - Имланн!  - закричала я, прыгая и размахивая руками, как дура.  - Возьми меня с собой!
        Чудовище подняло голову и проскрежетало:
        - Ты не дракон, это мы установили еще в прачечной. Так что же ты такое?
        Вот оно. Нужно было оказаться достаточно интересной, чтобы он не убил меня сразу же, и существовал только один факт, который подходил для этой цели:
        - Твоя внучка!
        - Невозможно.
        - Нет, возможно! Линн вышла замуж за человека, Кло…
        - Не произноси его имя. Я хочу умереть, не услышав его. Он - безымянное нечто, противное арду.
        - В общем, твоя безымянная дочь родила от своего «безымянного нечто» ребенка.
        - Орма сказал нам…
        - Орма солгал.
        - Мне следовало бы тебя убить.
        - Лучше бы ты взял меня с собой. Могу пригодиться в назревающем конфликте.  - Я драматично развела руками; алое платье походило на зияющую рану в укутанном снегом склоне.  - Смешение кровей подарило мне удивительные способности, которыми не обладают ни драконы, ни люди. Я могу мысленно связываться с другими полукровками, могу направлять их на расстоянии силой мысли. Умею вызывать видения и материнские воспоминания. Откуда, как ты думаешь, я узнала, кто ты такой?
        У Имланна раздувались ноздри, хотя я не могла понять, настроен ли он скептически или заинтригован. Позади, в пещере, Киггс осторожно продвигался вперед, медленно и тихо готовясь к нападению.
        - Я знаю все о заговоре,  - добавила я, чувствуя, как важно сейчас не закрывать рта.  - Знаю, что прямо сейчас дома начинается переворот.
        Имланн вздыбил шипы, как будто его встревожила моя осведомленность. Значит, угадала? На меня волной нахлынуло отчаяние, но я продолжала:
        - Ты убил ардмагара и половину королевской семьи, надвигается война. Но Горедд не настолько слаб, чтобы вы могли просто войти сюда, как к себе домой. Вам понадобится моя помощь.
        Имланн фыркнул; из ноздрей его, извиваясь, поднимался дымок.
        - Ложь. Я знаю, ты уже обманывала меня раньше. Не стоило так хвастаться. Даже если я поверю в твои силы, ты верна маленькому принцу, который прячется в пещере. Какая «удивительная способность» тебе поможет, когда я наклонюсь и зажарю его? Теперь у меня уже довольно огня.
        Я открыла рот, и тут раздался такой звук, будто настал конец света.
        Издавала его не я, хотя до меня сей факт дошел невероятно медленно. Это Ларс, подкравшись слева, заиграл на своей огромной военной волынке, гудя, визжа и изрыгая музыкальные проклятия в адрес зари. Имланн мотнул головой в сторону звука, и тут с другой стороны на него прыгнула темная фигурка, взобралась по шее и всеми конечностями стиснула еще мягкое горло. Дракон затряс шеей, но Абдо держался крепко - настолько крепко, что Имланн не смог плеваться огнем.
        - Киггс! Пора!  - крикнула я, но он уже воткнул меч в лапу, которая держала Глиссельду.
        Имланн булькнул и рефлекторно поджал лапу. Как раз в тот момент я добежала до Киггса, и вдвоем мы откатили Глиссельду в сторону. Я помогла всхлипывающей принцессе спуститься по камням к входу в пещеру, а тем временем Киггс, не зная меры, ткнул мечом и в другую ногу. Дракон ударил его так, что Киггс долетел до нас и грохнулся на спину, выбив из легких весь воздух. Глиссельда подбежала к нему.
        Пахнуло горячим сернистым ветром. Я подняла голову и увидела, как Имланн поднялся с холма. Абдо все еще цеплялся за его шею. У меня вырвался крик, но я ничего не могла поделать. Мальчишка не мог спрыгнуть в воздухе, он разбился бы. Дракон, лениво кружа, двинулся обратно к нам. Если он восстановился настолько, чтобы летать, то Абдо уже не удержать его пламя в горле. Он летел испепелить нас.
        - Назад!  - заорала я Глиссельде и Киггсу, толкая их к пещере.  - Как можно дальше!
        - Ва… ваше вранье нас спасло!  - выдавил Киггс, все еще не оправившись от падения.
        Мое вранье. Конечно.
        - Скорее! Бегите!  - поторопила я.
        Что-то огромное с криком рассекло небо прямо над нами. Я подняла голову, увидела, как к Имланну мчится Орма, и разрыдалась от облегчения.
        34

        Имланн отступил, поджав хвост, но только для вида. Он почти позволил Орме себя поймать, а потом извернулся в небе и схватил его. Они вцепились друг другу в крылья и рухнули вниз, но перед самой землей сумели выбраться из вражеских когтей, едва не задев кроны деревьев. Спиралью взвились вверх, ища возможности атаковать. Имланн изверг струю пламени - Орма, что немаловажно, огнем не плевался.
        Он заметил Абдо и не хотел его задеть. Меня охватил восторг от того, как это по-человечески, и отчаяние от того, как это глупо.
        Мальчик помешает Орме не только дышать огнем, но и откусить Имланну голову. Единственной его надеждой оставалась возможность сбить отца, но тот был на добрую четверть крупнее. Задача нелегкая, и Абдо все равно мог бы погибнуть.
        Что-то огромное и темное поднялось в небо над городом и теперь стремительно приближалось к сражающимся. Это был еще один дракон, но узнать его мне не удалось. Облетев вокруг яростных противников на безопасном расстоянии, он не стал помогать ни тому, ни другому, просто смотрел и ждал.
        Позади меня Киггс тихо спросил Глиссельду:
        - Тебе больно?
        - Кажется, может быть сломано ребро, Люциан. Но… ардмагар правда умер?
        - Она блефовала. Я уже видел, как она это делает. У нее особый талант.
        - Иди и приведи ее, будь добр. Она стоит в снегу в бальных туфлях и вот-вот отморозит ноги.
        До того момента я и не осознавала, как страшно замерзла. У меня ведь даже плаща не было. Киггс подошел ко мне, но я не отрывала взгляда от разворачивающейся в небе битвы. Имланн с каждым броском отодвигался дальше на восток; если так пойдет, скоро они будут биться прямо над городом. Если Орма не желал рисковать жизнью одного маленького мальчика, не станет же он бросать противника на здания, полные людей? Я еще сильнее пала духом.
        Загудели колокола собора, вызванивая мелодию, которую город не слышал сорок лет: ард-сигнал. «Драконы! Все в укрытия!»
        - Фина,  - сказал Киггс.  - Идемте внутрь.
        Драконы отлетели уже настолько, что из пещеры их не было бы видно, поэтому я отступила от него, еще глубже утонув в снегу. Киггс шагнул следом и положил руку мне на плечо, словно собирался потащить за собой, но взгляд его тоже был прикован к полыхающему небу.
        - Кто этот третий дракон?
        Я подозревала, что знаю, но у меня не было сил объяснять.
        - Летает без дела,  - продолжил Киггс.  - Если бы это был посольский дракон, он бы, наверное, помог вашему учителю.
        Это последнее слово покоробило меня. Вообще-то, я ожидала, что он скажет «дяде». Ведь правда просвистела прямо у него перед носом, а он не мог или не хотел в нее поверить. Киггс предложил мне выход, путь назад, возможность снова казаться нормальной, и искушение было велико. Было бы так просто не поправить его, смолчать. Просто поддаться.
        Но я поцеловала его, я сказала правду, и я стала другой.
        - Он мой дядя,  - произнесла я громко, чтобы Глиссельда тоже точно услышала.
        Киггс не отпустил мою руку, но его ладонь, казалось, обратилась в дерево. Он обернулся к кузине, но ее лица мне было не видно.
        - Фина, не шутите так. Вы нас спасли. Все кончено.
        Я уставилась на него и не отводила взгляд, пока он не посмотрел мне в глаза.
        - Если уж вы собираетесь требовать от меня правды, то по крайней мере будьте любезны в нее верить.
        - Этого не может быть. Так не бывает.  - Он осекся и покраснел до самых ушей.  - В смысле, то, что собиралась сделать тетя Дион… Такое, да, бывает. Наверное. Иногда.
        Мне вдруг пришло в голову, что ее к этому тоже подтолкнула леди Коронги.
        - Но чтобы у них было потомство - это уж совсем невозможно,  - продолжал Киггс упорно.  - Ведь это же как кошки и собаки!
        - А как же лошади и ослы?  - парировала я. От ледяного ветра на глазах стояли слезы.  - Это возможно.
        - Что ты сказал про мою маму, Люциан?  - раздался вдруг дрожащий голос Глиссельды.
        Киггс не ответил. Он отпустил мою руку, но остался стоять рядом. Вдруг глаза у него округлились, я посмотрела в ту же сторону, и как раз вовремя: Орма едва успел взмыть вверх после падения, снеся хвостом трубу и крышу таверны. Через мгновение до наших ушей долетел грохот и крики испуганных горожан.
        - Святые на Небесах!  - Я и не заметила, как Глиссельда подошла к нам сзади, стискивая бок.  - Почему тот другой ему не поможет?
        «Тот другой», кстати, лениво скользил в нашу сторону. Он все увеличивался и увеличивался в небе, пока наконец не приземлился ниже по склону холма. Порыв пахнущего серой ветра оттолкнул нас на шаг назад. Дракон вытянул змеиную шею, а потом повторил трансформацию Имланна в обратном порядке: свернулся, остыл и сжался в человека. Скоро в снегу, потирая руки, стоял совершенно обнаженный Базинд.
        - Саар Базинд!  - закричала я, хоть и понимала, насколько бесполезна моя ярость.  - Если вы не поможете, Орму убьют. Сейчас же перекиньтесь обратно!
        Тут я встретила его глаза и застыла на месте. Пробираясь по снегу плавными, отточенными движениями, он смотрел на меня пронзительным и ясным взглядом. Смахнув жидкие волосы с глаз, Базинд сказал:
        - Этот поединок не имеет ко мне никакого отношения, Серафина. Я собрал всю необходимую информацию о твоем дяде и теперь могу отправляться домой.
        Я уставилась на него с отвисшей челюстью.
        - Вы… вы из…
        - Из Совета цензоров, да. Мы регулярно тестируем твоего дядю, но его непросто подловить. Обычно он все замечает и саботирует проверку. На этот раз ему помешала излишняя эмоциональность на нескольких фронтах сразу, и он ослабил бдительность. Впрочем, ардмагар уже приказал Орме записаться на иссечение, чем избавил меня от необходимости доказывать, что оно ему нужно.
        - Что Орма такого сделал?  - спросила Глиссельда у меня за спиной. Я обернулась. Она стояла на каменном выступе с удивительно царственным видом. Небо за ее спиной расцветало розовым и золотым.
        - Неоднократно предпочел племянницу-полукровку своему собственному народу,  - скучным тоном начал Базинд.  - Проявил несколько чувств, по степени интенсивности превышающих допустимые нормы, в том числе любовь, ненависть и горе. Даже сейчас он терпит поражение в битве, когда легко мог бы победить, из соображений безопасности человеческого ребенка, которого даже не знает.
        Пока Базинд говорил, Орма врезался спиной в колокольню собора, обрушив крышу. Обломки шифера и дерева посыпались на колокола, превратив в какофонию ард-сигнал, который все еще звенел в церквях по всему городу.
        - Я дам ему политическое убежище,  - заявила Глиссельда, скрестив руки на груди.
        Базинд поднял бровь.
        - Он громит ваш город.
        - Он сражается с предателем своего народа. Имланн пытался убить ардмагара!
        Базинд пожал костлявыми плечами.
        - Честно говоря, это меня ни капли не заботит.
        - Вам все равно, продолжится ли мир?
        - Мы, цензоры, старше мирного соглашения, мы будем существовать еще долго после того, как оно развалится.
        Он опустил взгляд, кажется, только-только заметив, что обнажен, и двинулся ко входу в пещеру. Киггс попытался преградить ему путь, Базинд закатил глаза.
        - Это нелепое тело замерзло. Там на полу лежит одежда. Подайте мне ее.
        Киггс без возражений сделал, как ему было сказано. Я подивилась его послушанию, а потом поняла, откуда оно взялось. Одежда ведь принадлежала леди Коронги. Базинд натянул платье, ворча, что оно слишком узко. Иных возражений по поводу наряда у него не было, и он поплелся к тайному ходу. Никто не пытался его остановить.
        - Люциан!  - окликнула Глиссельда.  - Не дай ему уйти. Я не уверена в его намерениях.
        - Туннели оцеплены. Его задержат прежде, чем он успеет что-нибудь натворить.
        Если бы только это было правдой. Он уже натворил - своим бездействием. Я снова обратила взгляд к небу, где моему дяде приходилось все туже. Даже если он выживет, его отправят обратно в Танамут и будут копаться в его мозгу. Думать об этом было невыносимо.
        Его отец снова одолевал, и на этот раз Орма не смог вовремя оправиться. Его шкура загорелась. Искрой пронесясь по небу, он снес мост Волфстут и с грохотом ушел под воду.
        Над рекой взвилось облако пара.
        Я зажала рот ладонью. Имланн взвился ввысь с торжествующим криком, пуская победные струи пламени. Его чешуя сияла в восходящем солнце.
        Настал День соглашения. Обычно мы, гореддцы, поднимали тост за первый луч и кричали: «Войны с драконами остались в прошлом!» А в этом году все высыпали на улицы и смотрели, как у них над головами драконы воюют друг с другом.
        Крики еще слышались, но это были не вопли горожан - не та высота. Внезапно до меня дошло, что темные точки в небе на юге, которые я приняла за птиц, летят слишком быстро и по размеру уже совсем не походят на птиц.
        Эскар и ее пти-ард вернулись.
        Дракон Имланн, мой дед по материнской линии, не пытался сбежать, но и сдаваться не подумал. Он стремглав бросился на приближающихся драконов.
        Огнедышащий, ревущий, безнадежно обреченный безумец.
        В облике леди Коронги он был безжалостным и расчетливым хитрецом. Он пытался убить всю королевскую семью и своего ардмагара; быть может, собственного сына он все же убить сумел. Его последнее нападение было просто-напросто самоубийством. И все же, глядя на него, объятого воинственной яростью, на то, как он хлещет хвостом и щелкает зубами, словно готовый само небо разорвать в клочья, я почувствовала, как в груди поднимается ужасная печаль. Он был отцом моей матери. Выйдя замуж за моего папу, она разрушила его жизнь так же, как и свою. Но в конце концов разве ее упрямство так уж отличалось от его обреченной на провал атаки? Разве она не пошла точно так же против неизбежного?
        В одиночку Эскар не смогла его одолеть. Три дракона вместе подожгли Имланна, и даже после этого он оставался в воздухе еще так долго, что в это трудно было поверить. Когда Эскар наконец обезглавила его, это больше походило на милосердную казнь, чем на победу в битве. Я проводила взглядом тело деда, которое рухнуло с небес по спирали, сияя, словно комета, и разрыдалась.
        Церковные колокола теперь звонили пожар - в южной части города начал подниматься дым. Даже мертвый, Имланн продолжал приносить разрушения.
        Я повернулась обратно к пещере. В глазах щипало, лицо и руки онемели от холода, в груди царила кошмарная пустота. Киггс и Глиссельда стояли рядом; оба тревожно глядели на меня, но пытались не подавать вида. В тени за ними застыл Ларс, про которого я почти забыла, и стискивал свою волынку так, что побелели костяшки.
        - Фина,  - сказал он, когда мы встретились взглядами.  - Что с Абдо?
        Дракона, на котором он сидел, подожгли и обезглавили. Я не видела никакой надежды.
        - Я не могу его искать, Ларс,  - сказала я. Одна мысль о том, чтобы мысленно потянуться к руке Абдо и не найти ее, привела меня в ужас.
        - Не мошешь или не хочешь?
        - Не стану!
        Ларс сердито нахмурился.
        - Нет, станешь! Ты ему долшна! Он фсе са тебя отдал, бес расдумий! Спустился по стене, прыгнул на дракона, сделал все, что ты просила, и еще больше. Найди его.
        - А если его там нет?
        - Сначит, ты найдешь его на Небесах. Но найдешь.
        Кивнув, я по снегу направилась к Ларсу.
        Киггс и Глиссельда изумленно расступились, давая мне пройти.
        - Подержи меня, хорошо?  - попросила я Ларса. Он молча обнял меня свободной от волынки рукой и дал мне опустить голову ему на грудь. Я закрыла глаза и потянулась.
        Абдо нашелся сразу. Он был в сознании и почти невредим и сидел на чем-то вроде острова посреди реки. Я напрягла мысленный взгляд, чтобы рассмотреть его внимательней. Абдо помахал мне рукой, улыбаясь сквозь слезы, и только тогда я поняла, что за остров держал его на плаву.
        Это был Орма.
        «Абдо, этот дракон жив или мертв?» - воскликнула я, но Абдо не ответил. Быть может, он и сам не знал. Я сделала круг. Грудь Ормы поднялась… он что, вдохнул? Вдоль берега толпились люди, крича и размахивая факелами, но они были слишком напуганы, чтобы приблизиться. Вдруг их накрыла тень, и горожане с воплями разбежались. Эскар приземлилась на берегу и выгнула шею, потянувшись в реку, к дяде.
        С огромным усилием он поднял голову и коснулся ее носа.
        - Абдо жив,  - прохрипела я, вернувшись.  - Он в реке вместе с дядей Ормой. Наверное, перепрыгнул в воздухе с одного дракона на другого.
        Ларс стиснул меня в объятиях и поцеловал в макушку, но потом опомнился и умерил восторг.
        - А твой дядя?
        - Двигается. Ранен. Эскар там, она позаботится о нем.  - По крайней мере, я на это надеялась. Правда ли она порвала с цензорами? Ведь это ее стараниями дядя стал нянчиться с Базиндом. Могла она не знать, кто он такой? Колет Ларса весь промок от моих слез.
        Вдруг я почувствовала на плече руку. Принцесса Глиссельда протягивала мне платок.
        - Это и есть твои удивительные способности?  - тихо спросила она.  - Ты умеешь видеть друзей на расстоянии? Ты так меня нашла?
        - Она мошет видеть только других полудраконов,  - сказал Ларс чуточку слишком ревниво.
        - Есть еще полудраконы?  - прошептала Глиссельда, широко распахнув голубые глаза.
        - Мис,  - сказал Ларс.  - То есть я сам.
        Принцесса медленно кивнула, задумчиво нахмурив брови.
        - И тот мальчик-порфириец. Вы же о нем говорите, правильно?
        Киггс растерянно ходил по кругу и качал головой.
        - В одного я еще мог бы поверить, но три?!
        - Четыре, считая даму Окру Кармин,  - сказала я устало и подумала, что можно и про всех остальных заодно сказать, хотя у меня было ощущение, что даме Окре это не понравится.  - Всего может быть семнадцать, если я смогу понять, где они.
        Восемнадцать, если найду Джаннулу - или она найдет меня.
        На лице Глиссельды появилось изумление, но Киггс стиснул зубы, словно отказываясь верить.
        - Вы слышали, как Базинд назвал Орму моим дядей,  - сказала я ему.  - Помните, вы думали, что я в него влюблена? Помните, как устали гадать? Вот вам ваше объяснение.
        Киггс упрямо тряхнул головой.
        - Я просто не могу… У вас красная кровь. Вы смеетесь и плачете так же, как обычный…
        Ларс словно стал еще выше и навис надо мной, защищая. Я успокаивающе положила ладонь ему на руку и мысленно сказала: «Пора. Я справлюсь».
        Принц и принцесса, не отрываясь, смотрели, как я развязываю многочисленные тесемки и подтягиваю рукава. Я протянула им обнаженную руку; блики солнечного света заиграли на серебряной чешуе.
        Дул ледяной ветер. Никто не говорил ни слова.
        Киггс с Глиссельдой все не шевелились. Я не смотрела на их лица - не хотелось видеть все синонимы отвращения, которые на них, должно быть, отражались. Снова завязав рукав, я сглотнула огромный ком в горле и прокаркала:
        - Надо вернуться в замок и узнать, кто еще выжил.
        Принц и принцесса вздрогнули, словно очнувшись от страшного сна, и поспешили в пещеру впереди всех, чтобы я с ними не поравнялась. Ларс обнял меня за плечи. Всю дорогу обратно в замок я опиралась на него, рыдая наполовину об Орме, наполовину о себе.
        35

        Вернувшись, мы застали весь дворец в лихорадочных поисках Глиссельды; никто, кроме нас, не знал, куда она подевалась. Она вышла из туннелей усталой, замерзшей, перепуганной девочкой, но за считанные секунды, еще даже не услышав о судьбах матери и бабушки, снова обрела свою царственность и стала успокаивать паникующих придворных и встревоженных высоких гостей.
        Принцесса Дион не пережила ночь. Королева держалась, но едва-едва. Глиссельда поспешила наверх, к постели бабушки.
        Киггс направился прямо к стражам, чтобы выслушать отчеты и убедиться, что они слаженно перешли к дневным обязанностям. Базинда задержали; решив, что того не помешает хорошенько допросить, принц поспешил к саару.
        Ларс и я оказались предоставлены самим себе. Не говоря ни слова, он взял меня за руку и повел через многочисленные коридоры и переходы к какой-то двери. На стук нам открыл Мариус, слуга Виридиуса. Его хозяин из глубины покоев крикнул:
        - Еще даже солнце не встало, какой собачий сын там ломится?
        - Солнце встало, господин,  - сказал Мариус устало, закатив глаза, и жестом пригласил нас заходить.  - Это всего лишь Ларс и…
        На пороге спальни, опираясь на две трости, появился Виридиус. При виде нас выражение его лица смягчилось.
        - Простите, дорогие мои. Вы разбудили старика не на той стороне кровати.
        Ларс, практически державший меня в вертикальном положении, произнес:
        - Ей нушно где-то поспать.
        - А что не так с ее собственными покоями?  - спросил Виридиус, убирая для меня со своего дивана подушки и халат.  - Сядь, Серафина, ты ужасно выглядишь.
        - Принцесса и принц уснали о ее истинном происхошдении,  - сказал Ларс, положив руку на плечо старика.  - Нелься, чтобы ей пришлось в этом расбираться, не отдохнуф ф тишине, фдали от фсех.
        Мариус пошел устраивать мне постель в солярии, но я заснула прямо на диване.
        Весь день прошел в дреме, я выныривала из сна и проваливалась обратно. Виридиус и Ларс никого не пускали и ничего не спрашивали.
        На следующее утро, проснувшись, я обнаружила, что на краешке моего импровизированного ложа сидит Ларс.
        - Сдесь была принцесса,  - сообщил он.  - Она хочет, чтобы мы пришли ф кабинет королефы, когда ты соберешься. Са этот день много фсего происошло.
        Я сонно кивнула. Он взял меня под руку, и мы отправились туда вместе.
        Принцесса Глиссельда оккупировала массивный письменный стол своей бабушки. Перед ней полукругом стояло восемь стульев - большинство были уже заняты. Киггс сидел за ее левым плечом, просматривая сложенное письмо. Когда мы с Ларсом вошли, он бросил взгляд на дверь, но головы не поднял. Справа от принцессы, словно серая тень, стоял у окна мой отец. Он слабо улыбнулся. Я кивнула ему и вслед за Ларсом села на свободное место, рядом с дамой Окрой Кармин.
        Из-за ее пышной груди выглянул Абдо и помахал мне рукой.
        Остальные стулья занимали регент Самсама, граф Песавольта из Ниниса, посол Фульда и ардмагар. Регент в своих строгих черных одеждах и с серебряными волосами до плеч был разительно не похож на графа Песавольту, пухлого, розовощекого и лысого, но лица у обоих были одинаково кислые. Ларс рядом со мной горбился, будто пытаясь сделаться меньше, и бросал осторожные взгляды на регента.
        Принцесса Глиссельда сложила маленькие ладони на столе перед собой и прочистила горло. Она была одета в белое и носила на голове диадему первой наследницы престола; ее буйные кудри были убраны золотой сеткой. Такая, казалось бы, миниатюрная, она все же словно наполняла комнату светом.
        - Моя мать умерла, а бабушка очень больна. По закону я стала первой наследницей. Недееспособность королевы - да явится за ней святой Юстас как можно позже - заставляет меня говорить, принимать решения и действовать от ее имени.  - Регент и граф Песавольта, ворча, поерзали на сиденьях. Глиссельда приказала: - Советник Домбей! Прецедент!
        Мой отец откашлялся.
        - Когда с королевой Фавонией Второй случился удар, принцесса Аннет исполняла обязанности королевы, пока та не оправилась. Горедд не поставит вашу волю под сомнение, ваше высочество.
        - Вам всего пятнадцать,  - сказал граф Песавольта с улыбкой на круглом лице и сталью в глазах.  - При всем моем почтении…
        - Королеве Лавонде было только семнадцать, когда она подписала соглашение,  - вдруг произнес Комонот. Он сидел, положив руки на колени; каждый палец унизывало по нескольку квигских колец. Они сверкали на фоне его темно-синего одеяния, словно маленькая гора сокровищ.
        - Молодость не извиняет ее глупости,  - сказал регент, сверкая глазами из-за узкого носа.
        Комонот не удостоил эту реплику ответом, он обращался только к Глиссельде.
        - Она была уже самой настоящей королевой. Она была матерью. Добралась до перевала Халфхарт сквозь страшную снежную бурю в сопровождении всего лишь двух пастушек из селения Дьюком. Я предполагал, что ни одно рациональное существо не отважится двинуться в путь в такую погоду, так что даже не перекинулся в саарантрас, чтобы приветствовать ее. Разведчики привели ее к нам в пещеру. Мы все уставились на эту крошечную, полузамерзшую девочку, вокруг которой взвивалась метель, не зная, что думать, пока она не откинула меховой капюшон и не опустила шерстяной платок с лица. Она посмотрела мне в глаза, и я понял.
        После долгой паузы Глиссельда наконец спросила:
        - Что вы поняли, ардмагар?
        - Что встретил равную себе,  - ответил Комонот серьезно, захваченный воспоминанием.
        Глиссельда кивнула ему, слегка улыбнувшись. Потом протянула руку Киггсу, и тот передал ей сложенный лист пергамента.
        - Сегодня утром мы получили письмо. Посол Фульда, прошу вас, не могли бы вы прочесть его вслух?
        Посол выудил из жилета очки и зачитал:


        Мы, нижеподписавшиеся, заявляем, что со вчерашнего дня Керама находится под нашей властью. Мы объявляем себя законными правителями Танамута, всех его земель и войск, пока нас, в свою очередь, не сместят насильственным путем.
        Предатель Комонот еще жив. Он разыскивается за совершение преступлений против драконов, включая (среди прочего): заключение союзов и соглашений против воли Кера, негативно влияющих на наши ценности и образ жизни; излишнюю эмоциональность; братание с людьми; потворство извращениям; попытки изменить основу нашей драконьей природы и сделать нас более похожими на людей.
        Мы настаиваем на его немедленном возвращении в Танамут. Невыполнение этого требования будет считаться равносильным объявлению войны. Признайте, гореддцы, вы не в том положении, чтобы воевать. Мы ожидаем, что вы поступите в соответствии со своими интересами. У вас есть три дня.

        - Подписано десятью генералами,  - закончил посол Фульда, снова сворачивая лист.
        Ардмагар открыл рот, но Глиссельда жестом заставила его замолчать.
        - Будучи моей гувернанткой, дракон Имланн внушал мне, что Горедд силен, а драконы слабы и деморализованы. Я верила в это, пока не увидела своими глазами, как они сражаются. Орма уничтожил мост Волфстут и сбил колокольню собора святой Гобнэ. Там, где упал Имланн, сгорел целый квартал. Насколько страшнее были бы разрушения, если бы они сражались с нами, а не друг с другом? От дракомахии остались одни воспоминания. Боюсь, мятежники правы: в одиночку мы против драконов не выстоим. Как бы я ни восхищалась вами, ардмагар, вам придется убедить меня не отдавать вас им.
        Она повернулась к Фульде.
        - Господин посол, поднимутся драконы на защиту своего ардмагара?
        Фульда поджал губы, размышляя.
        - Пока Комонот жив, передача власти неправомерна. Кто-то, возможно, пойдет против мятежников по одной только этой причине, но подозреваю, что старшее поколение в значительной степени будет симпатизировать их целям.
        - Я бы с этим поспорил,  - вмешался ардмагар.
        - Молодежь, в свою очередь,  - продолжал Фульда,  - скорее всего, продолжит поддерживать мир. Ситуация может превратиться в войну между поколениями.
        - Инфанта!  - воскликнул регент Самсама, тряся костлявым пальцем, словно укоряя ее.  - Уж не собираетесь ли вы предоставить этому созданию политическое убежище? Мы уже натерпелись унижения от того, что ваша благородная бабушка - да пройдет святой Юстас мимо ее постели - вела с ним переговоры. Не оказывайте ему милостей - его собственный народ желает его смерти.
        - Вы ввяжете страну - и вместе с ней все невинные Южные земли - в гражданскую войну Танамута,  - подчеркнуто медленно произнес граф Песавольта, барабаня пальцами по необъятному животу.
        - Если позволите,  - вставил мой отец,  - в соглашении есть пункт, запрещающий Горедду вмешиваться во внутренние дела драконьего племени. Мы не имеем права соваться в их гражданскую войну.
        - Вы связали нам руки, ардмагар.  - Глиссельда сардонически скривила аккуратные розовые губы.  - Нам пришлось бы нарушить ваше собственное соглашение, чтобы спасти вас.
        - Возможно, нарушить соглашение придется, чтобы спасти само соглашение,  - сказал ардмагар.
        Глиссельда обратилась к представителям Ниниса и Самсама.
        - Вы высказались за передачу Комонота. Если я решу, что не могу этого сделать, если дело дойдет до войны между Гореддом и драконами, могу я рассчитывать на вас? Если не на вашу помощь, то хотя бы на то, что вы не пойдете против нас, увидев, что мы ослабли?
        Регент Самсама сделался бледен и хмур, граф Песавольта замычал и захмыкал. Наконец оба пробормотали если и не «да», то что-то близкое к этому.
        - По соглашению Горедда с Нинисом и Самсамом рыцари были изгнаны из всех Южных земель,  - продолжала Глиссельда, не отводя от них стального взгляда холодных голубых глаз.  - Я не стану рисковать, развязывая войну, если мы не сможем возродить дракомахию. Это означает пересмотр договора.
        - Ваше высочество,  - сказал мой отец,  - по слухам, многие самсамские и нинисские рыцари укрылись в Форте Заморском, на острове Паола. Их драконоборцы могут оказаться более дееспособны, чем наши. Пересмотр договора позволит рыцарям всех трех стран сотрудничать.
        Принцесса задумчиво кивнула.
        - Я хотела бы, чтобы вы помогли составить этот документ.
        - Почту за честь,  - поклонился отец.
        Регент Самсама выпрямился и вытянул тощую шею, словно стервятник.
        - Если это означает, что мы сможем вернуть из ссылки наших доблестных рыцарей, возможно, Самсам пожелает обсудить возможность подписания пакта о ненападении.
        - Нинис никогда не объединится с драконами против Горедда,  - поспешно объявил граф Песавольта.  - Мы будем с вами, само собой!
        Глиссельда насмешливо кивнула. За ее спиной Киггс с подозрением прищурился. Правители Ниниса и Самсама заерзали бы на стульях, если бы понимали, какое пристальное внимание будет на них направлено.
        - Теперь, наконец, о вас,  - сказал принцесса, изящным жестом указав на собравшихся полудраконов.  - У нас здесь бесстрашный мальчик-драконоборец, который вцепился саару в горло, механик, который умеет проектировать сложные военные машины…
        - И музыкальные инструменты,  - пробормотал Ларс.
        - …женщина, способная нутром предсказывать ближайшее будущее, и девушка, которая, возможно, сумеет найти нам еще больше таких же необычайных талантов.  - Глиссельда тепло мне улыбнулась.  - По крайней мере, ты сказала, что есть и другие. Они все такие же талантливые?
        Я едва не сказала, что я не знаю, но мне вдруг пришло в голову, что это не так. Если вдуматься, я с самого начала знала, чего ожидать от этих трех: Абдо всегда карабкался и кувыркался, Ларс строил беседки и мосты, дама Окра вырывала сорняки раньше, чем они прорастали. Каждый из моих гротесков занимался своим собственным делом. Пеликан смотрел на звезды. Пудинг был полновесным чудовищем. Джаннула - если я когда-нибудь осмелюсь ее искать - с легкостью могла залезать ко мне в голову и, быть может, не только ко мне.
        - Думаю, все вместе мы будем способны на очень многое,  - сказала я.  - И мне кажется, что я смогу найти остальных, если буду искать. Я и сама хотела этим заняться.
        - Займись,  - кивнула Глиссельда.  - Если тебе что-то нужно - лошади, воины, деньги - скажи Люциану, и он все сделает.  - Она кивнула кузену, и тот кивнул в ответ, но в мою сторону не посмотрел.
        Тут регент не утерпел.
        - Прошу прощения, ваше высочество, но кто все эти люди? С послом графа Песавольты я знаком, а остальные? Неотесанный горец, дитя из Порфирии, и эта… эта женщина…
        - Моя дочь Серафина,  - сказал папа с суровым видом.
        - О, конечно, теперь все ясно!  - воскликнул регент.  - Принцесса, что происходит?
        Принцесса Глиссельда открыла рот, но не произнесла ни слова.
        Это секундное колебание открыло мне глаза. Ей было стыдно - за меня, за всех нас. Мы были предметом сотен сальных шуток. Как можно говорить с правителем другой страны о таких гадостях?
        Я встала, готовая избавить ее от унижения. Мой отец подумал о том же и первым нашел слова:
        - Моя жена была из сааров. Моя возлюбленная дочь - наполовину дракон.
        - Папа!  - воскликнула я. В сердце смешались ужас, благодарность, печаль и гордость.
        - Инфанта,  - выпалил регент, вскакивая на ноги.  - Клянусь святым Виттом, какая противоестественная мерзость. Это же бездушные твари!
        Граф Песавольта фыркнул.
        - Не могу поверить, что вы беспокоились о нашей верности, но этим существам доверились сразу же. Откуда вы знаете, за кого они будут сражаться - за драконов или за людей? Мой посол уже, похоже, готова предпочесть Горедд Нинису. Наверняка это не последнее ее предательство.
        - Я выбираю то, что правильно,  - прорычала дама Окра,  - и жду от вас того же, сэр.
        Комонот повернулся к правителям Ниниса и Самсама с горящими глазами, но в голосе его звучала спокойная уверенность:
        - Разве вы не видите, что это больше не противостояние драконов и людей? Мы теперь делимся на тех, кто считает, что мир нужно сохранить, и тех, кто хочет вести войну, пока одна из сторон не будет полностью уничтожена. Многие драконы понимают преимущества мирного соглашения. Они присоединятся к нам. Молодежь воспитана на мирных идеалах, она не подчинится древним генералам, которые только и хотят, что вернуть свои сокровища и охотничьи угодья.
        Он повернулся к Глиссельде и махнул рукой в сторону неба.
        - От вас мы, драконы, узнали, что сила - в единстве. Нет нужды бороться со всем светом в одиночку. Давайте постоим за мир вместе.
        Принцесса Глиссельда встала, обошла огромный дубовый стол и обняла Комонота, рассеивая последние сомнения. Она не передаст его генералам. Мы будем воевать за мир.
        36

        Заседание окончилось. Регент и граф Песавольта моментально исчезли из кабинета. Глиссельда с Киггсом тут же склонились друг к другу, планируя, как лучше всего начать совет в полдень. Принцесса смущенно улыбнулась кузену.
        - Ты был прав: Нинис и Самсам плохо восприняли новости. Я надеялась, что смогу все сделать как надо, но следовало все-таки поговорить с ними отдельно. Злорадствуй, если хочешь.
        - Вовсе нет,  - сказал Киггс мягко.  - Инстинкт тебя не подвел. В конце концов они бы все равно узнали о полудраконах и обвинили нас в двуличности. Они остынут.
        Я пялилась на затылок принца так, будто это могло помочь мне понять, свыкся он сам с этой мыслью или нет. Судя по его нежеланию смотреть на меня, ответ был отрицательным. Я оторвала взгляд и оставила их обсуждать стратегии.
        Отец ждал меня в коридоре, скрестив руки на груди и беспокойно переводя взгляд. Увидев меня, он протянул руку. Я взяла ее в свою, и мы постояли в тишине.
        - Прости,  - сказал он наконец.  - Я жил в этой тюрьме так долго, что… Вдруг почувствовал, что больше не могу этого выносить.
        Я сжала его ладонь и отпустила.
        - Ты просто сделал то, что я сама собиралась сделать. Что теперь? Что бывает в гильдии адвокатов с адвокатами, которые нарушают закон?  - У него была жена и еще четверо детей. Я не решилась открыто спросить, лишатся ли они кормильца.
        Он безрадостно улыбнулся.
        - Я шестнадцать лет строил свою защиту.
        - Простите,  - раздалось слева от меня, и мы, обернувшись, увидели Комонота. Он кашлянул и потер подбородок унизанной драгоценностями ладонью.  - Так это ты… тот… тот человек, с которым сбежала безымянная… то есть Линн, дочь Имланна?
        Папа сухо поклонился.
        Комонот подошел ближе, осторожно, будто кошка.
        - Она бросила дом, свой народ, свои исследования, все. Ради тебя.  - Своими толстыми пальцами он ощупал папино лицо: левую щеку, правую, нос, подбородок. Мой отец терпел все это с каменным видом.
        - Что ты такое?  - произнес ардмагар неожиданно резко.  - Не маньяк-извращенец. На севере тебя знают как бесстрастного истолкователя соглашения, тебе это известно? Ты защищал драконов в суде, когда никто другой за это не брался. Не думай, что мы не заметили. И все же именно ты увел одну из наших дочерей.
        - Я не знал,  - хрипло выдавил отец.
        - Да, но она-то знала.  - Комонот озадаченно положил ладонь на отцову лысеющую макушку.  - Что же она в тебе видела? И почему этого не вижу я?
        Папа высвободился, поклонился и пошел прочь. На одно мимолетное мгновение в его печально опущенных плечах мне открылось то, чего не сумел заметить Комонот: ядро порядочности; тяжесть, которую он так долго носил в себе; бесконечные попытки поступать правильно среди последствий необратимого зла; скорбящего мужа и испуганного отца; того, кто написал все эти песни о любви. Впервые я по-настоящему поняла.
        Комонота, казалось, не удивило поспешное бегство отца. Он взял меня под руку и громко прошептал мне на ухо, как маленький ребенок:
        - Твой дядя сейчас в лазарете семинарии.
        У меня отвисла челюсть.
        - Он что, перекинулся?
        Ардмагар пожал плечами.
        - Не желал подпускать к себе врачей-сааров. Кажется, он считает, что они тут же стали бы копаться у него в мозгу. В любом случае, завтра его здесь уже не будет.
        Я отстранилась.
        - Базинд увезет его на иссечение?
        Комонот облизал пухлые губы, как будто, чтобы понять мою горечь, ему нужно было попробовать ее на вкус.
        - Вовсе нет. Я помиловал Орму… хотя, конечно, цензоры не станут подчиняться приказам изгнанного ардмагара. В полночь Эскар его увезет, и даже мне неизвестно куда. Возможно, вы еще очень долго не увидитесь.
        - Не говорите мне, что вы теперь оправдываете эмоциональные извращения!
        В его остром взгляде блеснул ум, которого я раньше не замечала.
        - Не оправдываю, но, возможно, теперь лучше понимаю скрытые нюансы. Я думал, что знаю, чему нам, драконам, следует учиться, а чему нет, но теперь мне очевидно, что моя позиция устарела. В своих суждениях я окаменел так же, как те старые генералы, что украли мою страну.
        Ардмагар потянулся к моей руке, поднял ее и положил себе на шею. Я попыталась освободиться, но он крепко сжал ее и сказал:
        - Поскольку я сомневаюсь, что ты согласишься укусить меня за загривок, пусть это означает, что я признаю тебя моей наставницей. Я буду слушать и, если сумею, учиться.
        - Я постараюсь быть достойной вашего уважения,  - всплыли из глубин коробки с воспоминаниями слова моей матери. Мне показалось, что нужно добавить еще кое-что от себя: - И я постараюсь ценить ваши усилия, даже если у вас не выйдет.
        - Хорошо сказано,  - кивнул он, отпуская меня.  - Теперь иди. Скажи своему дяде, что любишь его. Ты ведь любишь его, правильно?
        - Да,  - сказала я вдруг охрипшим голосом.
        - Иди. И еще, Серафина!  - крикнул он мне вслед: - Я сожалею о том, что случилось с твоей матерью. Мне так кажется.  - Он указал себе на живот.  - Здесь, да? Это здесь чувствуют?
        Я присела в реверансе и поспешила прочь.


        К Орме меня проводил пожилой монах.
        - Весь лазарет в его распоряжении. Остальные как узнали, что сюда положат дракона, так сразу чудесным образом исцелились! Хромой смог ходить, слепой решил, что не так уж ему нужно видеть. Прямо панацея.
        Я поблагодарила его и тихонько шагнула за порог - на случай, если Орма спал. Он лежал в дальнем конце палаты, рядом с единственным окном, весь обложенный подушками, и разговаривал с Эскар. Впрочем, подойдя ближе, я поняла, что они не совсем разговаривали. Оба подняли ладони, касаясь кончиками пальцев, и по очереди проводили вниз по ладони друг друга.
        Я откашлялась. Эскар с достоинством поднялась. На лице ее было каменное выражение.
        - Простите!  - сказала я, не зная, за что извиняюсь. Не то, чтобы я поймала их за чем-то неприличным. Хотя, с точки зрения дракона, может быть, так оно и было. Пришлось зажать рот ладонью, чтобы не захихикать. Судя по Эскар, она не прощала хихиканья.  - Я хотела бы поговорить с дядей, прежде чем вы его увезете. Спасибо, что помогаете ему.
        Она отступила, но не выказала ни малейшего намерения уходить, пока Орма не сказал:
        - Эскар, иди. Возвращайся позже.
        Она коротко кивнула, завернулась в плащ и вышла.
        Я покосилась на него.
        - Что это вы двое тут…
        - Стимулировали нервные клетки коры мозга,  - сказал мой дядя с жутковатой улыбкой. Монахи, очевидно, накачали его чем-то от боли. Он весь словно размяк и разболтался. На правой руке были наложены повязка и шина, челюсть вся покрылась белыми пятнами - такие синяки дает серебряная кровь. Ожогов я не увидела. Он откинул голову на подушки.
        - В своем истинном обличии она так величава. Я и забыл. Столько лет прошло. Между прочим, она была ровесницей Линн. Бывало, прилетала в гнездо моей матери потрошить туров.
        - Мы ей доверяем?  - спросила я, хотя очень не хотелось поднимать эту тему, когда он так расслабился.  - На ее совести Зейд и Базинд. Ты уверен, что…
        - Не Базинд.
        Я нахмурилась, но не стала настаивать, и попыталась снять напряжение, поддразнив его:
        - Ну что, выходит, ты сорвался у них с крючка, больной старый извращенец.
        Он сдвинул брови, и я уже решила, что зашла слишком далеко, но оказалось, что его беспокоит нечто иное:
        - Я не знаю, когда снова тебя увижу.
        Я погладила его по руке, пытаясь улыбнуться.
        - По крайней мере, ты меня узнаешь, когда увидишь.
        - Это может случиться очень нескоро, Серафина. К тому времени у тебя, возможно, будет седина, муж и шестеро детей.
        Сколько же обезболивающего нужно было выпить, чтобы говорить такие глупости?
        - Седина, может, и будет, но никто на мне не женится, и я уж точно не могу иметь детей. Мулы не могут. Полукровки - это тупик.
        Он блаженно уставился в пространство.
        - Интересно, действительно ли это так?
        - А мне не интересно. Я пришла попрощаться и пожелать тебе доброго пути, а не рассуждать о моей репродуктивной способности.
        - Ты говоришь как дракон,  - сказал Орма мечтательно. Его заметно клонило в сон.
        Я вытерла глаза.
        - Я буду очень по тебе скучать!
        Его лежащая на подушке голова снова перекатилась в мою сторону.
        - Я спас маленького мальчика. Он спрыгнул с шеи Имланна на мою, потом я упал в реку, а он начал танцевать. Он танцевал прямо у меня на брюхе, и я чувствовал.
        - Он на тебе танцевал. Естественно, ты это чувствовал.
        - Нет, я не о том. По-другому. Я был не в саарантрасе, но я был… счастлив, несмотря на сломанные ноги и ледяную воду. Я был счастлив. Потом прилетела Эскар, и я почувствовал благодарность. А потом взошло солнце, и мне стало больно за отца. И за тебя.
        - Почему за меня?
        - Потому что цензоры меня наконец поймали и отправили бы на иссечение, и ты бы плакала.
        Я и сейчас уже плакала.
        - С Эскар ты будешь в безопасности.
        - Я знаю.  - Он взял мою руку и сжал ее.  - Не могу думать о том, что ты останешься одна.
        - Я не одна. Есть другие такие же. Я собираюсь их всех найти.
        - Кто будет тебя целовать? Кто будет укладывать тебя спать?  - Голос его звучал вяло и сонно.
        - Ты все равно никогда этого не делал,  - сказала я, снова стараясь поддразнить его.  - Ты был мне отцом больше, чем папа, но никогда этого не делал.
        - Кто-то должен. Кто-то должен тебя любить. Иначе я его укушу.
        - Тихо. Ты уже болтаешь глупости.
        - Это не глупости. Это важно!  - Он попытался сесть прямо, но у него не вышло.  - Твоя мать однажды сказала мне кое-что, и я должен сказать тебе… потому что тебе нужно… понимать…
        Его веки опустились, и тишина стояла так долго, что я решила, будто Орма уснул, но тут он вдруг сказал так тихо, что мне едва удалось расслышать:
        - Любовь - это не болезнь.
        Я прислонилась лбом к его плечу, и все слова, которые я никогда ему не говорила, единым потоком ринулись в горло, превратившись там в огромный ком. Орма рассеянно гладил меня по волосам.
        - Я не совсем уверен, что она была права,  - пробормотал он.  - Но я не могу позволить им вырезать из меня ни тебя, ни ее. Я буду цепляться за свою болезнь… если это болезнь… Буду прижимать ее к себе, как… солнце и…
        Он снова замолк, на этот раз насовсем. Я сидела, стискивая его в объятиях, пока не вернулась Эскар, потом убрала волосы с его лба и легонько поцеловала. Эскар удивленно уставилась на меня.
        - Заботьтесь о нем, а то я… я вас укушу!  - сказала я ей. Она, кажется, не впечатлилась.
        Небо снаружи было голубым, холодным и очень далеким, а солнце - слишком ярким, чтобы даже смотреть на него, не говоря уж о том, чтобы прижимать к себе.
        - Но я постараюсь, дядя,  - пробормотала я,  - пусть даже меня сожжет. Я прижму его к себе.
        По улицам, покрытым снеговой кашей, я поспешила домой. Мне нужно было разыскать одного принца.
        37

        Добравшись до дворца, я обнаружила, что у ворот собралось множество карет. Члены магистрата, капитул, главы гильдий, королевская стража - в замок ринулись все мало-мальски важные в городе люди. Внутри толпа понесла меня в главный зал, причем народу было столько, что все не поместились. Половине пришлось вернуться в каменный двор.
        Видимо, совет получился коротким. И вот-вот должны были объявить официальные результаты.
        Балкон на стене был открыт и в зал, и во двор так, чтобы громкий голос услышали с обеих сторон. Помахав ревущей толпе, на балкон вышла Глиссельда. Она действовала от имени бабушки, но все, кто видел ее в тот день, облаченную в белый траур по матери, с золотыми волосами, сияющими, как самая роскошная корона, знали, что их взглядам предстала следующая королева. От восторга все смолкли.
        В руке у нее было сложенное письмо. Она протянула его глашатаю, на редкость горластому парню, и его голос оглушительно разнесся над притихшей толпой.


        Генералы Танамута!


        Горедд оспаривает справедливость ваших притязаний на управление драконьими землями. Ардмагар Комонот еще жив; жалкие угрозы не заставят нас выдать его вам, и мы не признаем обоснованными фиктивные обвинения, выдвинутые против него. Он наш верный друг и союзник, автор и поборник мирного соглашения и законный правитель Танамута.
        Настаивая на объявлении войны, не питайте глупых надежд, что мы беспомощны или что ваш собственный народ решит сражаться за вас, а не за продолжение сотрудничества между нашими видами. Это соглашение стало истинным благом для обоих государств, которые изменились к лучшему. Вам не удастся снова утащить их в прошлое.
        Искренне надеюсь, что мы сможем разрешить этот конфликт переговорами.
    Ее высочество принцесса Глиссельда, первая наследница трона Горедда, от имени ее величества королевы, Лавонды Великолепной.

        С тяжестью в сердцах мы разразились аплодисментами, понимая, что генералы только такого предлога и ждут. Грядет новая война, желаем мы того или нет. В толпе виднелись ухмылки, так что, наверное, кое-кто все же желал.
        Расходился народ безумно медленно - всем хотелось завладеть вниманием принцессы или ардмагара, присягнуть на верность или высказать возражения. Дворцовая стража управлялась как могла, но Киггса нигде не было видно. Как-то не похоже на него - не быть в самой гуще событий.
        Принцесса Глиссельда тоже ухитрилась исчезнуть. Возможно, Киггс был вместе с ней. За пределами королевского крыла было только два места, где мог бы их искать человек моего ранга. Но стоило мне ступить на главную лестницу, как меня остановил раздавшийся позади голос:
        - Скажите мне, что это не так, Серафина. Скажите мне, что они о вас солгали.
        Я оглянулась. Через атриум ко мне шел граф Апсиг, и его шаги эхом отдавались от мраморного пола. Я не спросила, что он имел в виду. Правители Ниниса и Самсама разнесли новость во все концы дворца. Я крепко сжала перила, успокаивая себя.
        - Это не ложь. Я наполовину дракон… как Ларс.
        Он не скривился и не ринулся на меня с кулаками, чего я отчасти боялась. На лице Йозефа проступило отчаяние, он бессильно опустился на широкую каменную ступеньку и уронил голову на руки. На секунду я задумалась, не сесть ли с ним рядом - он выглядел таким несчастным!  - но уж очень граф был непредсказуем.
        - Что же теперь делать?  - сказал он наконец, всплеснув руками и подняв покрасневшие глаза.  - Они выиграли. Нет больше ничего чисто человеческого, нет исключительно нашей стороны конфликта. Они везде пролезают, везде захватывают контроль! Я присоединился к Сынам святого Огдо, потому что они казались единственными, кто был готов действовать, кто был готов посмотреть соглашению в глаза и назвать его тем, что оно есть на самом деле: нашей погибелью.
        Он вцепился рукой в волосы, словно хотел выдернуть их с корнем.
        - Но кто познакомил меня с Сынами и убеждал присоединиться? Дракон, леди Коронги.
        - Не все из них желают нам зла,  - сказала я тихо.
        - Да? А как же та, что обманула вашего отца, или тот, из-за которого моя мать родила ублюдка?
        Я ахнула, и он бросил на меня сердитый взгляд.
        - Она воспитывала Ларса как равного мне. А потом его плоть проросла чешуей. Ему было всего семь, и он нам всем показал, без единой дурной мысли закатал рукав…  - Голос Йозефа сорвался. Он закашлялся.  - Мой отец ударил ее ножом в шею. Это было его право, его поруганная честь. Он мог убить и Ларса тоже.
        Апсиг уставился в пустоту, словно не желая договаривать.
        - Вы не позволили ему,  - предположила я.  - Убедили этого не делать.
        Он посмотрел на меня так, будто я говорила на мутии.
        - Убедил? Нет, я убил старика. Столкнул с круглой башни.  - Он невесело улыбнулся, видя мое потрясенное лицо.  - Мы живем в горах, в самой отдаленной местности. Такого рода вещи постоянно случаются. Я взял фамилию прабабушки, чтобы избежать неудобных вопросов при дворе в Блайстейне. Родословные горцев запутанны; никто в прибрежной части Самсама за ними не следит.
        Вот, значит, как. Он был не драконом, а отцеубийцей, который сменил имя.
        - А что с Ларсом?
        - Я сказал, что убью его, если снова увижу, а потом выгнал в горы. Понятия не имел, что с ним стало, пока он не появился здесь, словно мстительный дух, посланный меня мучить.
        Он посмотрел на меня исподлобья, с внезапной злобой от того, что я узнала слишком много,  - пусть даже он сам мне все это рассказал. Я кашлянула.
        - Что же вы будете делать теперь?
        Граф встал, одернул подол своего черного дублета и насмешливо поклонился.
        - Вернусь в Самсам. Заставлю регента понять, что верно.
        От его тона у меня побежали мурашки.
        - И что же верно?
        - Только одно. Ставить людей выше животных.
        С этими словами он опять удалился через атриум, и весь воздух, казалось, пропал вместе с ним.


        Глиссельда обнаружилась в покоях Милли - она рыдала, обхватив голову руками. Когда я вошла без стука, Милли, которая гладила ее по плечам, испуганно вскинула взгляд.
        - Принцесса утомлена,  - сказала она, с тревогой шагнув ко мне.
        - Все в порядке,  - пробормотала Глиссельда, вытирая глаза. Она распустила волосы по плечам, и с красными пятнами румянца на щеках выглядела сейчас совсем ребенком.  - Я всегда рада тебя видеть, Фина,  - попыталась улыбнуться она.
        При виде ее горя у меня сжалось сердце. Она только что потеряла мать, и вес целого государства рухнул на ее плечи, а я была плохой подругой. Нельзя было спрашивать у нее про Киггса. И почему это вообще показалось мне хорошей идеей?
        - Как вы держитесь?  - спросила я, усаживаясь напротив.
        Она посмотрела на свои руки.
        - На людях неплохо. Мне просто нужен небольшой перерыв, чтобы… побыть дочерью. Сегодня ночью будет служба и бдение святого Юстаса, все глаза обратятся на нас, и мы решили, что лучше всего - молчаливая, возвышенная скорбь. Значит, отрыдаться как младенец надо сейчас.
        Я думала, она говорит о себе во множественном числе по королевскому праву, но она продолжала:
        - Ты бы видела, как мы придумывали это письмо, когда закончился совет. Я начинала рыдать, Люциан пытался утешить меня и от этого сам начинал рыдать, а я от его слез рыдала еще сильнее. Я сказала ему, чтобы шел в свою гадкую башню и выплакался.
        - Ему повезло, что у него есть вы,  - сказала я, и сказала искренне, как если бы душа у меня в эту самую секунду не разрывалась.
        - Это мне повезло,  - сказала она дрогнувшим голосом.  - Но солнце уже скоро зайдет, а он еще не спускался.  - По лицу принцессы пробежала судорога; Милли бросилась к подруге и обняла ее.  - Ты не сходишь за ним, Фина? Я посчитаю это великой милостью.
        Это было самое паршивое время, чтобы разучиться лгать, но меня затопило слишком много противоречивых чувств. Оказать милость из эгоистических соображений хуже, чем быть благородно бесполезной? Неужели нет такой линии поведения, от которой меня не будет грызть чувство вины?
        Глиссельда заметила мои колебания.
        - Я знаю, с ним было непросто с тех пор, как он узнал, что ты наполовину дракон,  - сказала она, потянувшись ко мне.  - Ты же понимаешь, нелегко свыкнуться с этой мыслью.
        - Я не стала меньше уважать его из-за этого.
        - А я… не стала меньше уважать тебя,  - твердо сказала Глиссельда. Она встала, и я тоже поднялась, думая, что она собирается меня отпустить. Она слегка подняла руки, потом уронила - фальстарт - но собралась с духом и обняла меня. Я обняла ее в ответ, не в силах ни остановить поток собственных слез, ни понять, от облегчения я плачу или от печали.
        Принцесса отпустила меня и вздернула подбородок.
        - Не так уж сложно было это принять,  - отчеканила она решительно.  - Это просто вопрос желания.
        Слишком уж горячо она пыталась себя в этом убедить, но я чувствовала ее добрые намерения и не сомневалась в ее стальной воле.
        - Если Люциан будет к тебе хотя бы неучтив, Серафина, я его отругаю. Только дай мне знать!
        Я кивнула, чувствуя, как дрогнуло сердце, и пошла к восточной башне.
        Поначалу мне показалось, что его там нет. Дверь была не заперта, и я с заходящимся сердцем взлетела по ступеням, но в комнате оказалось пусто. Ну, не совсем пусто - там было полно книг, перьев, рукописей, минералов, линз, антикварных шкатулок и чертежей. У королевы был свой кабинет - а это оказался кабинет принца Люциана: там царил очаровательный беспорядок и все было при деле. Я не оценила зрелище, когда мы были здесь с леди Коронги, а теперь все, на что натыкался взгляд, заставляло любить его еще больше, и от этого становилось грустно.
        По шее пробежались ледяные пальцы ветра. Дверь во внешний переход была слегка открыта. Я сделала глубокий вдох, запихнула в дальний уголок сознания боязнь высоты и вышла.
        Он стоял, опираясь на парапет, и смотрел на облитый закатным солнцем город. Ветер ерошил ему волосы; край плаща танцевал у ног. Я осторожно шагнула за порог, огибая наледь, и плотно завернулась в плащ, чтобы сохранить тепло и мужество.
        Когда Киггс посмотрел на меня, взгляд его темных глаз показался мне отстраненным, но совсем не враждебным. Я пробормотала заготовленное послание:
        - Глиссельда отправила меня напомнить вам… э-э-э… что после заката все будут сидеть со святым Юстасом по ее матушке, и она… гм…
        - Я не забыл.  - Он отвернулся.  - Солнце еще не зашло, Серафина. Вы постоите со мной немного?
        Я подошла к парапету и вгляделась в то, как растут тени гор. Вся моя решимость угасала вместе с солнечным светом. Может, так даже и лучше. Киггс останется с кузиной, я отправлюсь на поиски остальных своих собратьев. Это будет правильно, по крайней мере, на поверхности, а все неудобное останется спрятанным там, где никто не увидит.
        Святые кости. Хватит с меня такой жизни.
        - Теперь вы знаете правду обо мне,  - сказала я, и слова повисли в ледяном воздухе облачком пара.
        - Всю?  - спросил Киггс. Голос его звучал не так резко, чем когда он в самом деле меня допрашивал, но я чувствовала, что от моего ответа зависит очень многое.
        - Все самое важное,  - сказала я твердо.  - Быть может, остались какие-нибудь странные подробности. Спрашивайте, и я отвечу. Что вы хотите знать?
        - Все.  - Он стоял, опираясь на локти, но теперь оттолкнулся и стиснул перила пальцами.  - Со мной всегда так: если что-то можно выяснить, я хочу выяснить.
        Я не знала, с чего начать, так что просто начала говорить. Рассказала, как теряла сознание от видений, как придумала сад, как воспоминания матери снегом падали мне на голову. Как узнала Орму в драконьем облике, как из-под кожи полезла чешуя, каково было чувствовать себя отвратительной и как ложь превратилась в невыносимое бремя.
        Говорить было приятно. Слова выскакивали из меня под таким напором, будто я была кувшином, из которого выливали воду. Закончив, я почувствовала себя очень легкой, и на этот раз пустота была сладка, ее хотелось сберечь.
        Я взглянула на Киггса; его взгляд еще не потускнел, но мне вдруг стало неловко от того, как долго я говорила.
        - Уверена, что что-нибудь забыла, но есть вещи, которые я еще и сама о себе не поняла.
        - «Мир внутри меня обширней и богаче, чем эта ничтожная равнина, полная одних лишь галактик и богов»,  - процитировал он.  - Я начинаю понимать, почему вам нравится Неканс.
        Я встретилась с ним взглядом, в его глазах светились теплота и сочувствие. Он простил. Нет, куда лучше: понял. Между нами бушевал ветер, ожесточенно ероша ему волосы. Наконец мне удалось выдавить:
        - Есть еще одна… одна вещь, которую вы должны знать, и я… Я люблю вас.
        Киггс пристально посмотрел на меня, но ничего не сказал.
        - Простите,  - пробормотала я в отчаянии.  - Я всегда все делаю не так. Вы в трауре, вы нужны Глиссельде, вы только что узнали, что я наполовину чудовище…
        - Вы ничуть не чудовище,  - перебил он горячо.
        Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вновь обрести голос.
        - Я хотела, чтобы вы знали. Хотела начать все заново с чистой совестью, зная, что рассказала всю правду. Надеюсь, это чего-нибудь стоит в ваших глазах.
        Киггс посмотрел на розовеющее небо и с жалобным смешком сказал:
        - Вы заставляете меня устыдиться, Серафина. Вы все время делаете это своей храбростью.
        - Это не храбрость, это тупое упрямство.
        Он покачал головой, глядя куда-то вдаль.
        - Я узнаю мужество, когда вижу его, и знаю, когда мне самому его не хватает.
        - Вы слишком строги к себе.
        - Я бастард, мы такие,  - сказал он, горько улыбаясь.  - Вы лучше других понимаете, как тяжело доказывать, что вы достойны существовать, что стоите всего того горя, которое ваша мать принесла семье. В словарях наших сердец у слов «бастард» и «чудовище» одинаковые определения, поэтому вы и понимали меня всегда так хорошо.
        Он потер замерзшие ладони.
        - Готовы послушать еще одну жалостливую историю из печального и одинокого детства незаконнорожденного ребенка?
        - Буду рада ее услышать. Вполне возможно, я ее даже прожила.
        - Только не эту,  - сказал он, ковыряя лишайник на камнях парапета.  - Когда мои родители утонули и я переехал сюда, я был зол. Я вел себя как самый настоящий ублюдок, пакостил, как только может пакостить маленький мальчик. Я врал, воровал, дрался с пажами, позорил бабушку при любой возможности. И продолжалось это несколько лет, пока она не послала за дядей Руфусом…
        - Да почиет он в Небесном доме,  - проговорили мы вместе, и Киггс печально улыбнулся.
        - Она вызвала его из самого Самсама, надеясь, что его твердая рука сможет держать меня в узде. И он преуспел, хотя понадобилось несколько месяцев, чтобы я сдался. Во мне была пустота, которой я не понимал. Он увидел ее и дал ей имя. «Ты точно такой же, как твой дядя, парень,  - сказал он.  - Нам мало мира, если в нем нечего делать. Святые предназначили тебя для какой-то цели. Молись, живи с открытым сердцем, и услышишь зов. Твое дело засияет прямо у тебя перед глазами, будто звезда». И я молился святой Клэр, но сделал и еще кое-что: дал ей обещание. Если она укажет мне путь, с того самого дня я стану говорить только правду.
        - Святые любовники!  - вырвалось у меня.  - В смысле, это многое объясняет.
        Он улыбнулся - едва заметно.
        - Святая Клэр спасла меня и связала мне руки. Но я забегаю вперед. Когда мне было девять лет, дядя Руфус присутствовал на свадьбе в качестве приглашенной королевской особы. Я был с ним. Меня уже не один год не выпускали из стен замка, и я очень хотел показать, что мне можно доверять.
        - Свадьба моего отца, когда я пела.  - Мой голос почему-то вдруг охрип.  - Вы мне говорили. Я смутно помню, что видела вас обоих.
        - Песня была удивительно красивая. Я ее так и не забыл. До сих пор мурашки от одного звука.
        Я уставилась на его силуэт на фоне ржавого неба, ошарашенная тем, что именно эта песня, песня моей матери, стала его любимой. Она прославляла романтическое безрассудство - все, что он презирал и чего избегал. Не удержавшись, я начала петь, и он присоединился ко мне:
        Блажен, кто может под окном
        Твоим стоять, слезы
        Не уронив.
        Томлюсь я сердцем и душой,
        О, выгляни, молю,
        Пока я жив.
        Один лишь взгляд, жемчужина моя!
        Улыбку подари -
        И я спасен.
        Вся жизнь моя теперь - любовь,
        За поцелуй пройти готов
        Сто тысяч войн.

        - В-в-вы неплохо поете. Могли бы участвовать в дворцовом хоре,  - выдавила я, попытавшись сказать хоть что-нибудь нейтральное, чтобы не расплакаться.
        Моя мать была такой же безрассудной, как и его, но она верила в это, она поставила на карту все, что имела. Так, может, наши матери не были безумны, как мы думали? Чего стоит настоящая любовь? Быть может, и вправду - тысяч войн?
        Он улыбнулся, не отводя взгляда от своих рук на парапете, и продолжил:
        - Вы пели, а меня словно молнией ударило, словно трубы Небесные зазвучали. Голос святой Клэр произнес: «Истину не утаишь!» Вы воплотили в себе истину, которую не утаить и не удержать даже сотне отцов и нянек. Она откроется, непрошенная, и наполнит мир красотой. Я понял, что дело моей жизни - докапываться до сути вещей, что в этом - мое призвание. Тогда я упал на колени, благодаря святую Клэр, и поклялся, что не забуду данного ей обещания.
        Я уставилась на него, как громом пораженная.
        - Я была истиной и наполняла мир красотой? У Небес ужасное чувство юмора.
        - Я принял вас за метафору. Но вы правы о Небесах, ведь как получилось, что я оказался теперь в такой ситуации? Я дал обещание и выполнял его в меру своих возможностей, хотя и лгал самому себе - да простит меня святая Клэр. Но я надеялся избежать вот этой самой ловушки, а теперь застрял между собственными чувствами и пониманием, что правда о них сделает больно очень важному для меня человеку.
        Я едва осмеливалась думать, какую правду он имел в виду, но с надеждой пополам со страхом ждала, что он сам скажет.
        Вдруг Киггс добавил глухим от боли голосом:
        - Я так увлекся вами, Фина. Не могу перестать думать о том, все ли сделал правильно. Может, если бы мы с вами не танцевали, я смог бы не пустить тетю Дион в покои к Комоноту? Мне так хотелось подарить вам ту книгу. Мы могли бы не заметить его ухода, если бы не дама Окра.
        - Или вы могли остановить их обоих, а потом подняться на башню и выпить за Новый год с леди Коронги,  - возразила я, пытаясь его успокоить.  - В этом другом варианте событий вы сами могли погибнуть.
        Он в отчаянии всплеснул руками.
        - Всю жизнь я старался ставить разум выше чувств, чтобы не стать таким же безрассудным и безответственным, как моя мать!
        - А, точно, опять ваша матушка и ее ужасные преступления против семьи!  - воскликнула я, рассердившись.  - Если бы я встретила ее на Небесах, знаете, что бы я сделала? Поцеловала бы ее прямо в губы! А потом дотащила до подножия Небесной лестницы, ткнула в вас пальцем и сказала: «Поглядите, что вы натворили, злодейка!»
        Вид у него был шокированный - или, как минимум, изумленный. Я уже не могла остановиться.
        - Чем думала святая Клэр, выбирая меня своим бренным инструментом? Ей бы следовало знать, что я не смогу сказать вам ни слова правды.
        - Нет, Фина!  - выпалил Киггс, и поначалу я решила, что он сейчас отчитает меня за неуважение к святой Клэр. Он поднял руку, секунду подержал на весу, а потом опустил на мою. Его ладонь подарила мне тепло, но украла воздух из легких.  - Святая Клэр не ошиблась в выборе,  - продолжал он тихо.  - Я всегда видел в вас правду, как бы вы ни увиливали, даже когда вы врали мне прямо в глаза. Я успел углядеть вашу суть, самое ваше сердце - и то, что я увидел, было необыкновенно.
        Киггс зажал мою ладонь между своих.
        - Ваше вранье не убило моей любви к вам - и ваша правда тоже.
        Я машинально опустила взгляд. Он держал меня за левую руку. Заметив мое смущение, он ловко и бережно завернул рукав - все четыре рукава - и обнажил предплечье перед холодной ночью, тающим закатом и новорожденными звездами. Провел большим пальцем по серебряной полосе чешуи, тревожно нахмурившись при виде черной коросты, а потом, хитро глянув на меня, склонил голову и поцеловал чешуйчатое запястье.
        Меня это так пронзило, что я не могла дышать. Обычно через чешую ничего не чувствуется, но это прикосновение я ощутила всем существом, до самых ступней.
        Он опустил все рукава, почтительно, словно драпировал алтарь святого, и снова сжал мою ладонь, согревая.
        - Я думал о вас - еще перед тем, как вы пришли. Думал, молился и не находил решения. Я собирался оставить любовь невысказанной. Нам нужно пройти через войну, а Глиссельде - дорасти до короны. Волею Небес, настанет день, когда я смогу все ей рассказать, не ввергнув нас в хаос. Может быть, она освободит меня от моего обещания, а может, и нет. Возможно, мне все равно придется жениться на ней, потому что она должна выйти замуж, а я по-прежнему остаюсь для нее лучшим вариантом. Вы сумеете жить с этим?
        - Не знаю,  - ответила я.  - Но вы правы: она нуждается в вас.
        - Она нуждается в нас обоих,  - сказал он,  - и в том, чтобы мы не отвлекались друг на друга, а выполняли каждый свои обязанности в грядущей войне.
        Я кивнула.
        - Сначала кризис, потом любовь. Наше время придет, Киггс. Я в это верю.
        Киггс недовольно нахмурился.
        - Не хочется ничего от нее скрывать, это ведь тоже обман. Маленькая ложь ничем не лучше большой, но если бы мы могли, пожалуйста, подождать со всем этим…
        - С чем - со всем? С порфирийскими философами? С веселыми историями из детства бастарда?
        Он улыбнулся. Ох, я бы долго продержалась на одних этих улыбках. Могла бы сеять и жать их, словно пшеницу.
        - Вы знаете, о чем я.
        - Вы пытаетесь сказать, что больше не будете целовать мне запястье. Но это ничего, потому что я сама сейчас вас поцелую.
        Так я и сделала.


        Если бы можно было удержать навсегда одно-единственное мгновение вечности, я бы выбрала это.
        Я превратилась в воздух, я была полна звезд. Я стала летящими провалами меж шпилей собора, торжественным дыханием печных труб, шепотом молитвы на зимнем ветру. Я стала тишиной и стала музыкой, единым ясным трансцендентным аккордом, восходящим к Небесному дому. На это мгновение я поверила, что могла бы прямо в теле воспарить на Небеса, если бы не якорь его руки у меня в волосах и не его круглые, мягкие, идеальные губы.
        «Нет Неба, кроме этого!» - подумала я, зная: сейчас это истинно настолько, что даже святая Клэр не смогла бы поспорить.


        А потом все закончилось, и он грел уже обе мои ладони и говорил:
        - Если бы дело происходило в какой-нибудь балладе или в порфирийском романе, мы бы сбежали вместе.
        Я коротко взглянула в его лицо, пытаясь понять, не предлагает ли он мне именно это. Решимость в его глазах говорила «нет», но видно было, где и с какой силой нужно подтолкнуть, чтобы эту решимость поколебать. Это оказалось бы шокирующе просто, но я поняла, что не хочу. Мой Киггс не смог бы повести себя так бесчестно и остаться моим Киггсом. Что-то в нем рухнуло бы вместе с этой решимостью, а я не смогла бы снова это склеить. И обломанные края всю жизнь впивались бы ему в сердце.
        Если уж нам предстояло двигаться с этой точки вперед, идти нужно не безрассудно и бездумно, а в стиле Киггса и Фины. Иначе у нас ничего не выйдет.
        - Кажется, я слышала эту балладу,  - сказала я.  - Она очень красивая, но конец у нее печальный.
        Он закрыл глаза и прислонился лбом к моему.
        - Неужели печальней, чем то, что я сейчас попрошу тебя не целовать меня больше?
        - Да. Потому что это не навсегда. Наше время придет.
        - Я хочу в это верить.
        - Так верь.
        Киггс судорожно вздохнул.
        - Мне надо идти.
        - Я знаю.
        Он ушел первым; мое присутствие на сегодняшнем обряде было бы лишним. Я прислонилась к парапету, глядя, как дыхание собирается серым облачком на потемневшем небе, словно это дракон что-то дымно шептал в ветер. Причудливый образ заставил меня улыбнуться, а потом мне пришла в голову идея. Осторожно, опасаясь наледи, я забралась на парапет. Перила были широкие, на них удобно было бы сидеть, но я не собиралась просто сидеть. С той же нелепой медлительностью, с которой Комонот крался по собору, я поставила ноги на перила. Сняла обувь, желая чувствовать под ногами камень. Мне хотелось чувствовать все до капли.
        Я встала во весь рост, как Ларс на навесной башне. Под моими ногами простирался темный город. Свет мерцал в окнах таверн, дрожал на месте реконструкции моста Волфстут. Когда-то я уже висела над громадой мира - беспомощная, во власти дракона. Когда-то я боялась, что правда станет падением, а любовь - ударом о землю, но вот она я, здесь, по своей воле, и твердо стою на ногах.
        Все мы - чудовища и ублюдки, и все мы - прекрасны.
        Сегодня я получила щедрую долю прекрасного, а завтра поделюсь им, восстановлю и пополню мировой баланс. Я буду играть на похоронах принцессы Дион - на этот раз поставлю себя в программу специально, потому что мне больше не нужно скрываться от взглядов толпы. Я могу встать, подняв голову, и отдать людям все, что у меня есть.
        Ветер трепал мне юбки, и я рассмеялась. Потянула руку к небу, растопырив пальцы, представляя, что моя ладонь - гнездо звезд. Поддавшись порыву, изо всех сил забросила туфли подальше в ночь с криком: «Расступись, темнота! Расступись, тишина!» Они полетели с ускорением в тридцать два фута в секунду в квадрате и приземлились где-то в каменном дворе, но Зейд была неправа насчет неизбежности нашего движения к гибели. Будущее придет, полное сражений и неопределенности, но мне не придется встречать его одной. У меня есть любовь и работа, друзья и целый народ. Я - на своем месте.
        Благодарности

        Мою сердечную благодарность заслужили: мои сестры (в том числе Джош), родители, приемные родители, родные моего мужа, доктор Джордж Пепе; Мак и команда «Children's Book World», мои отважные беты, «Sparkly Capes» и «Oolicans», Эпикур, Джордж Элиот, Лоис Макмастер Буджолд, а также Арвен, Элс и Лиз.
        И, конечно, Дэн Лазар, мой агент, который обладает редкостной способностью видеть то, чего еще нет. Спасибо Джиму Томасу, моему редактору, который понимает, что чтобы заставить меня работать, нужно смеяться над моими шутками.
        А еще - Скотт и Байрон, которые смешили меня, когда я была не в духе, и дали стимул продолжать работать. И спасибо Уне - если бы не ее крошечный собачий мочевой пузырь, я бы не ходила на прогулку каждый день по несколько раз.
        ДОМ ДОМБЕЙ

        Серафина Домбей - наша очаровательная героиня, которую часто называют Фина.
        Клод Домбей - ее отец, адвокат с секретом.
        Амалин Дуканахан - фальшивая мать Фины.
        Линн - настоящая мать Фины, увы.
        Орма - таинственный наставник Фины.
        Зейд - бывшая учительница Фины, дракон.
        Анна-Мари - не особенно злая мачеха.
        Тесси, Жанна, Пол и Недвард - умеренно злые сводные сестры и братья.
        КОРОЛЕВСКАЯ СЕМЬЯ ГОРЕДДА

        Королева Лавонда - правительница, которая даст фору драконам.
        Принц Руфус - единственный сын королевы, необъяснимо убитый.
        Принцесса Дион - угрюмая дочь королевы, первая наследница престола.
        Принцесса Глиссельда - жизнерадостная дочь принцессы Дион, вторая наследница престола.
        Принцесса Лорел - вторая дочь королевы, сбежавшая и погибшая.
        Принц Люциан Киггс - внебрачный сын принцессы Лорел, позор семьи, жених принцессы Глиссельды, капитан королевской стражи, обладатель еще множества подобных титулов.
        ДВОР

        Виридиус - вспыльчивый придворный композитор.
        Гантард - профессиональный музыкант.
        Тощий сакбутист - ровно то, что вы себе представили.
        Леди Милифрин - фрейлина принцессы Глиссельды по прозвищу Милли.
        Леди Коронги - гувернантка принцессы Глиссельды, древний тиран.
        Дама Окра Кармин - посол Ниниса, личность тоже древняя, но куда более приятная.
        Йозеф, граф Апсиг - молодой самсамский дворянин.
        Регент Самсама - регент Самсама.
        Граф Песавольта - правитель Ниниса.
        НАШИ ОЧАРОВАТЕЛЬНЫЕ ДРАКОНЫ

        Ардмагар Комонот - предводитель драконьего племени.
        Посол Фульда - дракон с самыми лучшими манерами.
        Заместитель посла Эскар - лаконичная правая рука Фульды.
        Базинд - пучеглазый новоперекинувшийся.
        БЛАГОРОДНЫЕ РЫЦАРИ-ИЗГНАННИКИ

        Сэр Карал Халфхолдер - соблюдает закон, пусть даже адские твари его нарушают.
        Сэр Катберт Петтибоун - его несколько более позитивный товарищ.
        Сэр Джеймс Пескод - было дело, мог отличить, где генерал Жагг, а где генерал Жогг.
        Оруженосец Маурицио Фоуфо - один из последних знатоков дракомахии.
        Оруженосец Пендер - второй и последний из них же.
        ГОРОД

        Сыны святого Огдо - недовольны соглашением.
        Ларс - гений механики, создатель часов.
        Томас Бродвик - торговец тканями.
        Силас Бродвик - причина, по которой их лавка называется «Братья Бродвик».
        Абдо - танцовщик в труппе пигеджирии.
        Труппа пигеджирии - а вот и все остальные.
        ГОЛОВА ФИНЫ

        Летучий мыш - тот, что вечно висит на деревьях.
        Пеликан - тот, что оправдывает термин «гротески».
        Мизерере - та, что в перьях.
        Тритон - тот, что в луже.
        Гром - тот, что шумит.
        Джаннула - чересчур любопытная.
        Госпожа Котелок - чересчур придирчивая.
        Пудинг - тот, что в болоте.
        Наг и Нагайна - шустрые близнецы.
        Гаргульелла и Зяблик - упомянуты вскользь.
        Еще пятеро - обретут имена в следующей книге.
        ПРЕДАНИЯ И ВЕРА

        Королева Белондвег - первая королева объединенного Горедда, персонаж национального эпоса.
        Пау-Хеноа - ее спутник-трикстер, также известный как Безумный Кролик и Хен-Ви.
        Святая Капити - аллегория жизни разума, покровительница Фины.
        Святая Йиртрудис - ужасная еретичка, вторая покровительница Фины, увы.
        Святая Клэр - заступница прозорливых, покровительница принца Люциана Киггса.
        Всесвятые - все святые на Небесах, когда к ним взывают разом. Не божество, а просто собирательный термин.
        Апсида - часть собора за клиросом (хорами) и алтарем (в соборах Горедда - Золотым домом); часто от апсиды отходит венец небольших капелл.
        Ард - «порядок», «правильность» на мутии, также может обозначать батальон драконов.
        Ардмагар - титул правителя драконов, переводится примерно как «главнокомандующий».
        Тур - крупное дикое животное, в нашем мире вымер, но существовал в Европе вплоть до эпохи Возрождения.
        Бину - тип волынки, в нашем мире используется в традиционной бретонской музыке.
        Глоссарий

        Горедд - родина Серафины (прилагательное - гореддский).
        Даанит - гомосексуал; термин происходит от святого Даана, который именно за это принял мученическую смерть вместе со своим возлюбленным, святым Машей.
        Дракомахия - боевое искусство, разработанное специально для борьбы с драконами; согласно легенде, его основателем был святой Огдо.
        Зизиба - очень-преочень далекая страна, лежащая далеко на севере; там обитает множество странных зверей, таких как крокодилы и жирафы (прилагательное - зибуанский).
        Золотая неделя - несколько праздничных дней святых в самый разгар зимы со Спекулюсом в начале и кануном Дня соглашения в конце. По традиции, в это время смотрят Золотые представления, водят хороводы вокруг Золотого дома, вешают праздничные фонари, устраивают званые ужины, дарят подарки друзьям, помогают неимущим и делают грандиозные заявления на предстоящий год.
        Золотой дом - модель Неба, стоит в центре гореддских соборов и всех относительно крупных церквей.
        Золотые представления - пьесы, изображающие жизнь святых, которые организуют гильдии Лавондавилля во время Золотой недели.
        Итиасаари - «полудракон» по-порфирийски.
        Канун Дня соглашения - праздник в честь подписания соглашения Комонота; совпадает с кануном Нового года.
        Квигутль - подвид дракона, который не умеет трансформироваться. Они не летают, у них четыре руки и отвратительный запах изо рта. Часто употребляется сокращенная форма «квиг».
        Квигхол - район Лавондавилля, драконье гетто.
        Кер - совет драконьих генералов, правящий орган, подчиняющийся ардмагару.
        Клирос - огороженное место за алтарем собора (или, в соборах Горедда, за Золотым домом), где хор и духовенство сидят друг напротив друга на скамейках.
        Коллегия святого Берта - прежде была церковью святого Иобертуса; теперь это школа в Квигхоле, где ученые-саарантраи преподают математику, естественные науки и медицину тем, кто осмелится прийти.
        Консерватория святой Иды - музыкальное учебное заведение в Лавондавилле; святая Ида - покровительница музыкантов и артистов.
        Лавондавилль - родной город Серафины и самый крупный город в Горедде, назван в честь королевы Лавонды.
        Монастырский сад - мирный сад, окруженный колоннадой, где монахи могут прогуливаться и заниматься медитацией.
        Мутия - название языка драконов, переданное звуками, которые способен издать человеческий голос.
        Небеса - гореддцы не верят в единое божество, но верят в загробную жизнь, обитель Всесвятых.
        Неф - основная часть собора, где все собираются во время службы.
        Нинис - страна к юго-востоку от Горедда (прилагательное - нинисский).
        Новоперекинувшийся - дракон, еще не привыкший к человеческому обличию и жизни среди людей.
        Пигеджирия - «виляние задницей» по-порфирийски; акробатическая вариация на танец живота.
        Пирия - липкое и очень горючее вещество, используемое в дракомахии для того, чтобы поджигать драконов; также ее называют «огнем святого Огдо».
        Порфирия - маленькая страна, почти город-государство на северо-западе Южных земель; первоначально - колония темнокожих людей с еще более дальнего севера.
        Псалтырь - книга религиозных песнопений, как правило, с иллюстрациями; в гореддских псалтырях есть псалом для каждого из основных святых.
        Рынок святого Виллибальда - крытый рынок в Лавондавилле; святой Виллибальд - покровитель базаров и новостей.
        Саар - «дракон» по-порфирийски; часто используется гореддцами как сокращенное от «саарантрас».
        Саарантрас - «дракон в человеческом облике» по-порфирийски (множественное число - саарантраи).
        Сакбут - средневековый предок тромбона.
        Самсам - страна к югу от Горедда (прилагательное - самсамский).
        Собор святой Гобнэ - кафедральный собор в Лавондавилле; святая Гобнэ - покровительница прилежных и настойчивых. Ее символом является пчела, отсюда и улей.
        Консерватория святой Иды - музыкальное учебное заведение в Лавондавилле; святая Ида - покровительница музыкантов и артистов.
        Святая Йиртрудис - еретичка; откуда взялся среди святых еретик - это вопрос.
        Святая Капити - покровительница ученых, несет свою голову на блюде.
        Святая Клэр - покровительница проницательных.
        Святой Маша и святой Даан - возлюбленные, которых часто призывают в гневе, возможно, потому что это безопасно - трудно себе представить, чтобы воплощения идеала романтической любви вдруг явились кого-нибудь карать.
        Святой Огдо - основатель дракомахии; покровитель рыцарей и всего Горедда.
        Святой Витт - поборник веры; вот этот с радостью покарает кого угодно, особенно неверующих.
        Соглашение Комонота - договор, который установил мир между Гореддом и драконами.
        Спекулюс - гореддский праздник зимнего солнцестояния, самая длинная ночь в году, которая, предположительно, должна проходить в размышлениях.
        Танамут - государство драконов.
        Трансепт - крылья собора, построенные перпендикулярно нефу.
        Уд - похожий на лютню инструмент, распространенный в нашем мире на Ближнем Востоке; на нем часто играют плектром или медиатором.
        Шалмей - средневековый музыкальный инструмент, похожий на гобой.
        Шоссы - средневековые длинные мужские чулки.
        Южные земли - три страны на южном краю света: Горедд, Нинис и Самсам.

        notes


        Примечания

        1

        От франц. petit - «маленький».

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к