Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Зарубежные Авторы / Рассел Эрик: " Эта Безумная Вселенная " - читать онлайн

Сохранить .
Эта безумная Вселенная Эрик Фрэнк Рассел

        Шедевры фантастики
        «Эрик Фрэнк Рассел первый в списке моих любимых писателей — его произведения самые смешные из всех, когда-либо мной прочитанных» — это мнение о классике американской фантастики культового писателя современной Америки Джорджа P.P. Мартина. У нас в России слава и любовь к Расселу пришла в 70-е годы с появлением переводов его рассказов «Аламагуса», «Ниточка к сердцу» и других. Главная тема Рассела — космос, но его космос немножечко не такой, каким его представляет большинство мировых фантастов. Космос Рассела — слегка глуповатый, как слегка глуповаты те, кто его завоевывает и исследует, населяет и пытается обуздать. Впрочем, кто-то верно заметил, что фантастика, как поэзия, и обязана быть чуточку глуповатой. Естественно, при одном условии: сам фантаст не должен быть дураком.
        Настоящее издание — самое полное собрание рассказов писателя на русском языке.

        Эрик Фрэнк Расселл
        ЭТА БЕЗУМНАЯ ВСЕЛЕННАЯ

        Аламагуса

        Уже давно на борту космического корабля «Бастлер» не было такой тишины. Корабль стоял в космопорту Сириуса с холодными дюзами, корпус его был испещрен многочисленными шрамами — ни дать ни взять измученный бегун после марафонского бега. Впрочем, для такого вида у «Бастера» были все основания: он только что вернулся из продолжительного полета, где далеко не все шло гладко.
        И вот теперь, в космопорту, гигантский корабль обрел заслуженный, хотя и временный покой. Тишина, наконец тишина. Нет больше ни тревог, ни беспокойств, ни огорчений, ни мучительных затруднений, возникающих в свободном полете по крайней мере два раза в сутки. Только тишина, тишина и покой.
        Капитан Макнаут сидел в кресле, положив ноги на письменный стол и с наслаждением расслабившись. Атомные двигатели были выключены, и впервые за многие месяцы смолк адский грохот машин. Почти вся команда «Бастлера» — около четырехсот человек, получивших увольнение,  — кутила напропалую в соседнем большом городе, залитом лучами яркого солнца. Вечером, как только первый помощник Грегори вернется на борт, капитан Макнаут сам отправится в благоухающие сумерки, чтобы приобщиться к сверкающей неоном цивилизации.
        Как приятно наконец ступить на твердую землю! Команда получает возможность развлечься, так сказать, выпустить лишний пар, что каждый делает по-своему. Позади заботы, волнения, обязанности и тревоги. Комфорт и безопасность — награда усталым космическим скитальцам!
        Старший радиоофицер Бурман вошел в каюту. Он был одним из шести членов экипажа, вынужденных, остаться на борту корабля, и по лицу его было видно, что ему известно по крайней мере двадцать более приятных способов времяпрепровождения.
        — Только что прибыла радиограмма, сэр,  — сказал он, протянув листок бумаги, и остановился в ожидании ответа.
        Капитан Макнаут взял радиограмму, снял ноги со стола, выпрямился и, заняв приличествующее командиру положение, прочитал вслух:


        — ЗЕМЛЯ ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ БАСТЛЕРУ ТЧК ОСТАВАЙТЕСЬ СИРИПОРТУ ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ ТЧК КОНТР-АДМИРАЛ ВЭЙН У ТЧК КЭССИДИ ПРИБЫВАЕТ СЕМНАДЦАТОГО ТЧК ФЕЛДМАН ОТДЕЛ КОСМИЧЕСКИХ ОПЕРАЦИЙ СИРИСЕКТОР

        Лицо капитана стало суровым. Он оторвал глаза от бумаги и громко застонал.
        — Что-нибудь случилось?  — спросил Бурман, чуя неладное. Макнаут указал на три книжечки, лежавшие стопкой на столе.
        — Средняя. Страница двадцатая.
        Бурман перелистал несколько страниц и нашел нужный параграф: «Вэйн У. Кэссиди, контр-адмирал. Должность — главный инспектор кораблей и складов».
        Бурман с трудом сглотнул слюну.
        — Значит…
        — Да,  — недовольно подтвердил Макнаут.  — Снова как в военном училище. Красить и драить, чистить и попировать,  — Он придал лицу непроницаемое выражение и заговорил до тошноты официальным голосом: — Капитан, у вас в наличии всего семьсот девяносто девять аварийных пайков, а по списку числится восемьсот. Запись в вахтенном журнале о недостающем пайке отсутствует. Где он? Что с ним случилось? Почему у одного из членов экипажа отсутствует официально зарегистрированная пара казенных подтяжек? Вы сообщили об их исчезновении?
        — Почему он взялся именно за нас?  — спросил Бурман с выражением ужаса на лице.  — Ведь никогда раньше он не обращал на нас внимания!
        — Именно поэтому,  — ответил Макнаут, глядя на стену с видом мученика.  — Пришла наша очередь получить взбучку.  — Отсутствующий взгляд капитана остановился наконец на календаре.  — У нас еще три дня — за это время многое можно исправить. Ну-ка, вызови ко мне второго офицера Пайка.
        Опечаленный Бурман ушел. Вскоре в дверях появился Пайк. Несчастное выражение его лица подтверждало старую истину, что плохие новости летят на крыльях.
        — Выпиши требование на сто галлонов пластикраски, темно-серой, высшего качества. И второе — на тридцать галлонов белой эмали для внутренних помещений. Немедленно отправь их на склад космопорта и позаботься о том, чтобы краска вместе с необходимым количеством кистей и пульверизаторов была здесь к шести вечера. Прихвати весь протирочный материал, который у них плохо лежит.
        — Команде это не понравится,  — заметил Пайк, делая слабую попытку к сопротивлению.
        — Ничего, стерпится — слюбится,  — заверил его Макнаут.  — Сверкающий, отдраенный до блеска корабль благотворно влияет на моральное состояние экипажа — именно так записано в Уставе космической службы. А теперь пошевеливайся и быстро отошли требования на краску. Потом принеси мне списки инвентарного имущества. Мы должны произвести инвентаризацию до прибытия Кэссиди. Когда он приедет, уже не удастся покрыть недостачу или сбагрить предметы, которые окажутся в избытке.
        — Есть, сэр,  — Пайк повернулся и вышел из каюты, волоча ноги, с таким же траурным выражением лица, как и у Бурмана.


        Откинувшись на спинку кресла, Макнаут бормотал что-то себе под нос. Им владело смутное чувство, что в последнюю минуту все усилия пойдут прахом. Недостаток табельного имущества — дело достаточно серьезное, если только исчезновение не было отмечено в предыдущем отчете. Избыток — и того хуже. Если первое свидетельствует о небрежности или халатности при хранении, то второе может значить только преднамеренное хищение казенного имущества при попустительстве командира корабля.
        Взять, например, случай с Уильямсом, командиром тяжелого космического крейсера «Свифт»,  — слухом космос полнится. Макнаут узнал об этом, когда «Бастлер» пролетал мимо Бутса. При инвентаризации табельного имущества у Уильямса на борту крейсера «Свифт» нашли одиннадцать катушек проводов для электрифицированных заграждений, тогда как по спискам полагалось только десять. В дело вмешался военный прокурор, и только тогда выяснилось, что этот лишний моток проволоки, которая, между прочим, пользовалась исключительным спросом на некоторых планетах, не был украден из складов космической службы и доставлен (на космическом жаргоне — телепортирован) на корабль. Тем не менее Уильямс получил нагоняй, что мало помогает продвижению по службе.
        Макнаут все еще размышлял, ворча себе под нос, когда вернулся Пайк с толстенной папкой в руках.
        — Собираетесь начать инвентаризацию немедленно, сэр?
        — Ничего другого нам не остается,  — вздохнул капитан, посылая последнее «прости» своему отдыху в городе и ярким праздничным огням.  — Потребуется уйма времени, чтобы обшарить корабль от носа до кормы, поэтому осмотр личного имущества экипажа проведем напоследок.
        Выйдя из каюты, капитан направился к носу «Бастлера»; за ним с видом мученика тащился Пайк.
        Когда они проходили мимо главного входного люка, их заметил корабельный пес Пизлейк. В два прыжка Пизлейк взлетел по трапу и замкнул шествие. Этот огромный пес, родители которого обладали неисчерпаемым энтузиазмом, но мало заботились о чистоте породы, был полноправным членом экипажа и гордо носил ошейник с надписью «Пизлейк — имущество косм. кор. “Бастлер”». Основной обязанностью пса, с которой он превосходно справлялся, было не подпускать к трапу корабля местных грызунов и в редких случаях — обнаруживать опасность, не замеченную человеком.
        Все трое шествовали по коридору — Макнаут и Пайк с мрачной решимостью людей, которые жертвуют собой во имя долга, а тяжело дышащий Пизлейк был преисполнен готовности начать любую игру, какую бы ему ни предложили.
        Войдя в носовое помещение, Макнаут тяжело опустился в кресло пилота и взял папку из рук Пайка.
        — Ты знаешь всю эту кухню лучше меня — мое место в штурманской рубке. Поэтому я буду читать, а ты — проверять наличие.  — Капитан открыл папку и начал с первого листа:
        — К-1. Компас направленного действия, тип Д, один.
        — Есть,  — сказал Панк.
        — К-2. Индикатор направления и расстояния, электронный, тип Джи-Джи, один.
        — Есть.
        — К-3. Гравиметрические измерители левого и правого бортов, модель Кэсини, одна пара.
        — Есть.
        Пизлейк положил голову на колени Макнаута, посмотрел ему в лицо понимающими глазами и негромко завыл. Он начал соображать, чем занимаются эти двое. Нудная перекличка была чертовски скучной игрой. Макнаут успокаивающим жестом положил руку на голову Пизлейка и стал играть песьими ушами, протяжно выкликивая предмет за предметом.
        — К-187. Подушки из пенорезины, две, на креслах пилота и второго пилота.
        — Есть.
        К тому времени, когда первый офицер Грегори поднялся на борт корабля, они уже добрались до крохотной рубки внутренней радиосвязи и копались там в полумраке. Пизлейк, полный невыразимого отвращения, давно покинул их.
        — М-24. Запасные громкоговорители, трехдюймовые, тип Т-2, комплект из шести штук, один.
        — Есть.
        Выпучив от удивления глаза, Грегори заглянул в рубку и спросил:
        — Что здесь происходит?
        — Скоро нам предстоит генеральная инспекция,  — ответил Макнаут, поглядывая на часы.  — Пойди-ка проверь, привезли краску или нет и если нет, то почему. А потом приходи сюда и помоги мне с проверкой — Пайку надо заниматься другими делами.
        — Значит, увольнение в город отменяется?
        — Конечно, до тех пор пока не уберется этот начальник веников и заведующий кухнями.  — Капитан повернулся к Пайку.  — Когда будешь в городе, постарайся разыскать и отправить на корабль как можно больше ребят. Никакие причины или объяснения во внимание не принимаются. И чтобы без всяких там алиби или задержек. Это приказ!
        Лицо Пайка приняло еще более несчастное выражение. Грегори сердито посмотрел на него, вышел, через минуту вернулся и доложил:
        — Окрасочные материалы прибудут через двадцать минут.  — С грустью на лице он посмотрел вслед уходящему Пайку.
        — М-47. Телефонный кабель, витой, экранированный, три катушки.
        — Есть,  — сказал Грегори, проклиная себя. И угораздило же его вернуться на корабль именно сейчас!
        Работа продолжалась до позднего вечера и возобновилась с восходом солнца. К этому времени уже три четверти команды трудилось в поте лица как внутри, так и снаружи корабля, с видом людей, приговоренных к каторге за преступления — задуманные, но еще не совершенные.
        По узким коридорам и переходам пришлось передвигаться по-крабьи, на четвереньках — лишнее доказательство того, что представители высших форм земной жизни испытывают панический страх перед свежей краской. Капитан во всеуслышание объявил, что первый, кто посадит пятно на свежую краску, поплатится за это десятью годами жизни.
        На исходе второго дня зловещие предчувствия капитана начали сбываться. Они уже заканчивали девятую страницу очередного инвентарного списка кухонного имущества, а шеф-повар Жан Бланшар подтверждал присутствие и действительное наличие перечисляемых предметов, когда они, пройдя две трети пути, образно говоря, натолкнулись на рифы и стремительно пошли ко Дну.
        Макнаут пробормотал скучным голосом:
        — В-1097. Кувшин для питьевой воды, эмалированный, один.
        — Здесь,  — ответил Бланшар, постучав по кувшину пальцем.
        — В-1098. Капес, один.
        — Что?  — спросил Бланшар, изумленно выпучив глаза.
        — В-1098. Капес, один,  — повторил Макнаут.  — Ну, что смотришь, будто тебя громом ударило? Это корабельный камбуз, не правда ли? Ты шеф-повар, верно? Кому же еще знать, что находится в камбузе? Ну, где этот капес?
        — Первый раз о нем слышу,  — решительно заявил повар.
        — Быть того не может. Он внесен вот в этот список табельного имущества камбуза, напечатано четко и ясно: капес, один. Список табельного имущества составлялся при приемке корабля четыре года назад. Мы сами проверили наличие капеса и расписались.
        — Ни за какой капес я не расписывался.  — Бланшар упрямо покачал головой.  — В моем камбузе нет такой штуки.
        — Посмотри сам!  — С этими словами Макнаут сунул ему под нос инвентарный список.
        Бланшар взглянул и презрительно фыркнул.
        — У меня здесь есть электронная печь, одна. Кипятильники, покрытые кожухами, с мерным устройством, один комплект. Есть сковороды, шесть штук. А вот капеса нет. Я никогда даже не слышал о нем. Представления не имею, что это такое,  — Он выразительно развел руками.  — Нет у меня капеса!
        — Но ведь должен же он где-то быть,  — втолковывал ему Макнаут.  — Если Кэссиди обнаружит, что капес пропал, поднимется черт знает какой тарарам!
        — А вы его сами поищите,  — язвительно посоветовал Бланшар.
        — Послушай, Жан, у тебя диплом Кулинарной школы Международной ассоциации отелей, у тебя свидетельство Колледжа поваров Кордон Бле; наконец, ты награжден почетным дипломом с тремя похвальными отзывами Центра питания космического флота,  — напомнил ему Макнаут.  — И как же ты не знаешь, где у тебя капес!
        — Черт возьми!  — завопил Бланшар, всплеснув руками.  — Сотый раз повторяю, что у меня нет никакого капеса. И никогда не было. Сам Эскуафье не смог бы его найти, так как в моем камбузе никакого капеса нет. Что я, волшебник, что ли?
        — Этот капес — часть кухонного имущества,  — стоял на своем Макнаут, — И он должен быть где-то, потому что он упоминается на девятой странице инвентарного списка камбуза. А это означает, что ему надлежит находиться здесь и что лицом, ответственным за его хранение, является шеф-повар.
        — Черта с два! Усилитель внутренней связи, он что, тоже мой?  — огрызнулся Бланшар, указывая на металлический ящик в углу под потолком.
        Макнаут немного подумал и ответил примирительно:
        — Нет, это имущество Бурмана. Его хозяйство расползлось по всему кораблю.
        — Вот и спросите его, куда он дел свой проклятый капес!  — заявил Бланшар с нескрываемым триумфом.
        — Я так и сделаю. Если капес не твой, он должен принадлежать Бурману. Давай только сначала разделаемся с кухней. Если Кэссиди не заметит в хранении системы и тщательности, он разжалует меня в рядовые.  — Капитан опять уткнулся в список.  — В-1099. Ошейник собачий с надписью, кожаный, с бронзовыми бляхами, один. Можешь не искать его, Жан. Я только что видел его на собаке,  — Макнаут поставил аккуратную птичку около ошейника и продолжал: — В-1100. Корзина для собаки, плетеная, из прутьев, одна.
        — Вот она,  — сказал повар, пинком отшвыривая ее в угол.
        — В-1101. Подушка из пенорезины, комплект с корзиной, одна.
        — Половина подушки,  — поправил его Бланшар.  — За четыре года Пизлейк изжевал вторую половину.
        — Может быть, Кэссиди позволит нам выписать со склада новую. Ну ладно, это не имеет значения. Пока налицо хотя бы половина, все в порядке.  — Макнаут встал и закрыл папку — Итак, с кухней покончено. Пойду поговорю с Бурманом насчет исчезнувшего табельного имущества.


        Бурман выключил приемник УВЧ, снял наушники и вопросительно посмотрел на капитана.
        — При осмотре камбуза выявилась недостача одного капеса,  — объяснил Макнаут.  — Как ты думаешь, где он может быть?
        — Откуда мне знать? Камбуз — царство Бланшара.
        — Не совсем так. Твои кабели проходят через камбуз. Там у тебя два конечных приемника, автоматический переключатель и усилитель внутренней связи. Так где же находится капес?
        — В первый раз о нем слышу,  — озадаченно проговорил Бурман.
        — Перестань болтать глупости!  — заорал Макнаут, теряя всяческое терпение.  — Хватит с меня бредней Бланшара! Четыре года назад у нас был капес, это точно. Загляни в инвентарные списки! Это корабельная копия списка, все имущество проверено, и под этим стоит моя подпись. Значит, расписались и за капес. Поэтому он должен где-то быть, и его надо найти до приезда Кэссиди.
        — Очень жаль, сэр,  — выразил свое сочувствие Бурман,  — но я ничем не могу вам помочь.
        — Подумай еще,  — посоветовал Макнаут.  — В носу расположен указатель направления и расстояния. Как вы его называете?
        — Напрас,  — ответил Бурман, не понимая, куда клонит хитрый капитан.
        — А как ты называешь вот эту штуку?  — продолжал Макнаут, указывая на пульсовый передатчик.
        — Пуль-пуль.
        — Ребячьи словечки, а? Напрас и пуль-пуль. А теперь напряги свои извилины и вспомни, как назывался капес четыре года назад!
        — Насколько мне известно,  — ответил Бурман, подумав,  — у нас никогда не было ничего похожего на капес.
        — Тогда,  — спросил Макнаут,  — почему мы за него расписались?
        — Я не расписывался. Это вы везде расписывались.
        — Да, в то время как все вы проверяли наличие. Четыре года назад, очевидно в камбузе, я произнес: «Капес, один», и кто-то из вас, ты или Бланшар, ответил: «Есть». Я поверил вам на слово. Ведь мне приходится верить начальникам служб. Я специалист по штурманскому делу, знаком со всеми навигационными приборами, а других не знаю. Значит, мне пришлось положиться на слова кого-то, кто знал или должен был знать, что такое капес.
        Внезапно Бурмана осенила превосходная мысль.
        — Послушайте, когда производилось переоборудование корабля, множество самых разнообразных приборов и устройств было рассовано по коридорам, около главного входного люка и в кухне. Помните, сколько оборудования мы рассортировали, чтобы установить его в надлежащих местах? Этот самый капес может оказаться теперь где угодно, совсем не обязательно у меня или Бланшара.
        — Я поговорю с другими офицерами,  — согласился Макнаут.  — Он может быть у Грегори, Уорта, Сандерсона или еще у кого-нибудь. Как бы то ни было, а капес должен быть найден. Или, если он отслужил положенный срок и пришел в негодность, об этом должен быть составлен соответствующий акт.
        Капитан вышел. Бурман состроил вслед ему гримасу, надел на голову наушники и стал опять копаться в радиоприемнике. Примерно через час Макнаут вернулся с хмурым лицом.
        — Несомненно, на борту корабля нет такого прибора,  — заявил он с заметным раздражением,  — Никто о нем не слышал, мало того, никто не может даже предположить, что это такое.
        — А вы вычеркните его из инвентарных списков и доложите о его исчезновении,  — предложил Бурман.
        — Это когда мы находимся в космопорту? Ты знаешь не хуже меня, что обо всех случаях утраты или повреждения казенного имущества докладывают на базу тотчас после происшествия. Если я скажу Кэссиди, что капес был утрачен, когда корабль находился в полете, он сейчас же захочет узнать, где, когда и при каких обстоятельствах это произошло и почему о случившемся не информировали базу. Представь себе, какой будет скандал, если вдруг выяснится, что эта штука стоит полмиллиона. Нет, я не могу так просто избавиться от этого капеса.
        — Что же тогда делать?  — простодушно спросил Бурман, шагнув прямо в ловушку, поставленную изобретательным капитаном.
        — Нам остается только одно!  — объявил Макнаут.  — Ты должен изготовить капес!
        — Кто, я?  — испуганно спросил Бурман.
        — Ты — и никто другой! Тем более что я почти уверен, что капес — это твое имущество.
        — Почему вы так думаете?
        — Потому что это типично детское словечко из числа тех, о которых ты мне уже говорил. Готов поспорить на месячный оклад, что капес — это какая-нибудь высоконаучная аламагуса. Может быть, он имеет отношение к туману. Скажем, прибор слепой посадки.
        — Прибор слепой посадки называется щупак,  — проинформировал капитана радиоофицер.
        — Вот видишь!  — воскликнул Макнаут, как будто слова Бурмана подтвердили его теорию.  — Так что принимайся за работу и состряпай хороший капес. Он должен быть готов завтра к шести часам вечера и доставлен ко мне в каюту для осмотра. И позаботься о том, чтобы капес выглядел убедительно, более того, приятно. То есть я хочу сказать, чтобы он выглядел убедительно в момент работы.
        Бурман встал, уронил руки и сказал хриплым голосом:
        — Как я могу изготовить капес, когда даже не знаю, как он выглядит?
        — Кэссиди тоже не знает этого,  — напомнил ему Макнаут с радостной улыбкой.  — Он интересуется скорее количеством, чем другими вопросами. Поэтому он считает предметы, смотрит на них, удостоверяет их наличие, соглашается с экспертами относительно степени их изношенности. Нам нужно всего-навсего состряпать убедительную аламагусу и сказать адмиралу, что это и есть капес.
        — Святой Моисей!  — проникновенно воскликнул Бурмак.
        — Давай не будем полагаться на сомнительную помощь библейских персонажей,  — упрекнул его Макнаут — Лучше воспользуемся серыми клетками, которыми нас наделил Господь Бог. Берись сейчас же за стой паяльник и состряпай к завтрашнему дню первоклассный капес. Это приказ!
        Капитан отбыл, страшно довольный собой. Бурман, оставшись один в своей каюте, тусклым взглядом вперился в стену и тяжело вздохнул.


        Контр-адмирал Вэйн У. Кэссиди прибыл точно в указанное радиограммой время. Это был краснолицый человек с брюшком и глазами снулой рыбы. Он не ходил, а выступал.
        — Здравствуйте, капитан, я уверен, что у вас все в полном порядке.
        — Как всегда,  — заверил его Макнаут, не моргнув глазом.  — Это мой долг.  — В его голосе звучала непоколебимая уверенность.
        — Отлично!  — с одобрением отозвался Кэссиди.  — Мне нравятся офицеры, серьезно относящиеся к стоим хозяйственным обязанностям. К сожалению, некоторые не принадлежат к их числу.
        Адмирал торжественно взошел по трапу и прошествовал через главный люк внутрь корабля. Его рыбьи глаза сейчас же обратили внимание на свежеокрашенную поверхность.
        — С чего вы предпочитаете начать осмотр, капитан, с носа или с кормы?
        — Инвентарные списки начинаются с носа и идут к корме, сэр. Поэтому лучше начать с носа, это упростит дело.
        — Отлично.  — И адмирал, повернувшись, торжественно зашагал к носу. По дороге он остановился потрепать по шее Пиз-лейка и попутно глянул на ошейник.  — Хорошо ухоженная собака, капитан. Она приносит пользу на корабле?
        — Пизлейк спас жизнь пяти членам экипажа на Мардни: он лаем дал сигнал тревоги, сэр.
        — Я надеюсь, детали этого происшествия занесены в бортовой журнал?
        — Так точно, сэр! Бортовой журнал находится в штурманской рубке в ожидании вашего осмотра.
        — Мы проверим его в надлежащее время.
        Войдя в носовую рубку, Кэссиди расположился в кресле первого пилота, взял протянутую капитаном папку и начал проверку.
        — К-1. Компас направленного действия, тип Д, один.
        — Вот он, сэр,  — сказал Макнаут, указывая на компас.
        — Удовлетворены его работой?
        — Так точно, сэр!
        Инспекция продолжалась. Адмирал проверил оборудование в рубке внутренней связи, вычислительной рубке и других местах и добрался наконец до камбуза. У плиты в отутюженном ослепительно белом халате стоял Бланшар и смотрел на адмирала с нескрываемым подозрением.
        — В-147. Электрическая печь, одна.
        — Вот она,  — сказал повар, презрительно ткнув пальцем в плиту.
        — Довольны ее работой?  — спросил Кэссиди, глядя на повара рыбьими глазами.
        — Слишком мала,  — объявил Бланшар. Он развел руками, как бы охватывая весь камбуз.  — Все слишком маленькое. Мало места. Негде повернуться. Этот камбуз похож скорее на чердак в собачьей конуре.
        — Это — военный корабль, а не пассажирский лайнер,  — огрызнулся Кэссиди. Нахмурившись, он заглянул в инвентарный список.  — В-148. Автоматические часы и электрическая печь в единой установке, один комплект.
        — Вот они,  — фыркнул Бланшар, готовый выбросить их через ближайший иллюминатор, если, конечно, Кэссиди берется оплатить их стоимость.
        Адмирал продвигался все дальше и дальше, приближаясь к концу списка, и нервное напряжение в кухне постепенно нарастало. Наконец Кэссиди произнес роковую фразу:
        — В-1098. Капес, один.
        — Черт побери!  — в сердцах крикнул Бланшар,  — Я уже говорил тысячу раз и снова повторяю, что…
        — Капес находится в радиорубке, сэр,  — поспешно вставил Макнаут.
        — Вот как?  — Кэссиди еще раз взглянул в список.  — Тогда почему он числится в кухонном оборудовании?
        Во время последнего ремонта капес помещался в камбузе, сэр. Это один из портативных приборов, которые можно установить там, где для них находится местечко.
        — Хм! Тогда он должен быть занесен в инвентарный список Радиорубки. Почему это не сделано?
        — Я хотел получить ваше указание, сэр.
        Рыбьи глазки немного оживились, в них промелькнуло одобрение.
        — Да, пожалуй, вы правы, капитан. Я сам перенесу капес в другой список.  — Адмирал собственноручно вычеркнул прибор из списка номер девять, расписался, внес его в список номер шестнадцать и снова расписался.  — Продолжим, капитан. В-1099. Ошейник с надписью, кожаный, с бронзо… Ну ладно, я сам только что видел его. Он был на собаке.
        Адмирал поставил галочку возле ошейника. Через час он прошествовал в радиорубку. В середине ее стоял, расправив плечи, Бурман. Несмотря на то что поза у него была решительной, руки и ноги его мелко дрожали, а выпученные глаза неотступно следовали за Макнаутом. В них читалась немая мольба. Бурман был как на угольях.
        — В-1098. Капес, один,  — произнес Кэссиди голосом, не терпящим возражения.
        Двигаясь с угловатостью плохо отрегулированного робота, Бурман дотронулся до небольшого ящичка с многочисленными шкалами, переключателями и цветными лампочками. По внешнему виду прибор напоминал соковыжималку, созданную радиолюбителем. Радиоофицер щелкнул двумя переключателями. Цветные лампочки ожили и заиграли разнообразными комбинациями огней.
        — Вот он, сэр,  — с трудом произнес Бурман.
        — Ага!  — прокаркал Кэссиди и нагнулся к прибору, чтобы рассмотреть его получше.  — Что-то я не помню такого прибора. Впрочем, за последнее время наука идет вперед такими шагами, что всего не упомнишь. Он функционирует нормально?
        — Так точно, сэр!
        — Это один из наиболее нужных приборов на корабле,  — прибавил Макнаут для пущей убедительности.
        — Каково же его назначение?  — спросил адмирал, давая возможность радиоофицеру метнуть перед ним бисер мудрости.
        Бурман побледнел.
        Макнаут поспешил к нему на помощь.
        — Видите ли, адмирал, подробное объяснение потребует слишком много времени, так как прибор исключительно сложен, но вкратце — капес позволяет установить надлежащий баланс между противоположными гравитационными полями. Различные сочетания цветных огней указывают на степень и интенсивность разбалансировки гравитационных полей в любой заданный момент.
        — Это очень тонкий прибор, основанный на константе Финагле,  — добавил Бурман, внезапно исполнившись отчаянной смелости.
        — Понимаю,  — кивнул Кэссиди, не поняв ни единого слова. Он устроился поудобнее в кресле, поставил галочку около капеса и продолжал инвентаризацию.  — Ц-44. Коммутатор, автоматический, на сорок номеров внутренней связи, один.
        — Вот он, сэр.
        Адмирал взглянул на коммутатор и опять углубился в список. Офицеры воспользовались этим мгновением, чтобы вытереть пот с липа.
        Итак, победа одержана.
        Все в порядке.
        Контр-адмирал отбыл с к. к. «Бастлер» довольный, наговорив в адрес капитана кучу комплиментов. Не прошло и часа, как вся команда уже снова была в городе, наверстывая потерянное время. Макнаут наслаждался веселыми городскими огнями по очереди с Грегори. В течение следующих пяти дней мир и покой царили на корабле.
        На шестой день Бурман принес радиограмму в каюту командира, положил ее на стол и остановился, ожидая реакции Макна-ута. Лицо радиоофицера было довольным, как у человека, чью добродетель вознаградили по заслугам.


        ШТАБ-КВАРТИРА КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА НА ЗЕМЛЕ БАСТЛЕРУ ТЧК ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО ДЛЯ КАПИТАЛЬНОГО РЕМОНТА ПЕРЕОБОРУДОВАНИЯ ТЧК БУДЕТ УСТАНОВЛЕН НОВЕЙШИЙ ДВИГАТЕЛЬ ТЧК ФЕЛДМАН УПРАВЛЕНИЕ КОСМИЧЕСКИХ ОПЕРАЦИЙ СИРИСЕКТОР

        — Назад на Землю,  — прокомментировал Макнаут со счастливым лицом.  — Капремонт — это по крайней мере месяц отпуска.  — Он посмотрел на радиоофицера.  — Передай дежурному офицеру мое приказание: немедленно вернуть весь личный состав на борт. Когда узнают причину вызова, они побегут сломя голову.
        — Так точно, сэр,  — ухмыльнулся Бурман.
        Спустя две недели, когда Сирипорт остался далеко позади, а Солнце уже виднелось как крошечная звездочка в носовом секторе звездного неба, команда еще продолжала улыбаться. Предстояло одиннадцать недель полета, но на этот раз стоило подождать. Летим домой! Ура!
        Улыбки исчезли, когда однажды вечером Бурман принес неприятное известие. Он вошел в рубку и остановился посреди комнаты, кусая нижнюю губу в ожидании, когда капитан кончит запись в бортовом журнале.
        Наконец Макнаут отложил журнал в сторону, поднял глаза и, Увидев Бурмана, нахмурился.
        — Что случилось? Живот болит?
        — Никак нет, сэр. Я просто думал.
        — А что, это так болезненно?
        — Я думал,  — продолжал Бурман похоронным голосом.  — Мы возвращаемся на Землю для капитального ремонта. Вы понимаете, что это значит? Мы уйдем с корабля, и орда экспертов оккупирует его.  — Он бросил трагический взгляд на капитана.  — Я сказал — экспертов.
        — Конечно экспертов,  — согласился Макнаут.  — Оборудование не может быть установлено и проверено группой кретинов.
        — Потребуется нечто большее, чем знания и квалификация, чтобы установить и отрегулировать наш капес,  — напомнил Бурман,  — Для этого нужно быть гением.
        Макнаут откинулся назад, как будто к его носу поднесли головешку.
        — Боже мой! Я совсем забыл об этой штуке. Да, когда мы вернемся на Землю, вряд ли нам удастся потрясти этих парней своими научными достижениями.
        — Нет, сэр, не удастся,  — подтвердил Бурман. Он не прибавил слова «больше», но все его лицо красноречиво говорило: «Ты сам впутал меня в эту грязную историю. Теперь сам и выручай».
        Он подождал несколько секунд, пока Макнаут что-то лихорадочно обдумывал, затем спросил:
        — Так что вы предлагаете, сэр?
        Внезапно лицо капитана расплылось в улыбке, и он ответил:
        — Разбери этот дьявольский прибор и брось его в дезинтегратор.
        — Это не решит проблемы, сэр. Все равно у нас не будет хватать одного капеса.
        — Ничего подобного. Я собираюсь сообщить на Землю о его выходе из строя в трудных условиях космического полета.  — Он выразительно подмигнул Бурману.  — Ведь теперь мы в свободном полете, верно?
        С этими словами он потянулся к блокноту радиограмм и начал писать, не замечая ликующего выражения на лице Бурмана.


        К. К. БАСТЛЕР ШТАБУ КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА НА ЗЕМЛЕ ТЧК ПРИБОР В-1098 КАПЕС ОДИН РАСПАЛСЯ НА СОСТАВНЫЕ ЧАСТИ ПОД МОЩНЫМ ГРАВИТАЦИОННЫМ ДАВЛЕНИЕМ ВО ВРЕМЯ ПРОХОЖДЕНИЯ ЧЕРЕЗ ПОЛЕ ДВОЙНЫХ СОЛНЦ ГЕКТОР МЕЙДЖОР МАЙНОР ТЧК МАТЕРИАЛ БЫЛ ИСПОЛЬЗОВАН КАК ТОПЛИВО ДЛЯ РЕАКТОРА ТЧК ПРОСИМ СПИСАТЬ ТЧК МАКНАУТ КОМАНДИР БАСТЛЕРА

        Бурман выбежал из капитанской рубки и немедленно радировал послание на Землю. Два дня прошли в полном спокойствии. На третий день он снова вошел к капитану с озабоченным и встревоженным видом.
        — Циркулярная радиограмма, сэр,  — объявил он, протягивая листок.


        ШТАБ КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА НА ЗЕМЛЕ ДЛЯ ПЕРЕДАЧИ ВО ВСЕ СЕКТОРА ТЧК ВЕСЬМА СРОЧНО ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ ВАЖНОСТИ ТЧК ВСЕМ КОРАБЛЯМ НЕМЕДЛЕННО ПРИЗЕМЛИТЬСЯ БЛИЖАЙШИХ КОСМОПОРТАХ ТЧК НЕ ВЗЛЕТАТЬ ДО ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ ТЧК УЭЛЛИНГ КОМАНДИР СПАСАТЕЛЬНОЙ СЛУЖБЫ ЗЕМЛИ

        — Что-то случилось,  — заметил Макнаут, впрочем, ничуть не обеспокоенный. Он поплелся в штурманскую рубку, Бурман за ним. Там он сверился с картами и набрал номер внутреннего телефона. Связавшись с Пайком, капитан сказал:
        — Слушай, Пайк, принят сигнал тревоги. Всем кораблям немедленно вернуться в ближайшие космопорты. Нам придется сесть в Закстедпорте, примерно в трех летных днях отсюда. Немедленно измени курс, семнадцать градусов на правый борт, наклонение десять.  — Он бросил трубку и проворчал: — Мне никогда не нравился Закстедпорт. Вонючая дыра. Пропал наш месячный отпуск. Представляю, какое настроение будет у команды. Впрочем, не могу винить их в этом.
        — Как вы думаете, сэр, что случилось?  — спросил Бурман. Он выглядел каким-то неспокойным и раздраженным.
        — Одному богу известно. Последний раз циркулярная радиограмма была послана семь лет назад, когда «Старейдер» взорвался на полпути между Землей и Марсом. Штаб приказал всем кораблям оставаться в портах, пока не будет выяснена причина катастрофы.  — Макнаут потер подбородок, подумал немного и продолжал: — А за год до этого была послана циркулярная радиограмма, когда вся команда к. к. «Блоуган» сошла с ума. В общем, что бы то ни было, это серьезно.
        — Это не может быть началом космической войны?
        — С кем?  — Макнаут презрительно махнул рукой.  — Ни у кого нет флота, равного нашему. Нет, это что-то техническое. Рано или поздно нам сообщат причину. Еще до того, как мы сядем в Закстеде.
        Действительно, скоро им сообщили. Уже через шесть часов Бурман ворвался в капитанскую рубку с лицом, искаженным от ужаса.
        — Ну, а теперь что случилось?  — спросил Макнаут, сердито глядя на взволнованного радиоофицера.
        — Это капес,  — едва выговорил Бурмак. Его руки конвульсивно дергались, как будто он сметал невидимых пауков.
        — Ну и что?
        — Это была опечатка. В инвентарном списке должно было быть написано «каз. пес».
        Капитан продолжал смотреть на Бурмана непонимающим взглядом.
        — Каз. пес?  — переспросил он.
        — Смотрите сами!  — С этими словами Бурман бросил радиограмму на стол и стремительно выскочил из радиорубки, позабыв закрыть дверь. Макнаут недовольно хмыкнул и уставился на радиограмму:


        ШТАБ КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА НА ЗЕМЛЕ БАСТЛЕРУ ТЧК ОТНОСИТЕЛЬНО ВАШЕГО РАПОРТА ГИБЕЛИ В-1098 КАЗЕННОГО ПСА ПИЗЛЕЙКА ТЧК НЕМЕДЛЕННО РАДИРУЙТЕ ВСЕ ПОДРОБНОСТИ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ПРИ КОТОРЫХ ЖИВОТНОЕ РАСПАЛОСЬ НА СОСТАВНЫЕ ЧАСТИ ПОД МОЩНЫМ ГРАВИТАЦИОННЫМ ДАВЛЕНИЕМ ТЧК ОПРОСИТЕ КОМАНДУ И РАДИРУЙТЕ СИМПТОМЫ ПОЯВИВШИЕСЯ ЧЛЕНОВ ЭКИПАЖА МОМЕНТ НЕСЧАСТЬЯ ТЧК ВЕСЬМА СРОЧНО КРАЙНЕ ВАЖНО УЭЛЛИНГ СПАСАТЕЛЬНАЯ СЛУЖБА КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА НА ЗЕМЛЕ

        Закрывшись в своей каюте, Макнаут начал грызть ногти. Время от времени он, скосив глаза, проверял, сколько осталось, и продолжал грызть.



        Будничная работа

        В той мере, в какой андромедскую мысль-импульс можно выразить буквами, его звали Хараша Вэнеш. Основой основ его существа было самомнение, тем более опасное, что оно было вполне оправдано. Хараша Вэнеш испытал свои природные дарования на пятидесяти враждебных мирах и оказался непобедимым.
        Мозг, наделенный способностью к воображению,  — вот величайшее преимущество, которым может обладать живое существо. Это его главная опора, средоточие его силы. Однако для Вэне-ша именно сознание противника было наиболее уязвимым местом, брешью в броне, средством его покорения.
        Но и ему было доступно не все. Он не мог воздействовать на сознание тех, кто принадлежал к тому же биологическому виду, что и он сам, и был наделен теми же способностями. Существу без разума он тоже не мог причинить особого вреда — разве что дать ему хорошего пинка. Однако если чуждая форма жизни умела мыслить и обладала воображением, она становилась его добычей.
        Вэнеш был гипнотистом самой высшей пробы и работал без осечки. Он воздействовал на мыслящий мозг с любого расстояния и за тысячную долю секунды успевал убедить его в чем угодно: что черное — это белое, что правда — это ложь, что солнце позеленело, а движение на перекрестке регулирует фараон Хеопс. И внушенное им не стиралось, если только он сам не считал нужным его стереть. В какое бы вопиющее противоречие со здравым смыслом это ни вступало, жертва продолжала бы твердить свое, присягать, клясться на Библии или на Коране и в конце концов очутилась бы в психиатрической лечебнице.
        Было только одно ограничение, действенное, по-видимому, для любого места в космосе: он не мог принудить живое существо к самоубийству. Тут в дело вступал вселенский инстинкт самосохранения, который не поддавался никакому воздействию.
        Впрочем, в запасе у Вэнеша оставалось средство почти столь же действенное. Он мог проделать со своей жертвой то же, что змея проделывает с кроликом: внушить ей, будто она парализована и не в состоянии бежать от верной смерти. Он не мог заставить апполана, обитавшего на планетах Арктура, самого перерезать себе горло, но апполан покорно ждал, чтобы Вэнеш подошел к нему и сделал это собственноручно.
        Да, Хараше Вэнешу было за что себя уважать. Обработав пятьдесят миров, можно считать, что пятьдесят первый уже у тебя в кармане. Опыт — это верный и преданный слуга, всегда готовый поднести чашу самоупоения.
        И на Землю он опустился в самом беззаботном настроении. Накануне он произвел разведку с воздуха, вызвав обычные слухи о летающих блюдцах, хотя его корабль совсем не напоминал никакую посудину.
        Он приземлился среди холмов никем не замеченный, вышел из корабля, включил автопилот, который должен был вывести корабль на отдаленную орбиту, и спрятал между камней маленький компактный прибор — с его помощью корабль можно было вызвать в любую минуту.
        Там, в вышине, кораблю ничто не грозило. А если бы земляне и обнаружили его с помощью телескопа, что представлялось весьма маловероятным, то сделать они все равно ничего не сумели бы. Ракетных кораблей у них нет. Так пусть себе смотрят, гадают, что же это такое, и терзаются тревогой.


        Предварительная разведка не дала ему никаких интересных сведений о внешнем облике и строении высшей формы жизни на планете. Настолько он к ее поверхности не приближался. Впрочем, он намеревался установить только, заслуживает ли эта планета внимания и в достаточной ли степени развито сознание у наиболее разумных из населяющих ее существ. И очень скоро стало ясно, что он наткнулся на весьма лакомый кусочек — на мир, который вполне заслуживает, чтобы андромедские полчища прибрали его к рукам.
        Физические же возможности будущих рабов в данную минуту существенного интереса не представляли. Хотя различия между Вэнешом и землянами не были такими уж разительными, однако при виде его любой из них завопил бы от ужаса. Но, впрочем, это им не грозило. Таким, как он есть, они его никогда не увидят. Им он будет представляться таким же, как они сами: в их сознании он мог придать себе какое угодно обличье.
        А потому для начала следовало найти наиболее заурядного туземца, который ничем не выделялся бы в толпе ему подобных, создать видеограмму его внешности и запечатлеть ее во всех сознаниях, с которыми ему придется вступать в контакт до тех пор, пока не настанет время сменить один облик на другой.
        Процесс общения также не сулил никаких трудностей. Он будет читать вопросы и проецировать ответы, лексическое и грамматическое оформление они обретут в сознании того, с кем он будет общаться. А общаются ли они с помощью звуков, которые издают ртом, или жестикулируя гибкими хвостами, значения не имеет. Подчиненное сознание воспримет его мысль, а соответствующие звуки и движения рта или подергивания хвоста отыщет уже оно само.
        Он повернулся и пошел напрямик, туда, где пролегала оживленная дорога, которую он заметил еще во время спуска. На юге небо прочертили несколько примитивных самолетов реактивного типа, и он остановился, одобрительно провожая их взглядом. Главным недостатком пригодных к делу рабов была тупость, которая снижала коэффициент их полезности. Но тут этого опасаться нечего.
        Он шел между холмами, вооруженный только крохотным компасом, без которого не сумел бы вернуться к посадочному прибору. Больше он ничего с собой не взял — никакого оружия, ни ножа, ни пистолета. Зачем обременять себя лишней тяжестью? Если ему понадобится орудие уничтожения, первый же подвернувшийся под руку простак-туземец отдаст ему свое и еще спасибо скажет. Только и всего. Он уже десятки раз так делал.


        У шоссе стояла небольшая бензозаправочная станция с четырьмя колонками. Спрятавшись в кустах ярдах в пятидесяти от нее, Вэнеш вел наблюдения. Гм-м-м… Двуногие, карикатурно похожие на него, но конечности сгибаются только в одну сторону и волос несравненно больше. Один включал насос, другой сидел в машине. Он не мог создать цельный образ этого последнего, так как видел только его голову и плечи. На первом же была фуражка с лакированным козырьком и металлической бляхой и форменный комбинезон с алой цифрой на кармане.
        Он решил, что ни тот ни другой не подходит для создания мысленной видеограммы. Один дает для нее слишком мало материала, второй — слишком много. Те, кто носит форму, обычно находятся на службе, имеют строго определенный круг обязанностей и вызовут недоумение, а то и подвергнутся допросу, если окажутся там, где им быть не положено. Лучше выбрать объект, обладающий полной свободой передвижения.
        Машина отъехала. Форменная фуражка вытер руки о кусок ветоши и уставился на шоссе. Вэнеш продолжал наблюдать. Несколько минут спустя к колонке подъехала еще одна машина. Из ее крыши торчала антенна, а внутри сидели двое туземцев, одетых совершенно одинаково: фуражки с козырьками, металлические пуговицы, бляхи. Лица у них были грубые, глаза холодные и безжалостные — несомненно, представители власти. Тоже не подходят, решил Вэнеш. Слишком заметны.
        Не подозревая об этом осмотре, один из полицейских спросил заправщика:
        — Видел что-нибудь интересное, Джо?
        — Ничего такого. Все тихо.
        Патрульная машина покатила дальше, а Джо вошел внутрь станции. Вэнеш вытащил из тюбика душистый боб и принялся задумчиво его жевать, ожидая появления новой машины. Итак, они разговаривают посредством ротового аппарата, лишены телепатических свойств, мыслят по стандарту — короче говоря, готовые марионетки для любого гипнотиста, который вздумает подергать их за ниточки.
        Тем не менее их автомобили, реактивные самолеты и другие технические игрушки показывали, что туземцев время от времени посещало вдохновение. Согласно андромедской теории, единственной реальной опасностью для гипнотиста было гениальное прозрение, ибо только так иные формы жизни способны обнаружить существование гипнотиста, разобраться в его действиях и расставить ему ловушку.
        Это было вполне логично — согласно логике андромедян. Их собственная культура создавалась благодаря отдельным озарениям, которые из века в век добавляли к ней все новые и новые факторы, возникая из ничего каким-то необъяснимым образом. Но озарения происходят спонтанно, сами по себе. Их нельзя искусственно вызвать, какой бы острой ни была потребность в них. А потому тот, у кого не было этой искры, оказывался бессилен, и ему оставалось только покорно ждать своей очереди.
        Но скрытая опасность, которую таит в себе всякая чужая культура, заключается в том, что никакой пришелец не в состоянии узнать про нее все, охватить в ней все, разгадать все. Например, кто бы мог предположить, что местные мыслящие существа отличаются интеллектуальной нетерпеливостью? И что из-за этого они никогда не умели сидеть сложа руки и ждать озарения? Вэнеш не знал и даже не мог бы вообразить, что гениальные озарения землянам заменяет скучная, рутинная и, как правило, недооцениваемая работа. Велась она медленно, неуклонно, выматывающе и без внешних эффектов, но ее всегда можно было пустить в ход по мере надобности, и она давала результаты.
        Называли это по-разному: «тянуть лямку», «бить в одну точку», «не искать легких путей» или же попросту «паршивой будничной работой». Ну где еще кто-нибудь об этом слышал?
        Во всяком случае, не Вэнеш и его сородичи. А потому он продолжал ждать в своей засаде, пока наконец какой-то серенький, ничем не примечательный индивид не вылез из своей машины и не начал прогуливаться взад-вперед, услужливо предоставляя Вэнешу для копирования все частности своего облика, манеру держаться и одежду. По-видимому, он принадлежал к породе невидных и неслышных особей без глубоких корней, каких можно встретить десятками на любой улице. Вэнеш мысленно сфотографировал его со всех возможных точек, зафиксировал во всех деталях и решил, что больше ждать ему нечего.


        Во время спуска Вэнеш заметил, что в пяти милях к северу по шоссе расположено маленькое селение, а в сорока милях от него — большой город, и решил сначала задержаться в селении, набить там руку на туземных обычаях и уж потом отправиться в город. Теперь он мог бы смело выйти из кустов и принудить свою модель отвезти его туда, куда ему было нужно. Это была соблазнительная мысль, но неразумная. Прежде чем он покинет эту планету, ее обитатели начнут ломать голову над множеством необъяснимых происшествий, и не нужно, чтобы первое из них произошло в непосредственной близости от его стартовой площадки. Форменная фуражка наверняка начнет рассказывать всем и каждому об удивительном случае: его клиент взялся подвезти какого-то человека, а он оказался его двойником. Да и сама модель, возможно, будет жаловаться: «Еду — и все время такое ощущение, будто я в зеркало смотрюсь». Несколько таких фактов, и гениальное озарение составит из них верную картину ужасной истины.
        А потому Вэнеш подождал, чтобы его модель отъехала, а Джо ушел внутрь станции. Тогда он выбрался на шоссе, прошел полмили на север и остановился, повернувшись к югу.
        За рулем первого нагнавшего его автомобиля сидел коммивояжер, который никогда, никогда, никогда не подвозил «голосующих». Он наслушался достаточно историй о том, как добросердечных автомобилистов грабили и убивали, и не собирался подставлять голову под кастет. Если вой тот рассчитывает на него, то так и простоит тут с задранной рукой до будущего четверга.
        Он остановился и взял Вэнеша в машину, не понимая, что его на это толкнуло. Он сознавал только, что ни с того ни с сего отступил от своего твердого принципа и согласился подвезти худого, унылого, молчаливого типа, который больше всего смахивал на пожилого гробовщика.
        — Далеко едете?  — спросил коммивояжер, немного встревоженный своим слабоволием.
        — До ближайшего городка,  — ответил Вэнеш. Вернее, коммивояжеру почудилось, что он так ответил: он ясно расслышал эти слова и даже на смертном одре поклялся бы, что слышал их. Уловив в его мозгу название городка, Вэнеш спроецировал его обратно, и коммивояжер услышал: — В Нортвуд.
        — А где вас там высадить?
        — Неважно. Городок маленький. Остановитесь, где вам будет удобнее.
        Коммивояжер хмыкнул в знак согласия и больше не заговаривал со своим пассажиром. Мысли его мешались: с чего это он вдруг разыграл из себя доброго самаритянина? В Нортвуде он остановил машину.
        — Это вам подойдет?
        — Спасибо,  — сказал Вэнеш, вылезая.  — Очень вам благодарен.
        — Не за что,  — ответил коммивояжер и поехал дальше, не убитый и не ограбленный.
        Вэнеш проводил его взглядом и начал знакомиться с Нортвудом.


        Городок оказался даже меньше, чем он предполагал. Магазины на длинной главной улице и на двух коротких боковых. Железнодорожная станция с депо. Четыре небольших промышленных предприятия. Три банка, почта, пожарное депо, два-три муниципальных здания. Вэнеш прикинул, что в Нортвуде живет тысяч пять землян, причем не меньше трети из них работает на окрестных фермах.
        Он неторопливо шел по главной улице, и туземцы не обращали на него ни малейшего внимания, хотя сталкивались с ним буквально нос к носу. Но это не щекотало ему нервы: он столько раз находился в подобной же ситуации на других планетах, что давно перестал извлекать из этого удовольствие. Ему было попросту скучно. Тут его увидела собака, испуганно взвыла и бросилась наутек. Никто этого не заметил, и он тоже.
        Первый урок он получил внутри магазина. Желая узнать, как туземцы приобретают то, что им требуется, он вошел туда вместе с компанией землян. Оказалось, что они пользуются меновым средством в форме печатных бумажек и металлических дисков. Следовательно, он избавит себя от многих хлопот, если сразу же обзаведется запасом этих бумажек и дисков.
        Зайдя затем в переполненный магазин самообслуживания, он быстро разобрался в относительной стоимости денег и составил довольно верное представление об их покупательной способности. Затем он прикарманил небольшую сумму и позаботился сделать это не своими руками. Операция была проще простого.
        Стоя в стороне, он сосредоточился на дородной покупательнице, настоящем воплощении добропорядочности. Повинуясь его сигналу, она вытащила кошелек у соседки, рассматривавшей пакеты, вышла из магазина, бросила кошелек на пустыре, даже не заглянув в него, вернулась домой, обдумала случившееся и решила держать язык за зубами.
        Улов составил сорок два доллара. Вэнеш их тщательно пересчитал, направился в кафетерий и израсходовал часть их на плотный обед. Ему ничего не стоило бы пообедать даром, но это значило бы обнаружить себя и дать тот материал, который в миг озарения может быть правильно истолкован. Одни блюда показались ему отвратительными, другие были сносны, но в первый раз ничего другого ждать и не следовало, а дальше он научится выбирать.
        Нерешенной оставалась проблема ночлега. Сон ему требовался не меньше, чем низшим формам жизни, и для него нужно было найти место. О том, чтобы всхрапнуть под чистым небом или в каком-нибудь сарае, не могло быть и речи: с какой стати он будет спать на сене, если туземцы нежатся на пуховиках?
        Присматриваясь, читая мысли, справляясь у прохожих, он мало-помалу выяснил, что может поселиться в отеле или в меблированных комнатах. Первый вариант его не прельстил: это значило почти все время быть на людях и перенапрягаться. В отеле будет опасно на время отключиться и стать самим собой, а он нуждается в таком отдыхе.
        Вот в собственной комнате, где ему не будет постоянно грозить вторжение горничной, имеющей второй ключ, он сможет вернуться в нормальное состояние, выспаться и спокойно на досуге обдумать дальнейшие планы.
        Он без особого труда отыскал подходящие меблированные комнаты. Неряшливая толстуха с четырьмя бородавками на багровом лице показала ему его будущий приют и потребовала двенадцать долларов задатку, потому что у него не было багажа. Уплатив, он сообщил ей, что его зовут Уильям Джонс, что он приехал сюда на неделю по делам и не любит, чтобы ему мешали.
        В ответ она дала ему понять, что ее заведение — истинная обитель мира для приличных людей, а если какой-нибудь забулдыга вздумает привести к себе девку, он в два счета отсюда вылетит. Он заверил ее, что ему ничего подобного в голову не приходило — и это было чистой правдой, так как нечто подобное могло ему привидеться только в кошмаре. Удовлетворенная его заверениями, она удалилась.
        Вэнеш присел на край кровати и начал обдумывать положение. Конечно, ему ничего не стоило бы рассчитаться с ней полностью, не уплатив при этом ни единого реального цента. Она ушла бы, глубоко убежденная, что получила с него то, что ей причитается. Но двенадцати долларов у нее все равно не хватало бы, и их таинственная пропажа не могла бы ее не озадачить. И если он останется тут, значит, ему пришлось бы снова и снова ее обманывать, и в конце концов только клинический идиот не заметил бы, что ее убытки точно соответствуют сумме, которую она должна получать с него.
        Можно было бы заплатить из чужого кармана, а через неделю переехать и повторить все на новом месте. Но такой способ имел свои теневые стороны. Если это станет известно, мошенника начнут разыскивать, и ему придется сменить личность.
        Ни кражи, ни смена личности его не смущали — при условии, что в них существует реальная необходимость. Но он не любил размениваться по мелочам. Это его раздражало. Идти на поводу у второстепенных обстоятельств — значило как бы принимать условия игры, навязываемые ему туземцами, а это оскорбляло его самолюбие.
        Тем не менее он не мог не признать очевидной предпосылки и неизбежного вывода: на этой планете, чтобы действовать спокойно, без неприятных осложнений, нужны были деньги. Следовательно, он должен либо раздобыть достаточный запас реальных денег, либо постоянно создавать иллюзию, будто они у него есть. Для того чтобы решить, что проще, особого ума не требовалось.
        На других планетах жизненные формы оказывались такими медлительными и тупыми, а их цивилизации — такими примитивными, что для достаточно точной оценки их как будущих противников, а затем рабов много времени не потребовалось. Здесь же положение было гораздо сложнее и требовало более длительной и тщательной разведки. Судя по всему, ему предстоит провести тут довольно много времени. А потому нужно раздобыть денег в количестве, заметно большем, чем суммы, которые обычно носят при себе отдельные индивиды. Когда же запас иссякнет, его придется пополнить.
        На следующий день он занялся тем, что проследил движение денег до обильного их источника. Обнаружив этот источник, он начал тщательно его изучать. Говоря на жаргоне преступного мира, он примеривался к банку.


        Человек, который, переваливаясь, шел по коридору, весил центнера полтора, о чем свидетельствовал двойной подбородок и внушительный живот. На первый взгляд — просто неуклюжий толстяк. Но первое впечатление бывает обманчиво. Таким телосложением, например, обладал не один чемпион мира по классической борьбе в тяжелом весе. Эдвард Райдер, правда, чемпионом не был, но при случае мог бы расшвырять десяток нападающих в таком стиле, что, окажись там случайно владелец спортивного зала, он сразу же предложил бы Эдварду ангажемент.
        Он остановился перед дверью из матового стекла с надписью: «Следственный отдел министерства финансов США». Постучав по стеклу тяжелым кулаком, он вошел и, не дожидаясь ответа, сел без приглашения.
        Остролицый субъект, сидевший за большим письменным столом, выразил легкое неудовольствие, но сказал только:
        — Эдди, у меня есть для вас довольно паршивое дельце.
        — Другого от вас и не дождешься!  — Райдер уперся большими руками в большие колени.  — И что на этот раз? Еще один незарегистрированный гравер наводнил рынок своими изделиями?
        — Нет. Ограбление банка.
        Райдер нахмурился. Его густые брови задергались.
        — А я думал, что нас интересуют только фальшивые деньги и незаконные валютные операции. Какое нам дело до медвежатников? Ими, по-моему, занимается полиция.
        — Они увязли.
        — Если банк застрахован, они могут обратиться в ФБР.
        — Он не застрахован. Мы предложили им руку помощи. Вашу руку.
        — С какой, собственно, стати?
        Его собеседник сделал глубокий вдох и принялся быстро объяснять:
        — Какой-то ловкач нагрел Первый нортвудский банк на двенадцать тысяч долларов — и никто не знает как. Начальник нортвудской полиции капитан Гаррисон утверждает, что тут сам черт ногу сломит. По его словам выходит, что кому-то в конце концов удалось разработать методику нераскрываемого преступления.
        — Ясно, он другого не скажет, если встал в тупик. Ну, а нас почему приплели?
        — В ходе следствия Гаррисон обнаружил, что в одной из похищенных пачек было сорок стодолларовых бумажек с последовательными номерами. Эти номера известны. Остальные — нет. Он позвонил нам в надежде, что грабитель начнет ими расплачиваться и мы сможем их проследить. С ним разговаривал Эмблтон, и его заинтересовала идея нераскрываемого преступления.
        — Ну и…
        — Он посоветовался со мной, и мы оба согласились, что если кто-то и правда научился шить без нитки, для экономики он окажется опаснее, чем крупный фальшивомонетчик.
        — Ах так!  — с сомнением протянул Райдер.
        — Тогда я посоветовался в верхах. И Баллантайн решил, что нам имеет смысл вмешаться — на всякий случай. Я выбрал вас. Человеку с вашим весом полезно поразмяться.  — Он пододвинул к себе папку и взял ручку.  — Поезжайте в Нортвуд и подсобите капитану Гаррисону.
        — Сегодня?
        — А у вас есть причина отложить до завтра или до будущей недели?
        — Сегодня я обещал пестовать младенца.
        — Не говорите глупостей!
        — Это не глупость. Это очень серьезно.
        — И вам не стыдно? Женились совсем недавно. У вас милая, верящая вам жена…
        — О ней и речь. Я дал ей честное слою, что я…
        — А я дал слою Баллантайну и Гаррисону, что вы разберетесь в этом деле с обычной своей слоновьей результативностью,  — нахмурясь, перебил начальник,  — Хотите сохранить свою работу или нет? Ну так позвоните жене и скажите ей, что служебный долг — прежде всего.
        — А, ладно!  — Райдер вышел, хлопнув дверью, свирепо протопал по коридору, вошел в телефонную будку и двадцать две минуты объяснял жене про служебный долг.


        Высокий, сухопарый начальник нортвудской полиции Гаррисон был сыт этим делом по горло. Он сказал:
        — Зачем я буду вам все это рассказывать? Свидетельские показания лучше сведений, полученных из вторых рук. А у меня тут ждет очевидец. Я послал за ним, когда узнал, что вы едете.  — Он нажал кнопку селектора.  — Пошлите ко мне Эшкрофта.
        — А кто он такой?
        — Старший кассир Первого банка и довольно-таки перепуганная личность.  — И, обращаясь к вошедшему свидетелю, он пояснил: — Это мистер Райдер, следователь по особо важным делам. Он хотел бы выслушать вашу историю.
        Эшкрофт сел, устало потирая лоб. Седой, подтянутый, элегантно одетый человек лет шестидесяти. Райдер мысленно отнес его к тому типу педантичных, немного брюзгливых, но в целом надежных людей, которых принято называть столпами общества.
        — Я уже рассказывал ее не меньше двадцати раз,  — пожаловался Эшкрофт.  — И с каждым разом она выглядит все более нелепо. У меня голова кругом идет. Я не в состоянии найти мало-мальски правдоподобного…
        — Не волнуйтесь,  — мягко сказал Райдер.  — Просто изложите мне факты, которые вам известны.
        — Каждую неделю мы выплачиваем фабрике стеклянной посуды компании «Дакин» что-то между десятью и пятнадцатью тысячами долларов — общую сумму заработной платы ее рабочих и служащих. Накануне фабрика присылает нам распоряжение о выплате с точным указанием суммы и купюр, в которых она хочет ее получить. И к следующему утру у нас все бывает готово.
        — А утром?
        — С фабрики приезжает кассир с двумя охранниками. Приезжает он всегда около одиннадцати. Не раньше чем без десяти одиннадцать и не позже чем в десять минут двенадцатого.
        — Вы знаете его в лицо?
        — У них два кассира. Мистер Суэйн и мистер Летерен. За деньгами приезжает иногда тот, иногда другой. Попеременно. То один уходит в отпуск, то заболевает, то занят на фабрике — тогда его подменяет другой. Я хорошо знаю их обоих уже несколько лет.
        — Хорошо, продолжайте.
        — Кассир привозит с собой запертый кожаный чемоданчик и ключ от него. Он отпирает чемоданчик и отдает его мне. Я кладу деньги в чемоданчик так, что он их считает, и возвращаю его вместе с квитанцией. Он запирает чемоданчик, кладет ключ в карман, расписывается в квитанции и уходит. Я подшиваю квитанцию, на чем все дело и кончается.
        — Это небрежность,  — заметил Райдер,  — что и чемоданчик, и ключ находятся у одного человека.
        Ему ответил Гаррисон:
        — Мы это проверяли. Ключ находится у охранника. Он отдает его кассиру, когда они приезжают в банк, и забирает обратно после того, как кассир получит деньги.
        Проведя языком по пересохшим губам, Эшкрофт продолжал:
        — В прошлую пятницу мы приготовили для фабрики двенадцать тысяч сто восемьдесят два доллара. В зал вошел мистер Летерен с чемоданчиком. Ровно в половине одиннадцатого.
        — Откуда вы это знаете?  — перебил Райдер.  — Вы посмотрели на часы? Почему?
        — Я посмотрел на часы потому, что немного удивился. Он приехал раньше обычного. Я ждал его только минут через двадцать.
        — И было половина одиннадцатого? Вы уверены?
        — Абсолютно уверен,  — ответил Эшкрофт так, словно это было единственное, в чем он не сомневался.  — Мистер Летерен подошел к барьеру и протянул мне чемоданчик. Я поздоровался с ним и сказал, что сегодня он что-то рано к нам выбрался.
        — И что он ответил?
        — Точных слов я не помню. У меня не было причин запоминать его ответ, а к тому же я в тот момент укладывал деньги в чемоданчик.  — Эшкрофт сдвинул брови, напрягая память.  — Он сказал что-то банальное — что лучше прийти рано, чем опоздать.
        — Что было дальше?
        — Я отдал ему чемоданчик и квитанцию. Он запер чемоданчик, расписался и вышел.
        — И все?  — спросил Райдер.
        — Если бы!  — ответил Гаррисон и подбодряюще кивнул Эшкрофту. — Ну-ка расскажите ему остальное.
        — Без пяти одиннадцать,  — продолжал кассир, растерянно глядя перед собой,  — мистер Летерен вернулся, положил чемоданчик на барьер и вопросительно посмотрел на меня. Поэтому я спросил: «Что-нибудь случилось, мистер Летерен?» А он ответил: «Насколько мне известно, нет. А что?»
        Эшкрофт смолк и снова потер лоб. Райдер сказал:
        — Не торопитесь. Мне нужно, чтобы вы изложили все как можно подробнее и точнее.
        Эшкрофт взял себя в руки.
        — Я ответил, что все должно быть в порядке, так как деньги пересчитывались трижды. Тогда он с некоторым нетерпением заявил, что это его не интересует: пусть их пересчитывали хоть пятьдесят раз, но не могу ли я поторопиться, потому что его ждут на фабрике.
        — И это вас слегка ошарашило?  — предположил Райдер с угрюмой улыбкой.
        — Я совершенно растерялся. Мне показалось, что он шутит, хотя он не производит впечатления человека, находящего удовольствие в глупых розыгрышах. Я сказал, что уже отдал ему деньги полчаса назад. Он спросил, не свихнулся ли я. Тогда я позвал Джексона, младшего кассира, и он подтвердил мои слова. Он видел, как я укладывал деньги в чемоданчик.
        — А он видел, как Летерен их унес?
        — Да. И сразу об этом сказал.
        — И что же ответил Летерен?
        — Он сказал, что хочет видеть управляющего. Я проводил его к мистеру Олсену. Через минуту мистер Олсен позвонил, чтобы я принес ему квитанцию. Я вынул ее из папки и обнаружил, что на ней нет никакой подписи.
        — Совсем никакой?
        — Да. Я ничего не мог понять. Я же своими глазами видел, как он расписывался на этой квитанции. И все-таки в этой строке ничего не было. Ни малейшей черточки.  — Он расстроенно помолчал и докончил: — Мистер Летерен потребовал, чтобы мистер Олсен кончил меня расспрашивать и вызвал полицию. Я оставался в кабинете управляющего до прибытия мистера Гаррисона.
        Райдер, подумав, спросил:
        — А Летерена оба раза сопровождали одни и те же охранники?
        — Не знаю. Я их вообще не видел.
        — То есть вы хотите сказать, что он был без охраны?
        — Они не всегда входят в зал,  — ответил за кассира Гаррисон.  — Я проверял и перепроверял, пока не зашел в тупик.
        — И что же вы узнали по дороге туда?
        — Охранники сознательно меняют свое поведение так, чтобы тот, кто задумал ограбление, не знал, где они будут находиться в ту или иную поездку. Иногда они оба сопровождают кассира до барьера и назад. Иногда они ждут у входа и наблюдают за улицей. Или же один остается в машине, а другой расхаживает перед банком…
        — Я полагаю, они вооружены?
        — Конечно.  — Гаррисон посмотрел на Райдера с легкой усмешкой.  — Оба охранника клянутся, что в прошлую пятницу они сопровождали Летерена в банк один раз. И приехали туда без пяти минут одиннадцать.
        — Но ведь он был в банке в половине одиннадцатого!  — возразил Эшкрофт.
        — Он это отрицает,  — сказал Гаррисон.  — И охранники тоже.
        — По словам охранников, они вошли в банк?  — спросил Райдер, выискивая дополнительные противоречия.
        — Не сразу. Они ждали у входа, пока длительное отсутствие Летерена их не встревожило. Они вошли в зал, держа руки на пистолетах. Но Эшкрофт их увидеть не мог, так как он уже был в кабинете Олсена.
        — Ну, вы сами видите, как обстоит дело,  — сказал Райдер, внимательно глядя на злополучного Эшкрофта.  — Вы утверждаете, что Летерен получил деньги в половине одиннадцатого. Он утверждает, что не получал их. Одно исключает другое. У вас есть какие-нибудь объяснения?
        — Вы мне не верите, ведь так?
        — Почему же? Я пока не делаю выводов. Мы столкнулись с противоречивыми показаниями. Но отсюда вовсе не следует, что один из свидетелей сознательно лжет и что именно в нем следует заподозрить преступника. Кто-то из них может говорить, как ему кажется, совершенную правду — и искренне заблуждаться.
        — Вы имеете в виду меня?
        — Не исключено. Вы ведь не непогрешимы. Непогрешимых людей не бывает.  — Райдер наклонился вперед, придавая особый смысл своим словам.  — Будем считать, что факты верны. Если вы сказали правду, значит, деньги были взяты в половине одиннадцатого. Если Летерен сказал правду, значит, он их не брал. Соединим эти факты, и что же мы получим? Ответ: деньги унес кто-то, кто не был Летереном. И если это окажется так, значит, вы впали в заблуждение.
        — Нет! Я не обознался,  — возразил Эшкрофт.  — Я знаю, кого я видел. Я видел Летерена, и только его. Или я должен допустить, что не могу доверять собственным глазам!
        — Вы ведь это уже допустили,  — заметил Райдер.
        — Ничего подобного.
        — Вы сказали нам, что смотрели, как он подписывает квитанцию. Вы собственными глазами видели, как он ставил свою подпись.  — Райдер сделал выжидательную паузу, но кассир не сказал ни слова.  — Однако никакой подписи на квитанции не оказалось.
        Эшкрофт угрюмо молчал.
        — Если вы могли заблуждаться относительно подписи, то вы могли заблуждаться и относительно того, кто подписывался.
        — Я не страдаю галлюцинациями.
        — Да?  — сухо сказал Райдер.  — Ну, а квитанция, как вы это объясните?
        — Я ничего не обязан объяснять,  — внезапно вспылил Эшкрофт.  — Я изложил вам факты. А объяснить их — ваше дело.
        — Справедливо,  — согласился Райдер,  — И мы не обижаемся, когда нам об этом напоминают. Надеюсь, вы не обидитесь, что вас так долго расспрашивали об одном и том же? Спасибо, что вы согласились прийти.
        — Рад быть полезным! — И Эшкрофт с видимым облегчением вышел из комнаты.
        Гаррисон сунул в рот зубочистку, пожевал ее и объяснил:
        — Не дело, а черт знает что. Еще день-другой, и вы пожалеете, что вас прислали сюда учить меня уму-разуму.
        Задумчиво разглядывая начальника полиции, Райдер процедил:
        — Я приехал не для того, чтобы учить вас, а чтобы помочь вам, так как вы заявили, что вам нужна помощь. Ум хорошо, а два — лучше. Сто умов лучше десяти. Но если вы предпочтете, чтобы я отправился восвояси…
        — Ерунда,  — сказал Гаррисон.  — В такие моменты я на всех огрызаюсь. Мое положение не похоже на ваше. Если кто-то грабит банк у меня под носом, он делает из меня идиота. А вам понравилось бы быть и начальником полиции и идиотом?
        — Последнее определение я принял бы, только если бы признал, что потерпел полное поражение. Вы это признаете?
        — И не думаю.
        — Так хватит кусаться. Нам есть над чем подумать. В этой истории с квитанцией кроется что-то очень странное. Ни с чем не сообразное.
        — По-моему, все ясно как день,  — возразил Гаррисон.  — Либо Эшкрофт был обманут, либо обманулся сам.
        — Не в этом дело,  — сказал Райдер.  — Непонятно другое. Если считать, что они с Летереном оба говорят правду, то деньги забрал кто-то еще, какой-то неизвестный. И я не могу понять, зачем было преступнику отдавать квитанцию неподписанной с риском, что его тут же разоблачат? Не проще ли ему было расписаться за Летерена? Так почему же он этого не сделал?
        Гаррисон задумался.
        — Может быть, он боялся — а вдруг Эшкрофт заметит, что подпись подделана, вглядится в него повнимательнее и поднимет тревогу?
        — Если он сумел выдать себя за Летерена, то, наверное, мог бы научиться подделывать его подпись.
        — Ну а если он не подписался, потому что неграмотен?  — предположил Гаррисон.  — Я знавал бандитов, которые научились писать только за решеткой.
        — Может быть,  — согласился Райдер.  — Но в любом случае главное подозрение пока падает на Эшкрофта и Летерена. И следует точно установить, виновны они или нет, прежде чем мы начнем дальнейшие розыски. Я думаю, вы обоих уже проверили?
        — Еще бы!  — воскликнул Гаррисон и скомандовал в селектор: — Пришлите мне папку по Первому банку. Начнем с Эшкрофта. Финансовое положение хорошее, в прошлом все чисто, превосходная репутация, никаких оснований стать банковским грабителем. Джексон, младший кассир, в какой-то мере подтверждает его показания. И спрятать деньги Эшкрофт нигде не мог. Мы обыскали банк сверху донизу, и в течение этого времени Эшкрофт все время был под наблюдением. И ничего не нашли. Дальнейшее следствие выявило ряд обстоятельств, говорящих в его пользу… Подробности я расскажу вам позже.
        — Вы убеждены в его невиновности?
        — Почти, но не совсем,  — ответил Гаррисон.  — Он мог отдать деньги сообщнику, загримированному под Летерена. В таком случае в банке их прятать бы не пришлось. Эх, если бы обыскать его дом как следует! Одна бумажка с известным номером сразу все поставила бы на свое место! Но судья Мексон отказался подписать ордер на обыск за недостаточностью оснований. Сказал, что для этого требуются более веские подозрения. И, вообще-то говоря, он прав.
        — А фабричный кассир Летерен?
        — Ему пятьдесят восемь лет. Убежденный холостяк. Ну, я не стану пересказывать вам его биографию. Ведь он никак не может быть виновным.
        — Вы уверены?
        — Судите сами. Фабричная машина стояла перед конторой все утро до десяти часов тридцати пяти минут. Затем в нее сели Летерен и охранники, чтобы ехать в банк. Раньше чем за двадцать минут они добраться до банка не могли. У Летерена просто не было времени, чтобы заехать в банк раньше на каком-то другом автомобиле, вернуться на фабрику, взять охранников и снова туда отправиться.
        — Не говоря уж о необходимости успеть в промежутке где-то спрятать добычу,  — вставил Райдер.
        — Нет, сделать этого он не мог. Кроме того, сорок свидетелей на фабрике подтверждают, что Летерен был там все время с той минуты, как пришел на работу в девять, и до десяти тридцати пяти, пока он не уехал в банк. Полное алиби.
        — По-видимому, его сразу можно сбросить со счетов.
        Гаррисон скривил губу и сказал:
        — Так-то оно так, но с тех пор мы нашли пятерых свидетелей, которые видели, как в десять тридцать он входил в банк.
        — Другими словами, они подтверждают показания Эшкрофта и Джексона?
        — Да. Я сразу же послал всех своих людей прочесать улицу до конца и ближайшую поперечную улицу. Ну, обычная паршивая будничная работа. Они разыскали троих свидетелей, готовых показать под присягой, что видели, как Летерен входил в банк в десять тридцать. Они его не знают, но опознали по фотографии.
        — А его машину они заметили? Описали ее?
        — Машину они не видели. Он шел пешком, неся чемоданчик. И заметили они его только потому, что какая-то дворняжка вдруг взвыла и бросилась от него со всех ног. Ну, они и подумали, что он ее пнул, только не поняли — за что.
        — Они утверждали, что он ее пнул?
        — Нет.
        Райдер задумчиво потер оба своих подбородка.
        — Так чего же она взвыла и удрала? Просто так собаки этого не делают. Либо ее ударили, либо она чего-то испугалась.
        — Ну и что?  — Гаррисону было не до дворняжек. — Еще ребята разыскали человека, который говорит, что видел, как Летерен несколько минут спустя выходил из банка с чемоданчиком. Никаких охранников он не заметил. Он говорит, что Летерен пошел по улице так, словно ни о чем не беспокоился, но потом остановил такси и уехал.
        — Вы нашли шофера?
        — Да. Он тоже узнал его по фотографии, которую мы ему показали. Заявил, что отвез Летерена к кинотеатру «Камея» на Четвертой улице, но не видел, вошел он туда или нет. Просто высадил его, получил деньги и уехал. Мы допросили служащих «Камеи», обыскали там все. И ничего не нашли. Но рядом — автобусная станция. Мы вымотали там у них все жилы, но ничего не узнали.
        — И это пока все?
        — Не совсем. Я позвонил в министерство финансов и сообщил им номера банкнот. В восьми штатах я объявил розыск человека с приметами Летерена. Пока мы разговариваем, мои ребята с его фото прочесывают все отели и меблирашки. Он где-то притаился — возможно, у нас же в городе. Но что еще предпринять, я не знаю.
        Райдер откинулся на спинку кресла, которое протестующе скрипнуло. Он думал, а Гаррисон неторопливо жевал зубочистку.
        Затем Райдер заговорил:
        — Превосходная репутация, финансовое благосостояние и отсутствие явного мотива — все это стоит куда меньше свидетельских показаний. У человека могут быть тайные причины. Например, ему почему-то необходимо сейчас же раздобыть двенадцать тысяч долларов, а времени получить их законным путем под страховку, акции или облигации у него нет. Скажем, ему дано только двадцать четыре часа, чтобы раздобыть выкуп.
        Глаза Гаррисона выпучились.
        — Вы считаете, что нам следует проверить, все ли родственники Эшкрофта и Летерена живы и здоровы и не исчезал ли кто-нибудь из них в последние дни?
        — Как сочтете нужным. Сам я считаю, что ничего, кроме лишних хлопот, это не даст. Похититель знает, что ему грозит смертная казнь. Так станет ли он рисковать из-за каких-то жалких двенадцати тысяч, когда может с тем же успехом выбрать жертву побогаче и назначить выкуп побольше? К тому же, даже если проверка принесет положительные результаты, это не объяснит, как бьш осуществлен грабеж, и не даст нам доказательств, которые суд и присяжные могли бы счесть убедительными.
        — Пожалуй,  — согласился Гаррисон.  — Тем не менее проверка не помешает. Мне самому ничего и делать не придется. Если не считать жены Эшкрофта, все их родственники живут в других городах. Надо будет просто связаться с тамошней полицией.
        — Как хотите. И раз уж мы принялись шарить впотьмах, так поручите кому-нибудь узнать, нет ли у Летерена на заднем плане бездельника-братца, способного извлечь выгоду из их сходства. А вдруг Летерен — многострадальная половина пары близнецов-двойников?
        — В этом случае,  — проворчал Гаррисон,  — он стал его сообщником с той минуты, как утаил от нас существование такого брата.
        — С юридической точки зрения, конечно. Но ведь можно взглянуть на дело и по-человечески. Человек, который боится позора, сам на него напрашиваться не станет. Будь у вас брат — матерый рецидивист, стали бы вы разглашать это?
        — Просто так — нет. В интересах правосудия — да.
        — Люди же не одинаковы. И слава богу, что так.  — Райдер нетерпеливо пожал плечами.  — Ну с теми, на кого прямо падает подозрение, мы покончили. Посмотрим, что можно сказать о третьем и неизвестном.
        — Я уже говорил вам, что объявил розыск человека с приметами Летерена,  — ответил Гаррисон.
        — Да, я помню. По-вашему, это может что-то дать?
        — Трудно сказать. Возможно, он мастер переодевания. В этом случае сейчас он уже совсем не похож на того человека, которого видели свидетели. Если же сходство это — настоящее, большое и не поддающееся маскировке, розыск, скорее всего, даст результаты.
        — Пожалуй. Однако если речь идет не о кровном родстве — а этот вариант вы все равно проверяете,  — то сходство, скорее всего, искусственное. Слишком уж велико было бы совпадение. Будем исходить из того, что оно искусственное. Какие мы можем сделать из этого выводы?
        — Оно было слишком уж большим,  — заметил Гаррисон.  — Настолько большим, что обмануло нескольких свидетелей. Таким большим, что становится немного не по себе.
        — Вот именно,  — подхватил Райдер.  — И ведь столь одаренный художник своего дела сможет повторить то же самое снова и снова, разыскивая подходящую жертву примерно одного с собой сложения. Следовательно, сходство между ним и Летереном может быть не больше, чем между мной и цирковым тюленем. У нас нет его настоящих примет, и это серьезная помеха. И пока мне не приходит в голову, как мы могли бы установить его подлинный облик.
        — Мне тоже,  — сказал Гаррисон уныло.
        — Впрочем, у нас еще есть шанс: десять против одного, но сейчас он выглядит так, как раньше — до своего трюка. Ему незачем было прибегать к маскараду, пока он проводил примерку и разрабатывал свой план. Грабеж прошел гладко, как по расписанию, и, значит, все до последней мелочи было предусмотрено заранее. А такого рода работа требует долгих предварительных наблюдений. Он не мог за один раз выяснить, каков порядок получения денег, и запомнить наружность Летерена. Разве что он чтец мыслей на расстоянии.
        — Я в это не верю,  — объявил Гаррисон.  — Как в астрологов и ясновидящих.
        Не слушая, Райдер продолжал:
        — Следовательно, некоторое время до грабежа он жил в городе или в его окрестностях. Довольно много людей должны были его постоянно видеть и могли бы его описать. Ваши ребята, бегая по пивным с фотографиями, его не найдут, потому что он не похож на эту фотографию. Нам нужно установить, где он жил, и узнать, как он выглядит.
        — Легче сказать, чем сделать!
        — Вариант не из простых, но возьмемся за него. В конце концов мы чего-нибудь добьемся — хотя бы места в сумасшедшем доме…  — Он умолк и задумался.
        Гаррисон сосредоточенно уставился в потолок. Не подозревая об этом, оба прибегли к обычной для Земли замене гениального прозрения, которое случается так редко. Раза два Райдер открывал рот, словно собирался что-то сказать, но тут же снова его закрывал и опять погружался в размышления. Наконец он все-таки сказал:
        — Чтобы с такой уверенностью выдавать себя за Летерена, он ведь должен был не только придать себе внешнее сходство с ним, но и одеться точно так же, ходить той же походкой, вести себя точно так же, пахнуть так же…
        — Он ничем не отличался от Летерена,  — ответил Гаррисон.  — Я допрашивал Эшкрофта, пока нам обоим не стало тошно. У него все было как у Летерена, вплоть до ботинок.
        — А чемоданчик?  — спросил Райдер.
        — Чемоданчик?  — На худом лице Гаррисона мелькнуло недоумение, тотчас сменившееся злостью на себя.  — Тут вы меня поймали. Про чемоданчик-то я и не спросил. Тут я дал маху.
        — Не обязательно. Возможно, и он тот же самый, но лучше бы проверить.
        — Сейчас и проверим,  — Гаррисон взял телефонную трубку, набрал номер и сказал: — Мистер Эшкрофт, у меня к вам есть еще один вопрос. Чемоданчик, в который вы укладывали деньги, он был тот же, с которым всегда приезжали кассиры с фабрики?
        Райдер тоже услышал решительный ответ:
        — Нет, мистер Гаррисон, это был новый чемоданчик.
        — Что?!  — взревел Гаррисон, багровея.  — Почему же вы раньше молчали?
        — Вы меня не спросили, а я не вспомнил. Но если бы и вспомнил, то не придал бы этому никакой важности.
        — Послушайте, решать, что важно, а что — нет, это моя обязанность, а не ваша.  — Он бросил на Райдера мученический взгляд и продолжал раздраженно: — Так давайте выясним все раз и навсегда. Если не считать его новизны, чемоданчик был точно таким же, как тот, с которым приезжали кассиры?
        — Нет, сэр. Но очень похожим. Такая же форма, такой же латунный замок, почти такие же размеры. Но он был чуть длиннее и на дюйм глубже. Я помню, что, укладывая деньги, удивился, зачем им понадобилось покупать второй чемоданчик, но потом решил, что они хотят, чтобы мистер Летерен и мистер Суэйн ездили каждый со своим чемоданчиком.
        — А вы не заметили какого-нибудь отличительного признака? Ярлычок с ценой, марка фирмы, инициалы или еще что-нибудь?
        — Ничего. Я ведь не смотрел специально. Не предвидя дальнейшего, я не мог…
        Голос Эшкрофта оборвался на середине фразы, так как Гаррисон раздраженно швырнул трубку на рычаг. Он уставился на Райдера, который ничего не сказал.
        — К вашему сведению,  — заявил Гаррисон,  — я пришел к выводу, что профессия уборщика общественных туалетов имеет множество преимуществ, и бывают времена, когда я испытываю большое искушение…  — Он задохнулся и включил селектор.
        — Есть там кто-нибудь свободный?
        — Кастнер, шеф.
        — Ну так пошлите его сюда.
        Вошел сыщик Кастнер. Он был одет весьма элегантно и явно знал, как ориентироваться в пучине порока.
        — Джим!  — распорядился Гаррисон.  — Слетайте-ка на стекольную фабрику и возьмите чемоданчик кассира. Только убедитесь, что это тот, который они берут с собой в банк. Побывайте с ним во всех галантерейных магазинах города и установите, кому и когда за последний месяц были проданы такие же чемоданчики. Если отыщете покупателя, то пусть он предъявит вам свой чемоданчик и скажет, где он был и что делал в половине одиннадцатого в прошлую пятницу.
        — Будет сделано, шеф.
        — Звоните мне, как только что-нибудь выясните.
        После ухода Кастнера Гаррисон сказал:
        — Чемоданчик был куплен специально для этого ограбления. Следовательно, приобретен он скорее всего недавно и, вероятно, у нас в городе. Если в городских магазинах ничего выяснить не удастся, займемся соседними городами.
        — Вы займитесь этим,  — согласился Райдер,  — а я тем временем тоже кое-что предприму.
        — А что именно?
        — Мы ведь живем в век науки и передовой техники. Мы располагаем широко развитыми и отлично действующими средствами связи, а также действенными системами сбора и хранения информации. Так воспользуемся же тем, что у нас есть.
        — Что вы задумали?  — спросил Гаррисон.
        — Такой ловкий и легкий грабеж просто напрашивается на повторение. Не исключено, что преступник уже не раз пользовался своим способом, и уж, во всяком случае, этим банком он не ограничился.
        — Ну и…
        — У вас есть его описание, хотя вряд ли оно даст нам много. Но,  — Райдер подался вперед,  — мы знаем его методы, и вот из них мы можем исходить.
        — Да, верно.
        — А потому сведем его описание к особенностям, замаскировать которые трудно, к таким как рост, вес, тип фигуры, цвет глаз. Остальное можно отбросить. И сжато опишем его метод, указывая только факты. Все это мы можем уложить слов в пятьсот.
        — А потом?
        — В нашей стране имеется шесть тысяч двести восемь банков, из них шесть тысяч с лишним входят в Банковскую ассоциацию. Наш департамент снабдит ассоциацию циркулярным письмом в количестве экземпляров, достаточном, чтобы разослать его всем ее членам. Они будут предупреждены о возможности грабежа, а если он все-таки повторится или что-то подобное уже имело место, мы сразу узнаем об этом во всех подробностях.
        — Хорошая мысль!  — одобрил Гаррисон.  — Возможно, где-то начальник полиции ломает голову над двумя-тремя данными, которых не хватает нам, а мы в свою очередь могли бы сообщить ему кое-что интересное. И обмен сведениями даст и нам и ему все, что нужно для поимки преступника.
        — Не исключено, что нам удастся значительно упростить процедуру,  — сказал Райдер.  — При условии, что мы имеем дело с рецидивистом. Если же нет, тогда ничего не выйдет. Но если он был прежде арестован за что-нибудь подобное, мы найдем его карточку в один момент.  — Мечтательно посмотрев на потолок, он добавил: — Вашингтонская картотека — это что-то!
        — Конечно, я про нее знаю,  — сказал Гаррисон,  — но видеть не видел.
        — Одному моему приятелю, почтовому инспектору, она недавно сослужила неплохую службу. Он разыскивал типа, который продавал по почте фальшивые нефтяные акции. Он обморочил уже пятьдесят простаков с помощью отлично сработанных документов — заключения геологической разведки, лицензий и так далее. Никто из пострадавших его никогда не видел и потому не мог описать.
        — Маловато для следствия!
        — Конечно, но и этого хватило. Попытки почтовых властей расставить ему ловушку потерпели неудачу. Он был большой ловкач, а это уже само по себе улика. Несомненно, такой искушенный мошенник не мог не значиться в картотеке.
        — И что было дальше?
        — Его данные закодировали и вложили в скоростной экстрактор. Ну, словно дали ищейке понюхать платок. Вы и высморкаться бы не успели, как электронные пальцы уже ощупали сотни тысяч перфорированных карточек. Не тронув профессиональных убийц, грабителей и взломщиков разных категорий, они выбрали примерно четыре тысячи мошенников. Из них они отсортировали, скажем, шестьсот аферистов, специализирующихся на всучении несуществующих ценных бумаг. А из этих отобрали сотню оперирующих нефтяными псевдоакциями, после чего выделили тех двенадцать, кто ограничивал свою деятельность почтовыми отправлениями.
        — Да, это заметно сузило поиски,  — согласился Гаррисон.
        — Машина выбросила двенадцать карточек,  — продолжал Райдер.  — Будь данных больше, она бы сразу выдала одну-единственную карточку. А так их оказалось двенадцать. Впрочем, никакого значения это уже не имело. Быстрая проверка установила, что из этих двенадцати четверо уже умерли, а шестеро сидели за решеткой. Из оставшихся двух одного сразу нашли, и было точно установлено, что он тут ни при чем. Итак, остался только один. Почтовые власти теперь располагали его фамилией, фотографией, отпечатками пальцев, сведениями о его привычках, связях и обо всем прочем, кроме разве что брачного свидетельства его мамаши. Он был арестован через три недели.
        — Неплохо. Но я не понимаю, почему они сохраняют в картотеке тех, кто умер.
        — Иногда новые данные позволяют установить, что давние преступления, оставшиеся нераскрытыми,  — это дело их рук. А рабы картотек терпеть не могут незаконченных дел. Они готовы ждать хоть полжизни, лишь бы пометить их как закрытые. Обожают аккуратность, понимаете?
        — Понимаю,  — задумчиво ответил Гаррисон.  — Казалось бы, преступник, попавший в картотеку, мог бы сообразить, что теперь следует начать честную жизнь или хотя бы изменить методы.
        — Нет, они всегда повторяются. Попадают в колею и уже не могут из нее выбраться. Мне еще не приходилось слышать, чтобы фальшивомонетчик пошел в наемные убийцы или стал бы красть велосипеды. И наш молодчик снова проделает тот же трюк и практически теми же методами. Вот увидите!  — Он кивнул в сторону телефона.  — Не возражаете, если я закажу парочку междугородних разговоров?
        — Сколько хотите. Я ведь их не оплачиваю.
        — Ну, в таком случае я закажу и третий. Женушка имеет право на то, чтобы о ней вспоминали.
        — Валяйте!  — Гаррисон встал и направился к двери, всем своим видом выражая глубочайшее отвращение.  — А я поработаю где-нибудь еще. Меня всегда мутит, когда взрослый мужчина начинает ворковать и сюсюкать.
        Посмеиваясь, Райдер взял телефонную трубку:
        — Соедините меня с министерством финансов, Вашингтон, добавочный четыреста семнадцать, мистер О’Киф.
        Следующие двадцать четыре часа земные методы продолжали применяться с тем же утомительным упорством. Полицейские задавали вопросы владельцам магазинов, местным сплетницам, барменам, бывшим уголовникам, тайным осведомителям — короче говоря, всем тем, кто мог случайно что-то знать или что-то услышать. Сыщики в штатском стучали в двери, допрашивали тех, кто им отвечал, наводили справки о тех, кто отвечать отказался. Дорожная полиция проверяла мотели и кемпинги, допрашивала владельцев, управляющих, помощников. Шерифы объезжали фермы, где иногда сдавались комнаты.
        В Вашингтоне одна машина выбросила шесть тысяч экземпляров циркулярного письма, а неподалеку другая машина печатала адреса на шести тысячах конвертов. Рядом с ней электронные пальцы, прощупывая миллионы перфорированных карточек, отыскивали специфическое расположение отверстий. В десятке больших и маленьких городов полицейские навели справки о некоторых людях, сообщили то, что узнали, по телефону в Нортвуд и занялись текущими делами.
        Как обычно, прежде всего была получена стопка отрицательных ответов. Все родственники Эшкрофта были целы и невредимы, и никто из них в последнее время не исчезал из дому. В семье Летерена не имелось ни одной черной овцы, брата-близнеца у него не было, а единственный брат, моложе его на десять лет и не особенно на него похожий, обладал безупречной репутацией, да и все утро пятницы провел у себя в конторе, что подтверждали надежные свидетели.
        Ни один банк не сообщил о похищении денег ловким жуликом, загримированным под уважаемого клиента. Ни в меблированных комнатах, ни в отелях, ни в кемпингах не удалось обнаружить постояльца, хотя бы отдаленно похожего на Летерена.
        В картотеке имелось сорок два мошенника, живых и мертвых, хитро ограбивших банки. Но их способы совсем не походили на примененный в этот раз. Машина с сожалением выдала ответ: «Не значится».
        Однако достаточное число негативных факторов позволило прийти к некоторым позитивным выводам. Обдумав полученные ответы, Гаррисон и Райдер сошлись на том, что Эшкрофта и Летерена можно считать непричастными к грабежу, что неизвестный преступник еще только начинает свою карьеру и первый успех побудит его повторить удавшуюся операцию и что, используя свой особый талант, он скрывается теперь под совсем другой личиной.
        Первая удача выпала им в конце дня. В кабинет вошел Кастнер, сдвинул шляпу на затылок и сказал:
        — Возможно, я кое на что набрел.
        — А именно?  — спросил Гаррисон, настораживаясь.
        — Такие чемоданчики особым спросом не пользуются, и продает их только один магазин. За последний месяц им удалось сбыть три.
        — Оплачивались чеками?
        — Наличными,  — и, угрюмо улыбнувшись разочарованию своего начальника, Кастнер продолжал: — Но двое были давними уважаемыми клиентами. Оба купили свои чемоданчики недели три назад. Чемоданчики они мне предъявили и рассказали, как провели утро пятницы. Я проверил их истории — все совершенно верно.
        — Ну а третий покупатель?
        — К этому я и веду, шеф. По-моему, он нам и требуется. Чемоданчик он купил накануне ограбления. И его никто не знает.
        — Приезжий?
        — Не совсем. Хильда Кассиди, продавщица, которая его обслуживала, подробно описала его. Говорит, что это пожилой тихий человечек с острым лицом. Похож на бальзамировщика, у которого болят зубы.
        — Ну а почему вы думаете, что он не приезжий?
        — А потому, шеф, что кожаными изделиями в городе торгуют одиннадцать магазинов. Я ведь здешний, но и мне пришлось порыскать, прежде чем я отыскал тот, где имелись эти чемоданчики. Ну, и этот служитель морга — решил я — тоже не сразу нашел то, что ему требовалось. А потому я еще раз прошелся по магазинам, спрашивая их уже прямо о нем.
        — Ну?
        — В трех вспомнили, что похожий по описанию человек спрашивал товар, которого они не держат,  — он сделал многозначительную паузу.  — Сол Бергмен из «Туриста» говорит, что его физиономия показалась ему знакомой. Кто он, Бергмен не знает и ничего к этому добавить не может. Но он уверен, что видел его раза два раньше.
        — Может быть, он время от времени приезжает в город, а живет где-то не очень близко.
        — И я так думаю, шеф.
        — «Не очень близко» может означать любое место в радиусе ста миль, а то и дальше,  — проворчал Гаррисон. Он кисло посмотрел на Кастнера.  — Кто из них лучше всех его разглядел?
        — Хильда Кассиди.
        — Ну так привезите ее сюда, и поживее!
        — Уже привез, шеф. Дожидается в приемной.
        — Молодец, Джим!  — сказал Гаррисон, повеселев.  — Давайте ее сюда!
        Кастнер вышел и вернулся с продавщицей. Это была высокая стройная девушка лет двадцати с умным лицом. Она сидела, положив руки на колени, и со спокойной деловитостью отвечала на вопросы Гаррисона, который старался как можно полнее выяснить, что еще она может вспомнить о внешности подозрительного покупателя.
        — Опять то же!  — пожаловался Гаррисон, когда она замолчала.  — Ребятам придется еще раз обойти город и проверить, не знает ли кто-нибудь этого типа.
        — Если он только приезжает в город, вам нужно будет заручиться содействием полиции других городов,  — вмешался Райдер.
        — Да, конечно.
        — Но, возможно, мы сумеем облегчить им задачу.  — Райдер посмотрел через стол на девушку.  — Если мисс Кассиди согласится нам помочь.
        — С удовольствием, если только сумею.
        — Что вы еще придумали?  — поинтересовался Гаррисон.
        — Думаю заручиться услугами Роджера Кинга.
        — А кто он такой?
        — Художник в штате нашего департамента. Подрабатывает на стороне карикатурами. Он настоящий мастер.  — Райдер снова повернулся к девушке.  — Не могли бы вы завтра прийти сюда пораньше на все утро?
        — Если управляющий разрешит.
        — Он разрешит. Это я беру на себя,  — объявил Гаррисон.
        — Вот и прекрасно,  — сказал Райдер девушке.  — Когда вы придете, мистер Кинг покажет вам фотографии разных людей. Вам нужно будет внимательно их рассмотреть и указать на те черты, которые напомнят вам лицо человека, купившего этот чемоданчик. Тут подбородок, там нос, еще где-то — рот. А мистер Кинг нарисует по ним словесный портрет и будет изменять его по вашим указаниям, пока сходство не станет полным. Ну как, справитесь?
        — Конечно.
        — Можно сделать даже лучше,  — вмешался Кастнер.  — Сол Бергмен до смерти обрадуется, если и его попросить помочь. Он такие штуки любит.
        — Ну так пригласите его назавтра.
        Когда Кастнер и девушка ушли, Райдер спросил у Гаррисона:
        — У вас тут найдется кто-нибудь, чтобы размножить портрет?
        — Конечно.
        — Вот и хорошо.  — Райдер повернулся к телефону.  — Можно, я добавлю к счету еще цифру-другую?
        — Мне-то все равно, пусть даже мэр при виде этого счета в обморок хлопнется,  — ответил Гаррисон.  — Но если вы намерены изливать в трубку первобытную страсть, так и скажите, чтобы я успел загодя убраться.
        — На этот раз — нет. Возможно, она и тоскует, но долг прежде всего!  — Он взял трубку.  — Министерство финансов, Вашингтон, добавочный триста тридцать восемь. Попросите Роджера Кинга.


        Рисунок Кинга был разослан вместе с описанием и просьбой задержать человека, ему отвечающего. Всего через несколько минут после того, как они попали к адресатам, в кабинете Гаррисона зазвонил телефон. Он схватил трубку.
        — Казармы полиции штата. Говорит сержант Уилкинс. Мы только что получили ваш пакет. Я знаю этого типа, он живет на моем участке.
        — Кто он такой?
        — Уильям Джонс. Владелец небольшого питомника на шоссе номер четыре, часах в двух езды от вашего города. Довольно унылая личность, но ничего дурного о нем неизвестно. Я бы сказал, что он отъявленный пессимист, но человек честный. Хотите, чтобы мы его задержали?
        — А вы уверены, что это он?
        — На вашем рисунке его лицо, а больше я ничего утверждать не берусь. В полиции я служу столько же, сколько и вы, и при опознании ошибок не делаю.
        — Конечно, сержант. Мы будем очень вам благодарны, если вы пришлете его к нам для выяснения.
        — Хорошо.
        Он повесил трубку. Гаррисон откинулся на спинку стула и вперил взгляд в стол, взвешивая то, что услышал. Через несколько минут он сказал:
        — Все-таки меня бы больше устроило, если бы этот Джонс в прошлом был, скажем, цирковым клоуном или эстрадным имитатором. Владелец питомника в двух часах езды от ближайшего города больше смахивает на простака-фермера, чем на ловкача, способного провернуть такое дело.
        — Возможно, он только сообщник. Купил чемоданчик перед ограблением, потом спрятал деньги или стоял на стреме, пока грабитель был в банке.
        Гаррисон кивнул.
        — Ну, мы все выясним, когда он придет. И если он не сумеет Доказать, что купил чемоданчик без всякой задней мысли, ему придется плохо.
        — А если сумеет?
        — Тогда мы вернемся к тому, с чего начали.  — Гаррисон помрачнел, подумав об этом, но тут зазвонил телефон, и он схватил трубку.  — Нортвудский полицейский участок.
        — Говорит полицейский Клинтон, шеф. Я только что показал этот рисунок миссис Бастико. Она содержит меблированные комнаты. Дом сто пятьдесят семь по Стивенс-стрит. Она клянется, что это Уильям Джонс, который жил у нее десять дней. Он явился к ней без багажа, но позже купил себе чемоданчик, вроде того кассирского. В субботу утром он уехал, захватив чемоданчик. У него было уплачено вперед за четыре дня, но он ни слова про это не сказал и больше не возвращался.
        — Подождите там, Клинтон. Мы сейчас подъедем.  — Гаррисон причмокнул и сказал Райдеру: — Ну, поехали!
        Полицейская машина быстро доставила их к дому 157 по Стивенс-стрит. Это было ветхое кирпичное здание с каменной лестницей, истертой тысячами подошв.
        Миссис Бастико, чье топорное лицо украшали бородавки, воскликнула в добродетельном негодовании:
        — У меня в доме еще никогда не бывало полиции. За все двадцать лет!
        — Ну, зато в нем хотя бы теперь побывали порядочные люди,  — утешил ее Гаррисон.  — Так что вы можете сказать про этого Джонса?
        — Да ничего особенного,  — ответила она, все еще кипя.  — Он почти все время запирался у себя. А у меня нет привычки вступать в разговоры с жильцами, если они ведут себя прилично.
        — Он упоминал что-нибудь о том, откуда он приехал, или куда намерен отправиться дальше, или еще что-нибудь в том же роде?
        — Нет. Он уплатил вперед, сказал мне свою фамилию, объяснил, что приехал по делам, а больше ничего. Он каждое утро куда-то уходил, вечером возвращался рано, всегда был трезвым и ни к кому не приставал.
        — А к нему кто-нибудь приходил?  — Гаррисон вытащил фотографию Летерена.  — Вот этот человек, например?
        — Ваш полицейский вчера показывал мне эту карточку. Я его не знаю. Я ни разу не видела, чтобы мистер Джонс с кем-то разговаривал.
        — Гм-м-м…  — разочарованно протянул Гаррисон.  — Ну, мы осмотрим его комнату. Вы не против?
        Она неохотно провела их наверх, отперла дверь и предоставила им перерыть комнату, как им вздумается. Судя по лицу миссис Бастико, полиция вызывала у нее аллергию.
        Они тщательно обыскали комнату — сняли с кровати простыни и матрас, передвинули всю мебель, перевернули коврики и даже отвинтили отстойник раковины и исследовали его содержимое. Полицейский Клинтон извлек из узкой щели между половицами маленький кусочек прозрачной розовой обертки и два странных семечка, похожих на удлиненные миндалины, с сильным своеобразным запахом.
        Убедившись, что в комнате больше нет ничего интересного, они увезли эти скудные результаты обыска в участок, откуда отправили их в криминалистическую лабораторию штата для анализа.
        Три часа спустя в кабинет вошел Уильям Джонс. Он посмотрел мимо Райдера и, сердито уставившись на Гаррисона, который был в форме, спросил раздраженно:
        — С какой это стати вы меня сюда приволокли? Я ничего не сделал!
        — В таком случае чего же вам беспокоиться?  — Гаррисон напустил на себя самый грозный вид,  — Где вы были утром в прошлую пятницу?
        — Это я вам сразу скажу,  — с ехидством в голосе ответил Джонс.  — Я был в Смоки-Фолсе, покупал запасные части для культиватора.
        — Это же в восьмидесяти милях отсюда!
        — Ну и что? От моего дома туда гораздо ближе. А запасных частей к культиватору здесь больше нигде не купишь. Может, вы знаете агента в Нортвуде? Назовите его мне, и я вам спасибо скажу.
        — Ну, довольно об этом. Сколько времени вы там пробыли?
        — Приехал туда в десять, уехал днем.
        — Так вам понадобилось около пяти часов, чтобы купить какие-то запасные части?
        — А я никуда не торопился! Купил еще кое-каких продуктов. Пообедал там. Ну, и выпил.
        — Значит, найдется много людей, которые смогут подтвердить, что видели вас там?
        — А как же!  — согласился Джонс с обескураживающей решительностью.
        Гаррисон включил селектор и сказал кому-то:
        — Привезите сюда миссис Бастико, Кассиди и Сола Бергмена,  — Затем он снова вернулся к Джонсу,  — Скажите мне точно, куда именно вы заходили, пока находились в Смоки-Фолсе, и кто вас видел в каждом из этих мест.
        Он принялся быстро записывать все, что сообщал ему Джонс о своих покупках утром в пятницу. Кончив, он позвонил в полицейский участок Смоки-Фолса, быстро изложил суть дела, сообщил данные, полученные от Джонса, и попросил как следует их проверить.
        Услышав его просьбу, Джонс вдруг встревожился:
        — Можно мне теперь уйти? Мне работать нужно.
        — Мне тоже,  — сказал Гаррисон — А куда вы запрятали кожаный чемоданчик?
        — Какой чемоданчик?
        — Новый, который вы купили днем в четверг.
        Растерянно глядя на него, Джонс выкрикнул:
        — Что это вы мне приписываете? Никаких чемоданчиков я не покупал! На черта мне сдался ваш чемоданчик!
        — Вы еще скажете, что не жили в меблированных комнатах на Стивенс-стрит!
        — И не жил. На вашей Стивенс-стрит мне делать нечего. Я туда и за деньги не пошел бы!
        Спор продолжался двадцать минут. Джонс с ослиным упрямством утверждал, что весь четверг работал у себя в питомнике — как и все то время, когда он якобы жил в меблированных комнатах. Никакой миссис Бастико он не знает и не желает знать. Никогда в жизни никаких кожаных чемоданчиков он не покупал. Пусть устроят у него обыск — он ничего против не имеет, но если там окажется чемоданчик, значит, они сами его подбросили.
        В дверь просунулась голова полицейского:
        — Они здесь, шеф.
        — Ладно. Приготовьте все для опознания.
        Через десять минут Гаррисон провел Уильяма Джонса в заднюю комнату и поставил его в ряд вместе с четырьмя сыщиками и пятью добровольцами с улицы. Затем в комнату вошли Сол Бергмен, Хильда Кассиди и миссис Бастико. Они посмотрели на шеренгу и одновременно показали на одного и того же человека.
        — Он самый,  — сказала миссис Бастико.
        — Это он,  — подтвердила продавщица.
        — И никто другой,  — подхватил Сол Бергмен.
        — Они у вас тут все с приветом!  — объявил Джонс в полной растерянности.
        Гаррисон увел троих свидетелей к себе в кабинет и попробовал установить, не допустили ли они ошибки. Они утверждали, что нет, что они абсолютно уверены: Уильям Джонс — это тот самый человек.
        Гаррисон отпустил их, а Уильяма Джонса задержал до получения сведений из Смоки-Фолса. Результаты проверки пришли, когда двадцать четыре часа — максимальный срок, на который закон разрешает задерживать подозреваемого без предъявления ему обвинения,  — уже почти истекли. Показания тридцати двух человек полностью подтверждали, что Джонс действительно был в Смоки-Фолсе с десяти до пятнадцати тридцати. Проверки на дорогах помогли установить весь его путь до этого городка и обратно. Несколько свидетелей показали, что видели его в питомнике в те часы, когда он якобы был в доме миссис Бастико. В доме и в питомнике Джонса был произведен обыск — ни чемоданчика, ни похищенных денег обнаружено не было.
        — Ну все!  — проворчал Гаррисон.  — Мне остается только выпустить его с самыми нижайшими извинениями. Что за паршивое, что за гнусное дело, где все принимают всех за кого-то еще?
        Массируя свои подбородки, Райдер предложил:
        — А не проверить ли нам и это? Давайте-ка поговорим с Джонсом еще раз, прежде чем вы его отпустите.
        Джонс вошел, сгорбившись и сильно попритихнув: он был готов отвечать на любые вопросы, лишь бы скорее вернуться домой.
        — Мы очень сожалеем, что причинили вам столько неудобств,  — вежливо сказал Райдер.  — Но при сложившихся обстоятельствах это было неизбежно. Мы столкнулись с чрезвычайно сложной проблемой.  — Наклонившись вперед, он пристально посмотрел на Джонса: — Постарайтесь вспомнить, не было ли случая, когда вас приняли за кого-то другого?
        Джонс открыл было рот, снова его закрыл и наконец сказал:
        — Ах, черт! Был такой случай. Недели две назад.
        — Ну-ка, расскажите,  — попросил Райдер, и его глаза заблестели.
        — Я проехал Нортвуд не останавливаясь — мне нужно было в Саутвуд. Пробыл там около часу, как вдруг какой-то тип окликнул меня с той стороны улицы. Совсем незнакомый. Я даже подумал, что он зовет кого-то другого. Но только он меня окликнул.
        — А дальше что было?  — нетерпеливо проговорил Гаррисон.
        — Он меня спросил, как это я очутился тут. И вид у него был ошарашенный. Я ответил, что приехал на своей машине. Но он мне не поверил.
        — Почему?
        — Он сказал, что я шел пешком и голосовал. Он это знал потому, что сам подвез меня до Нортвуда. И добавил, что, высадив меня там, дальше нигде не останавливался и гнал так, что до Саутвуда его никто не обгонял. Он только сейчас поставил машину, пошел по улице и — бац!  — я иду ему навстречу по другой стороне.
        — А вы ему что сказали?
        — Я сказал, что подвозил он не меня, а кого-то другого. Его же собственные слова это доказывают.
        — Это поставило его в тупик, э?
        — Он совсем растерялся. Подвел меня к своей машине и говорит: «Что же, значит, вы в ней не ехали?» Конечно, я сказал, что нет, и пошел своей дорогой. Сначала я подумал, что это какой-то розыгрыш. А потом решил, что у него не все дома.
        — Нам придется найти этого человека,  — раздельно сказал Райдер.  — Расскажите все, что можете о нем вспомнить.
        Джонс задумался.
        — Ему под сорок. Одет хорошо, разговаривает гладко, смахивает на коммивояжера. В машине у него полно проспектов, цветных таблиц и жестянок с красками.
        — В багажнике? Вы туда заглядывали?
        — Нет, на заднем сиденье. Словно у него привычка хватать их в спешке, а потом бросать.
        — Ну а машина?
        — «Флэш» последней модели. Двухцветный — зеленый с белыми крыльями. Радиоприемник. Номера я не заметил.
        Они расспрашивали Джонса еще десять минут, выясняя в подробностях, как выглядел и как был одет этот человек. Затем Гаррисон позвонил в полицию города и попросил произвести розыск.
        — Начните с москательных магазинов. Судя по всему, он коммивояжер какой-то фирмы, производящей краски. Наверное, там смогут сказать, кто у них был в тот день.
        Ему обещали, что это будет сделано немедленно. Джонс отправился домой, сердясь, но и испытывая большое облегчение. Не прошло и двух часов, как его рассказ принес плоды. Гаррисону позвонили из города.
        — В четвертом же магазине мы узнали все, что вас интересует. В торговле красками это личность известная. Бердж Ким-мелмен, представитель лакокрасочной компании «Акме» в Мэрионе, штат Иллинойс. Местопребывание в настоящее время неизвестно. Но конечно, вы сможете отыскать его через «Акме».
        — Огромное спасибо!  — Гаррисон положил трубку и тут же начал звонить в «Акме». После недолгого разговора он снова положил трубку и повернулся к Райдеру.
        — Он сейчас едет где-то по шоссе милях в двухстах к югу. Вечером они созвонятся с ним, и завтра он будет здесь.
        — Прекрасно.
        — Да?  — спросил Гаррисон с раздражением.  — Мы сбиваемся с ног, разыскивая то одного, то другого, только чтобы тут же погнаться за третьим. Так может продолжаться без конца.
        — Или же до чьего-то конца!  — возразил Райдер.  — Жернова человеческие мелют медленно, но очень тщательно.


        Совсем в другом месте, на семьсот миль западнее, еще один человек занимался своей будничной работой. Организованные усилия могут быть очень внушительными, но действенность их удваивается, когда они вбирают в себя результаты индивидуальных трудов.
        Человек, о котором идет речь, был остролицым и остроносым, жил в мансарде, питался в закусочных-автоматах, стучал на машинке бурыми от никотина пальцами, двадцать лет лелеял мечту написать Великий Американский Роман, но все не мог собраться.
        Звали его Артур Килкард, что, естественно, сократилось в «Кильку», и был он репортером. Хуже того — репортером бульварной газетенки. Он беззаботно вошел в редакцию, но тут некто с язвой желудка и кислым лицом сунул ему листок.
        — Вот, Килька. Еще один псих с летающим блюдцем. Отправляйся.
        Килкард недовольно отправился выполнять поручение. Он отыскал указанный в записке дом и постучал. Дверь открыл юноша лет восемнадцати-двадцати с умным энергичным лицом.
        — Вы Джордж Леймот?
        — Совершенно верно.
        — Я из «Звонка». Вы сообщили, что у вас имеется материал про блюдечко. Так?
        Леймот брезгливо поморщился.
        — Это вовсе не блюдце, и я этого слова не употреблял. Это сферический предмет искусственного происхождения.
        — Предположим, что так. Где и когда вы его видели?
        — В прошлую ночь и в позапрошлую. В небе.
        — Прямо над городом?
        — Нет, но его видно отсюда.
        — Я вот его не видел. И, насколько мне известно, вы — единственный, кто его видел. Как вы это объясните?
        — Рассмотреть его вооруженным глазом почти невозможно. У меня есть восьмидюймовый телескоп.
        — Сами собрали?
        — Да.
        — Это дело не простое!  — похвалил Арт Килкард,  — А вы мне его не покажете?
        После некоторых колебаний Леймот сказал «ладно» и повел его на чердак. И действительно, там стоял самый настоящий телескоп, задирая любопытный нос к раздвижной дверце в крыше.
        — И вы видели ваш сферический предмет в эту штуку?
        — Две ночи подряд,  — подтвердил Леймот.  — Надеюсь и сегодня за ним понаблюдать.
        — Ну и что он такое, по-вашему?
        — Это ведь одни догадки,  — уклончиво ответил юноша.  — Я могу сказать только, что он движется вокруг Земли по замкнутой орбите, имеет строго сферическую форму и, по-видимому, представляет собой искусственное сооружение из металла.
        — А фотографии его у вас нет?
        — К сожалению, я не располагаю необходимой аппаратурой.
        — А не может тут вам помочь наш фотограф?
        — Если у него есть подходящая камера.
        Килкард задал еще десятка два вопросов и под конец сказал с сомнением в голосе:
        — То, что вы видели, может увидеть в телескоп кто угодно. А в мире полно телескопов, и некоторые такие громадные, что сквозь них тепловоз проедет. Так почему же еще никто не прокричал об этом на весь мир? Как по-вашему?
        Леймот ответил с легкой улыбкой:
        — Те, у кого есть телескопы, не смотрят в них круглые сутки. А когда смотрят, то обычно изучают какие-то отдельные участки звездного неба. К тому же кто-то должен крикнуть первым. Потому-то я и позвонил в «Звонок».
        — И правильно сделали!  — одобрил Килкард, предвкушая собственный успех.
        — Тем более,  — продолжал Леймот,  — что его видели и другие. Вчера вечером я позвонил трем знакомым астрономам. Они поглядели и тоже его увидели. Двое сказали, что позвонят в ближайшие обсерватории. Сегодня я отправил в обсерваторию полный отчет о своих наблюдениях, и еще один — в научный журнал.
        — О, черт!  — сказал Килкард, встревожившись.  — Надо поторопиться, прежде чем какая-нибудь другая газетенка тиснет статеечку…  — На его лице вдруг появилось подозрительное выражение,  — Поскольку я сам этой сферической штуки не видел, мне надо проверить материал по другому источнику. Это вовсе не значит, что я думаю, что вы врете. Но если я не буду проверять материал, мне придется искать другую работу. Не можете ли вы мне дать фамилию и адрес одного из ваших приятелей-астрономов?
        Леймот сообщил ему адрес и проводил до дверей. Когда Килкард торопливо направился к телефонной будке, у дома Леймота резко затормозила патрульная полицейская машина. Килкард узнал полицейского в форме, сидевшего за рулем, но два дюжих субъекта в штатском на заднем сиденье были ему незнакомы. Это его удивило — как репортер с большим стажем, он знал всех местных сыщиков и фамильярно называл их по имени. Издали он увидел, как двое незнакомых вылезли из машины, подошли к двери Леймота и позвонили.
        Шмыгнув за угол, Килкард зашел в будку и набросал в аппарат побольше монет для междугородного разговора.
        — Алан Рид? Моя фамилия Килкард. Я пишу на астрономические темы. Если не ошибаюсь, вы видели на небе неизвестный металлический предмет. Что-что?  — Он нахмурился.  — Бросьте! Ваш приятель Джордж Леймот тоже его видел. Он сам мне сказал, что звонил вам вчера насчет этой штуки.  — Он замолчал, прижимая трубку к уху.  — Какой смысл повторять «ничего не могу сказать по этому поводу»? Послушайте, либо вы его видели, либо нет. А пока вы еще не сказали, что нет,  — После новой паузы он спросил язвительно: — Мистер Рид, вам кто-нибудь приказал держать язык за зубами?
        Он дернул рычаг, опасливо поглядел на угол, бросил в автомат несколько монет и сказал кому-то:
        — Говорит Арт. Если решите тиснуть этот материальчик, то вам придется торопиться, и как! Он проскочит, только если вас не успеют остановить!  — Он подождал, услышал щелчок подключенного диктофона и начал поспешно наговаривать ленту. Через пять минут он кончил, вышел из будки и осторожно заглянул за угол. Патрульная машина все еще стояла возле дома Джорджа Леймота.
        Вскоре улицы наводнили газетчики с экстренным выпуском «Звонка». И сразу же множество газет в маленьких городах, получив с телетайпа ту же новость, запестрели сыпью двухдюймовых заголовков:


        КОСМИЧЕСКАЯ СТАНЦИЯ В НЕБЕ — ЧЬЯ?

        На исходе следующего утра Гаррисон упрямо занимался текущими делами. В углу его кабинета Райдер, вытянув бревноподобные ноги, медленно и внимательно читал пачку напечатанных на машинке листов.
        Пачка эта была плодом будничной работы очень многих людей. В ней, исключая немногие пробелы, час за часом прослеживались передвижения некоего Уильяма Джонса, о котором было известно, что он — не настоящий Уильям Джонс. Его видели, когда он бродил по Нортвуду, тараща глаза, как провинциальный турист. Его много раз видели на главной улице, где он изучал расположенные там торговые заведения. Его видели в магазине самообслуживания примерно в то время, когда там у покупательницы был украден кошелек. Он обедал в кафе и ресторанах, пил пиво в барах и пивных.
        Эшкрофт, Джонсон и еще один кассир вспомнили, что какой-то похожий на Джонса человек за неделю до ограбления несколько раз заходил в банк и задавал праздные вопросы. Летерен и его охранники припомнили, что некто, как две капли воды похожий на Уильяма Джонса, стоял поблизости, когда Летерен брал деньги в предыдущий раз. В целом эти по крохам собранные сведения покрывали почти все время, которое предполагаемый преступник провел в Нортвуде,  — период, равный десяти дням.
        Кончив читать, Райдер закрыл глаза и принялся вновь и вновь продумывать все подробности в надежде натолкнуться на новую идею. Тем временем включенный приемник на полке продолжат извергать приглушенную, но негодующую речь радиокомментатора:
        — …Теперь уже всему миру известно, что кому-то удалось запустить на орбиту космическую станцию. Всякий, у кого есть телескоп или даже сильный бинокль, может сам наблюдать ее по ночам. Так с какой же стати наше правительство делает вид, будто этой станции не существует? Если ее запустили не мы, так объявите об этом во всеуслышание — тем, кто ее запустил, это ведь все равно известно. Если же она принадлежит нам, если ее туда забросили мы, то почему от нас это скрывают, когда она сама уже давно перестала быть тайной? Может быть, кто-то считает нас неразумными младенцами? Какие бюрократы присвоили себе право решать, о чем нас можно ставить в известность, а о чем — нет? С этим надо покончить! Правительству пора прервать молчание!
        — Тут я с ним согласен,  — сказал Гаррисон, поднимая голову от бумаг.  — Почему они не желают прямо сказать, наша она или не наша? Кое-кто там слишком много на себя берет. Хороший пинок…  — Он замолчал и схватил телефонную трубку,  — Нортвудский полицейский участок.  — Пока он слушал, на его худом лице промелькнула целая гамма странных выражений, затем он положил трубку и сказал: — С каждой минутой это дело становится все более дурацким.
        — Что на этот раз?
        — Семена. Лаборатория не смогла установить, что это такое.
        — Не вижу ничего странного. Не могут же они знать все!
        — Во всяком случае, они знают, когда орешек оказывается им не по зубам,  — возразил Гаррисон.  — А потому послали наши семечки какой-то нью-йоркской фирме, где про семена знают все. И только что получили ответ.
        — Ну?
        — Все то же: науке неизвестны. В Нью-Йорке пошли даже дальше: отжали масла, а остаток подвергли всем возможным анализам. Результат: семена, не значащиеся ни в одном каталоге.  — Он испустил смешок, похожий на стон.  — Они просят нас прислать им еще десяток этих неизвестных семян, чтобы они смогли их прорастить. Им интересно было бы узнать, что вырастет.
        — Выбросьте все это из головы,  — посоветовал Райдер.  — Семян у нас больше нет, и мы не знаем, где их можно достать.
        — Но у нас есть кое-что поинтереснее,  — продолжал Гаррисон,  — С семенами мы послали розовую прозрачную обертку, помните? Я тогда думал, что это цветной целлофан. А лаборатория сообщает, что это вовсе не искусственная пленка. Она органического происхождения, имеет клетки и прожилки и, по-видимому, представляет собой кожицу неизвестного плода.
        — …давно известно в теории и, как предполагают, разрабатывается в условиях строгой секретности,  — бубнило радио.  — Тот, кто осуществит это первым, получит неоспоримое стратегическое преимущество с военной точки зрения.
        — Порой я перестаю понимать, какой был смысл рождаться,  — пробормотал Гаррисон.
        Селектор квакнул и объявил:
        — Шеф, вас спрашивает какой-то Бердж Киммелмен.
        — Давайте его сюда.
        Вошел Киммелмен, щеголеватый, самоуверенный. По-видимому, он только обрадовался возможности отдохнуть от обычных дел, поспешив на помощь закону и порядку. Он сел, закинул ногу за ногу, расположился как дома и принялся рассказывать свою историю:
        — Просто черт знает что, капитан. Начать с того, что я никогда не беру в машину незнакомых людей. Но я остановился и подвез этого типа, хотя до сих пор не пойму, как это произошло.
        — А где вы его подобрали?
        — Примерно в полумиле за колонкой Сигера, если ехать в этом направлении. Он стоял на обочине, и я вдруг затормозил и распахнул перед ним дверцу. Я подвез его до Нортвуда, высадил, а сам рванул вперед в Саутвуд. Только я там отошел от автомобильной стоянки, как вижу: он идет по той стороне улицы.  — Киммелмен умолк и выжидательно посмотрел на них.
        — Продолжайте,  — сказал Райдер.
        — Я его тут же окликнул и спросил, как это он очутился в городе раньше меня. А он сделал такие глаза, будто не понимал, о чем я говорю.  — Киммелмен недоуменно пожал плечами,  — Я над этим без конца ломал голову, но так ничего и не смог придумать. Я знаю, что подвез этого типа или его брата-близнеца. Но второго быть не может: ведь в таком случае он понял бы, почему я ошибся, и объяснил бы, что я, очевидно, подвез его брата, но он ничего подобного не сказал. И постарался вежливо прекратить разговор, как будто имел дело с ненормальным.
        — Пока он ехал с вами, не говорил ли он чего-нибудь?  — спросил Гаррисон.  — Что-нибудь о себе, своей профессии, цели своей поездки?
        — Ничего. Он на меня прямо как с неба упал.
        — Тут все словно с неба упало,  — кисло проворчал Гаррисон.  — Неизвестные семена, кожица неведомых плодов и…  — Он внезапно умолк. Рот его остался раскрытым, глаза выпучились.
        — …подобной базой, любая страна окажется в положении, позволяющем диктовать…
        Райдер подошел к приемнику, выключил его и сказал:
        — Будьте любезны, подождите немного в приемной, мистер Киммелмен.
        Когда коммивояжер вышел, он продолжал, обращаясь к Гаррисону:
        — Ну, решайте же наконец, хватит вас удар или нет?!
        Гаррисон закрыл рот, снова открыл, но не сумел издать ни звука. Его выпученные глаза, казалось, не могли вернуться в исходную позицию. Правой рукой он бессильно помахал в воздухе. Райдер взял телефонную трубку и, когда его соединили, сказал:
        — О’Киф, что у вас там слышно по поводу этой космической станции?
        — Вы мне только из-за этого звоните? А я как раз брался за трубку, чтоб связаться с вами.
        — По какому поводу?
        — Пришло одиннадцать ответов на циркулярное письмо. Первые десять из двух больших городов, а последние два — из Нью-Йорка. Ваш подопечный на месте не сидит. Держу пари на десять кокосовых орехов против одного, что следующий банк, который он попробует ограбить, будет в Нью-Йорке или его окрестностях.
        — Вполне возможно. Но пока забудьте про него. Я вас спросил про станцию. Как у вас там реагируют на это?
        — Гудят, как потревоженный улей. По слухам, астрономы заметили эту штуку и сообщили о ней еще за неделю до того, как газеты подняли шум. Если это так, значит, кто-то наверху пытался засекретить эти сведения.
        — Зачем?
        — А я откуда знаю!  — вспылил О’ Киф.  — Как я могу ответить, почему кто-то делает глупости!
        — Значит, вы считаете, что они должны были прямо сказать, наша это станция или нет, поскольку правда рано или поздно все равно выйдет на поверхность?
        — Вот именно. Но вы-то чего этим так интересуетесь, Эдди? Какое отношение станция имеет к нашему делу?
        — Я просто выражаю вслух мысль, которая произвела на Гаррисона противоположное действие. Он лишился дара речи.
        — Какую еще мысль?
        — Что эта космическая станция вовсе не станция. И что официальных сообщений не поступило потому, что специалисты встали в тупик. Они же не могут что-нибудь сказать, если им нечего сказать, верно?
        — Зато мне есть что сказать,  — объявил О’Киф.  — Займитесь делом! Если вы больше не нужны Гаррисону, то возвращайтесь. Хватит отдыхать на казенный счет!
        — Послушайте, у меня нет привычки развлекаться междугородными телефонными разговорами. С одной стороны, в небе болтается нечто, и никто не знает, что это такое. С другой стороны, здесь, внизу, нечто имитирует людей, грабит банки, выбрасывает объедки неземного происхождения, и никто опять-таки не знает, что это такое. Два плюс два равняется четырем. Попробуйте сами сложить.
        — Эдди, вы свихнулись?
        — Дайте я вам изложу все подробности, а потом судите сами.  — Он быстро перечислил факты и закончил: — Постарайтесь заинтересовать тех, к кому это имеет прямое отношение. Нам одним такое дело не по зубам. Обратитесь к тем, у кого есть власть и возможности справиться с такой проблемой. Заставьте их понять!
        Он положил трубку и посмотрел на Гаррисона, который мгновенно обрел способность говорить:
        — А я все-таки не в силах поверить. Какая-то фантастика. В тот день, когда я доложу мэру, что банк ограбил марсианин, в Нортвуде будет новый начальник полиции. А меня он отправит? к психиатру.
        — А у вас есть другое объяснение?
        — Нет. Это-то и хуже всего!
        Выразительно пожав плечами, Райдер снова взял трубку и позвонил в лакокрасочную компанию «Акме». Затем вызвал из приемной Киммелмена.
        — Очень вероятно, что вы нам завтра понадобитесь, а возможно, и в следующие дни тоже. Я только что звонил в вашу контору и договорился с ними.
        — Не возражаю,  — сказал коммивояжер, довольный возможностью побездельничать с разрешения начальства.  — Тогда я отправлюсь снять номер.
        — Но сперва скажите: этот ваш пассажир… был у него какой-нибудь багаж?
        — Нет.
        — Ни пакета, ни маленького свертка?
        — Ничего,  — решительно ответил Киммелмен.
        Глаза Райдера заблестели.
        — Возможно, нам повезло.


        На следующий день по разным шоссе, успешно избежав внимания прессы, в Нортвуд приехали важные люди. Кабинет Гаррисона оказался битком набитым.
        Среди приехавших были шишки из министерства финансов, генерал, адмирал, глава секретной службы, один из руководителей военной разведки, три директора ФБР, начальник контрразведки, а также их помощники, секретари и технические советники плюс букет ученых, включавший двух астрономов, специалиста по радиолокации, специалиста по управляемым снарядам и несколько растерянного старца, знатока муравьев с международной репутацией.
        Они молча — одни с интересом, другие скептически — выслушали исчерпывающий доклад Гаррисона. Он кончил и сел, выжидающе глядя на слушателя.
        Первым заговорил представительный седой человек:
        — Я склонен согласиться с вами, что вы разыскиваете существо из иного мира. Я не берусь говорить от лица присутствующих. Возможно, у них сложилось иное мнение. Однако, мне кажется, нет смысла тратить время на споры. Проще решить вопрос, поймав преступника. В этом и заключается стоящая перед нами задача. Каким способом мы бы могли его схватить?
        — Обычные методы тут не подходят,  — объявил директор ФБР.  — Того, кто способен изменить свою внешность настолько убедительно, что и стоя с ним рядом заметить подделку невозможно, изловить не так-то просто. Мы способны отыскать любого человека, если в нашем распоряжении будет достаточно времени, но не вижу, как мы можем выследить индивида, меняющего личности.
        — Даже пришелец из другого мира не стал бы красть деньги, если бы они ему не были нужны,  — заметил человек с пронзительными глазами.  — Ведь больше нигде в космосе они хождения не имеют. Таким образом, можно предположить, что они ему были нужны. Однако деньги, кто бы их ни тратил, имеют тенденцию иссякать. Когда он их израсходует, ему придется пополнить запас. И он попробует ограбить еще один банк. Если все банки страны превратить в ловушки, он будет пойман.
        — Как это вы расставите ловушку тому, кого сами будете считать лучшим и наиболее уважаемым своим клиентом?  — спросил директор ФБР и с ехидной усмешкой добавил: — Если уж на то пошло, откуда вы знаете, что я — это не он?
        Это предположение никого не обрадовало. Все тревожно переглянулись и умолкли, тщетно пытаясь найти решение проблемы.
        Молчание нарушил Райдер.
        — Откровенно говоря, я считаю, что искать по всему миру существо, которое способно выдавать себя за кого угодно, значит попусту терять время. Если он сумел в совершенстве скопировать двоих, то скопирует и двадцать, и двести человек. Я думал об этом, пока у меня голова кругом не пошла, но не вижу, каким способом его можно опознать и схватить. Он же практически неуловим!
        — Возможно, если бы мы могли точнее узнать, как он это делает, нам было бы легче составить какой-нибудь план,  — перебил один из ученых.  — У вас нет никаких данных о его методах?
        — Нет, сэр.
        — На мой взгляд, речь идет о гипнозе,  — сказал тот же ученый.
        — Возможно, вы правы,  — признал Райдер.  — Но пока у нас нет никаких доказательств.  — После некоторых колебаний он продолжал: — Насколько я могу судить, есть только один способ поймать его.
        — Какой же?
        — Вряд ли он явился к нам навсегда. Да и эта штуковина в небе свидетельствует о том же. Для чего она? Я думаю, для того, чтобы доставить его обратно, когда он будет готов убраться восвояси.
        — Ну?  — нетерпеливо спросил кто-то.
        — Чтобы забрать его, эта штука должна спуститься с высоты в несколько тысяч миль. Следовательно, ее нужно будет вызвать: Ему придется дать сигнал своей команде, если она у него есть. Или же, если она управляется автоматически, посадить ее с помощью дистанционного управления. В любом случае ему будет нужен передатчик.
        — Если передача будет продолжаться недолго, мы не успеем засечь ее и…  — начал какой-то скептик.
        Райдер отмахнулся от него.
        — Я имею в виду совсем другое. Нам известно, что он явился в Нортвуд без багажа. Это утверждает Киммелмен. Это утверждает миссис Бастико. Его неоднократно в различное время видели многочисленные свидетели, но, если не считать чемоданчика с деньгами, он никогда ничего с собой не носил. Даже если его цивилизация создала электронное оборудование, в десять раз более компактное и легкое, чем наше, все-таки передатчик дальнего действия будет слишком велик, чтобы носить его в кармане.
        — Вы полагаете, что он его где-то спрятал?  — спросил человек с пронзительным взглядом.
        — Мне это кажется более чем вероятным. Но если он его спрятал, тем самым он ограничил свою свободу действий. Он не может посадить корабль там, где ему вздумается. Для этого ему надо будет вернуться к спрятанному передатчику.
        — Но он мог спрятать передатчик где угодно. Не вижу, чем это нам поможет.
        — Наоборот!  — Райдер взял доклад Гаррисона и прочел несколько выдержек, делая ударения на самом важном.  — Возможно, я ошибаюсь, но надеюсь, что нет. Какой бы облик ни принимал, одного он замаскировать не мог — своего поведения. Если бы он замаскировался под слона и начал проявлять любопытство, он был бы очень правдоподобным слоном, но слоном любопытным.
        — К чему вы клоните?  — спросил генерал с четырьмя звездами на погонах.
        — Судя по его промахам, он только-только явился на Землю. Если бы он провел где-то еще хотя бы пару дней, в Нортвуде он вел бы себя совсем по-другому. Ведь большинство свидетелей подчеркивают, что он все время что-то выглядывал и высматривал. Он совершенно не знал обстановки. Он держался как чужак, которому все в новинку. Если я прав, то Нортвуд был его первой остановкой. А это в свою очередь означает, что место посадки — и, следовательно, место взлета!  — должно находиться где-то поблизости. И скорее всего возле шоссе, где его подобрал Киммелмен.
        Споры продолжались около получаса, а затем было принято решение, в результате которого развернулись поиски, которые возможны, только если за ними стоит вся государственная машина. Киммелмен проехал по шоссе пять миль и указал точное место, которое и стало исходной точкой всех операций.
        Заправщиков на колонке Сигера допрашивали с величайшей тщательностью, но безрезультатно. Были найдены и допрошены шоферы, часто пользующиеся этим шоссе,  — местные жители, водители автобусов и грузовиков. Немногочисленные обитатели редконаселенных холмов — мелкие фермеры, бродяги, любители уединения и случайно оказавшиеся там люди — были разысканы и подробно допрошены.
        За четыре дня напряженной работы и бесконечных расспросов в круге диаметром в десять миль были обнаружены три человека, которые смутно припомнили, что вроде бы недели три назад они видели, как что-то упало с неба, а может, наоборот, и унеслось в него. Фермеру померещилось, что он видит вдали летающее блюдце, но он никому про это не сказал, опасаясь насмешек. Еще один фермер наблюдал странный свет над холмами, который тут же исчез, а шофер грузовика краешком глаза заметил непонятный предмет, но когда повернул голову, там уже ничего не было.
        Каждый из троих показал место, где это произошло, и с помощью теодолита постарался поточнее установить, в какой точке неба он видел непонятное явление.
        В результате на карте появился удлиненный треугольник площадью почти в квадратную милю. Теперь все внимание сосредоточилось на нем. Из его центра была описана окружность радиусом в две мили, после чего полицейские, помощники шерифов, национальная гвардия и многие другие принялись обыскивать местность внутри этой окружности фут за футом. Это была настоящая армия, вооруженная миноискателями и другими приборами, реагирующими на металлы.
        За час до сумерек Райдер, Гаррисон и несколько высокопоставленных лиц услышали возбужденный крик и поспешили туда, где уже столпились все члены этой поисковой группы. Кто-то, подчиняясь тихому тиканью своего миноискателя, отвалил большой валун и увидел в яме под ним металлическую коробочку.
        Коробочка была сделана из сизого металла. Длина ее равнялась двенадцати дюймам, ширина — десяти, а высота — восьми. В ее верхнюю грань было вделано шесть серебристых колец, по-видимому, служивших направленной антенной. Кроме того, на ней имелись четыре циферблата, установленных в разных позициях. И еще — небольшая кнопка.
        Специалисты, уже готовые к такой находке, сразу принялись за работу. Они сняли коробочку на цветную пленку во всех радиусах, измерили ее, взвесили, положили обратно в яму и опять прикрыли валуном.
        На максимальной дистанции остались в засаде снайперы, снабженные ночными прицелами и скорострельными винтовками. Данные о внешнем виде передатчика были спешно отправлены в город, а между шоссе и тайником на земле были установлены микрофоны, провода которых вели туда, где снайперы ждали, не раздадутся ли во мраке крадущиеся шаги.
        До рассвета в холмах заняли позицию и замаскировались четыре прожекторные команды и шесть зенитных батарей. Заброшенная ферма была использована под командный пост, а в амбаре расположилась радиолокационная установка.
        Для всякого другого хватило бы засады с десятком дюжих полицейских. Но не для этого существа, которое могло явиться в любом, самом неожиданном виде, например епископом в полном облачении. Однако если он пойдет к передатчику и достанет его…
        Через два дня из города пришла машина и забрала передатчик. На его место была положена точнейшая его копия, однако не способная ничего призвать с неба. Земляне тоже умели неплохо имитировать.
        Но на кнопку настоящего передатчика никто нажимать не стал. Время для этого еще не пришло. До тех пор пока, корабль остается на орбите, его загадочный пассажир будет тешиться обманчивым сознанием своей безопасности и рано или поздно угодит в расставленную для него ловушку.
        Земля была готова терпеливо ждать. И ждала четыре месяца.


        Банк на Лонг-Айленде лишился восемнадцати тысяч долларов. Метод был тот же самый — вошел, получил, ушел, исчез. Известный сенатор осмотрел бруклинские военно-морские верфи, одновременно присутствуя на конференции в Ньюпорт-Ньюсе. Управляющий обошел телевизионные студии, размешенные на шести этажах небоскреба, с двадцатого по двадцать пятый, все время оставаясь в своем кабинете на десятом этаже. Пришелец успел уже узнать так много, что наглел все больше.
        Переснимались чертежи, вскрывались сейфы, обследовались лаборатории. Сталелитейные и военные заводы подверглись неторопливому осмотру. Начальник большого инструментального цеха сам водил по заводу самозваного гостя и давал ему необходимые объяснения.
        Но даже у того, кто практически неуязвим, не все сходит гладко. Самый большой ум не гарантирует от ошибок. Хараша Вэнеш сделал большую глупость, когда в сомнительном баре достал из кармана плотную пачку крупных купюр. Его выследили до отеля. На следующий день, когда он вышел, за ним никто не следил, но, пока он вынюхивал очередные секреты Земли, в его номере произошла кража. Вернувшись, он обнаружил, что от денег, взятых в лонг-айлендском банке, не осталось ничего. Это означало перерыв в шпионаже: нужно было подоить третий банк.
        И наконец он завершил свою работу. Обследовав одну из наиболее развитых областей этой планеты, он не счел нужным знакомиться с остальными. Все, что требовалось для целей андромедян, он уже узнал. Располагая собранной им информацией, гипнотисты империи, включающей двести планет, могли в любую минуту без всякого труда прибавить к ней еще одну.
        Неподалеку от колонки Сигера он вылез из машины и вежливо поблагодарил автомобилиста, который никак не мог понять, с какой стати он сделал такой большой крюк ради совершенно незнакомого человека. Стоя у обочины, Вэнеш смотрел вслед машине. Она уносилась прочь на бешеной скорости, словно водитель был очень зол на себя.
        Крепко держа чемоданчик, набитый заметками и набросками, он оглядел местность и увидел то же, что видел четыре с лишним месяца назад. Тем, кто находился в пределах его гипнотического воздействия, он представлялся дородным и несколько самодовольным коммерсантом, который лениво осматривал холмы. Те же, кто находился вне этих пределов, были слишком далеко, чтобы невооруженным глазом увидеть что-либо, кроме неясной фигуры, издали напоминающей человека.
        Но те, кто смотрел в подзорные трубы и бинокли с расстояния свыше мили, видели то, чем он был на самом деле. Существо не из этого мира. Нечто. Они могли бы сразу же его захватить. Но сочли это излишним: ведь все уже было давно готово к его приему.
        Крепко прижимая к себе чемоданчик, он быстро пошел от шоссе прямо к тому месту, где был спрятан передатчик. Оставалось только нажать кнопку, вернуться в Нортвуд, заглянуть в какую-нибудь забегаловку, выспаться и вернуться сюда. Корабль, следуя по лучу передатчика, приземлится здесь, но это займет ровно восемнадцать часов двадцать минут.
        Подойдя к валуну, Вэнеш в последний раз настороженно осмотрелся. Нигде ни души. Он откатил валун и почувствовал легкое облегчение, увидев, что его прибор лежит в яме — так, как он его и оставил. Нагнувшись, Вэнеш нажал на кнопку.
        Из коробки с шипением вырвался одуряющий газ. Тут люди допустили ошибку. Они были убеждены, что он потеряет сознание по меньшей мере на сутки. Но ничего подобного не произошло. Его организм не был похож на человеческий, а потому он только закашлялся и кинулся бежать.
        В шестистах ярдах от него из-за скалы выскочили четыре человека. Наведя на него винтовки, они крикнули, чтобы он остановился. Слева из-под земли выскочили еще десятеро и закричали то же самое. Он ухмыльнулся, показывая им зубы, которых на самом деле у него не было.
        Он не мог заставить их сунуть дуло себе в рот. Но зато с его помощью они могли изрешетить друг друга. Не замедляя бега, он метнулся в сторону, чтобы уйти с линии огня. Четверо справа услужливо подождали, пока он не оказался в безопасном месте, а затем начали палить в десятерых. Те в свою очередь принялись поливать их свинцом.
        Вэнеш продолжал бежать изо всех сил. Он мог бы с удобством развалиться на скале и просто подождать, пока люди не перестреляют друг друга,  — при условии, что вне зоны его гипнотического воздействия не скрывается еще засада с оружием дальнего действия. Он не мог рисковать.
        Разумнее всего было следующее: как можно скорее покинуть опасное место, вновь выйти на шоссе, забрать первый же автомобиль и опять исчезнуть в гуще многомиллионного населения этой страны. О том, как подать сигнал кораблю, он подумает на досуге в безопасном месте. Задача не была неразрешимой — ведь в случае необходимости он может стать и здешним президентом.
        Опасения Вэнеша были вполне оправданны: в полумиле от него прятался плотный толстяк по имени Хэнк, который не стерпел такого трусливого и наглого бегства с фронта гражданской войны. Вспыльчивый Хэнк лежал за тяжелым пулеметом. Видел он не то, что видели те, кто находился ближе к беглецу, и, не слыша команды «отставить!», Хэнк повернул свой пулемет, хмуро посмотрел в прорезь прицела и нажал спуск. Пулемет оглушительно затрещал, его лента задергалась и загремела.
        Несмотря на расстояние, он точно попал в цель. Хараша Вэнеш опрокинулся на бок, дернулся и больше не встал. Его неподвижное тело продолжало сотрясаться от ударов все новых и новых пуль. Он был мертв.


        Гаррисон поспешил к телефону, чтобы скорее сообщить новость. Ему ответил О’Киф.
        — Его тут нет. У него сегодня выходной день.
        — А где я мог бы его найти?
        — У него дома. Я дам вам номер. Он там пестует младенца.
        Гаррисон позвонил по указанному номеру.
        — Он… вернее, оно убито. Примерно час назад.
        — Гм-м-м… Жаль! Надо было бы взять его живьем.
        — Легче сказать, чем сделать! Да и как бы вы держали в заключении существо, которое могло бы заставить вас снять с него наручники и надеть их на себя?
        — Над этим пусть ломают головы службы безопасности и полиция. А я работаю в министерстве финансов.
        Положив трубку, Гаррисон хмуро уставился на стену. За стеной, в нескольких сотнях миль к югу, люди вышли на взлетную дорожку аэродрома, положили на бетон бурую коробочку и нажали кнопку, после чего начали ждать, наблюдая за небом.



        Быстро наступает вечер

        Это был старый мир, невероятно старый, с луной, словно переболевшей оспой, с умирающим солнцем, с небом, таким бессильным, что оно даже не могло удержать летние облака. Здесь росли деревья, но совсем не такие, как в стародавние времена, им пришлось долго и постепенно приспосабливаться к новым, изменившимся условиям. Они вдыхали и выдыхали значительно меньше, чем их далекие предки, упрямо цепляясь корнями за древнюю почву.
        И трава тоже была чахлой.
        И цветы.
        Однако лишенные лепестков и корней дети этого шара, те, что могли передвигаться по собственной воле, не могли бы существовать, оставаясь на одном месте и забирая силу у земли. Поэтому в результате медленной, очень медленной эволюции они отказались от того, что прежде было для них важнее всего. Теперь они прекрасно обходились минимумом кислорода. А иногда, в крайнем случае, существовали и вовсе без него, испытывая лишь небольшую слабость. Так могли жить все без исключения.
        Детьми этой планеты были жуки.
        И птицы.
        И двуногие.
        Мошки, сороки и люди были родственниками. Они происходили от одной матери — древней планеты, которая вращалась вокруг сияющего оранжевого светила, того самого, что однажды вспыхнет в последний раз и погаснет навсегда. Они долго и тяжело готовились к наступлению этого дня, иногда сами того не желая, иногда сознательно. Сейчас наступило их время: век реализации возможностей, которыми обладали все.
        Вот почему не было ничего странного в том, что Мелисанда разговаривала с жучком, который с самым серьезным видом сидел на ее бледной длиннопалой руке — крошечное существо, черное с малиновыми пятнышками, чистое и сверкающее, словно кто-то провел не один час, терпеливо полируя его спинку. Естественно, божья коровка не понимала ни слова из того, что ей говорили. Она была не настолько умна. Прошел столь большой срок и атмосфера так сильно изменилась, что теперь у жучка были крылышки в два раза больше, чем у его сородичей из далекого прошлого. Малюсенький, точно булавочная головка, мозг тоже подвергся изменениям. Эта божья коровка забралась на несколько ступенек по эволюционной лестнице, и, хотя не понимала значения слов, она знала, когда к ней обращаются, старалась держаться поближе к людям, успокаивалась, слыша их голоса.
        Точно так же обстояло дело и с остальными.
        С птицами.
        И с потомками пчел.
        Со всеми созданиями, что прежде робко прятались от людей в темноте.
        Те, кому удалось выжить — а многим видам это не удалось,  — больше не были робкими. Вне зависимости от того, понимали они произносимые людьми слова или нет, им нравилось, когда с ними разговаривали, словно люди признавали их существование на этом свете. Они могли слушать часами, получая необычайное удовольствие от звуков, даривших ощущение тепла и близости. А порой они даже менялись ролями с людьми, которые замирали, очарованно прислушиваясь к мелодичному языку дроздов или соловьев, изливающих миру свою душу.
        И вот Мелисанда говорила на ходу, а букашка слушала ее, наслаждаясь всеми силами своей души, пока девушка не рассмеялась, легко взмахнув рукой, и не пропела: «Божья коровка, божья коровка, улетай на небо».
        Букашка подняла яркие надкрылья, расправила прозрачные крылышки и скрылась из виду. Мелисанда взглянула на звезды. Теперь они ярко сияли не только ночью, но и днем — этот феномен вызвал бы у ее предков, влюбленных в воздух, страх перед наступлением катастрофы и концом жизни.
        Рассматривая звезды, Мелисанда не испытывала никакого страха. Только легкое любопытство. Ей атмосфера, заканчивающаяся на высоте пяти миль, тусклое солнце и сияющие днем звезды не казались чем-то необычным. Она часто смотрела на звезды, вспоминая их названия, снова и снова задавая себе один и тот же вопрос:
        — Которая?
        А небеса вторили ей: «Да, которая?»
        Оторвавшись от своих размышлений, Мелисанда легко зашагала по узкой лесной тропинке, которая вела в долину. Далеко слева, на горизонте, нечто длинное, стройное, с металлическим отливом спустилось с неба и скрылось за холмами. Чуть позже Мелисанда услышала приглушенный гул.
        Ни сам предмет, ни звук не привлекли ее внимания. Все в порядке вещей. На эту древнюю планету часто прилетали космические корабли, иногда раз в месяц, а порой дважды в день. И очень редко они бывали похожи друг на друга. А члены команды одного судна почти никогда не походили на членов команды другого.
        Они говорили на разных языках, эти гости из сияющего мрака. Некоторые могли общаться, только проецируя мощные мыслеобразы. Другие не обладали телепатическими способностями и даром речи, они изъяснялись ловкими движениями рук или сверхбыстрыми шевелениями ресниц.
        Как-то раз, совсем недавно, Мелисанда провела короткое время в обществе черных, точно ночь, членов команды корабля с Кхва, мира, расположенного на немыслимом расстоянии от Андромеды. Покрытые жесткой броней, слепые и немые, они общались друг с другом, очень быстро двигая конечностями; движения эти они улавливали при помощи чувствительных специальных органов. Они говорили с ней, не имея голоса, и восхищались ее красотой, не обладая глазами.
        Все это значительно осложняло обучение. Мелисанде исполнилось семьсот лет, она только что сдала свой последний экзамен и обрела статус взрослого. Давным-давно человек мог вобрать в себя мудрость поколений за один век. В более ранние, сумеречные времена он это делал за десятилетия.
        Но знаний накопилось так много, что уже невозможно было усвоить их быстро. Могущественный космос с бессчетным количеством миров — неисчерпаемый источник информации. Каждый новый корабль вносит свой скромный вклад в копилку, а сколько еще предстоит познать — если этот мир проживет достаточно долго, чтобы получить все знания.
        Если.
        Вот в чем заключалась проблема. Законы мироздания открылись и подчинились тем, кого они произвели на свет. Могущество атома стало орудием в руках — или других конечностях — существ, способных передвигаться и мыслить. Макромир и микромир превратились в игрушки для тех, чьи корабли без устали бороздили огромную пустоту.
        Но никто не знал, как оживить умирающее солнце.
        Теоретически, да и практически это невозможно было сделать.
        Невозможно.
        И потому в разных местах космоса время от времени старые солнца вспыхивали, гасли через мгновение, снова вспыхивали в последней слабой попытке удержать жизнь и наконец исчезали навсегда. Крошечная искорка в темноте неожиданно затухала, не замеченная великим сонмом тех, что еще хранили в себе жизнь.
        И каждая такая смерть несла с собой трагедию, иногда мгновенную, иногда растянутую во времени. Некоторые жизненные формы были в состоянии бороться с холодом дольше других, но в конце концов они тоже гибли. Используя достижения науки и техники, иные миры могли обогревать себя, пока не кончались запасы топлива. И тогда эти миры тоже исчезали, словно их никогда и не существовало.
        Каждая планетарная система, чье солнце превращалось в огромный огарок, становилась добычей гигантского жадного кретина, чье имя Вечный Холод. Он не желал делить свои владения ни с кем, кроме мертвых.
        Мелисанда раздумывала над этим, входя в долину. Впрочем, ее мысли не были пронизаны печалью или возмущением. Она принадлежала к народу, обладавшему многовековой мудростью и опытом, а также невероятным умом. В прошлом он много раз был вынужден сражаться с неизбежностью и давно понял, что бессмысленно нестись вперед, очертя голову. Народ знал, как быть с валуном на дороге, который невозможно сдвинуть с места: нужно либо перебраться через него, либо прорыть под ним ход, либо обойти. Надо пользоваться мозгами, потому что они у тебя есть.
        Неизбежного не стоит бояться.
        Его можно победить умением и умом.


        В конце долины расположился большой мраморный дворец. Его фасад был обращен к длинному ряду украшенных кустами и клумбами террас с узкими лужайками и изящными фонтанами. Тыльная сторона здания смотрела на долину. Мелисанда всегда подходила к нему с этой стороны, потому что лесная тропинка была самой короткой дорогой домой.
        Здание было таким огромным, что дух захватывало. Широкие коридоры с мозаичными полами и украшенными яркой росписью стенами привели ее в восточное крыло, где звучал ровный гул голосов, прерываемый время от времени сигналом трубача.
        Предвкушая удовольствие, с сияющими глазами она вошла в огромный полукруглый зал, в котором ряды скамеек поднимались почти к самому потолку. Изначально предполагалось, что зал должен вмешать четыре тысячи человек. Однако сейчас здесь сидело не больше двухсот — на каждое занятое место приходилось около двух десятков пустых. И потому возникало ощущение, что здесь слишком просторно. Несколько голосов плыли по залу, отражаясь гулким эхом от стен, переходящих наверху в купол.
        Таким стал их мир. Тем, что необходимо тысячам людей для жизни, пользуется лишь несколько десятков. По планете разбросаны большие города с крошечным населением; городишки, в которых людей не больше, чем в деревне; и деревни, где встретишь три или четыре семьи. На всю улицу — полдюжины заселенных домов, а остальные пусты, безмолвны, смотрят в низкое небо блестящими окнами.
        В мире жило чуть больше миллиона людей. Когда-то, очень давно, их было четыреста миллионов. Большинство отправилось в космос, не как крысы, покидающие обреченный корабль, а уверенно и отважно — их судьбы были слишком важны, им стало тесно на одной планете.
        Те немногие, что остались, должны последовать за ними, как только будут готовы. Вот почему здесь собралось двести человек. Они ждали в огромном зале. Взволнованные до такой степени, что не могли молчать, они прислушивались к означающему перемену в судьбе голосу трубача.
        — Восемь-два-восемь, Хьюберт,  — неожиданно объявил он.  — Комната номер шесть.
        Светловолосый великан поднялся с места и под взглядами собравшихся пошел по проходу. На мгновение в зале повисла тишина. Когда он проходил мимо Мелисанды, она едва слышно прошептала:
        — Удачи!
        — Спасибо!
        И вот он скрылся за дверью. Разговоры тут же возобновились. Мелисанда села в самом конце ряда, около худого, бледного юноши, которому было примерно семь с половиной веков, иными словами, чуть старше нее самой.
        — Я опоздала на минуту,  — прошептала она.  — Давно уже называют имена?
        — Нет,  — успокоил он ее.  — Это четвертое,  — Он нетерпеливо поерзал в кресле.  — И чего тянут? Сидишь тут как на иголках.
        — Девять-девять-один, Хосе Пьетро,  — возвестил глашатай.  — Комната номер двадцать.
        Юноша выслушал это с открытым ртом, с изумлением в глазах. Потом неуверенно, медленно поднялся на ноги. Облизнул вдруг пересохшие губы, бросил жалобный взгляд на Мелисанду:
        — Это я!
        — Наверное, тебя услышали,  — рассмеялась она,  — Ну, что стоишь? Расхотелось идти?
        — Хочу, конечно.  — Он осторожно, не сводя глаз с двери, за которой исчез светловолосый Хьюберт, пробрался мимо нее.  — Но как до дела дошло, у меня затряслись поджилки.
        — Никто не собирается лишать тебя ног,  — уверила она.  — Просто вручат документ — может быть, с золотой печатью.
        Бросив на нее благодарный взгляд, он ушел, слегка расправив плечи.
        — Семь-семь, Джослин, комната номер двенадцать.
        Сразу после этого:
        — Два-четыре-ноль, Бетсибель, комната номер девятнадцать.
        Из зала вышли две девушки, одна темноволосая, пухленькая, с улыбкой на лице, другая высокая, стройная, рыжеволосая и очень серьезная.
        Затем быстро прозвучало несколько других имен: Лертон, Айрин, Джордж, Тереза-Мария, Роберт и Элена. После короткого перерыва Мелисанда услышала то, чего так ждала:
        — Четыре-четыре, Мелисанда, комната номер два!


        У человека, ждавшего ее во второй комнате, были светло-серые глаза, белоснежные волосы и гладкое, без единой морщинки лицо. Он мог быть среднего возраста, а мог быть и старым, очень старым. Когда человек прожил больше тысячи лет, но сохранил гладкую кожу и густые волосы, определить его возраст невозможно.
        Дождавшись, когда она сядет, он сказал:
        — Ну, Мелисанда, я счастлив сообщить, что ты сдала экзамены.
        — Благодарю вас, наставник.
        — Я не сомневался в благополучном исходе. Более того, результат был мне известен заранее,  — Он улыбнулся: — Ты наверняка хотела бы знать свои сильные и слабые стороны. Ведь это самое главное, верно?
        — Да, наставник,  — едва слышно ответила Мелисанда и скромно сложила на коленях руки.
        — По общим дисциплинам ты получила блестящие оценки, есть чем гордиться. Тебе удалось освоить огромный объем информации, впитать мудрость, которая получила столь неподходящее название — общие дисциплины. Ты также прекрасно знаешь социологию, психологию масс, древнюю и современную философию и транскосмическую этику.  — Он чуть наклонился вперед и посмотрел на нее: — Однако ты очень сильно плаваешь в вопросах общей коммуникации.
        — Мне очень жаль, наставник,  — Мелисанда прикусила губу, недовольная собой.
        — Ты не обладаешь телепатическими способностями и, похоже, не можешь развить в себе даже рудиментарную восприимчивость к излучениям чужого мозга. Что касается обмена визуальными сигналами, тут дела обстоят немного лучше, однако все равно недостаточно хорошо. Скорость коммуникации у тебя низкая, ты делаешь множество ошибок, и складывается впечатление, что тебе мешает тактильная неуверенность.
        Мелисанда покраснела и опустила глаза.
        — Я сожалею, наставник.
        — Тебе не о чем сожалеть,  — резко возразил он.  — Человек не может давать блестящие результаты во всем, как бы сильно ему этого ни хотелось.  — Он подождал, пока она поднимет глаза, а затем продолжал: — Что же до чисто звуковых форм коммуникации, то тебе удалось неплохо, но не более того, освоить гуттуральные языки. Зато ты просто великолепно овладела языками, которые построены на плавных звуках.
        — Правда?!  — Лицо Мелисанды прояснилось.
        — Устные и письменные тесты по этой дисциплине основаны на структуре языка валреан с Сириуса. Ты говорила со скоростью триста двадцать слов в минуту и не сделала ни одной ошибки. Средний валреанин произносит триста четырнадцать слов в минуту,  — Он улыбнулся, радуясь тому, что его ученица смогла превзойти носителей языка,  — Итак, Мелисанда, тебе пора принять серьезное решение.
        — Я готова, наставник.  — Она посмотрела на него спокойно, уверенно, без намека на сомнения.
        — Сначала я должен вручить тебе вот это,  — Он протянул лист бумаги, свернутый в тонкую трубочку; с ее конца на алой ленте свисала золотая печать.  — Поздравляю.
        — Спасибо!  — Она взяла драгоценное свидетельство и осторожно погладила пальцами.
        — Мелисанда,  — мягко спросил он,  — ты хочешь иметь детей?
        Она ответила ровным голосом, совершенно спокойно, нисколько не смутившись:
        — Пока нет, наставник.
        — В таком случае тебе ничто не мешает отправиться на задание?  — И он показал на окно, за которым маняще сияли миллионы звезд.
        — Да.
        На его лице появилось торжественное выражение.
        — Но ты не откажешься от мысли когда-нибудь родить ребенка? Ты не уйдешь насовсем, не увлечешься делами другого мира настолько, что забудешь о своем собственном?
        — Думаю, нет,  — пообещала она.
        — Я рад, Мелисанда. Нас мало, и мы разбросаны по всей Вселенной. Нет никакой необходимости увеличивать наше число, но нас не должно становиться меньше. Следует поддерживать статус кво. Именно в этом секрет бессмертия любого народа.
        — Да, я знаю. Часто об этом думала.  — Она опустила задумчивый взгляд на бумажную трубочку.  — Когда придет срок, я выполню свое предназначение.
        — Ты очень молода, у тебя еще полно времени,  — Он вздохнул, словно сожалел, что не может то же самое сказать и о себе. Встал, пересек комнату, открыл шкаф и достал большую стопку перфокарт,  — Мы рассортируем заявки и постараемся выбрать наиболее подходящую.
        Он начал вводить карточки в стоящий рядом со шкафом компьютер. Они представляли собой тонкие прямоугольные пластины из белой пластмассы, с порядковым номером у кромки. Все остальное пространство было испещрено круглыми дырочками. Когда в руках ничего не осталось, он снял крышку с клавиатуры, напечатал «неголосовые» и передвинул рычажок.
        Машина щелкнула, зажужжала и начала выплевывать карточки. Когда остановилась, он посмотрел на счетчик.
        — Осталось восемьдесят четыре.
        Он снова повернулся к клавиатуре и набрал другое слово: «гуттуральные». Машина в ответ выбросила очередную партию карточек.
        «Сверхзвуковые». Вылетело десятка два перфокарт. «Стаккато». Небольшая кучка. «Свист». Ничего.
        — Двадцать одна.  — Наставник посмотрел на ученицу.  — Остались только языки, основанные на плавных звуках, но мне кажется, что нам следует исключить самые медленные из них. Ты согласна?
        Дождавшись ответного кивка, он набрал на клавиатуре «максимум 300». Появилось несколько перфокарт. Он вертел их в тонких пальцах, задумчиво глядя на звезды за окном.
        — Одиннадцать штук. Ты можешь выбирать из одиннадцати миров.
        Засунув первую карточку в другую щель в машине, он покрутил пару ручек настройки и нажал на кнопку. Прибор заворчал, готовясь выдать ответ, затем из невидимого громкоговорителя зазвучал голос:
        — Заявка номер сто девять тысяч семьсот сорок семь. Валреа, союз четырех планет, расположенных в…
        Голос мгновенно смолк, когда наставник нажал на другую кнопку, увидев, что Мелисанда махнула рукой.
        — Тебе не интересно?
        — Нет, наставник. Возможно, я не права, поскольку уже знаю их язык и это значительно облегчило бы мне жизнь. Но ведь у них уже есть наши представители?
        — Есть. Они попросили прислать четыреста человек. Мы отправили тридцать семь, а потом, много позже — еще двадцать.  — Он посмотрел на нее почти с отеческим терпением.  — Ты там была бы не одинока, Мелисанда.
        — Пусть так,  — не стала спорить она.  — Но разве справедливо, что жители Валреа, чью заявку мы уже частично выполнили, получают еще, в то время как мы отказываем другим?
        — Нет, не справедливо.
        Он вставил следующую перфокарту.
        — Заявка номер сто восемнадцать тысяч четыреста пятьдесят один,  — доложила машина.  — Брэнк, одинокая планета, расположенная в туманности Лошадиная Голова, сектор А-семьдесят один, подсектор Дэ-девятнадцать. Масса одна целая, две десятых. Цивилизация типа Е. Основная жизненная форма — двуногие позвоночные. Снимок прилагается.
        Экран над прибором засветился яркими красками, и на нем появилось несколько худых существ с зеленоватой кожей, длинными, тощими ногами, с семипалыми руками, безволосыми головами и большими желтыми глазами.
        Голос еще две минуты сообщал разные сведения, касающиеся Брэнка и его чахлых обитателей. Потом он смолк, и машина отключилась.
        — Тридцать лет назад они попросили нас прислать сто человек,  — сказал наставник Мелисанде.  — Мы отправили десять. Теперь намерены послать еще шестерых. Хочешь войти в состав отряда?
        Видя, что она никак не реагирует, он засунул в машину очередную карточку.
        — Заявка сто двадцать тысяч семьсот семьдесят шестая. Найл-дин, планета с одним большим спутником, густо населена, расположена в Вихре, сектор Эл-семь, подсектор Эс-Эс-три.
        Начался доклад. На экране появились жители планеты — безглазые существа со щупальцами и органами осязания, которые торчали на голове, точно усики насекомых. Найлдинцы уже получили сорок представителей народа Мелисанды, но попросили прислать еще. Она не согласилась лететь к ним. Одиннадцатая и последняя перфокарта заинтересовала ее больше других. Не в силах сдержать волнение, она подалась вперед, глаза заблестели.
        — Заявка сто сорок одна тысяча сорок восьмая. Зелам, одинокая планета, расположена на границе разведанного космоса, координаты и прочие сведения пока не внесены в файлы. Контакт установлен недавно. Масса — единица, цивилизация типа Дэ. Превалирующий вид разумной жизни — рептилии. Данные прилагаются.
        Они отдаленно напоминали аллигаторов, вставших на задние лапы, хотя Мелисанда ни разу не видела аллигатора. Весь класс ящериц исчез с лица ее родной планеты миллионы лет назад. Так что ей было не с кем сравнить зеламитов, обладавших жесткой шкурой и клинообразными зубастыми челюстями. По меркам туманного прошлого они были необыкновенно уродливыми. Но с точки зрения ее современника и соотечественника — вполне нормальными. Ведь какие только формы не принимает универсальная сущность под названием Разум.
        Естественно, виды мыслящей жизни далеко не всегда точно отражали эту неуловимую, пронизывающую космос сущность. Некоторым требовалось больше времени, чтобы догнать старших братьев по разуму. Одним посчастливилось стартовать раньше, другие объявили о своем существовании совсем недавно. Это походило на соревнования бегунов с разными физическими возможностями: кто-то впереди, иные отстают, но все рано или поздно пересекут финишную прямую. Зеламиты оказались в самом конце.
        — Я полечу туда,  — приняла Мелисанда окончательное решение.
        Разложив одиннадцать перфокарт на столе, наставник, обеспокоенно хмурясь, рассматривал их.
        — Они попросили прислать шестьдесят человек. Все заказывают слишком много, особенно те, кто присоединился к нам недавно. У нас нет лишних людей, но и отказывать не хочется.
        — И что?
        — Мы предложили для начала отправить к ним одного человека. Показать, что готовы сотрудничать.
        — Я вполне подхожу!  — заявила она.
        — Так-то оно так,  — сказал он с видом человека, которого загнали в угол,  — но мы считаем, что лучше бы послать мужчину.
        — Почему?
        — Боже мой!  — Вопрос поверг его в полнейшее замешательство,  — Да нипочему. Просто мы решили, что так будет лучше.
        — Настаивать на чем-то без видимой причины — это шаг назад, это недостойно нас.
        — Мы могли бы сделать это с легкостью, будучи уверены, что не причиним тем самым никакого вреда,  — возразил он,  — Вот здесь и зарыта собака: неизвестно, к чему приведут наши действия.
        — Повредит ли зеламитам наш отказ в помощи?
        — Мы не отказываем им в помощи, Мелисанда. Кроме тебя, есть и другие добровольцы. Вполне возможно, что добрый десяток прошедших экзамены тоже предпочел Зелам. Но пока туда отправится только один. Возможно, остальные прибудут позже.
        — Узнайте, пожалуйста, есть ли еще добровольцы,  — взмолилась Мелисанда.
        Не слишком охотно он нажал на кнопку на столе и заговорил в серебристый раструб переговорного устройства:
        — Сколько человек выбрало Зелам, заявка сто сорок одна тысяча сорок восьмая?
        Прошло довольно много времени, прежде чем прозвучал ответ:
        — Ни одного.
        Выключив прибор, он откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на Мелисанду.
        — Тебе будет там очень одиноко.
        — На любой планете новичку одиноко.
        — Тебя могут поджидать самые невероятные опасности.
        — Они будут поджидать и отряд в сотню человек,  — совершенно спокойно ответила она.
        Тогда он привел последний довод:
        — Зеламиты ведут ночной образ жизни. Тебе придется работать по ночам и спать днем.
        — Наши на Брэнке живут так уже много лет, да и на других мирах тоже. Наставник, вы считаете, что мне будет труднее, чем им?
        — Нет, не считаю,  — Он встал из-за стола и подошел к ней.  — Вижу, мне не под силу тебя переубедить. Если такова твоя судьба, не мне мешать ее свершению.  — Взяв Мелисанду за руку, он коснулся губами ее пальцев в традиционном прощании.  — Удачи тебе, Мелисанда. Я рад, что ты была моей ученицей.
        — Спасибо, наставник.  — Бережно держа свиток с золотой печатью, она остановилась в дверях и благодарно улыбнулась ему.  — Я горжусь тем, училась у вас!
        Он еще долго сидел за столом и задумчиво смотрел на дверь. Ученики приходят и уходят. Сначала они совсем чужие, зато в самом конце становятся родными, словно дети, и уносят частичку его души.
        И каждый, навсегда уходя в безбрежность космоса, забирает и частичку умирающего мира, и мир все больше пустеет. Нелегко жить под любимым солнцем, видеть, как постепенно гаснет его пламя, а тени растут и окутывают все вокруг.


        Даже при невероятных скоростях этого века путешествие на Зелам оказалось долгим и скучным. Дни складывались в недели, а те — в месяцы. Мелисанде пришлось сделать несколько пересадок. Вначале — с огромного гиперпространственного лайнера на корабль поменьше, доставивший ее на голубой шар, где обитали немые ксанфиане. Оттуда потрепанная ракета с командой, представляющей собой диковинную смесь разных народов, включая двуногих соотечественников Мелиссы, перевезла ее на планету халдизиан. В конце концов она попала в удивительную клиновидную штуковину, работавшую непонятно как; гибкие халдизиане летали на таких по торговым делам между планетами небольшого скопления звезд. Одной из этих планет и был Зелам.
        За ним лежал сияющий звездный туман, пронизывать его предстояло более современным и мощным кораблям.
        Зелам. Еще один остров во Вселенной. Еще одно прибежище живых существ, чьи потомки будут иметь черту, которая объединит их с другими племенами космоса и благодаря которой они смогут поделиться своими достижениями с остальными.
        Впрочем, долгое путешествие пошло Мелисанде на пользу. При помощи фонетического словаря и самого простого диктофона, а также врожденных способностей она овладела языком к тому моменту, когда увидела планету.
        Поскольку на корабле не было ни лестниц, ни пандуса, халдизиане просто вытолкнули Мелисанду из воздушного шлюза. Какая-то загадочная сила — может быть, поле, создаваемое невидимым прибором,  — подхватила ее и аккуратно опустила на землю. Ее багаж и два члена команды были спущены точно так же. Другие двое медленно поднялись наверх, ступили на специальную платформу и занялись грузовыми люками.
        Мелисанду встречала небольшая депутация зеламитов — известие о ее прибытии на несколько дней обогнало корабль. Они оказались крупнее, чем она ожидала,  — экраны учебных компьютеров не позволяли судить об их истинных размерах. Самому невысокому она доходила до груди, а его острые зубы были длиной с ее руку и могли, наверное, легко перекусить ее пополам.
        Крупнейший и старейший из группы встречающих, могучего телосложения рептилоид с покрытым бородавками лицом, вышел вперед, а остальные направились к багажу.
        — Вас зовут Мелисанда?
        — Да,  — улыбнулась она.
        В ответ он угрожающе зарычал. Однако Мелисанда нисколько не испугалась. Ее народ уже тысячу веков назад понял, что не похожие на землян существа свои эмоции выражают тоже по-другому. Она не сомневалась, что сердитое рычание — это дружелюбное приветствие.
        Тон, которым зеламит заговорил в следующий миг, подтвердил ее правоту.
        — Мы рады видеть вас на нашей планете.  — Он несколько мгновений разглядывал ее оранжевыми глазами с вертикальными зрачками, а потом с некоторым огорчением добавил: — Мы просили прислать сто представителей вашего народа, а надеялись получить двадцать или хотя бы десять.
        — Сюда прилетят и другие мои соплеменники.
        — Будем надеяться.  — Он бросил многозначительный взгляд на корабль, из которого выгружались привезенные товары,  — Хаддизиане получили двадцать землян, мы устали слушать их хвастливую болтовню. Мы считаем, что имеем право на столько же по меньшей мере.
        — Но в самом начале к ним прибыло только двое,  — возразила Мелисанда,  — Остальные прилетели позже. Так будет и здесь. Очень уж много заявок, нам приходится соблюдать очередность.
        — Ну что ж…  — Он поднял руку и растопырил длинные пальцы — на его месте человек пожал бы плечами.
        Глава делегации встречающих подвел Мелисанду к стоящей неподалеку шестиколесной повозке, проследил за погрузкой багажа, затем уселся на водительское сиденье рядом с землянкой.
        — Я восхищен тем, как вы овладели нашим языком. Это поразительно.
        — Благодарю вас.


        По дороге в город — причем на довольно приличной скорости — Мелисанда рассматривала необычный пейзаж: голубые мхи и желтые цветы. От зеламита исходил чуть горьковатый запах, на который она не обращала внимания. Еще один древний урок: у каждого метаболизма свои побочные эффекты. Какой скучной была бы Вселенная, если бы все ее обитатели оказались совершенно одинаковыми!
        Они остановились около низкого каменного здания, с высокой черепичной крышей и окнами из пластика. Оно выглядело внушительно — по меньшей мере в полумилю длиной. Земля перед фасадом поросла синим мхом, а огражден был этот двор забором.
        — Здесь институт,  — указал на ближние окна зеламит,  — а здесь ваш дом.  — Заметив на ее лице новое выражение, он добавил извиняющимся тоном: — Разумеется, мы не ждем от вас больше того, что в состоянии сделать один человек. Мы строили в расчете на десятерых и очень быстро сложили бы еще несколько зданий, если бы наш заказ был выполнен полностью.
        — Понятно.
        Мелисанда выбралась из повозки и стала смотреть, как заносят в здание ее вещи. Она училась несколько веков; она сама выбрала планету и провела в пути несколько месяцев — и все же ей не сразу удалось осознать происходящее. «А здесь ваш дом»,  — сказал зеламит. Сколько уйдет времени — неделя, месяц,  — прежде чем она начнет считать это место своим домом? Может, и больше, ведь ее жизнь перевернута с ног на голову — придется работать по ночам, а днем отсыпаться.
        — Не желаете ли подкрепиться?
        — Увольте!  — Мелисанда звонко рассмеялась.  — Халдизиане устроили прощальный обед, который продолжался до бесконечности. Кажется, я наелась на несколько дней вперед.
        — Фр-р-р!  — Лицо рептилоида перекосилось — понятно, зеламита больше устроило бы, если бы халдизиане не лезли не в свое дело.
        — В таком случае, единственное, что я могу вам предложить, это отдых, в котором вы наверняка нуждаетесь. Сможете ли вы приступить к работе завтра вечером?
        — Вне всякого сомнения.
        — Можно отдохнуть и подольше, никакой спешки…
        — К завтрашнему вечеру буду готова,  — заверила она его.
        — Хорошо, я передам Натаму, это наш министр культуры. Он навестит вас перед тем, как вы приступите к работе.
        Одарив ее широкой зубастой улыбкой, он уехал. Мелисанда проводила его взглядом и повернулась к двери, которую носильщики оставили гостеприимно открытой. Она оказалась совсем простой, поднималась и опускалась при помощи рычага, выступающего сбоку из стены, и запиралась только изнутри, на маленький засов.
        За дверью начинался коридор — пустой, примитивный,  — по нему придется ходить, транспортировка не предусмотрена. И свет нужно включать-выключать, потому что местные жители ничего не знают о постоянном освещении. Но теперь это ее дом. И Мелисанда вошла внутрь.


        Натам явился на следующий день, когда спустились сумерки. И явился не один — представитель Зелама, на плечах которого сверкали знаки отличия, держался властно и уверенно.
        Несколько минут он болтал о пустяках, не сводя внимательного взгляда умных глаз с ее лица, затем ворчливо заявил, что если один человек, по мнению другою, равен ста, то, видимо, зеламитам надо было попросить десять тысяч.
        Помолчав немного в задумчивости, он сказал:
        — Пока мы не вступили в контакт с другими народами космоса, у нас не было никакой истории, кроме собственной. Теперь же мы должны изучать законы и особенности Вселенной. Для этого мало одной жизни. Однако я свою жизнь посвятил именно этому и теперь знаю: народ, к которому вы принадлежите, исключительно умен.
        — Вы так считаете?  — Мелисанда с интересом за ним наблюдала.
        — Я так не считаю. Я это знаю.  — Натам вдруг оживился.  — Известно, что около шестидесяти или семидесяти народов космоса сошли со сцены. Одни в сражениях друг с другом уничтожили свои миры, другие пали жертвой космических катаклизмов, которых было невозможно ни предвидеть, ни избежать. Они перестали существовать — и все. Многие погибли, когда погасли их солнца и тепло сменилось чудовищным холодом.  — Оранжевые глаза по-прежнему не мигая смотрели на нее.  — Это доказывает одну вещь: что целый народ может исчезнуть, как будто его и вовсе не было.
        — Не обязательно,  — возразила Мелисанда.  — Потому что…
        — Вот именно!  — перебил он, вскинув руку.  — Только земляне вправе говорить такие слова. Какая сила способна уничтожить народ, разбросанный по сотням миллионов планет? Не существует такой силы!
        — Сомневаюсь, что у кого-то могло бы возникнуть такое желание.
        — Если только он не сошел с ума,  — согласился с ней Натам.  — Вы сделали себя бессмертными. Вы сохранили себя для вечности. Я называю это высшим разумом.  — Он поморщился. — И как вам такое удалось?
        — А вы как думаете?  — предложила она ему ответить на его же вопрос.
        — Вы применили свой бесценный опыт, свою великую мудрость, играя на снобизме других, менее развитых народов.
        — Я так не считаю.
        Он, словно не услышав возражения, продолжал:
        — Вы предвидели катастрофу. И прекрасно понимали: когда погаснет ваше солнце, никакой другой мир не сможет, да и не захочет принять миллионы беженцев. Но никто не откажет нескольким десяткам или даже сотням, если их присутствие значительно поднимет престиж тех, кто их приютил. И вот вы убеждаете всех в том, что они должны бороться за такую честь, а мы уподобляемся детям, выпрашивающим подарки у взрослых.
        — Ну что вы…
        Он снова резким жестом заставил ее умолкнуть, пересек комнату и заговорил, растягивая гласные, явно подражая кому-то, с кем Мелисанда еще не была знакома.
        — Помилуйте, Тасалми, мы даже и мысли не допускаем о том, чтобы послать детей в государственную школу. Мы отправили их в центральный колледж, в Хей. Ужасно дорого, конечно. Но там есть преподаватели с Земли, а это так важно, когда твое чадо может похвастаться, что его учили земляне!
        Он вышел из образа и сказал:
        — Вы видите? С тех пор как халдизианские корабли обнаружили наш мир, здесь побывало десятка два представителей различных народов. И каждый прямо-таки лучился спесью. Как, у вас нет землян? О, какие вы отсталые! На нашей планете их сорок, нет, даже пятьдесят…  — Он фыркнул, раздув ноздри.  — Они так хвалятся и важничают, что у моих соотечественников развился страшный комплекс неполноценности. Чем мы хуже других!  — кричат мне со всех сторон.  — Немедленно дайте нам землянина.
        — Мы не воспитываем хвастунов и зазнаек,  — заявила Мелисанда.
        — Возможно. Но именно так действует ваше присутствие на тех, кого вы еще не учили. Они сияют в лучах вашей славы. Так что я снова отдаю должное вашей мудрости. Во-первых, вы поняли: чем народ умнее, тем меньше ему нравится, когда его считают глупым. Во-вторых, таким способом вы обеспечили бессмертие своего народа. И в-третьих, не увеличивая свою численность, вы не вызываете беспокойства у тех, кто дает вам убежище. Инопланетная диаспора не опасна, если она не растет.
        Мелисанда улыбнулась:
        — Вы ждете, чтобы я спросила: «Разве я говорила что-нибудь подобное?»
        — Да, вы превосходный дипломат.  — Подойдя к ней поближе, он сменил тон на еще более серьезный: — Мы просили прислать сто землян. Если бы мы их получили, то заказали бы еще. А потом еще. Не ради престижа, но ради другой, гораздо более важной цели.
        — А именно?
        — Мы хотим заглянуть в далекое будущее. Халдизиане, которые знают больше нас, утверждают, что наше солнце недолговечно. А это означает такой же конец, как и тот, что грозит вашему миру. Мы должны воспользоваться вашим опытом; поскольку не можем придумать ничего другого. Дорога, выбранная вами, годится и для нас. Я слышал, вас осталось совсем немного?
        — Немного,  — подтвердила Мелисанда.  — Около миллиона. Земля доживает последние столетия.
        — Наступит день, когда нам придется сказать то же самое о своем мире. И было бы прекрасно, если бы зеламиты стали преемниками землян. Вот в чем ваша задача. Она непроста. Вы начнете заниматься с самыми умными детьми, чтобы наш народ обрел мудрость, которая поможет ему выжить.
        — Мы сделаем все, что в наших силах,  — пообещала Мелисанда, сознательно использовав множественное число.
        Натам это заметил, и на его лице появилось благодарное выражение. Попрощавшись с Мелисандой, он удалился. А она, обдумывая поставленную перед ней задачу, быстро зашагала по коридору к комнате, из которой доносились пронзительные голоса.
        Когда она вошла, в классе повисла напряженная тишина. Заняв свое место за учительским столом, Мелисанда окинула взглядом сотню маленьких лиц с длинными тонкими носами и щелочками-глазами, которые рассматривали ее с детским любопытством.
        — Мы начнем с главного предмета, который называется космической этикой,  — сообщила она.
        Повернувшись к широкому темному прямоугольнику — такому же точно, как в любом классе любой школы, в которой преподают земляне,  — она сняла с его основания белую палочку и твердой рукой написала на доске: «Урок номер один. Разум можно сравнить с конфетами. Он имеет бесконечное количество форм, размеров и цветов, и ни один из его представителей не хуже другого».
        Она оглянулась — слушают ли ученики — и увидела, что они, опустив оранжевые глаза, старательно переписывают в тетрадки ее первый постулат. Один даже язык высунул из усердия, его пурпурный кончик шевелился в одном ритме с рукой.
        Мелисанда невольно перевела взгляд на прозрачную крышу, сквозь которую на нее смотрела галактика. Где-то там, далеко, крошечная алая точка, теряющая последние силы, постепенно затухающая. А рядом — другая, серебристо-голубая, которая будет сиять до самого конца.



        В твое жилище я вползу

        Морфад сидел в центральном отсеке корабля и угрюмо глядел на стену. На душе было тревожно, и он не собирался этого скрывать. По сути, их поймали в ловушку. В большую хитроумную ловушку. И выскользнуть из нее можно только сообща.
        Хуже всего, что остальные члены экипажа этого не понимали. Похоже, им было наплевать на свои жизни, не говоря уже о жизни Морфада. Он это чувствовал. Его соплеменники даже не понимают, что увязли по уши, и потому все его доводы бесполезны. Ну чем еще пробить их благодушие?
        Зверь старается избежать ловушки лишь потому, что прекрасно сознает ее реальность. В противном случае он впадет в такое же благодушие, в каком ныне пребывали соплеменники Морфада. Да что говорить о них, если все эти, казалось бы, разумные чужеземцы с незапамятных времен сами сидят в той же ловушке? Можно ли верить, что пятьдесят скептически настроенных альтаирцев не повторят ошибки трех миллиардов землян?
        Морфад продолжал тупо разглядывать стену, когда в отсеке появился Харака и сообщил:
        — Вечером мы улетаем домой.
        Морфад молчал.
        Рослый, крепко сбитый альтаирец, Харака был капитаном корабля. Потирая свои длинные, гибкие пальцы, он продолжал:
        — Мне грустно улетать. Встретить такую планету! Это же удача, причем редкая удача. Мы успели побрататься с землянами. Их разум развивался в том же направлении, что и нащ. Как и мы, они бороздят космос. А сколько в них дружелюбия и готовности прийти на помощь!
        Морфад молчал.
        — С какой сердечностью они нас приняли!  — восторгался Харака.  — Представляю, как обрадуются дома, когда мы представим отчет об экспедиции. Несомненно, нас и землян ожидает большое будущее. Мы создадим непобедимый союз Альтаира и Земли. Совместными усилиями мы исследуем и завоюем всю галактику.
        Морфад молчал.
        Его состояние охладило Хараку, заставив капитана нахмуриться.
        — Да что с тобой? Почему у тебя такой понурый вид?
        — Просто я не прыгаю от радости.
        — Вижу. Твое лицо похоже на кислый-прекислый шамсид. Такие бывают на старых кустах, которым недостает жизненных соков. И это — в минуту величайшего триумфа! Может, ты заболел?
        — Нет.  — Морфад медленно повернулся и вперился в него взглядом.  — Скажи, ты веришь в сверхъестественные способности?
        Вопрос несколько ошеломил Хараку.
        — Не знаю, что и сказать. Я ведь капитан корабля, моя сфера — астронавигация, а потому я не стану корчить из себя знатока разных там паранормальных способностей. Короче говоря, я не могу тебе дать адекватного ответа. А ты-то сам как? Ты в них веришь?
        — Верю. Точнее, теперь верю.
        — Что значит «теперь»?
        — Эта уверенность просто свалилась на меня.  — Морфад помолчал и с отчаянием в голосе добавил: — Я обнаружил у себя телепатические способности.
        Харака с некоторым недоверием поглядел на него.
        — Говоришь, обнаружил? Раньше их у тебя не было, а потом вдруг появились?
        — Да.
        — И с какого времени?
        — С момента нашей посадки на Землю.
        — Подожди, давай по порядку, а то я ничего не пойму,  — сказал сбитый с толку Харака.  — Ты утверждаешь, что какие-то здешние особенности неожиданно позволили тебе читать мои мысли?
        — Нет, твои мысли я читать не могу.
        — Но ты только что объявил себя телепатом.
        — Это действительно так. Я легко читаю мысли, как будто мне их выкрикивают прямо в уши. Но не твои и не мысли остальных членов экипажа.
        Харака подался вперед, лицо его стало серьезным.
        — А, так значит, ты улавливаешь мысли землян? И что-то из услышанного тебя насторожило, так? Морфад, я же капитан корабля, твой непосредственный начальник. Ты просто обязан сообщать мне обо всех своих подозрениях, касающихся землян. Давай, выкладывай все, что узнал!  — приказал он Морфаду.
        — Об этих гуманоидах я знаю не больше твоего,  — возразил Морфад.  — У меня есть все основания считать, что их дружелюбие не является наигранным, однако про их мысли мне ничего не известно.
        — Ох, звездочки яркие, но ведь ты только что…
        — Тут есть одна особенность,  — перебил его Морфад.  — «Землянин» — понятие достаточно широкое. Правильнее будет сказать, я улавливаю мысли не всех землян.
        — Хорошо, тогда кого именно?
        Набравшись решимости, Морфад выпалил:
        — Я улавливаю мысли земных собак.
        — Собак?  — Харака откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на соплеменника.  — Собак?  — еще раз переспросил он.  — Ты это серьезно?
        — Мне не до шуток. Я слышу мысли земных собак и больше ничьи. Не спрашивай меня, почему это так. Я и сам не знаю. Зигзаг обстоятельств, другого слова не подберешь.
        — И ты слушаешь их мысли с тех самых пор, как мы прилетели на Землю?
        — Да.
        — Ну и что же интересного в собачьих мыслях?
        — Там настоящие крупицы мудрости другой расы,  — заявил Морфад,  — Знаешь, чем больше я вслушиваюсь в эти мысли, тем сильнее они меня пугают.
        — Давай, напугай-ка меня несколькими примерами,  — предложил Харака, подавляя улыбку.
        — Вот тебе пример: «Высшая проверка на разумность — это способность жить в свое удовольствие, не утруждая себя работой»,  — процитировал Морфад.  — Вот еще пример: «Искусство возмездия заключается в умении тщательно скрыть свое желание отомстить так, чтобы никто ничего не заподозрил». А вот еще пример: «Самым острым, самым незаметным и самым эффективным оружием во всей Вселенной является лесть».
        Харака не удержался от удивленного возгласа.
        — А как тебе понравится такой образец собачьей мудрости? «Мыслящему существу нравится считать себя богом. Отнесись к нему, как к богу, и оно станет твоим преданным рабом».
        — Быть этого не может!  — замотал головой Харака.
        — Может!  — упрямо возразил Морфад. Он махнул рукой в сторону ближайшего иллюминатора.  — Там живут три миллиарда божков, за которыми бегают по пятам, перед которыми лебезят и на которых глядят преданными глазами. Божки исключительно милосердны к тем, кто их любит.
        Морфад чмокнул губами: видимо, ему хотелось плюнуть.
        — И любимцы божков это знают, а потому любовь им достается дешево.
        — По-моему, ты тронулся умом,  — мрачно произнес Харака.
        — Тогда как тебе понравится такой образец собачьей мудрости? «При успешном управлении управляемые даже не осознают, что ими управляют».  — Морфад снова издал звук, как будто хотел плюнуть на пол.  — Похоже на бред сумасшедшего? По-моему, нет. Вполне разумный принцип. И действенный. Самое главное — сейчас он вовсю действует.
        — Но…
        — Взгляни вот на эту штучку.  — Морфад бросил на ладонь Хараки небольшой предмет. Узнаешь?
        — Да. Земляне называют это крекером.
        — Правильно. Ради его изготовления земляне в любую погоду вспахивают свои поля, засевают их пшеницей, собирают урожай с помощью машин, постройкой которых усердно занимаются другие земляне. Потом пшеница перевозится в специальные хранилища, размалывается в муку. Мука смешивается с необходимыми компонентами, превращается в тесто, из которого нарезают эти квадратики. Затем их выпекают, остужают, укладывают в пакеты и отправляют по всей планете. Прежде чем хрустеть крекерами, землянам приходится изрядно потрудиться.
        — Ну и что?
        — А вот когда собака хочет получить крекер, ей достаточно встать на задние лапы и повилять хвостом, умильно глядя в глаза своему богу. И все. Проще не придумаешь.
        — Не понимаю, почему ты восторгаешься собачьей мудростью. По-моему, собаки — довольно глупые существа.
        — Это лишь кажется,  — сухо ответил Морфад.
        — Они и делать-то ничего не могут. Ведь у них нет рук.
        — Им и не нужны руки. Достаточно иметь мозги.
        — А теперь послушай меня,  — с нескрываемым раздражением произнес Харака.  — Мы, альтаирцы, придумали и построили корабли, способные летать между звездами. И земляне тоже. Но здешние собаки не сделали даже простенькой машины и в течение ближайшего миллиона лет не сделают. Когда хотя бы одной собаке хватит мозгов и способностей, чтобы совершить космическое путешествие, я съем свою капитанскую фуражку.
        — Можешь начинать ее есть,  — предложил Морфад,  — У нас на борту уже пара земных собачек.
        — Эти не в счет. Земляне сделали нам памятный подарок,  — недовольно проворчал Харака.
        — А чья воля заставила их сделать этот подарок?
        — Кому-то из землян вдруг пришла в голову мысль подарить нам собак.
        — Ты в этом уверен?
        — А ты считаешь, что собаки сами внушили эту мысль землянам?  — сердито бросил Харака.
        — Я не считаю, я знаю, что так оно и было,  — с мрачным видом ответил Морфад.  — Причем земляне не подарили нам двух самцов или двух самок. Нет, уважаемый капитан, собаки все предусмотрели. Нам подарили самца и самку. Земляне сказали, что собаки прекрасно размножаются. Пройдет какое-то время, и наш мир расцветет от неиссякаемой любви четвероногих друзей землян.
        — Чепуха!  — отмахнулся Харака.
        — Ты находишься в плену устаревших представлений!  — не остался в долгу Морфад.  — Ты по-прежнему считаешь, будто завоевание предполагает агрессию. Неужели ты не понимаешь, что расы с чуждой нам психологией используют совершенно иные, непривычные для нас методы? У собак — собственная стратегия, в корне отличающаяся от нашей. У них нет ни военных кораблей, ни вооруженной армии. Они не могут выставить нам ультиматум и начать войну. Зато они способны тихо вползти в наши жилища, и их глаза будут излучать искреннюю преданность. Если мы не проявим бдительность, то окажемся под властью этих любящих и преданных тварей.
        — Знаешь, у тебя какая-то… собакобоязнь. Иного слова тут не подберешь,  — сказал Харака.  — Ты панически боишься собак.
        — Боюсь. И не без оснований.
        — Они вымышленные.
        — Вчера я заглянул в косметический салон для собак. Кто, спрашивается, мыл, поливал духами, пудрил и прихорашивал этих тварей? Другие собаки? Как бы не так! Этим занимались земные женщины. И после этого ты говоришь, что мои опасения вымышленные?
        — Я бы назвал это причудами землян. Ничего особенного. Ведь и у нас тоже есть свои чудачества.
        — Здесь ты совершенно прав,  — согласился Морфад.  — И одно из твоих чудачеств мне хорошо известно. Да и всему экипажу — тоже.
        Харака сощурился.
        — Не стесняйся, назови его. Я не боюсь увидеть себя глазами других.
        — Хорошо. Ты сам попросил об этом. Мы все знаем, что Кашим ходит у тебя в любимчиках. Ты всегда прислушиваешься к его мнению, хотя мнение других спокойно можешь пропустить мимо ушей. Что бы Кашим ни сказал — тебе это кажется заслуживающим внимания.
        — Уж не завидуешь ли ты Кашиму?
        — Ни в коей мере,  — брезгливо отмахнулся Морфад.  — Я просто презираю его. И не я один, остальные тоже его не жалуют. Профессиональный подхалим — вот кто этот Кашим. Он только и знает, что лебезить перед тобой, говорить льстивые слова, которые приятно щекочут твое самолюбие. В этом он ничем не отличается от земной собаки. И тебе это нравится. Ты купаешься в его льстивых речах. Они обволакивают тебя, как дурман, и у тебя нет сил им противиться. И стратегия Кашима приносит свои плоды. Не говори мне, будто это не так. Мы все знаем, что это так.
        — Я не настолько очарован Катимом, чтобы не иметь своего мнения о нем. И его влияние на меня не так сильно, как тебе кажется.
        — Три миллиарда землян тоже имеют свое мнение относительно четырех миллиардов собак, и им, скорее всего кажется, что у собак хватает ума лишь на выпрашивание крекеров.
        — Я все равно не верю в высокоразвитый собачий разум.
        — Еще бы ты верил. Я на это и не рассчитывал. Услышав от меня подобные вещи, ты думаешь, что Морфад либо спятил, либо заврался. Вот если бы то же самое ты услышал от Кашима, да еще преподнесенное в льстиво-заискивающей манере, ты бы мгновенно поверил. У Кашима разум и логика земной собаки, понимаешь?
        — Кашим тут ни при чем. Мое недоверие к твоим словам имеет более прочную основу.
        — Какую же?
        — Среди землян тоже есть телепаты. Так что, если бы миф о тайном владычестве собак был реальностью, они бы знали об этом. Они ни одну четвероногую тварь не оставили бы в живых.  — Харака сделал паузу.  — Значит, это просто миф,  — с выражением докончил он.
        — Земляне способны читать мысли людей, но не собак. Я способен улавливать лишь собачьи мысли и больше ничьи. Почему — не знаю. Но я улавливаю их мысли.
        — Мне это представляется совершеннейшей бессмыслицей.
        — Неудивительно. Вряд ли тебя можно за это упрекнуть.
        Я сам понимаю всю сложность своего положения. Я — как будто единственный слышащий в мире абсолютно глухих.
        Харака некоторое время размышлял над словами Морфада, потом сказал:
        — Предположим, я поверил бы всему, что ты мне сообщил. И что, по-твоему, я должен был бы предпринять?
        — Отделаться от собак,  — не задумываясь, ответил Морфад.
        — Это легче сказать, чем сделать. Нам жизненно необходимы хорошие отношения с землянами. Могу ли я, не обидев хозяев, отказаться от подарка, сделанного со всей душой?
        — Хорошо, не надо отказываться. Достаточно незначительных изменений. Попроси у них только двух самок или двух самцов. Сошлись на альтаирский закон, запрещающий ввоз инопланетных животных, способных к размножению.
        — Не могу. Теперь слишком поздно. Мы уже приняли подарок и искренне поблагодарили землян. К тому же им было важно подарить нам не первых попавшихся собак, а именно породистых самца и самку, чтобы положить начало собачьей популяции на Альтаире. Они хотели дополнить нашу фауну собачьей расой.
        — Вот-вот, собачьей расой!  — подтвердил Морфад.
        — И мы едва ли сможем помешать этой паре размножаться, когда привезем их домой,  — продолжал Харака.  — Теперь мы начнем часто летать на Землю, а альтаирцы — навещать нас. И как только они увидят, что подаренные собачки не прижились, они горестно вздохнут и тут же осчастливят нас не одной парой, а целым десятком, если не сотней пар. Согласись, это намного хуже.
        — Да, конечно,  — обреченно пожал плечами Морфад.  — Если ты собрался противиться любому возможному решению, нам лучше сдаться без боя. Давай забудем о своих интересах и станем очередной расой, подпавшей под власть собак. Напомню тебе перл собачьей мудрости: «При успешном управлении управляемые даже не осознают, что ими управляют».
        Морфад невесело усмехнулся.
        — По мне, так я дождался бы, пока мы окажемся в открытом космосе, а потом выбросил бы этих милых собачек за борт.
        Похоже, Хараке надоело выслушивать своего подчиненного, и он решил прекратить этот бессмысленный разговор.
        — И это наглядно подтвердило бы, что ты стал жертвой своих заблуждений.
        — Почему?  — со вздохом спросил Морфад.
        — А как же иначе? Ты попытался бы избавиться от первых представителей расы хозяев. Насильственно прервал бы их владычество, так?  — Харака хитро улыбнулся.  — Если верить твоим словам, ты узнал нечто такое, о чем двуногие раньше и знать не знали и даже не догадывались. И ты — единственный, кто это знает. Ты сразу бы превратился в серьезную угрозу для всего собачьего племени. Думаю, дни твои были бы сочтены. Собаки не позволили бы тебе вмешаться в их замыслы и поделиться раскрытыми тайнами с другими альтаирцами. Словом, вскоре ты был бы не живее камня.
        Харака подошел к двери и открыл ее, собравшись уйти.
        — Ты вполне в здравом уме. Просто не давай волю фантазиям,  — посоветовал он.
        — Если я читаю собачьи мысли, это еще не значит, что собаки читают мои,  — крикнул в закрывающуюся дверь Морфад.  — Я сомневаюсь в этом, поскольку…
        Дверь с шумом захлопнулась. Морфад сердито поглядел на дверь и стал мерить шагами отсек. Пройдя раз двадцать взад-вперед, он вновь опустился на стул и замер. Мозг его тем временем продолжал напряженно работать в поисках удовлетворительного решения.
        «Самым острым, самым незаметным и самым эффективным оружием во всей Вселенной является лесть».
        Да, Морфад искал сейчас способ одолеть четвероногих воинов, виртуозно владеющих самым грозным во Вселенной оружием. Как победить прирожденных льстецов, давно научившихся вползать в души землян? Как справиться с этими источниками бескорыстной любви, с этими раздувателями человеческой гордости? В течение многих поколений собаки довели свои боевые навыки почти до совершенства. Как защититься от этой опасности, как сдержать и отбить натиск? Попробуй это сделать, если изворотливые твари относятся к тебе, как к богу, всем своим видом подчеркивая, что ты для них — высшее существо! «Да, мой бог. Непременно, мой бог. Только так, как ты скажешь, мой бог».
        И все-таки, как защититься от этой изощренной тактики, как изолировать их ухищрения?
        Звезды ясные! Вот оно, решение! Нужно изолировать не их ухищрения, а самих этих тварей. Поместить их на какую-нибудь никчемную, заброшенную планету, и пусть себе размножаются. Пусть управляют травами и букашками. А для излишне любопытных визитеров с Земли всегда будет готов убедительный ответ. Вы спрашиваете про собак? Как же, они живы и плодятся в свое удовольствие. Мы обеспечили им замечательные условия жизни. Мы отдали им всю Пладамину. Да, целую планету. Если желаете навестить собачек, мы вас туда свозим.
        Великолепная идея. Она разрешит все возникшие сложности и не вызовет неодобрения со стороны землян. Вскоре соплеменники по достоинству оценят замысел Морфада. Простое решение, способное навсегда избавить альтаирцев от угрозы собачьего владычества. Ни одна четвероногая тварь не сможет выбраться с Пладамнны. Ну а если кто-то из землян явится в гости вместе с собакой, их сумеют убедить на время оставить свое сокровище в собачьем раю, созданном заботливыми альтаирцами. Вот и пусть собаки правят собаками, пусть сражаются друг с другом хоть лестью, хоть клыками.
        Морфад решил не раскрывать свой замысел Хараке. Зачем лишний раз выслушивать насмешки предвзято настроенного капитана? Когда они вернутся домой, он обратится к тем, кто стоит выше Хараки. Даже если власти не до конца поверят ему, они все равно предпримут необходимые меры, памятуя известный принцип: лучше вовремя обезопасить себя, чем потом сожалеть.
        В интересах безопасности государственные чиновники будут просто вынуждены отдать собакам Пладамину.
        Встав на стул, Морфад посмотрел из иллюминатора на земной космопорт. Внизу стояла внушительная толпа землян, пришедших проводить альтаирский корабль и пожелать новообретенным братьям по разуму счастливого пути. В конце толпы Морфад заметил неказистую собачонку, тащившую на тонкой цепочке какую-то земную женщину. Должно быть, эта бедняжка уверена, что является хозяйкой собаки, хотя на самом деле собачонка тащит ее, куда надо, а женщина покорно следует по пятам.
        Морфад достал фотокамеру, заряженную цветной пленкой, повернул нужные рычажки и прошел по коридору к открытому люку. Не помешает сделать несколько снимков братьев по разуму, заполонивших пространство вокруг альтаирского корабля. Морфад подошел к самой кромке люка и… Он был готов поклясться, что еще мгновение назад в коридоре не было этой четвероногой твари, умильно виляющей коротким хвостиком. Но клясться было поздно: Морфад шел слишком быстро, а потому, споткнувшись о собаку, вылетел прямо в открытый люк, продолжая сжимать в руках фотокамеру. Последнее, что он слышал, был свист ветра и пронзительные крики земных женщин.
        — Из-за похорон нам пришлось задержаться на два дня,  — сказал Харака.  — Теперь необходимо как можно поскорее наверстать упущенное время.
        Он замолчал.
        — Я очень скорблю по поводу гибели Морфада,  — продолжал капитан.  — У него был блестящий ум. Какая злая насмешка судьбы, что его голова вдребезги разбилась о поверхность земного космопорта. Одно утешает, что он погиб в результате несчастного случая.
        — Дорогой капитан, все могло быть куда хуже,  — сказал Кашим.  — На месте Морфада могли оказаться вы. Хвала небесам, что этого не случилось.
        — Да, я вполне мог оказаться на его месте.  — Харака с любопытством поглядел на Кашима.  — И ты бы горевал, если бы я погиб?
        — Еще как горевал бы, дорогой капитан. Думаю, ни для кого другого эта потеря не была бы столь тяжелой и невосполнимой, как для меня. Мое уважение к вам и восхищение вами таковы, что…
        Он не договорил. По полу кабины мягко застучали лапы. Вскоре в колени капитана уткнулся влажный нос, и на Хараку уставилась пара преданных глаз. Кашим сердито нахмурился.
        — Хороший мальчик,  — похвалил Харака, почесывая псу уши.
        — Мое уважение к вам и восхищение вами,  — уже громче повторил Кашим,  — таковы, что…
        — Хороший мальчик,  — снова произнес Харака.
        Он слегка подергал собаку за одно ухо, потом за другое и с наслаждением уставился на виляющий хвостик.
        — Как я уже говорил, мое уважение…
        — Какой хороший мальчик!
        Глухой ко всему остальному, Харака опустил руку пониже и стал чесать собачий подбородок.
        Кашим с нескрываемой ненавистью поглядел на «хорошего мальчика». Пес равнодушно скосил на него один глаз. С этого мгновения участь Кашима была предрешена.



        Дьявологика

        Облетев планету, он внимательно осмотрел ее. Без сомнения, эту планету населяли существа с высокоразвитым интеллектом. Доказательством тому были легко узнаваемые с высоты судоверфи, переплетения железнодорожных рельсов в сортировочных пунктах, энергостанции, каменоломни, заводы, шахты, комплексы жилых строений, мосты и еще немало других свидетельств обитания на планете быстро размножающихся существ, наделенных разумом. Крайне важно было наличие космопортов. Он их насчитал три.
        Глядя вниз через небольшой иллюминатор рубки, он понял, что контакт чреват опасностью. За множество столетий освоения человеком космического пространства было открыто более семисот планет, пригодных для жизни. Их обследовали. На всех обитали живые существа. Разумные — на немногих. Но до этого самого мгновения еще никто не сталкивался со столь высокоразвитой формой жизни.
        Он послал бы радиограмму с подробным описанием увиденного, если бы находился в пределах досягаемости пограничного сторожевого поста. Даже теперь еще не поздно полететь обратно и через семнадцать недель оказаться в зоне, откуда его сигнал будет принят этим постом. Но в таком случае ему придется искать планету, где он сможет дозаправиться, а ведь сейчас до нее рукой подать. На этой планете, несомненно, было горючее. Быть может, они поделятся с ним.
        Сейчас же запаса горючего ему хватит только на то, чтобы совершить посадку и потом вернуться на базу. Э! Синица в руках лучше журавля в небе. Он изменил направление полета, и корабль нырнул в атмосферу чужой планеты, взяв курс на самый большой космопорт из трех.


        Казалось, будто они выскочили из-под земли, как это случается у людей, когда на пустынной дороге происходит автокатастрофа.
        Аборигены были низкорослы — самые высокие не превышав ли пяти футов. Не будь этого, они походили на него, розовощекого и голубоглазого, не менее, чем монголоиды, обросшие мягкой серой шерстью.
        Окружив плотным кольцом космолет, они тараторили, жестикулировали, подталкивали друг друга локтями, о чем-то спорили, пожимали плечами — словом, вели себя как толпа зевак, собравшаяся на краю глубокой темной ямы, из которой доносятся странные звуки. Их поведение было примечательно тем, что ни один из аборигенов не выказал и тени страха, никто даже украдкой не пытался отойти подальше от космолета. Единственное, чего они опасались,  — это внезапного выхлопа газов из молчавших сейчас сопел реактивных двигателей.
        Он вышел не сразу. Согласно правилу № 1 перед выходом необходимо проверить состав атмосферы чужой планеты. Воздух, которым дышат аборигены, вполне может оказаться для него непригодным.
        Анализатору Шрибера требовалось четыре минуты, чтобы сообщить своему повелителю, может ли тот милостиво снизойти до того, чтобы дышать этой смесью.
        Выключив анализатор, он открыл входной люк, уселся, свесив ноги, которые теперь свободно болтались в восьмидесяти ярдах от поверхности планеты. С этого удобного наблюдательного пункта он спокойно разглядывал толпу, как человек, который может плюнуть кому-нибудь в физиономию, зная, что на ответный плевок никто не осмелится. Шестое правило дьявологики гласит: чем выше, тем недоступнее. Доказательство: тактическое преимущество чаек перед людьми.
        Поскольку те, внизу, были существа разумные, они быстро оценили невыгодность своего положения. Не имея возможности вскарабкаться наверх по полированной поверхности корабля, они практически были не в состоянии добраться до пришельца. Впрочем, они жаждали приблизиться к нему, не имея при этом каких-либо враждебных намерений. Ведь желание тем сильнее, чем меньше возможности его удовлетворить.
        Чтобы еще больше раздразнить их, он повернулся к ним боком, обхватив руками согнутую в колене ногу, и продолжал разглядывать их с видом полного превосходства. А они должны были стоять и пялить на него глаза, рискуя вывихнуть себе шеи.
        Чем дольше это продолжалось, тем большее нетерпение проявляли аборигены. Некоторые уже что-то кричали ему скрипучими голосами. Этим он снисходительно улыбался. Другие пытались объясниться с ним жестами. Он отвечал им тоже жестами, что отнюдь не радовало тех, кто поумнее. По какой-то непонятной причине ни одного ученого не заинтересовал вопрос, почему в любом уголке Вселенной одни и те же жесты вызывают у тех, к кому они обращены, только отрицательные эмоции. Те, кто изучал основы дьявологики, проходили курс, известный под названием «Уязвление с помощью жестов». Усвоив его, человек в любой ситуации был способен выразить свое презрительное отношение к любому инопланетянину наиболее обидным для того жестом.
        Какое-то время толпа беспокойно шевелилась; аборигены покусывали серую шерсть на пальцах рук, тихо переговаривались и иногда бросали в его сторону злобные взгляды. Они по-прежнему держались вне опасной зоны, похоже, думая, что у существа, разлегшегося у входного люка, может оказаться напарник, который дежурит у пульта управления.
        Так продолжалось до тех пор, пока не подъехало несколько неуклюжих громоздких автомашин, из которых высыпали солдаты. Вновь прибывшие, одетые в униформу цвета вывалявшейся в грязи свиньи, были вооружены дубинками и ручными пулеметами. Они построились в три ряда, повинуясь лающим звукам команды, резко повернулись направо и зашагали вперед. Толпа расступилась, пропуская их.
        Они окружили корабль, отрезав его от скопища зевак. Трое офицеров торжественно прошлись по кругу и внимательно все осмотрели, соблюдая, однако, безопасную дистанцию. Потом они вернулись на исходные позиции и, задрав головы, устремили взгляд на инопланетянина.
        Старший из трех офицеров похлопал себя по тому месту, где у него, должно быть, находилось сердце, наклонился и постучал рукой по земле, а когда снова поднял глаза на сидевшего высоко над ним гостя, придал своему лицу безмятежно-миролюбивое выражение. С его запрокинутой головы слетела фуражка, и, повернувшись, чтобы ее поднять, он на нее наступил.
        Как видно, это маленькое приключение доставило удовольствие тому, кто находился на восемьдесят ярдов выше,  — он хихикнул и свесился наружу, чтобы получше рассмотреть неуклюжего офицера. Офицер с покрасневшим под серой шерстью лицом повторил свой призывный жест. На этот раз тот, другой, соизволил его понять. Небрежным кивком он выразил свое согласие и скрылся в корабле. Спустя несколько секунд по поверхности корабля змеей скользнула нейлоновая лестница, и нарушитель спокойствия спустился по ней с ловкостью обезьяны.
        Когда он предстал перед ними, солдат и толпу любопытных поразили безволосое лицо, огромное могучее тело и то, что, насколько они могли судить, у него не было никакого оружия. Следовало ожидать, что его внешность окажется необычной. В конце концов, они сами сделали несколько вылазок в космос и видели еще более диковинные формы жизни. Но какое, спрашивается, живое существо обладает таким высокоразвитым интеллектом, чтобы выстроить космолет, и вместе с тем настолько неразумно, что пренебрегает какими бы то ни было средствами защиты?
        Их мышление всегда подчинялось законам логики.
        Убогие недоумки.


        Офицеры и не пытались завести разговор с этим экспонатом из необозримых просторов космоса. Они не обладали телепатическими способностями, а опыт, приобретенный в космических путешествиях, открыл им одну простую истину: от издаваемых ртом звуков нет никакой пользы, пока та или иная сторона не научится понимать их значение. Поэтому они жестами объяснили ему, что хотят отвезти его в город, где с ним встретятся другие аборигены, более сведущие в вопросах установления контактов. Они прекрасно объяснялись с помощью рук, что естественно для чуть ли не единственных, по их мнению, разумных существ, которым удалось открыть новые миры.
        Он согласился на это с высокомерием владыки, который снисходит до общения со своими подданными, он повел себя так с первой же минуты встречи с аборигенами. Быть может, под влиянием анализатора Шрибера он немного перегибал палку. Когда охранники повели его к грузовикам, толпа расступилась снова. Он прошествовал через образовавшийся проход, одарив всех язвительным жестом № 17 — кивком, которым дал понять, что признает их право на существование и уж как-нибудь вытерпит их примитивный интерес к своей персоне.
        Грузовики покатили прочь, оставив позади космолет с открытой дверью и болтающейся в воздухе лестницей. Не осталось незамеченным, что пришелец не принял никаких мер, чтобы помешать им проникнуть внутрь корабля. Пусть, мол, специалисты обыскивают его и беспрепятственно воруют идеи у других мыслящих существ, которые, подобно им самим, проторили дорогу в космос.
        Ни один из представителей таких высокоразвитых существ не мог быть столь преступно небрежен. Следовательно, тут и речи не было ни о какой небрежности. Отсюда логический вывод: принцип устройства корабля не стоит того, чтобы его засекречивать, ибо это устройство безнадежно устарело. Или же, напротив, позаимствовать какие-либо идеи невозможно, потому что существа, не достигшие определенного уровня развития, все равно в них не разберутся. За кого он их принимает? Уж они его проучат, тому свидетель сам Кас, владыка преисподней.
        Один из младших офицеров влез по лестнице наверх, осмотрел корабль, спустился на землю и доложил, что не обнаружил больше ни одного пришельца; там не было даже ручного лансима и ни крошки съестного. Выходит, незнакомец прибыл сюда один. Эта новость облетела толпу. На аборигенов она не произвела особого впечатления. Вот если б их посетила целая флотилия боевых кораблей с десятью тысячами солдат на борту, такое они бы поняли. Ведь это была бы демонстрация военной мощи, превосходящей их собственную.
        Тем временем грузовики покинули территорию космопорта, промчались миль двадцать по сельской местности и въехали в город. Здесь машина, которая шла во главе колонны, отделилась от остальных, свернула к западному предместью и наконец остановилась перед похожим на крепость зданием, окруженным высоченной стеной. Пришелец вылез из машины, и его тут же препроводили в тюремную камеру.
        Здесь он тоже повел себя странно. Ему следовало бы возмутиться: никто ведь еще не объяснил ему, почему с ним так обошлись. А он вот не возмутился. Полюбовавшись на аккуратно застеленную койку, словно она являла собой предмет роскоши, предоставленный ему в знак признания его полномочий, он, как был — в одежде, в ботинках,  — улегся на нее, глубоко, с удовлетворением вздохнул и погрузился в сон. Рядом с его ухом висели часы, и их тиканье заменило ему неумолчное тиканье автопилота, без которого в космосе по-настоящему не заснешь.
        В камеру не раз заглядывали охранники, чтобы проверить, не пытается ли он потихоньку отпереть замки или распылить на атомы каким-нибудь своим, неизвестным им способом прутья решетки. Но он все храпел, отрешенный от мира, не подозревая, что тревожный озноб мало-помалу охватывает всю космическую империю.
        Он еще спал, когда пришел Пэрмис, нагруженный книгами с картинками. Пэрмис уселся на стул около кровати и стал терпеливо ждать, пока от соседства со спящим не отяжелели его собственные веки, и он поймал себя на том, что мысленно прикидывает, удобно ли лежать на застеленном ковром полу. Тут он решил, что ему следует либо взяться за работу, либо улечься на пол. И он разбудил спящего, потыкав его в бок пальцем.
        Они взялись за книги. «Ах» — это «ахмад» — резвящийся в траве. «Ай» — это «айсид» — запаянный в стекле. «Оом» — это «оом-тук» — найден на Луне. «Ухм» — это «ухмлак» — смешит толпу везде. И так далее.
        Прерывая урок только для того, чтобы поесть, они заучивали слова весь день напролет и достигли немалых успехов. Пэрмис был первоклассным педагогом, пришелец — наиспособнейшим учеником, который мгновенно схватывал все и ничего не забывал. В конце этого первого урока они уже могли немного побеседовать, обменяться несколькими простыми фразами.
        — Меня зовут Пэрмис. А как зовут вас?
        — Уэйн Гилдер.
        — Два имени?
        — Да.
        — А как зовут вас во множественном числе?
        — Землянами.
        — А мы называем себя вардами.
        Из-за недостатка слов разговор на этом закончился, и Пэрмис ушел. Через девять часов он вернулся в сопровождении некоего Герки, который был помоложе и специализировался на декламации — он бубнил одни и те же слова и фразы до тех пор, пока его слушателю не удавалось повторить их с безукоризненным произношением. Они занимались этим еще четыре дня с утра и до позднего вечера.
        — Вы не пленник.
        — Знаю,  — сказал Гилдер мягко, но достаточно самоуверенно.
        Пэрмис несколько растерялся.
        — Откуда вам это известно?
        — Вы б не осмелились посадить меня в тюрьму.
        — Но почему?
        — У вас недостаточно информации обо мне. Поэтому вы обучаете меня своему языку — вам ведь нужно побольше выведать у меня и как можно скорее.
        Это было настолько очевидно, что крыть было нечем. Пэрмис пропустил слова Гилдера мимо ушей и промолвил:
        — Вначале мне казалось, что нам потребуется девяносто дней, чтобы научить вас говорить бегло. А сейчас похоже, что хватит и двадцати.
        — Если б мои соплеменники не отличались необычайной живостью ума, обучение продвигалось бы не так быстро,  — заметил Гилдер.
        На лице Герки отразилось беспокойство, Пэрмис смущенно заерзал.
        — Нам еще не приходилось обучать вардов,  — ехидно добавил Гилдер.  — Пока что ни один не пожаловал к нам в гости.
        Пэрмис торопливо произнес:
        — Мы должны продолжить наш урок. Одна высокая комиссия хочет задать вам несколько вопросов и ждет, когда вы научитесь говорить бегло и внятно. Займемся-ка повторением звукосочетания «фс», произношение которого вы еще до конца не усвоили. Поупражняйтесь на одной весьма трудной фразе. Вслушайтесь, как ее произносит Герка.
        — Фсон дис фслимен фсангафс,  — нараспев продекламировал Герка, терзая свою нижнюю губу.
        — Фусонг дис…
        — Фсон,  — поправил Герка.  — Фсон дис фслимен фсангафс.
        — На языке цивилизованных людей это звучит лучше: «Вечерняя сырость гонит прочь комаров». Фусонг…
        — Фсон!  — настойчиво повторил Герка, стреляя звуками как из рогатки.


        Комиссия расположилась в пышно убранном зале с полукруглыми рядами сидений, которые были установлены на десяти ступенях амфитеатра. Присутствовало четыреста аборигенов. По тому, как вокруг них увивались слуги и всякая чиновничья мелюзга, можно было заключить, что здесь собрались самые важные чины.
        Так оно и было на самом деле. Четыреста аборигенов представляли политическую и военную власть планеты, возглавлявшей космическую империю из двух десятков солнечных систем и вдвое большего количества обитаемых миров. Совсем недавно они были твердо убеждены, что являются чуть ли не творцами Вселенной. А теперь у них на этот счет возникли кое-какие сомнения.
        Когда два охранника ввели Гиддера и усадили его лицом к поднимающимся вверх ступеням амфитеатра, разговоры смолкли. Варды впились глазами в пришельца. Одни смотрели на него с любопытством, другие — с недоверием, некоторые — вызывающе, большинство — с откровенной неприязнью.
        Усевшись поудобнее, Гиддер оглядел присутствующих с выражением человека, который, придя в зоопарк, задержался у одной из наиболее вонючих клеток. Иными словами — с легким отвращением. Он потер указательным пальцем нос и принюхался. Язвительный жест № 22 — им пользовались в присутствии многочисленного собрания инопланетян, облеченных властью, и сейчас он вызвал именно ту реакцию, на которую был рассчитан. С полдюжины наиболее воинственно настроенных аборигенов, рассвирепев, готовы были растерзать его.
        Пожилой вард с покрытым шерстью нахмуренным лицом под-нялся с места и обратился к Гилдеру, словно продекламировал вызубренную заранее речь:
        — Только особи с высокоразвитым интеллектом и мыслящие сугубо логически способны покорить космос. Поскольку не вызывает сомнений, что вы относитесь именно к такой категории живых существ, для вас не составит труда понять нашу позицию. Само ваше присутствие здесь вынуждает нас со всей серьезностью обсудить вопрос о том, какая из взаимоисключающих категорий лучше: сотрудничество или борьба за первенство, мирное соседство или война.
        — Ни одному явлению не свойственны две взаимоисключающие крайности,  — заявил Гилдер.  — Есть черный цвет и есть белый, да вдобавок еще множество оттенков перехода одного в другой. Есть слово «да» и есть слово «нет», а кроме них, всякие «если», «однако» и «быть может». Вот вам пример: «Отодвинувшись, вы могли бы стать недосягаемыми».
        Они, существа с упорядоченным мышлением, без особого удовольствия восприняли то, как он запутал нить их логических рассуждений. Не понравился им и узелок на конце этой нити — последняя фраза, в которой явно крылся какой-то намек. Пожилой абориген еще больше нахмурился, голос его стал резче.
        — Вам следовало бы оценить и свое собственное положение. Вы здесь один, а нас миллионы. И какой бы силой ни обладал каждый представитель вашего племени, лично вы абсолютно беспомощны. Поэтому спрашивать будем мы, а вы — отвечать. Если б мы с вами поменялись местами, было бы наоборот. Такова логика вещей. Вы готовы ответить на наши вопросы?
        — Да.
        Одних такой ответ явно удивил. Другие же приуныли, не сомневаясь, что, само собой, он скажет только то, что найдет нужным, а остальную информацию утаит.
        Опустившись на свой стул, пожилой абориген сделал знак варду, сидевшему слева от него. Тот встал и спросил:
        — Где находится ваша базовая планета?
        — Сейчас я этого не знаю.
        — Не знаете?  — Судя по его тону, вард предвидел, что трудности возникнут уже в самом начале допроса,  — А как вы сможете вернуться на нее, если вам неизвестно, где она находится?
        — Когда я окажусь в радиусе распространения радиоволн ее маяка, я поймаю сигнал и полечу в нужном направлении.
        — Но разве, чтобы найти ее, вам недостаточно ваших космических карт?
        — Нет.
        — Почему?
        — Потому что она перемещается в пространстве вне зависимости от какого-нибудь крупного космического тела.
        — Вы имеете в виду, что это планета, которая вырвалась за пределы своей солнечной системы?
        — Вовсе нет. Это база космолетов-разведчиков. Вы же наверняка знаете, что это такое, не правда ли?
        — Нет, не знаю!  — рявкнул вард, который вел допрос.  — Объясните.
        — Это небольшая искусственная готанетка сферической формы. Что-то вроде пограничного сторожевого поста.
        Присутствовавшие, пытаясь оценить значение полученной информации, вполголоса заговорили между собой и шумно заерзали.
        Абориген с невозмутимым видом продолжал:
        — Вы назвали это пограничным сторожевым постом, но ведь такое определение ничего не говорит о координатах вашей родной планеты.
        — А вы об этом не спрашивали. Вы спросили о моей базе. Я это слышал собственными ушами.
        — Допустим. Так где же находится ваша родная планета?
        — Без карты я не могу указать вам ее местоположение. У вас есть карты необследованных районов космоса?
        — О да.  — Его противник улыбнулся, с нарочитой торжественностью он достал и развернул карты.  — Мы раздобыли их на вашем корабле.
        — И правильно сделали,  — обрадованно сказал Гилдер, отчего у всех вытянулись лица. Встав со стула, он приблизился к картам, ткнул пальцем в ту, что лежала сверху, и воскликнул: — Вот она, добрая старушка Земля!  — после чего вернулся на место.
        Вард посмотрел на указанную точку на карте, потом окинул взглядом присутствующих, собрался было что-то сказать, но передумал и промолчал. Достав авторучку, он сделал на карте пометку.
        — Планета, которую вы называете Землей,  — это она основала вашу империю и является ее центром?
        — Да.
        — И на ней возник ваш род?
        — Да.
        — А сколько таких, как вы?  — твердым голосом продолжал вард.
        — Этого никто не знает.
        — Разве вы не ведете счет себе подобным?
        — Когда-то давным-давно мы этим занимались. А в настоящее время мы слишком рассредоточены, нас разбросало по всей Вселенной.  — Гилдер призадумался и добавил: — Впрочем, могу вам сообщить, что четыре миллиарда моих соплеменников обосновались на трех планетах нашей солнечной системы. А сколько их за ее пределами — это загадка. Нас можно разделить на две группы. Одна — это пустившие корни в родной почве, другая — оторвавшиеся от нее, и сколько этих последних — сосчитать невозможно. Да они сами бы воспрепятствовали такому подсчету: а вдруг кому-нибудь придет в голову заставить их платить налог. В итоге получается четыре миллиарда плюс неизвестное число.
        — Это нам ничего не говорит,  — возразил вард.  — Мы же не знаем число, которое следует приплюсовать.
        — Мы тоже,  — сказал Гилдер.  — Порой нас эта неизвестность просто пугает.  — Он обвел взглядом присутствующих.  — Если по сей день это дополнительное число лишь иногда вызываю страх, сейчас самое время прийти от него в ужас.
        Еще больше нахмурившись, вард сформулировал вопрос иначе:
        — Вы сказали, что какая-то часть ваших соплеменников обитает в других солнечных системах. Сколько планет они освоили?
        — По последним статистическим данным, семьсот четырнадцать. Но эти сведения уже устарели. Пока готовят очередной доклад, таких планет становится на восемь-десять больше.
        — И вы полностью освоили такое огромное количество планет?
        — А разве какую-нибудь планету можно освоить полностью? Да мы еще не добрались до ядра своей собственной, и сомневаюсь, что нам это когда-нибудь удастся.  — Гилдер пожал плечами и закончил свою мысль: — Нет, мы просто разгуливаем по поверхности этих планет и слегка их при этом общипываем.
        — Вы хотите сказать, что ведете на них разработки полезных ископаемых?
        — Да, если такая формулировка вас больше устраивает.
        — А случалось, что аборигены оказывали вам сопротивление?
        — Очень незначительное, друг мой, очень незначительное.
        — И что вы в таких случаях предпринимали?
        — Это зависело от обстоятельств. На одних аборигенов мы просто не обращали внимания, других наказывали, третьих просвещали.
        — Просвещали?  — недоуменно переспросил вард.
        — То есть прививали им наше мировоззрение.
        Какой-то пузатый субъект, сидевший в третьем ряду, не выдержал и вскочил на ноги.
        — Вы надеетесь, что и мы будем смотреть на вещи вашими глазами?  — раздраженно спросил он.
        — Ну, не сразу, конечно,  — ответил Гилдер.
        — Может, вы считаете, что мы несло…
        Пожилой абориген, который выступал первым, поднялся с места и заявил:
        — Либо мы будем вести допрос по всем правилам логики, либо откажемся от него вообще. Он должен идти без отступлений: пока кто-нибудь один задает вопросы, другие не вмешиваются.  — Он властно кивнул варду, который держал при себе карты: — Продолжайте, Тормин.


        И Тормин продолжил допрос, затянувшийся на целых два часа. Видимо, он был экспертом-астрономом, так как все его вопросы в той или иной степени имели отношение к этой области науки. Гилдер охотно ответил на часть вопросов, а что касается остальных — сослался на свою некомпетентность.
        Наконец Тормин сел и с глубокомысленным видом погрузился в изучение сделанных им пометок в блокноте. Теперь вопросы стал задавать вард по имени Грасуд, который за последние полчаса прямо-таки извертелся от нетерпения.
        — Является ли ваш корабль новейшей моделью космолетов такого класса?
        — Нет.
        — Есть более усовершенствованные?
        — Да.
        — Намного ли они лучше?
        — Откуда я знаю? Мне ведь еще не поручали пилотировать такой космолет.
        — Не странно ли,  — многозначительно проговорил Грасуд,  — что нашу планету обнаружил космолет устаревшей конструкции, а не более современный?
        — Нисколько. Это чистая случайность. Так сложилось, что я полетел сюда, а другие разведчики — кто на старых, кто на новых кораблях — отправились по другим маршрутам. Сколько направлений в глубинах космоса? Сколько радиусов может быть у сферического тела?
        — Поскольку я не математик, мне…
        — Будь вы математиком,  — перебил его Гилдер,  — вам было бы известно, что их число выражается цифрой 2n.  — Он обвел взглядом аудиторию и поучающим тоном добавил: — Коэффициент 2 вытекает из того легко доказуемого факта, что радиус — это половина диаметра, а 2n — это наименьшее число, которое любого собьет с толку.
        Сбитый с толку Грасуд попытался было вникнуть в смысл сказанного, но сразу же сдался и спросил:
        — Значит, этим числом определяется количество ваших кораблей-разведчиков?
        — Нет. Нам ни к чему проводить разведку во всех направлениях. Эти корабли отправляются только к тем звездам, которые нам видны.
        — А разве звезды не везде?
        — Разумеется, везде, если рассматривать этот вопрос без учета расстояния до них. Разведчиков посылают в самые близкие, еще не исследованные солнечные системы, тем самым сокращая до минимума число холостых полетов.
        — Вы уклоняетесь от темы,  — сказал Грасуд.  — Сколько таких кораблей, как ваш, совершают сейчас разведывательные полеты?
        — Двадцать.
        — Двадцать?  — Он притворился, будто утратил интерес к этому вопросу.  — И только-то?
        — А что, этого недостаточно? До каких же пор, по-вашему, можно использовать устаревшие модели?
        — Я спрашиваю не о космолетах устаревшей конструкции. Сколько у вас действующих разведывательных кораблей вообще?
        — Честно говоря, не знаю. И сомневаюсь, знает ли это кто-нибудь другой из моих соплеменников. Помимо самой Земли, у которой свои флотилии, разведывательные экспедиции в космос снаряжают и некоторые из наиболее технически развитых колоний. Более того, два-три других вида разумных существ кое-чему у нас научились и, вдохновившись нашим примером, начали осваивать космическое пространство. Поэтому подсчитать количество космолетов для нас теперь так же невозможно, как произвести перепись себе подобных.
        Ни словом не возразив Гиддеру, Грасуд продолжал:
        — По нашим меркам, ваш корабль не так уж велик. У вас, несомненно, есть и побольше.  — Он наклонился вперед и пристально посмотрел на Гилдера.  — Какова величина вашего самого большого космолета, если его сравнить с тем, на котором вы прилетели сюда?
        — Самый большой из тех, что я видел,  — это линейный космолет «Ланс». Его масса в сорок раз превышает массу моего корабля.
        — Какова численность живой силы на борту?
        — Членов экипажа — свыше шестисот, но в случае необходимости этот корабль может вместить втрое большее число моих соплеменников.
        — Итак, вам точно известно, что существует как минимум один космолет, который при критических обстоятельствах может взять на борт около двух тысяч ваших соплеменников, верно?
        — Да.
        Присутствующие снова заерзали, раздался гул приглушенных голосов. Не обращая внимания на этот шум, Грасуд, внешне полный решимости во что бы то ни стало выудить самые подробные сведения, продолжал допрос.
        — А есть у вас еще корабли такого же размера?
        — Да.
        — Сколько?
        — К сожалению, не знаю. Если б знал, я бы сказал.
        — Может, у вас даже есть космолеты размером и побольше?
        — Вполне вероятно,  — не стал отрицать Гилдер.  — Но если такие есть, я еще ни одного не видел. Впрочем, это ничего не значит. Сколько бы ты ни прожил, а всего не увидишь. Если вы пересчитаете предметы, которые у вас перед глазами, прибавите количество тех, что вы уже видели, то останется какое-то число предметов, которые вам еще предстоит увидеть. И если на осмотр каждого из них вы потратите по секунде, потребуется…
        — Меня это не интересует!  — рявкнул Грасуд, боясь запутаться в непривычных для его мышления доводах пришельца.
        — И напрасно,  — сказал Гилдер.  — Ведь если от бесконечного числа отнять сколько-то миллионов, останется все то же бесконечное число. Следовательно, вы можете отнять от целого какую-то часть, а целое не станет меньше. Получается, что один пирог можно съесть дважды. Разве нет?
        Грасуд шлепнулся на свое сиденье и с выражением крайнего недовольства обратился к престарелому варду:
        — Я хочу получить конкретные сведения, а не выслушивать громогласное опровержение основных правил логики. Его болтовня нарушает стройный ход моих мыслей. Пусть им займется Шахдинг.
        Осторожно поднявшись со стула, Шахдинг начал расспрашивать о разных видах оружия, которым располагают земляне, и способах обращения с ним. В своем допросе он твердо держался одной линии, чтобы у землянина не возникло соблазна увести его в сторону от основной темы. Задавая вопросы, он проявил хитрость и проницательность. Гилдер отвечал свободно, без запинки, и выложил все, что мог.
        — Выходит,  — сказал Шахдинг, подводя итог допросу,  — вы отдаете предпочтение силовым полям, неким лучам, парализующим центральную нервную систему, бактериологической войне, демонстрации военной мощи и бесконечным переговорам с целью убедить противника принять ваши условия. Поскольку вы в столь значительной степени пренебрегаете баллистикой# эта наука у вас наверняка отстает в развитии.
        — Да она и не могла бы развиться,  — сказал Гилдер.  — Поэтому мы перестали ею заниматься. По той же причине мы в свое время прекратили возню с луками и стрелами. Ни один разовый удар не может превзойти непрерывное и длительное воздействие.  — И, словно с некоторым запозданием ему в голову пришла еще одна мысль, добавил: — Во всяком случае, можно доказать, что никакая пуля не попадает в бегущего.
        — Чушь!  — воскликнул Шахдинг, который сам некогда дважды сумел увернуться от пуль.
        — Когда пуля достигнет точки, в которой находился бегущий в момент выстрела, тот уже будет далеко впереди,  — сказал Гилдер.  — В этом случае пуле нужно преодолеть это дополнительное расстояние, но окажется, что там его нет — он уже убежал дальше. Она покрывает и это расстояние — и вновь его не находит. Так оно и продолжается.
        — Но ведь пуля постепенно теряет пробивную силу и перестает отвечать своему назначению,  — ехидно заметил Шахдинг.
        — На любое расстояние, которое преодолевает пуля, уходит определенный, пусть очень малый, отрезок времени,  — разъяснял Гилдер.  — И даже если делить частицу времени на все уменьшающиеся доли, все равно в результате получится не ноль, а бесконечный ряд небольших отрезков времени, составляющий в сумме бесконечный временной период. Подсчитайте-ка сами, и вы поймете, что пуля не попадет в бегущего, потому что не сможет его настигнуть.
        Судя по реакции присутствующих, им до сих пор никогда не приходилось выслушивать такие доводы или самим додуматься до чего-либо подобного. Однако ни один из них не был настолько глуп, чтобы принять это утверждение за непреложный факт. Все были достаточно сообразительны и распознали в нем логическое или псевдологическое отрицание само собой разумеющегося и легко доказуемого явления.
        Они сразу же стали искать слабое место в этом чуждом для них рассуждении пришельца и, обсуждая между собой этот вопрос, так расшумелись, что Шахдинг был вынужден молча ждать, пока они утихнут. Сидевшие в первом ряду амфитеатра вскочили со своих мест, опустились на колени и принялись чертить на полу диаграммы, все больше распаляясь и надрывая голоса до хрипа. Нескольких вардов в последнем, верхнем, ряду амфитеатра, казалось, вот-вот хватит удар.
        Наконец пожилой вард, Шахдинг и еще двое одновременно проревели:
        — Молчать!!!
        Члены следственной комиссии неохотно расселись по своим местам, продолжая что-то бормотать себе под нос, жестикулировать и показывать друг другу листки бумаги с набросками схем. Шахдинг гневно взглянул на Гилдера и открыл было рот, чтобы продолжить допрос. Опередив его, Гилдер небрежно произнес:
        — Это кажется глупостью, не так ли? Но ведь может произойти все, что угодно, абсолютно все. К примеру, особь мужского пола может жениться на сестре своей вдовы.
        — Нет, не может,  — заявил Шахдинг, чувствуя, что в состоянии опровергнуть это, особо не мудрствуя.  — Чтобы жена стала вдовой, муж должен умереть.
        — Представьте себе, что особь мужского пола женится на особи женского пола, и та вскоре умирает. Тогда он женится на ее сестре и умирает сам. Разве его первая жена не является в этом случае сестрой его вдовы?
        — Я здесь не для того, чтобы своими хитросплетениями меня дурачил пришелец с чуждым для нас образом мышления!  — выкрикнул Шахдинг. Он решительно опустился на свой стул и чуть погодя, немного успокоившись, сказал сидевшему рядом с ним варду: — Ладно, Кадина, теперь будьте любезны, займитесь им вы.
        С выражением полной уверенности в себе Кадина встал и окинул властным взглядом окружающих. Ростом он был выше других вардов, одет в мундир с темно-красного цвета отделкой на рукавах. Впервые за последние полчаса все умолкли.
        Удовлетворенный впечатлением, которое он произвел, Кадина повернулся к Гилдеру и заговорил; голос у него был ниже тоном и не такой скрипучий, как у тех, кто беседовал с Гиддером до него.
        — Кроме кое-каких маловажных проблем, которых вы, забавы ради, коснулись и тем самым поставили в тупик моих соотечественников,  — вкрадчиво начал он,  — вы, не увиливая и не колеблясь, ответили на наши вопросы. Вы снабдили нас обильной информацией, весьма полезной с точки зрения военных специалистов.
        — Я рад, что вы оценили это,  — сказал Гилдер.
        — О да, мы это ценим. И даже очень.  — В улыбке Калины было что-то зловещее.  — Однако есть один вопрос, в который не мешало бы внести ясность.
        — Какой же?
        — Если б все было наоборот, если б какой-нибудь разведчик-вард подвергся перекрестному допросу перед собранием ваших соплеменников и так же охотно, как вы, сообщил разного рода сведения…  — Кадина не закончил фразу, взгляд его стал жестким, и он прорычал: — В этом случае мы б сочли, что он предал свой народ, и приговорили бы его к смертной казни.
        — Как же мне повезло, что я не вард,  — сказал Гилдер.
        — Рано радуетесь,  — отрезал Кацина.  — Смертный приговор ничего не значит только для тех, кому он уже вынесен.
        — Куда вы клоните?
        — Я вот думаю, а не совершили ли вы там, у себя, тягчайшее преступление и потому ищете у нас убежища? Впрочем, возможно, что вы сбежали по какой-нибудь другой причине, но, как бы там ни было, вы без малейшего колебания предали своих соплеменников.  — На его лице появилась все та же зловещая улыбка.  — И все-таки приятно было бы узнать, почему вы ответили на наши вопросы.
        — Все очень просто,  — сказал Гилдер, в свою очередь улыбнувшись, но так, что Кадине эта улыбка не очень-то понравилась.  — Дело в том, что я неисправимый лжец.
        И, сказав это, он встал и смело пошел к выходу. Охранники проводили его в камеру.


        Он провел в ней три дня, съедая регулярно приносимую ему пищу с раздражающим аборигенов удовольствием, развлекал себя, записывая какие-то цифры в маленький блокнот, и, казалось, так же наслаждался жизнью, как легендарный разведчик космоса по имени Ларри. На исходе третьего дня ему нанес визит какой-то незнакомый вард.
        — Меня зовут Булак. Быть может, вы помните меня. В том зале, где вы отвечали на вопросы комиссии, я сидел в конце второго ряда.
        — Там присутствовало четыреста ваших соплеменников,  — сказал Гилдер.  — Я не могу помнить каждого,  — Он подвинул варду стул.  — Впрочем, это не имеет значения. Присаживайтесь и поднимите для удобства ноги, если внутри этих ваших странных ботинок вообще есть ноги. Чем могу быть вам полезен?
        — Сам не знаю.
        — Но ведь что-то побудило вас прийти ко мне, не так ли?
        Булак был сама печаль.
        — Я бегу от тумана.
        — Какого тумана?
        — Того, который вы здесь напустили.  — Он поскреб волосатое ухо, внимательно осмотрел пальцы и уставился на стену,  — Главной целью комиссии было определить уровень вашего интеллекта. От этого, и только от этого, зависит наше отношение к контакту с другими завоевателями космоса.
        — Я сделал все, чтобы помочь вам, разве нет?
        — Помочь?  — эхом отозвался Булак, как бы повторяя какое-то новое и непонятное для него слово.  — Помочь? И вы называете это помощью? На самом-то деле допрос должен был выявить, шагнула ли ваша логика вперед по сравнению с нашей и можно ли вывести из ваших посылок более совершенные умозаключения.
        — Ну и как?
        — Кончилось тем, что вы попрали все законы логики. Оказывается, пуля не может никого убить! Прошло уже три дня, а пятьдесят членов комиссии все еще не пришли по этому поводу к единому мнению, а сегодня утром один из спорящих доказал, что никто не может подняться по приставной лестнице. Друзья перессорились, родственники начинают ненавидеть друг друга. Состояние остальных трехсот пятидесяти членов комиссии немногим лучше.
        — А их-то что тревожит?  — поинтересовался Гилдер.
        — Они спорят о том, что есть истина, и едва удерживаются, чтобы не пустить в ход кулаки,  — сказал Булак таким тоном, будто был вынужден упомянуть о чем-то непристойном,  — По вашим словам, вы — неисправимый лжец. Отсюда следует, что само это заявление — ложь. Тогда выходит, что вы не являетесь неисправимым лжецом. Вывод: вы можете быть неисправимым лжецом, только не будучи им. И еще — вы можете быть неисправимым лжецом только в том случае, если вы неисправимы.
        — Плохо дело,  — посочувствовал Гилдер.
        — Чем дальше, тем хуже,  — продолжал Булак,  — потому что если вы и вправду неисправимый лжец — с позиции логики это заявление само себя опровергает,  — то все сведения, которые вы нам сообщали, не стоят и мешка с гнилым зерном. Если же вы на допросе говорили правду, то ваше последнее утверждение, что вы лжец, тоже должно соответствовать истине. Но если вы неисправимый лжец, то все, что вы нам сказали,  — ложь.
        — Вздохните-ка поглубже,  — посоветовал Гилдер.
        — Однако,  — продолжал Булак, сделав глубокий вздох,  — поскольку ваше последнее заявление лживо, все остальное, сказанное вами, может оказаться правдой.  — В глазах его появилось безумное выражение, и он принялся размахивать руками.  — Но из-за того, что вы признаете себя неисправимым, ни одну вашу фразу нельзя счесть ни ложной, ни правдивой, потому что тщательный анализ выявляет неразрешимое противоречие, которое…
        — Успокойтесь,  — сказал Гилдер, похлопав его по плечу,  — ведь это же естественно, когда стоящий на более высокой ступени развития приводит в замешательство того, кто еще не достиг этого уровня. Беда в том, что вы пока недостаточно развиты и мыслите несколько примитивно,  — Он поколебался и таким тоном, будто решился высказать смелое предположение, добавил: — Честно говоря, меня не удивит, если я узнаю, что до сих пор вы мыслите логически.
        — Во имя Великого Солнца!  — воскликнул Булак.  — А как еще мы можем мыслить?
        — Как мы,  — ответил Гилдер.  — Когда ваш интеллект для этого созреет.
        Он дважды обошел вдоль стен свою камеру и задумчиво произнес, словно эта мысль только что пришла ему в голову:
        — Кстати, в настоящее время вам не удалось бы разобраться в проблеме: «Почему это мышь, когда вертится волчком».
        — Почему это мышь, когда вертится волчком?  — как попугай повторил Булак, и у него отвисла челюсть.
        — Или возьмем задачу полегче, которую на Земле может решить любой ребенок.
        — Какую же?
        — Общеизвестно, что островом называется часть суши, со всех сторон окруженная водой.
        — Совершенно верно.
        — А теперь представим себе, что все Северное полушарие планеты занято сушей, а все Южное — водой. Является ли Северное полушарие островом, а Южное — океаном?
        Булак минут пять размышлял над этим. Потом на листке бумаги нарисовал круг, разделил его пополам, заштриховал одну из половин и несколько минут рассматривал свой рисунок, после чего сунул эту бумагу в карман и встал.
        — Некоторые из нас с удовольствием перерезали бы вам глотку, если б не опасались, что ваши соплеменники, возможно, точно знают, где вы находитесь, и способны за это покарать. Остальные охотно дали бы вам улететь и проводили бы вас с почестями, если б не боязнь уронить себя в глазах существ с более низким уровнем интеллекта.
        — Рано или поздно им все-таки придется принять какое-либо определенное решение,  — заметил Гилдер, внешне не выказав никакого интереса к тому, какая из сторон возьмет верх в этом споре.
        — А за это время,  — с подавленным видом продолжал Булак,  — мы осмотрели ваш космолет, который может быть космолетом устаревшей конструкции или новейшей — в зависимости от того, солгали вы или сказали правду. Мы имеем доступ ко всему, кроме двигателей и дистанционного управления, ко всему, кроме самого главного. Чтобы определить, превосходят ли они по своим параметрам наши двигатели и нашу систему дистанционного управления, нам пришлось бы разобрать ваш корабль на части, а значит, разрушить его и сделать вас пленником.
        — Что же вас останавливает?
        — То, что ваш прилет может быть провокацией. Если ваши соплеменники обладают значительной военной мощью и хотят развязать с нами войну, им нужен предлог. А наше дурное к вам отношение как раз и явится таким предлогом. Той искрой, которая взорвет бочку с порохом.  — Он безнадежно махнул рукой.  — Что можно предпринять, если приходится работать в потемках?
        — Можно попробовать решить вопрос, сохранит ли зеленый лист свой цвет в беспросветном мраке.
        — С меня достаточно,  — заявил Булак и пошел к двери.  — Более чем достаточно. Остров или океан, а? Да не все ли равно? Пойду-ка я к Мордэфе.
        С этими словами он удалился, беспокойно шевеля пальцами, а на его покрытом шерстью лице содрогался каждый волосок. После его ухода двое охранников боязливо заглянули в камеру сквозь решетку. У них был такой вид, будто им поручили присматривать за опасным маньяком.
        Мордэфе пришел к нему на следующий день после полудня. Это был пожилой, тощий и какой-то очень уж морщинистый вард с не соответствующими его внешности живыми молодыми глазами. Усевшись, он внимательно оглядел Гилдера и спокойно заговорил, взвешивая каждое слово.
        — Исходя из того, что доходило до моих ушей, я вывел основной закон, касающийся живых существ, которые, по нашим представлениям, наделены разумом.
        — Вы его вывели умозрительно?
        — А как же иначе? У меня нет другой возможности. Все живые существа, которых нам пока что удалось обнаружить на других планетах, не являются по-настоящему разумными. Некоторые из них кажутся таковыми, но это только видимость. Что касается вас, то вы, безусловно, обладаете таким запасом знаний, который, быть может, рано или поздно накопим и мы, но это время пока не пришло. И если вдуматься, нам еще повезло, раз мы сознаем, что контакт с вами — дело крайне рискованное. Не предскажешь, чем он может обернуться.
        — В чем же суть этого закона?
        — В том, что правящая верхушка в любых подобных нашему обществах в большинстве случаев состоит из властолюбцев, а не специалистов в той или иной области.
        — Неужели?
        — К сожалению, это так. Места в правительстве захватывают алчущие власти; они не достаются тем, кого интересуют иные проблемы.  — Он немного помолчал,  — Однако из этого не следует, что нами правят дураки. Как организаторы масс, они достаточно умны, но при всем при том слишком невежественны за пределами этого узкого поля деятельности. Слабое место власти в том, что неуважение к ней ее обессиливает. Стоит раструбить о невежестве правителей, и их голос будет едва слышен.
        — Хм!  — Гилдер смотрел на него с возрастающим уважением. — Из всех, с кем я здесь общался, вы первый, кто видит дальше собственного носа.
        — Благодарю,  — сказал Мордэфе.  — Так вот, сам факт, что вы рискнули посадить здесь свой корабль, на котором, кроме вас, никого не было, а позже вконец заморочили головы нашим высокопоставленным деятелям,  — сам этот факт указывает на то, что ваши соплеменники разработали методику поведения в подобной ситуации с учетом комплекса возможных случайностей или даже целую серию таких методик, каждая из которых применяется в зависимости от обстоятельств.
        — Давайте дальше!  — нетерпеливо воскликнул Гилдер.
        — Такие методики разрабатываются, скорей всего, на основе практики, а не теоретических выкладок,  — продолжал Мордэфе.  — Иными словами, они — результат огромного опыта, многочисленных исправленных и учтенных ошибок, испытаний на пригодность для тех или иных условий, настойчивых попыток добиться максимального успеха при минимальных затратах сил.  — Он взглянул на своего собеседника.  — Ну как, прав я или нет?
        — Пока придраться не к чему.
        — К настоящему времени нам удалось прочно утвердить стою власть на сорока двух планетах, причем без особых трудностей, если не считать стычек с примитивными формами жизни. Однако мы можем обнаружить равного нам по силе врага на сорок третьей планете, когда она будет открыта. Кто знает? Так вот, ради того, чтобы обосновать одну идею, давайте допустим, что разумные существа заселяют одну из сорока трех обитаемых планет.
        — А что нам даст эта посылка?  — живо спросил Гилдер.
        — Лично я полагаю,  — задумчиво проговорил Мордэфе,  — что для разработки правильных методик общения с разумными существами, обитающими в любой точке Вселенной, необходим опыт, который можно приобрести лишь в результате контакта по крайней мере с шестью их разновидностями. Отсюда следует, что ваши соплеменники открыли и обследовали не менее двухсот пятидесяти планет. И это по скромному подсчету. Истинное же их число вполне может соответствовать тому, которое вы назвали.
        — Так, значит, я не являюсь неисправимым лжецом?  — улыбнувшись, спросил Гилдер.
        — Это несущественно, и наши правители, если будут еще какое-то время в здравом рассудке, придут к такому же выводу. Быть может, вы в своих интересах несколько исказили кое-какие факты и кое-что преувеличили. Если так, не в нашей власти это изменить. Вдобавок это все равно не повлияет на истинное положение вещей, а именно: совершенно очевидно, что вы намного опередили нас в области освоения космоса. Отсюда следует, что ваш род старше нашего, обладает более развитым интеллектом и превосходит нас численно.
        — Звучит достаточно логично,  — признал Гилдер.
        — Пощадите!  — взмолился Мордэфе.  — Если вы загоните меня в тупик какими-нибудь ложными выводами, я не успокоюсь, пока из него не выберусь. А это не пойдет на пользу ни вам, ни мне.
        — Вот как! Значит, вы намерены сделать что-то полезное для меня?
        — Кто-то же должен наконец принять то или иное решение, если ясно, что правительство на это неспособно. Я собираюсь посоветовать им освободить вас и отпустить на все четыре стороны, пожелав вам всех благ.
        — Вы считаете, что они прислушаются к вашему совету?
        — Разумеется. И вам это известно — вы же рассчитываете именно на такой исход.  — Мордэфе бросил на Гилдера проницательный взгляд.  — Они ухватятся за мое предложение, чтобы вернуть чувство собственного достоинства. Если все обойдется благополучно, они присвоят себе честь такого мудрого решения. Если же нет — вся вина падет на мою голову.  — Он задумался, затем с искренним любопытством спросил: — А вам случалось наблюдать подобный расклад где-нибудь еще, у других разумных существ?
        — Везде одно и то же,  — заверил его Гилдер.  — И у всех всегда находится свой Мордэфе, который улаживает дело таким же образом, как вы. Власть имущие и козлы отпущения шагают рука об руку, как супружеские пары.
        — Хотел бы я когда-нибудь встретиться со своим двойником-инопланетянином.  — Встав со стула, Мордэфе пошел к двери.  — Если б я сегодня не посетил вас, как долго могли бы вы с вашей сложной психологической структурой пребывать в ожидании, не впадая в депрессию?
        — До тех пор, пока в это дело не вмешался бы кто-нибудь другой вроде вас. Если никто не берет на себя эту роль добровольно, великие мира сего теряют терпение и кому-нибудь ее навязывают из среды себе подобных. Власть существует за счет пожирания собственных внутренностей.
        — Это уже похоже на парадокс,  — с легким укором заметил Мордэфе и ушел.
        Гилдер стоял, глядя сквозь решетку, которая закрывала верхнюю половину двери. Два охранника, прислонившись к стене напротив его камеры, не спускали с него глаз.
        Обращаясь к ним, он произнес шутливо-добродушным тоном:
        — Ни у какой кошки нет восьми хвостов. У любой кошки на один хвост больше, чем у кошки несуществующей. Поэтому у каждой из них по девять хвостов.
        Охранники сердито насупились.


        К космолету он прибыл в сопровождении внушительного эскорта. Зрелище было впечатляющее: присутствовали все четыреста членов правительственной комиссии, около ста из них были в роскошных парадных мундирах, остальные — в своих лучших праздничных одеяниях. Вооруженный конвой под лай команды прожонглировал винтовками. Кадина елейным голосом произнес речь, заверив Гилдера в братской любви и яркими красками расписав, какое их всех ждет лучезарное будущее. Кто-то преподнес ему букет дурно пахнущих растений, и Гилдер про себя отметил, что люди и варды воспринимают один и тот же запах по-разному.
        Поднявшись по нейлоновой лестнице на корабль, он посмотрел вниз с высоты в восемьдесят ярдов. Кадина все еще махал ему на прощанье рукой. Гилдер высморкался в носовой платок — язвительный жест № 9, задраил люк и уселся в кресло перед пультом управления.
        Из сопел с глухим рокотом вырвалось пламя. Струя пара, ударив в землю, осыпала толпу сопровождающих комьями грязи. Это получилось случайно, не по инструкции. «А жаль,  — подумал он.  — В инструкции должно быть предусмотрено все. Такого рода вещи мы обязаны систематизировать. Грязевой ливень необходимо упомянуть в разделе, посвященном прощанию космонавта с аборигенами».
        Корабль с ревом взмыл в небо, оставив позади планету вардов. Когда космолет вырвался из гравитационного поля этой солнечной системы, Гилдер взял курс на тот сектор, где можно было поймать волну радиомаяка, и включил автопилот.
        Какое-то время он неподвижно сидел, вперив взгляд в усыпанную блестками звезд непроглядную тьму. Потом сделал запись в бортовом журнале.
        «Куб К-49, сектор 10, солнце класса Д7, третья планета. Название — Вард. Аборигены именуют себя вардами; уровень интеллекта по космической шкале — ВВ; осваивают космос, имеют колонии на сорока двух планетах. Примечание: до некоторой степени укрощены».
        Он взглянул на свою маленькую полку с книгами, прикрепленную к стальной переборке. Не хватало двух томов. Варды украли книги, в которых было много всевозможных иллюстраций и диаграмм. Остальные они не тронули — у них ведь не было Розеттского камня, который помог бы им расшифровать текст. Они и не прикоснулись к стоявшей на самом виду книге, озаглавленной: «Дьявологика — наука об одурачивании существ, наделенных разумом».
        Вздохнув, Гилдер вынул из ящика лист бумаги и в сотый, двухсотый, а может, и в трехсотый раз попытался вывести некую формулу с числом «Алеф», в которой оно было бы больше А, но меньше С. Он так взъерошил себе пальцами волосы, что вскоре они уже торчали вихрами во все стороны, а сам он, того не ведая, не очень-то походил на человека с уравновешенной психикой.



        И не осталось никого…

        Диаметр космического крейсера был восемьсот футов, длина — немногим больше мили. Растянулся он через все поле, прихватив половину соседнего. Земля осела под его тяжестью футов на двадцать.
        Две тысячи людей на борту четко делились на три группы. Высокие, подтянутые, с прищуренными глазами — экипаж. Коротко стриженные, с тяжелыми челюстями — десантники. И наконец, лысеющие, близорукие, с невыразительными лицами — штатские чиновники.
        Экипаж разглядывал этот мир с профессиональным, но безразличным интересом людей, привыкших окидывать планету быстрым цепким взглядом, прежде чем устремиться к другой. Солдаты взирали на него со смесью грубоватого презрения и скуки. Чиновники — с холодным властным выражением.
        Эти люди привыкли к новым мирам, посетили десятки их и ничего необычного не испытывали. Освоение новой планеты, как и предыдущих, было всего лишь повторением хорошо отработанной, четко выполняемой программы. Но на этот раз они здорово влипли, хотя еще не знали об этом.
        С корабля высаживались в строго установленном порядке. Первым — имперский посол. За ним — капитан крейсера, командир десантного подразделения, старший гражданский чиновник.
        Ну и потом, разумеется, сошка помельче, но в том же порядке: личный секретарь его превосходительства, старший помощник капитана, заместитель командира десантников и канцелярские крысы соответствующего ранга.
        И так ступень за ступенью, исключая самых низших: парикмахера его превосходительства, чистильщика сапог и слуги, рядовых и нескольких канцелярских служек, взятых временно и мечтающих о постоянном месте. Это сборище несчастных оставалось на борту для уборки корабля под приказом воздерживаться от курения.
        Будь планета неизвестной и враждебной, высадка проходила бы в обратном порядке, выполняя библейские предсказания о том, что последние будут первыми, а первые будут последними. Но неизвестной эта планета была только формально, потому что давно уже числилась в пыльных гроссбухах и папках в двухстах с лишним световых лет отсюда, как поспевший для сбора плод. Задержка объяснялась только сверхобилием других переспевших плодов.
        Согласно архивным данным планета лежала на самой дальней границе гигантского скопища миров, заселенных во время Великого Взрыва — переселенческой лихорадки, охватившей Терру, когда двигатель Блидера практически преподнес ей космос на блюдечке.
        В те времена каждая семья, клан или племя, решившие поискать счастья, выходили на звездные тропы. Мятущиеся, честолюбивые, недовольные, эксцентричные, антиобщественные, непоседливые и просто любопытные срывались с места десятками, сотнями, тысячами.
        Около двухсот тысяч бывших жителей Терры обосновались лет триста тому назад на этой планете. Как обычно и случается, процентов на девяносто поселенцы были знакомыми, родичами или друзьями пионеров, людьми, решившими последовать примеру дяди Эдди или доброго старого Джо.
        Если с тех пор они раз в шесть или семь размножились, то к настоящему времени их здесь было несколько миллионов. А то, что они размножились, стало ясным еще при подходе к планете: больших городов не наблюдалось, но обнаружилось изрядное количество мелких городков и деревень.
        Его превосходительство одобрительно глянул на дерн под нога-ми, наклонился и, ворча, выдернул травинку.
        — Трава-то как у нас на Терре, капитан! Это что, совпадение или они завезли с собой семена?
        — Совпадение, наверное,  — высказал свое мнение капитан Грейдер.  — Я уже бывал на четырех травоносных планетах. Есть, наверное, и другие, где трава растет.
        — Да, вероятно.  — Его превосходительство осмотрелся вокруг с хозяйственной гордостью.  — Похоже, там кто-то пашет землю. Маленький двигатель, два широких колеса. Неужели они такие отсталые?  — Он потер пару подбородков.  — Приведите его сюда. Побеседуем, выясним, с чего лучше начинать.
        — Есть,  — Капитан Грейдер повернулся к полковнику Шелтону, командиру десанта: — Его превосходительство желает говорить с фермером,  — Он показал на далекую фигурку.
        — Вот тот фермер,  — сказал Шелтон майору Хейму.  — Его превосходительство требует фермера немедленно.
        — Доставить фермера сюда,  — приказал Хейм лейтенанту Дикону.  — Быстро.
        — Взять этого фермера,  — сказал Дикон старшему сержанту Бидворси.  — Да поживее. Его превосходительство ждет.
        Старший сержант, огромный краснолицый человек, поискал взглядом кого-нибудь рангом пониже, но вспомнил, что все низшие чины убирают сейчас корабль под запретом курить. Миссия, видимо, выпала ему.
        Бухая башмаками по полю и подбежав на расстояние окрика к указанному объекту, он, продемонстрировав образцовую строевую стойку, испустил казарменным басом вопль: «Эй ты, здорово!» — и призывно замахал руками.
        Фермер остановился, вытер пот со лба, оглянулся. По его поведению было похоже, что громада крейсера для него не более чем мираж. Бидворси опять замахал, делая весьма повелительные жесты. Фермер спокойно помахал в ответ и продолжал пахать.
        Бидворси выругался и подошел поближе. Теперь ему было хорошо видно обветренное лицо фермера и его густые брови.
        — Здорово!
        Снова остановив плуг, фермер оперся на него, ковыряя в зубах.
        Осененный мыслью, что за последние три века старый земной язык мог уступить место какому-нибудь местному наречию, сержант спросил:
        — Ты меня понимаешь?
        — А может один человек понять другого?  — осведомился фермер на чистейшем земном языке и повернулся, чтобы продолжать работу.
        Бидворси несколько растерялся, но, придя в себя, торопливо сообщил:
        — Его превосходительство имперский посол желает говорить с тобой.
        — Ну?  — Фермер окинул его задумчивым взглядом.  — А чем это он превосходен?
        — Он особа значительной важности,  — заявил Бидворси, который никак не мог решить, издевается ли этот тип над ним или был тем, что принято называть «характером».
        — Значительной важности,  — повторил фермер, переводя взор на горизонт. Он, видимо, пытался понять смысл, вкладываемый чужаком в эти слова. Подумав немного, он спросил: — Что случится с твоим родным миром, когда эта особа умрет?
        — Ничего,  — признал Бидворси.
        — Все будет идти как прежде?
        — Конечно.
        — В таком случае,  — заявил фермер решительно,  — нечего его считать важной особой.  — С этими словами моторчик загудел, колеса закрутились, и плуг начал пахать.
        Вонзая ногти в ладони, Бидворси с полминуты вбирал в себя кислород, прежде чем сумел выдавить хрипло:
        — Я не могу вернуться к его превосходительству без ответа.
        — Да ну?  — Голос фермера звучал недоверчиво.  — Что же тебя держит?  — Потом, заметив опасное увеличение интенсивности окраски лица Бидворси, добавил сочувственно: — Ну ладно, передай ему, что я сказал.  — Он запнулся и добавил: — Благослови тебя боже и прощай!
        Старший сержант Бидворси, мощный человек весом в двести двадцать фунтов, носился по космосу уже два десятка лет и ничего не боялся. В жизни на его голове и волосок не дрогнул, но сейчас, когда он вернулся к кораблю, его била дрожь.
        Его превосходительство уставился на Бидворси холодным взором и требовательно спросил:
        — Итак?
        — Не идет.  — У Бидворси на лбу жилы выступили.  — Его бы в мою роту, сэр, на пару месяцев. Я б его так обтесал, что он скакал бы галопом.
        — Я в этом не сомневаюсь, старший сержант,  — утешил его превосходительство. И шепнул полковнику Шелтону: — Он хороший парень, но не дипломат. Слишком резок и голосом груб. Идите лучше вы сами и приведите этого фермера. Не сидеть же нам вечно и ждать, пока найдем, с чего начать.
        — Есть, ваше превосходительство.  — Полковник Шелтон двинулся через поле и поравнялся с плугом. Любезно улыбаясь, он сказал: — Доброе утро, дорогой мой.
        Остановив плуг, фермер вздохнул, как бы покоряясь судьбе, которая иногда приносит и неприятные моменты, и повернулся к пришельцу. Глаза его были темно-карими, почти черными.
        — А чем это я вам дорог?  — поинтересовался он.
        — Это просто выражение такое,  — объяснил Шелтон. Теперь он понял, в чем дело. Повезло Бидворси, наткнулся на раздражительного типа. Вот и сцепились. Шелтон продолжал: — Я просто старался быть вежливым.
        — Что ж,  — рассудительно заметил фермер.  — Я думаю, что ради такого дела стоит постараться.
        Несколько порозовев, Шелтон решительно продолжал:
        — Мне приказано просить вас почтить своим присутствием наш корабль.
        — Думаете, на корабле будут почтены моим присутствием?
        — Я уверен в этом,  — ответил Шелтон.
        — Врете,  — сказал фермер.
        Побагровев, полковник Шелтон отрезал:
        — Я никому не позволю называть меня лжецом.
        — Только что позволили,  — отметил его собеседник.
        Пропустив это мимо ушей, Шелтон продолжал настаивать:
        — Пойдете вы на корабль или нет?
        — Нет.
        — Почему?
        — Зассд,  — сказал фермер.
        — Что?!
        — Зассд,  — повторил фермер.
        От этого словечка попахивало чем-то оскорбительным.
        Полковник Шелтон отправился обратно.
        — Строит кого-то из себя,  — сказал он послу.  — Все, чего я добился в конце концов, было «зассд», что бы оно ни значило.
        — Местный жаргон,  — вмешался капитан Грейдер,  — за три-четыре столетия развивается со страшной силой. Видывал я парочку планет, где жаргон так распространился, что практически приходилось учить новый язык.
        — Вашу речь он понимал?  — спросил посол, глядя на полковника.
        — Так точно, ваше превосходительство. И сам говорил чисто. Но никак не соглашался прекратить пахать,  — Подумав немного, он добавил: — Если бы решение вопроса предоставили на мое усмотрение, я бы его доставил сюда силой под вооруженным конвоем.
        — Чем, конечно, поощрили бы его дать ценную информацию,  — прокомментировал посол с нескрываемым сарказмом. Он погладил себя по животу, расправил пиджак, взглянул на свои начищенные туфли,  — Ничего не остается, кроме как пойти самому с ним побеседовать.
        Полковник Шелтон был шокирован:
        — Ваше превосходительство, но вам не следует этого делать!
        — Почему не следует?
        — Идти самому не подобает вашему званию!
        — Я отдаю себе в этом отчет,  — сухо ответил посол.  — Вы можете предложить что-либо другое?
        — Мы можем выслать поисковую группу найти кого-нибудь посговорчивее.
        — И потолковее,  — высказался капитан Грейдер.  — От этого деревенского лапотника мы все равно много не узнаем. Я сомневаюсь, известна ли ему хоть толика сведений, которые нам нужны.
        — Хорошо.  — Его превосходительство оставил мысль об экспедиции собственными силами.  — Организуйте группу и давайте наконец добьемся каких-нибудь результатов.
        — Поисковая группа,  — сказал полковник Шелтон майору Хейму.  — Выделить немедленно.
        — Назначить поисковую группу,  — приказал Хейм лейтенанту Дикону.  — Сейчас же.
        — Поисковую группу вперед, старший сержант,  — распорядился Дикон.
        Бидворси подошел к кораблю, вскарабкался по трапу, сунул голову в люк и прорычал:
        — Отделение сержанта Глида, на выход, да поживей!
        Он с подозрением принюхался и пролез дальше в люк. Голос его набрал еще несколько децибел:
        — Кто курил? Клянусь Черным Мешком, если поймаю…
        С поля доносились звук работающего двигателя и шуршание толстых шин. Рявкнула команда — две шеренги по восемь человек развернулись и зашагали по направлению к носу корабля. Солдаты ступали в ногу, бренчала амуниция, и сверкало на пряжках оранжевое солнце.
        Сержанту Глиду не пришлось вести своих людей далеко. Промаршировав ярдов сто, он заметил справа от себя идущего через поле человека. Не обращая абсолютно никакого внимания на корабль, тот шел к фермеру, продолжавшему пахать.
        — Отделение, напра-во!  — завопил Глид. Дав своим людям обойти путника, он скомандовал им: — Кругом!  — сопровождая команду выразительным жестом.
        Ускорив шаг, отделение разомкнуло строй, образуя две шеренги, марширующие по обеим сторонам одинокого пешехода. Игнорируя этот неожиданный эскорт, пешеход продолжал идти своей дорогой, убежденный, видимо, в том, что все происходящее не более чем мираж.
        — Нале-во!  — заорал Глид, пытаясь направить всю эту компанию в сторону посла.
        Молниеносно выполнив команду, двойная шеренга развернулась налево, демонстрируя образцовый воинский маневр. Одно лишь нарушило его безупречность: человек посредине продолжал идти своим путем и непринужденно проскользнул между четвертым и пятым номерами правой шеренги.
        Глида это расстроило, тем паче что за отсутствием другого приказа отделение продолжало маршировать по направлению к послу. На глазах его превосходительства происходила недостойная армии сцена: конвой тупо чеканил шаг в одну сторону, а пленник беззаботно шел себе в другую. У полковника Шелтона найдется много чего сказать по этому поводу, а если он что и упустит, то Бидворси припомнит уж наверняка.
        — Отделение!  — завопил Глид, негодующе тыча пальцем в сторону беглеца, причем все уставные команды мгновенно выскочили из его головы.  — Взять этого хмыря!
        Разомкнув строй, солдаты окружили путника так плотно, что он не мог двигаться дальше. Поэтому он застыл на месте.
        Глид подошел к нему и сказал, несколько запыхавшись:
        — Слушай, с тобой всего-навсего хочет поговорить наш посол.
        Абориген ничего не ответил, лишь уставился на него мягкими голубыми глазами. Тип он был весьма забавный, давно небритый, рыжие баки, окаймлявшие лицо, торчали во все стороны. И вообще он был похож на подсолнух.
        — Пойдешь ты к его превосходительству?  — стоял на своем Глид.
        — He-а.  — Туземец кивнул в сторону фермера.  — Я иду поговорить с Заком.
        — Сначала с послом,  — твердо ответил Глид.  — Он — фигура.
        — Я в этом не сомневаюсь,  — заметил «подсолнух».
        — Ты у нас большой умник, да?  — сказал Глид, состроив отвратительную физиономию и приблизив ее к лицу собеседника.  — А ну, ребята, тащи его. Мы ему покажем.
        «Большой умник» сел на землю. Сделал он это очень основательно, приняв вид статуи, прикованной к этому месту на веки вечные. Рыжие баки, правда, особого благородства ситуации не придавали. Но сержанту Глиду иметь дело с такими сидунами было не впервой. С той только разницей, что этот был абсолютно трезв.
        — Поднять его и нести,  — приказал Глид.
        Солдаты подняли его и понесли, ногами вперед, баками назад.
        Не сопротивляясь и расслабившись, абориген повис в их руках мертвым грузом. В такой неблаговидной позе он и предстал перед послом.
        Как только его поставили на ноги, он сразу же устремился в сторону Зака.
        — Задержать его, чтоб вас…  — заорал Глид.
        Солдаты скрутили туземца. Его превосходительство оглядел аборигена с хорошо воспитанным умением скрывать неудовольствие, деликатно кашлянул и заговорил:
        — Я искренне сожалею, что вам пришлось прибыть ко мне подобным образом.
        — В таком случае,  — предложил пленник,  — вы могли бы избежать душевной муки, просто не позволив этому произойти.
        — Другого выхода не было. Нам надо как-то установить контакт.
        — Не понимаю,  — ответили «рыжие баки»,  — почему именно сейчас?
        — Сейчас?  — Его превосходительство нахмурился от растерянности.  — При чем здесь это?
        — Так я об этом и спрашиваю.
        — Вы понимаете, о чем он говорит?  — обернулся посол к полковнику Шелтону.
        — Позвольте высказать предположение, ваше превосходительство. Я думаю, что он имеет в виду следующее: если мы оставили их без контактов с нами более чем на триста лет, то нет особой спешки в том, чтобы устанавливать контакт именно сегодня.  — Он обернулся к «подсолнуху» за подтверждением.
        Эта достойная личность подтвердила правильность его логики следующим образом:
        — Для недоумка вы соображаете не так уж плохо.
        Не говоря уже о Шелтоне, это было слишком для багровеющего поблизости Бидворси. Грудь его раздувалась, глаза извергали огонь, с командным металлом в голосе он рявкнул:
        — Не сметь проявлять непочтительность, обращаясь к старшим офицерам!
        Мягкие голубые глаза пленника обратились на него в детском изумлении, медленно изучая с головы до ног. Потом они вернулись к послу.
        — Что это за нелепая личность?
        Нетерпеливо отмахнувшись от вопроса, посол сказал:
        — Послушайте, в наши намерения не входит беспокоить вас из чистого своенравия, как вы, кажется, склонны думать. Никто не намерен задерживать вас более чем необходимо. Все мы…
        Подергивая себя за бородку, что придавало его поведению особое нахальство, туземец перебил посла:
        — А решать, что необходимо, будете, разумеется, вы?
        — Напротив, решение будет предоставлено вам,  — ответил посол, демонстрируя достойное восхищения самообладание.  — Все, что от вас требуется,  — это сказать…
        — В таком случае я уже решил,  — опять перебил его пленник и попытался сбросить с себя руки конвоиров.  — Дайте мне наконец пойти поговорить с Заком.
        — Все, что от вас требуется,  — стоял на своем посол,  — это сказать нам, где мы можем найти представителя местной администрации, который нас свяжет с центральным правительством,  — Слова эти сопровождались строгим начальственным взглядом.  — Ну, например, укажите, где находится ближайший полицейский участок.
        — Зассд,  — ответил туземец.
        — Сам зассд,  — ответил посол, терпение которого начало иссякать.
        — Именно этого я и добиваюсь,  — загадочно заверил его пленник.  — Только вы мне все время мешаете.
        — Если можно внести предложение, ваше превосходительство,  — вмешался полковник Шелтон,  — позвольте мне…
        — Никаких предложений мне не требуется, и я вам не позволю,  — неожиданно грубо ответил посол.  — Хватит с меня этого шутовства. Мы, наверное, приземлились в зоне для умалишенных, нужно это понять и без задержки покинуть ее.
        — Вот теперь вы говорите дело,  — одобрили «рыжие баки».  — И чем дальше уберетесь, тем лучше.
        — Я отнюдь не намерен покидать планету, если именно такая мысль пришла в вашу неразумную голову,  — с глубоким сарказмом заверил его посол. Он по-хозяйски топнул ногой.  — Эта планета — часть нашей Империи. И как таковая она будет зарегистрирована, изучена и реорганизована. Корабль лишь переместится в другой район, где люди лучше соображают.  — Он сделал жест конвоирам,  — Отпустите его. Он, без сомнения, спешит одолжить у кого-нибудь бритву.
        Туземец, не сказав ни слова, сразу же направился к фермеру, как будто был намагниченной стрелкой компаса, непреодолимо притягиваемой к Заку. На лицах наблюдавших за ним Глида и Бидворси вырисовались отвращение и разочарование.
        — Немедленно готовить корабль к перелету,  — приказал посол капитану Грейдеру.  — Сядем у какого-нибудь приличного городка, а не в глуши, где эта деревенщина принимает пришельцев из космоса за цыганский табор.
        С важным видом он поднялся по трапу. За ним капитан Грейдер, за ним полковник Шелтон, за ним в должном порядке все остальные чины. Последними поднялись люди сержанта Глида.
        Убрали трап. Задраили люк. Несмотря на огромную массу, корабль взлетел без оглушительного шума и языков пламени.
        Тишину нарушали лишь звук работающего плуга и голоса двух человек, разговаривающих подле него. Ни один из них не удосужился даже повернуться, чтобы проводить корабль взглядом.
        — Семь фунтов первосортного табака — это очень много за ящик бренди,  — протестовали «рыжие баки».
        — За мой бренди это еще мало,  — отвечал Зак.
        На этот раз корабль приземлился на широкой равнине в миле севернее городка, населенного на первый взгляд двенадцатью-пятнадцатью тысячами жителей. Капитан Грейдер предпочел бы перед посадкой произвести обстоятельную разведку с низких высот, но тяжелым космическим крейсером не сманеврируешь, как атмосферной посудиной. На таком расстоянии от поверхности корабль может пойти или на взлет, или на посадку, и ничего более.
        Так что Грейдер прицелил свое судно в лучшее место для посадки, которое он мог выбрать в считанные секунды. Спустили трап и в прежнем порядке повторили церемонию высадки.
        Его превосходительство бросил на городок оценивающий взгляд, дал окружающим отметить свое разочарование и сообщил:
        — Что-то здесь не то. Вот город. Мы на виду у всех, и корабль торчит как стальная гора. Не менее тысячи людей видели, как мы идем на посадку, даже если остальные в это время занимались спиритизмом за опушенными шторами или дулись в карты в подвалах. И что же, взволнованы они?
        — Похоже, нет,  — признал полковник Шелтон.
        — Я не спрашивал вас. Я указывал вам. Они не взволнованы. Они не удивлены. Им просто-напросто даже неинтересно. Да что же с ними такое?
        — Должно быть, им не хватает любопытства,  — предположил Шелтон.
        — Может быть. А может, они просто боятся, Или все они чокнутые. Не одна планета была колонизирована всякими чудаками, которые искали свободы для своих чудачеств. Ежели психов триста лет никто не одергивает, то их отклонения превращаются в норму. Это да соответствующее воспитание из поколения в поколение могут создать весьма странных типов. Но мы их вылечим!
        — Разумеется, ваше превосходительство, конечно.
        Посол указал на юго-восток:
        — Я вижу там дорогу. Она кажется широкой и хорошо мощенной. Послать туда поисковую группу. Если они не приведут никого, кто желал бы побеседовать, мы немного подождем и пошлем в город батальон.
        — Группу,  — повторил полковник Шелтон майору Хейму.
        — Вызвать поисковую группу,  — приказал Хейм лейтенанту Дикону.
        — Выслать их опять, старший сержант,  — сказал Дикон.
        Бидворси выкликнул Глида и его людей, показал направление, обложил их парой выражений и приказал отправляться.
        Глид маршировал во главе колонны. До дороги было не больше полумили, она углом выгибалась к городу. Левая шеренга, которой хорошо были видны городские окраины, жадно их рассматривала.
        Объект появился, как только они дошли до шоссе. Он довольно быстро передвигался со стороны города на конструкции, отдаленно напоминающей мотоцикл. Два больших резиновых колеса приводились в действие чем-то вроде вентилятора в клетке. Глид расставил своих людей поперек шоссе.
        Приближавшаяся машина вдруг испустила резкий, пронзительный звук, смутно напоминающий голос Бидворси при виде нечищенных сапог.
        — Стоять по местам!  — скомандовал Глид.  — Кто сойдет с места — шкуру спущу.
        Опять резкий сигнал. Никто не шелохнулся. Машина замедлила ход, подползла ближе и остановилась. Вентилятор продолжал вращаться на малых оборотах, можно было различить издающие тихое шипение лопасти.
        — В чем дело?  — осведомился водитель. Он был худ, лет за тридцать, носил в носу золотое кольцо, а волосы его были заплетены в косичку.
        При виде его Глид заморгал от изумления, но все же собрался с силами, ткнул пальцем в сторону стальной горы и сказал:
        — Корабль из космоса!
        — Ну и что я, по-вашему, должен теперь делать?
        — Сотрудничать,  — ответил Глад, все еще ошарашенный косой. Ничего похожего ему раньше встречать не приходилось. И ее хозяин отнюдь не выглядел женоподобно. Скорее наоборот, коса придавала его лицу свирепое выражение.
        — Сотрудничать, стало быть,  — размышлял вслух туземец.  — Что ж, красивое слово. И вам, разумеется, известно, что оно означает?
        — Я не остолоп.
        — Точная степень вашего идиотизма не является предметом обсуждения в настоящий момент,  — ответил туземец. Кольцо в его носу чуть покачивалось, когда он говорил.  — Сейчас предметом обсуждения является «сотрудничество». Сдается мне, вы сами всегда готовы сотрудничать?
        — А то как же,  — заверил его Глид.  — И все другие тоже, если не хотят неприятностей.
        — Давайте не будем уклоняться от темы, ладно?  — Туземец прибавил вентилятору оборотов, потом снова замедлил его вращение.  — Вам отдают приказы, и вы их выполняете?
        — Конечно. Мне так всыплют, если…
        — Это и есть то, что вы именуете «сотрудничеством»?  — перебил Глида собеседник. Он пожал плечами и отрешенно вздохнул.  — Ну что ж, всегда приятно проверить историков. Книги ведь могли и ошибаться.  — Вентилятор завертелся вовсю, и машина двинулась вперед.  — Извините, пожалуйста.
        Переднее резиновое колесо врезалось в двух солдат, отбросив их в стороны без какого-либо ущерба для их здоровья. Машина с воем рванулась вперед по дороге.
        — Кретины чертовы!  — вопил Глид, пока его солдаты поднимались и отряхивались.  — Я вам приказал стоять по местам, как вы посмели его выпустить?
        — А что было делать, сержант?  — ответил один из них, бросив на Глида угрюмый взгляд.
        — Заткнись! Надо было держать оружие наизготовку и прострелить ему шину. Никуда бы он тогда не делся.
        — А вы нам не приказывали держать оружие наизготовку.
        — Да и вообще, ваше-то где?  — добавил кто-то из солдат.
        Глид круто развернулся и прорычал:
        — Кто это сказал?  — Его разгневанные глаза обшарили длинный ряд безразличных, пустых лиц. Найти виновного было невозможно.  — Ну ничего, всыплю я вам нарядов вне очереди,  — пообешал Глид.  — Я вам…
        — Старший сержант идет,  — предупредил один из солдат.
        Подошел Бидворси, окинул отделение холодным, презрительным взглядом.
        — Что здесь происходит?
        Изложив вкратце обстановку, Глид закончил угрюмо:
        — Он был похож на Чикасова, который владеет нефтяным колодцем.
        — Что такое «Чикасова»?  — потребовал объяснения Бидворси.
        — Я про них читал где-то еще пацаном,  — пояснил Глид, радуясь возможности блеснуть познаниями.  — Они носили длинные прически, одеяла и разъезжали в автомобилях, отделанных золотом.
        — Шиза какая-то,  — сказал Бидворси.  — Я плюнул на всю эту муру про волшебные ковры, когда мне было семь. К двенадцати я знал назубок баллистику, а к четырнадцати — тыловое обеспечение.  — Он громко фыркнул, окидывая собеседника ехидным взглядом.  — Некоторые страдают, правда, замедленным развитием.
        — Они действительно существовали,  — стоял на своем Глид.  — Они…
        — И феи тоже,  — отрезал Бидворси.  — Мне о них мамочка рассказывала. А мамочка была хорошей женщиной и не врала. По крайней мере, часто.  — Он сплюнул на дорогу.  — Не будь младенцем!  — И затем он окрысился на солдат: — Ну-ка, держать оружие как следует, если вы знаете, что это такое. Следующим, кто попадется, я лично займусь.
        Он присел на большой камень у дороги и вперил в город нетерпеливый взгляд. Глид примостился рядом, несколько задетый. Полчаса прошло без каких-либо событий.
        Один из солдат спросил:
        — Закурить можно, старший сержант?
        — Нет.
        Все смотрели на город, сохраняя мрачное молчание, облизывая губы и думая. Им было о чем подумать. Город, любой город, где живут люди, обладает многими привлекательными чертами, которых лишен космос: огнями компаний, свободой, смехом, всеми проявлениями жизни, по которым они изголодались.
        Наконец из пригорода выехал большой экипаж и направился в их сторону. Длинная машина, битком набитая людьми, катилась на двадцати колесах (по десять с каждой стороны) и издавала такой же вой, как ее маленькая предшественница, но вентиляторов не было видно.
        Когда она подошла ярдов на двести к заграждению на шоссе, из рупора, установленного под крышей, раздалось:
        — С дороги, с дороги!
        — Ага,  — с удовлетворением пробурчал Бидворси,  — целая орава катит к нам в руки. Или один из них заговорит, или я подам в отставку,  — Он встал со своего камня и приготовился действовать.
        — С дороги, с дороги!
        — Стрелять по шинам, если они попытаются прорваться,  — приказал Бидворси солдатам.
        Делать этого не пришлось. Экипаж замедлил ход и остановился в ярде от цепи, водитель высунулся из кабины, а пассажиры, наоборот, отвернулись от окон.
        Бидворси, решивший начать по-хорошему, подошел к водителю и сказал:
        — Доброе утро.
        — Чувство времени у вас ни к черту,  — заметил водитель. Нос у него был перебит, уши похожи на цветную капусту, а на липе прямо-таки светилась любовь к темпераментным шоссейным гонкам.  — Что бы вам не обзавестись часами?
        — Как?
        — Сейчас не утро. Сейчас поздний полдень.
        — Ну да, ну да,  — согласился Бидворси, выдавливая кривую улыбку.  — Добрый день.
        — Я-то в этом не уверен,  — хмыкнул водитель, ковыряя в зубах.  — Еще одним днем ближе к могиле.
        — Может, оно и так,  — согласился Бидворси, ничуть не задетый этим пессимизмом.  — Но у меня других забот хватает, и я…
        — Да, не стоит беспокоиться ни о прошедшем, ни о настоящем,  — посоветовал водитель,  — Впереди еще большие заботы.
        — Да, наверное,  — ответил Бидворси, чувствуя, что сейчас не время и не место для обсуждения теневых сторон бытия.  — Но я предпочитаю решать свои проблемы в угодное мне время и угодным мне образом.
        — Ни про одного человека нельзя сказать, что его проблемы — это только его проблемы. И время и методы тоже,  — заявил этот боксерского вида оракул.  — Разве не так?
        — Я не знаю, да и наплевать мне,  — ответил Бидворси, выдержка которого убывала по мере того, как поднималось давление. Он помнил, что за ним наблюдают Глид и солдаты. Наблюдают, слушают и, вполне возможно, посмеиваются над ним про себя. Да и пассажиры тоже.
        — Я думаю, ты тянешь резину специально, чтобы меня задержать. Не выйдет. Посол ждет…
        — И мы тоже,  — подчеркнуто ответил водитель.
        — Посол желает говорить с вами,  — продолжал Бидворси,  — и он будет говорить с вами!
        — Я был бы последним человеком, если не дал бы ему говорить. У нас здесь свобода слова. Пусть выйдет и скажет, что хочет, чтобы мы могли наконец ехать по своим делам.
        — Ты,  — сообщил Бидворси,  — пойдешь к нему. И вся твоя компания,  — он показал на пассажиров,  — тоже.
        — Только не я,  — сказал высунувшийся из бокового окна толстяк в очках с толстыми стеклами, за которыми его глаза были похожи на яйца всмятку. Более того, голову его украшала высокая шляпа в красную и белую полоску.
        — И не я,  — поддержал его водитель.
        — Хорошо.  — В голосе Бидворси прозвучала угроза...  — Только попробуй сдвинуть с места свою птичью клетку, мы тебе сразу шины в клочья разделаем. Вылезай из машины!
        — Вот еще! Мне и здесь уютно. А вы попробуйте меня вытащить.
        Бидворси сделал знак шести солдатам, стоящим возле него.
        — Слышали, что он сказал? А ну тащи его наружу!
        Распахнув дверь кабины, они вцепились в водителя. Он и не пытался сопротивляться. Схватив его, они дернули все разом и наполовину вытащили податливое тело из кабины. Дальше вытянуть они не могли.
        — Давай, давай!  — понукал нетерпеливо Бидворси.  — Покажем ему, что к чему. Не прирос же он там.
        Один из солдат перелез через тело, разглядел кабину и сказал:
        — Почти что.
        — То есть как?
        — Он прикован к рулевой колонке.
        — Что? А ну дай посмотреть.
        Нога водителя была прикована к рулевой колонке цепочкой и маленьким, но тяжелым и замысловатым замком.
        — Где ключ?
        — А ты меня обыщи,  — заржал водитель.
        Но обыск оказался тщетным. Ключа не было.
        — У кого ключ?
        — Зассд.
        — Сунуть его обратно в кабину,  — приказал, свирепея, Бидворси.  — Возьмем пассажиров. Что один болван, что другой, какая разница!  — Он подошел к дверям и рывком распахнул их.  — Вылезать, и живо!
        Никто даже не пошевельнулся. Все молча изучали его, и выражения их лиц отнюдь не были ободряющими. Толстяк в полосатой шляпе уставился на него сардонически. Бидворси решил, что толстяк совсем не в его вкусе и что курс строгой армейской муштры мог бы помочь ему сохранить фигуру.
        — Либо выйдете,  — предложил Бидворси пассажирам,  — либо поползете. Как вам больше нравится. Решайте сами.
        — Если ты не можешь шевелить мозгами, то, по крайней мере, шевели глазами,  — посоветовал толстяк. Он изменил позу, и это движение сопровождалось звяканьем металла.
        Бидворси просунул голову в дверь. Потом залез в машину, прошел по салону и оглядел каждого пассажира. Когда он вышел обратно и заговорил с сержантом Глидом, багровая окраска его лица сменилась темно-серой.
        — Они все прикованы. Все до одного.  — Он посмотрел на водителя.  — Что это за гениальная мысль всех приковать?
        — Зассд,  — беззаботно ответил водитель.
        — У кого ключи?
        — Зассд.
        Глубоко вздохнув, Бидворси сказал, ни к кому не обращаясь:
        — Пока этот болван сидит на водительском месте, мы не сможем подогнать машину к кораблю. Нужно найти ключи или достать инструменты и расковать их.
        — Или сделать нам ручкой и пойти принять таблетку,  — предложил водитель.
        — Молчать! Даже если я застряну здесь на следующий миллион лет, я тебе…
        — Полковник идет,  — буркнул Глид, дергая Бидворси за рукав.
        Подошедший полковник Шелтон медленно и церемонно прошествовал вокруг экипажа, изучая его конструкцию и пассажиров. Вид полосатой шляпы заставил его вздрогнуть. Потом он подошел к своим разъяренным подчиненным.
        — В чем дело на этот раз, старший сержант?
        — Опять психи, сэр. Порют чушь, говорят «зассд» и знать не хотят его превосходительство. Выходить отказываются, а вытащить мы их не можем, потому что каждый прикован к креслу.
        — Прикован?  — Брови Шелтона поползли вверх.  — За что?
        — Не могу знать, сэр. Прикованы, как каторжники при транспортировке в тюрьму, и…
        Шелтон отошел, не дослушав до конца. Осмотрев все сам, он вернулся обратно.
        — Может быть, вы и правы, старший сержант. Но я не думаю, что это преступники.
        — Нет, сэр.
        — Нет.  — Шелтон многозначительно посмотрел на красочный головной убор толстяка.  — Они больше похожи на группу чокнутых, которых везут в дурдом. Спрошу-ка я водителя.
        Подойдя к кабине, он сказал:
        — Не будете ли вы против объяснить мне, куда вы едете?
        — Да,  — сухо ответил водитель.
        — Итак, куда же?
        — Слушайте,  — сказал водитель,  — мы с вами на одном языке говорим?
        — Что?
        — Вы спросили, не буду ли я против, и я сказал «да». Я очень даже против.
        — Вы отказываетесь говорить?
        — Ты делаешь успехи, сынок.
        — Сынок?  — вмешался Бидворси, дрожа от возмущения,  — Да ты понимаешь, что говоришь с полковником?
        — Предоставьте это мне,  — успокоил старшего сержанта Шелтон. Взгляд его был холоден, когда он вновь посмотрел на водителя,  — Следуйте дальше. Я сожалею, что мы задержали вас.
        — Пусть это вас не беспокоит,  — ответил водитель преувеличенно вежливо.  — Когда-нибудь и я вам тем же отплачу.
        С этим загадочным ответом он тронул машину с места. Солдаты расступились. Вой двигателей достиг верхней ноты, машина рванулась и исчезла вдали.
        — Клянусь Черным Мешком,  — выругался Бидворси, уставившись ей вслед,  — на этой планете больше разгильдяев, отвыкших от дисциплины, чем на…
        — Успокойтесь, старший сержант,  — посоветовал Шелтон.  — Я чувствую то же, что и вы, но забочусь о своих артериях. Даже если они раздуются, как морские водоросли, это вряд ли облегчит решение наших проблем.
        — Должно быть, так, сэр, но…
        — Мы столкнулись здесь с чем-то очень странным,  — продолжал Шелтон.  — И мы должны выяснить, с чем именно и что будет лучшим способом действий. Видимо, нужна новая тактика. Пока что мы ничего не добились, высылая поисковую группу. Только время зря теряем. Придется изыскать другой, более эффективный метод установления контакта с власть предержащими. Прикажите своим людям возвращаться на корабль, старший сержант.
        — Есть, сэр.  — Бидворси отдал честь, круто повернулся, щелкнул каблуками и открыл свою пещероподобную пасть:
        — Отделение, напра-во!


        Совещание затянулось на всю ночь до следующего утра. За эти наполненные спорами часы по шоссе проследовало много различных экипажей, в основном колесных, но ни один водитель не остановился, чтобы посмотреть на гигантский корабль, никто не подошел к нему, чтобы перекинуться с командой парочкой приветственных слов. Странные обитатели этого мира страдали, казалось, какой-то особой формой умственной слепоты: ничего не видели, пока вещь не совали им прямо под нос, но и тогда рассматривали ее искоса.
        Пассажирами одного из грузовиков, промчавшихся мимо корабля ранним утром, были девушки в цветастых косынках. Девушки пели что-то вроде: «Поцелуй меня на прощанье, дорогой». С полдюжины солдат завопили, замахали и засвистали. Все зря. Пение не прервалось ни на секунду, и ни одна даже не подумала помахать в ответ.
        Зато Бидворси, к еще большему унынию любвеобильных рядовых, показался из люка и рявкнул:
        — Если вам, козлы вы этакие, энергию девать некуда, я для вас работенку сыщу. Да погрязнее.
        И окинул всех по очереди уничтожающим взглядом, прежде чем убраться.
        За подковообразным столом в навигаторской командный состав продолжал обсуждение обстановки. По большей части присутствующие подчеркнуто настоятельно повторяли, что уже говорили не раз, так как ничего нового сказать не могли.
        — Вы уверены,  — спросил посол капитана Грейдера,  — что никто не посещал эту планету с тех пор, как триста лет назад на нее высадились поселенцы?
        — Абсолютно уверен, ваше превосходительство. Любой такой рейс был бы зафиксирован.
        — Если это был рейс земного корабля. Но ведь могли быть и другие. Меня не оставляет впечатление, что в истории этой планеты было что-то неприятное, связанное с пришельцами из космоса. Ее жители страдают аллергией к космическим кораблям. То ли их пытались оккупировать, то ли им пришлось отбиваться от налета космических пиратов. А может быть, они стали жертвой шайки мошенников торговцев.
        — Абсолютно исключено, ваше превосходительство,  — заявил Грейдер.  — Эмиграция распространилась на такое огромное количество миров, что и по сей день каждый из них недонаселен, только одну сотую из них можно считать развитыми, и ни на одном не научились еще строить космические корабли, даже самые элементарные. На некоторых планетах хотя и помнят, как их строят, но не обладают технической базой для строительства.
        — Ну да, и я так всегда считал.
        — Частных кораблей подобного радиуса действия просто не существует,  — заверил Грейдер.  — И космических пиратов тоже. По нынешним ценам кандидат в пираты должен быть миллиардером, чтобы обзавестись кораблем с двигателем Блидера.
        — Тогда,  — сказал посол веско,  — нам придется вернуться к моей первоначальной теории, что из-за каких-то особых условий этой планеты и из-за специфичных форм воспитания все ее население свихнулось.
        — Многое подтверждает это,  — вставил полковник Шелтон.  — Видели бы вы пассажиров в экипаже, который мы остановили на дороге. Один — типичный гробовщик, да еще в разных туфлях: коричневой и желтой. Другой — этакий пижон с лунообразной физиономией, в шляпе прямо как с вывески парикмахерской, да еще и полосатой к тому же. Ему только соломинки для мыльных пузырей не хватало, да и ту, наверное, дадут, когда доставят на место.
        — А куда именно?
        — Не могу знать, ваше превосходительство. Все они отказывались отвечать.
        Окинув полковника ироническим взглядом, посол заметил:
        — Это, безусловно, ценный вклад в информацию, которой мы располагаем. Мы обогащены сообщением, что неизвестный индивидуум, возможно, получит в подарок бесполезный предмет неизвестно для чего, когда этот индивидуум будет доставлен неизвестно куда.
        Шелтон сник, искренне сожалея о том, что вообще повстречался с тем импозантным толстяком.
        — Есть же у них где-то столица, центр, резиденция правительства,  — утвердительно заявил посол.  — Чтобы принять управление планетой на себя и реорганизовать ее на нужный лад, мы должны этот центр найти. Столица должна быть большой. Маленькое заштатное поселение никогда не сделают столицей. У столицы всегда есть какие-то внешние признаки, придающие ей значимость. С воздуха ее будет легко заметить. Следует приступить к ее поискам, именно с этого вообще и следовало начинать. На других планетах найти столицу никогда не было проблемой. В чем же дело сейчас?
        — Извольте взглянуть сами, ваше превосходительство,  — Капитан Грейдер разложил на столе фотографии.  — Это снимки обоих полушарий, сделанные при подходе к планете. Ни на одном не видно ничего похожего на большой город. Не видно даже ни одного городка, хотя бы чем-то отличающегося от других или чуть большего, чем другие.
        — Не очень-то я верю снимкам, особенно сделанным с большого расстояния. Невооруженным глазом увидишь больше. У нас на борту четыре шлюпки, с которых можно прочесать всю планету от полюса до полюса. Почему бы не воспользоваться ими?
        — Потому, ваше превосходительство, что они не предназначены для подобных целей.
        — Какое это имеет значение?
        Грейдер терпеливо ответил:
        — Наши ракетные шлюпки старого образца, предназначены для запуска с борта корабля в космосе и развивают скорость до сорока тысяч миль в час. Произвести толковый обзор планеты можно только со скоростью не выше четырехсот миль в час. Попытка маневрировать шлюпками с такой малой скоростью приведет к неэкономному расходу горючего, порче дюз и неминуемой катастрофе.
        — В таком случае на блидеровских кораблях давно пора иметь блидеровские шлюпки.
        — Полностью с вами согласен, ваше превосходительство, но самая маленькая модель двигателя Блидера превышает триста тонн, для шлюпки это слишком много.  — Грейдер собрал фотографии и положил их обратно в ящик.  — Что нам действительно нужно, так это древний аэроплан с пропеллером. Он обладал преимуществом, которого мы лишены: мог медленно летать.
        — Вы бы еще по велосипеду затосковали,  — фыркнул посол за неимением лучшего аргумента.
        — Велосипед как раз у нас есть,  — доложил Грейдер.  — У десятого инженера Гаррисона.
        — И он привез его с собой?
        — Он его повсюду с собой таскает. Поговаривают, что он даже спит с ним.
        — Космонавт на велосипеде?  — Посол громко высморкался,  — Я полагаю, он получает наслаждение от чувства огромной скорости, развиваемой этим видом транспорта, приходит в экстаз от гонки через космос.
        — Не могу знать, ваше превосходительство.
        — Вызвать сюда этого Гаррисона. Пошлем психа ловить психов.
        Грейдер моргнул, подошел к микрофону и объявил:
        — Десятому инженеру Гаррисону немедленно прибыть в навигаторскую.
        Гаррисон прибыл через десять минут. Ему пришлось прошагать почти три четверти мили от двигателя. Это был худой человечек с темными обезьяньими глазками и с такими ушами, что при попутном ветре ему можно было не жать на педали. Посол изучал его с любопытством зоолога, увидевшего розового жирафа.
        — Мне стало известно, что вы обладаете велосипедом.
        Гаррисон ответил осторожно:
        — Сэр, в инструкциях не сказано ничего, что…
        — К чертям инструкции,  — сделал нетерпеливый жест посол.  — Мы оказались в идиотской ситуации, и выпутываться из нее придется по-идиотски.
        — Так точно, сэр.
        — Поэтому я хочу дать вам поручение. Поезжайте в город на своем велосипеде, найдите мэра, шерифа, самую большую шишку, или верховное ничтожество, или кто там у них есть. И передайте ему мое официальное приглашение на ужин. Ему и всем официальным лицам, которых он сочтет нужным с собой привести. С женами, разумеется.
        — Слушаюсь, сэр.
        — Партикулярное платье,  — добавил посол.
        Гаррисон выставил вперед одно ухо, опустил другое и сказал:
        — Прошу прощения, сэр?
        — Могут одеваться, как хотят.
        — Понятно, сэр. Мне можно отправляться прямо сейчас, сэр?
        — Немедленно. Возвращайтесь как можно скорее и доставьте мне ответ.
        Неуклюже откозыряв, Гаррисон вышел. Его превосходительство удобно раскинулся в кресле, игнорируя взгляды присутствующих.
        — Только и всего.  — Посол вытянул из ящика длинную сигару и тщательно откусил кончик.  — Если мы не можем подобрать ключ к их головам, то подберем к желудкам.  — Он хитро сощурился.  — Капитан, проследите, чтобы выпивки было вдоволь. И покрепче. Венерианский коньяк или что-нибудь в этом роде. Час за обильным столом, и языки развяжутся. Мы их потом всю ночь остановить не сможем.  — Посол закурил сигару и с удовольствием затянулся.  — Старый испытанный дипломатический прием: незаметное обольщение путем набивания желудка. Всегда срабатывает безотказно, сами увидите.


        Энергично давя на педали, десятый инженер Гаррисон въехал на улицу, по обеим сторонам которой стояли маленькие дома, окруженные аккуратными садиками. Пухленькая, миловидная женщина подстригала в одном из них газон. Он подкатил к ней, вежливо прикоснувшись пальцами к пилотке.
        — Прошу прошения, мэм. Кто у вас в городе самый большой человек?
        Она обернулась, скользнула по нему взглядом и указала ножницами на юг.
        — Джефф Бэйнс. Первый поворот направо, второй налево. У него кулинарная лавка.
        — Спасибо.
        Он двинулся дальше. Первый поворот направо. Он объехал грузовик на резиновых колесах, стоящий у угла. Второй налево. Трое ребятишек тыкали в него пальцами, хрипло вопя, что заднее колесо его велосипеда вихляет. Он нашел лавку, прислонил велосипед педалью к обочине и похлопал его ободряюще, прежде чем войти и взглянуть на Джеффа.
        А посмотреть было на что. У Джеффа было четыре подбородка, шея объемом в двадцать два дюйма и выпирающее на пол-ярда брюхо. Простой смертный запросто мог нырнуть в одну штанину его брюк, не снимая при этом акваланга. Без сомнения, он действительно был самым большим человеком в городе.
        — Хочешь чего-нибудь?  — извлек Джефф вопрос откуда-то из глубины своей утробы.
        — Да не совсем.  — Десятый инженер Гаррисон окинул взглядом обильные запасы еды, и ему пришло в голову, что если ее всю к вечеру не раскупят, то вряд ли выкинут кошкам.  — Я ищу определенного человека.
        — Вот как. Я-то сам держусь обычно от таких подальше, но у каждого свой вкус.  — Джефф подергал толстую губу, собираясь с мыслями, а потом предложил: — Почему бы тебе не обратиться к Силу Вилкону на Дэйд-авеню? Он самый определенный из всех людей, которых я знаю.
        — Я не совсем это имел в виду. Я хотел сказать, что ищу человека особенного.
        — Так какого же рожна ты не скажешь прямо?  — Поразмыслив над новой проблемой, Джефф Бэйнс предложил: — По этой части годится Тод Грин. Ты его найдешь в обувной мастерской на углу. Он-то уж точно особенный. И еще какой!
        — Вы меня не понимаете,  — объяснил Гаррисон.  — Я охочусь за большой шишкой, чтобы пригласить его откушать.
        Усевшись на высокий табурет, со всех сторон которого его тело свисало не меньше чем на фут, Джефф Бэйнс окинул Гаррисона любопытным взглядом и сказал:
        — Что-то здесь не то. Во-первых, тебе придется не один год искать человека с шишкой, особенно если тебе обязательно нужна именно большая шишка. И какой смысл тратить на него об только из-за этого?
        — Тратить что?
        — По-моему, это само собой разумеется. Об нужно устраивать так, чтобы им гасить старый об. Разве нет?
        — Разве?  — Гаррисон даже не закрыл рот. Мозг его пытался разобраться в странном вопросе: как устраивать об?
        — Ты, стало быть, не знаешь?  — Джефф Бэйнс зевнул.  — Слушай, это на тебе что, униформа, что ли?
        — Да.
        — Самая что ни на есть настоящая униформа?
        — Конечно.
        — А,  — сказал Джефф.  — На этом-то я и купился: пришел ты один, сам по себе. Если бы вы приперлись целой оравой, да еще одинаково одетые, я бы сразу понял, что это униформа. Ведь в этом и есть смысл униформы, чтобы все были одинаковые» Так, что ли?
        — Должно быть, так,  — согласился Гаррисон, никогда раньше над этим не задумывавшийся.
        — Значит, ты с того корабля. Я мог бы и сразу догадаться, да что-то туго соображаю сегодня. Но никак уж не ожидал увидеть кого-нибудь из вас, шатающегося в одиночку на этой штуке с педалями. Это о чем-то говорит, разве нет?
        — Да,  — сказал Гаррисон, поглядывая в сторону велосипеда, проверяя, не увел ли его кто, пока хозяину заговаривают зубы. Машина была на месте.  — Это о чем-то говорит.
        — Ну ладно, выкладывай, зачем пришел.
        — Да я же все время пытаюсь объяснить. Меня послали, чтобы…
        — Послали?  — Глаза Джеффа полезли на лоб.  — Ты хочешь сказать, что ты действительно позволил кому-то послать себя?
        Гаррисон уставился на него:
        — Конечно. А почему нет?
        — Кажется, я наконец понял,  — сказал Джефф, и его обескураженное лицо мгновенно прояснилось.  — Ты меня просто сбил с толку своей странной манерой выражаться. Ты хочешь сказать, что имеешь об?
        В отчаянии Гаррисон спросил:
        — Да что это такое — об?
        — Он не знает,  — прокомментировал Джефф Бэйнс, вперив в потолок молитвенный взгляд.  — Он даже этого не знает!  — И отрешенно вздохнул.  — Ты случаем не голоден?
        — Скоро буду.
        — Лады. Я, конечно, мог бы тебе сказать, что такое об, но сделаю лучше. Я тебе покажу, что это такое.  — Джефф сполз с табурета и переместился к задней двери.  — Не знаю даже, с чего это я должен стараться и учить уму-разуму человека в униформе. Так, разве что от скуки. Иди за мной.
        Гаррисон покорно последовал за ним во двор. Джефф Бэйнс показал на груду ящиков:
        — Консервы.  — Потом показал на склад рядом.  — Вскрой ящики и сложи консервы в складе. Тару сложи во дворе. Хочешь — делай, хочешь — нет. На то и свобода, не так ли?
        Он потопал обратно в лавку.
        Предоставленный самому себе, Гаррисон почесал уши и задумался. Дело пахло каким-то розыгрышем. Кандидата Гаррисона искушали сдать экзамен на диплом сопляка. Но, с другой стороны, стоило посмотреть, в чем дело, и перенять трюк. И вообще, риск — благородное дело. Поэтому он сделал все, как было сказано. Через двадцать минут энергичного труда он вернулся в лавку.
        — Так вот,  — объяснил Бэйнс,  — ты сделал что-то для меня. Это значит, что ты на меня имеешь об. За то, что ты для меня сделал, я тебя благодарить не буду. Это ни к чему. Все, что я должен сделать, это погасить об.
        — Об?
        — Обязательство. Я тебе обязан. Но зачем тратиться на длинное слово, когда и короткого хватает? Обязательство — это об. Я с ним обхожусь таким путем: здесь через дом живет Сет Вор-бертон. Он мне должен с полдюжины обов. Так что я погашу об тебе и дам возможность один об погасить Сету следующим образом: пошлю тебя к нему, чтобы он тебя покормил.  — Джефф нацарапал что-то на клочке бумаги.  — Отдашь это Ворбертону.
        Гаррисон уставился на записку. Очень небрежным почерком там было написано: «Накорми этого обормота».
        Несколько ошарашенный, он выбрался за порог, остановился у велосипеда и перечитал записку. «Обормот»,  — гласила она. А на корабле подобное выражение многих бы привело в ярость. Но внимание Гаррисона привлекла витрина через дом от лавки Джеффа. Она ломилась от яств, а над ней висела вывеска из двух слов: «Харчевня Сета». Приняв (не без подстрекательства со стороны желудка) твердое решение, инженер вошел в харчевню, все еще сжимая записку в руке, как смертный приговор. С порога его встретил запах кушаний и звон посуды. Он подошел к мраморному столику, за которым сидела сероглазая брюнетка.
        — Вы не против?  — вежливо осведомился он, опускаясь в кресло.
        — Против чего?  — Ее взгляд обследовал уши Гаррисона, как будто они были чем-то особенным.  — Детей, собак, старости или прогулок под дождем?
        — Вы не против того, чтобы я здесь сидел?
        — Посмотрим, как мне это понравится. На то и свобода, не так ли?
        — Ну да,  — сказал Гаррисон,  — конечно.
        Пока он думал, что бы еще сказать, появился худенький человек в белой куртке и поставил перед ним тарелку с жареным цыпленком и гарниром из трех сортов неизвестных Гаррисону овощей. Содержимое тарелки привело его в изумление. Он и не помнил, когда в последний раз видел жареного цыпленка или когда ел овощи, кроме как в порошке.
        — В чем дело?  — спросил официант, не понявший, почему клиент уставился на тарелку пораженным взглядом.  — Не нравится?
        — Нравится.  — Гаррисон отдал ему записку.  — И еще как.
        Взглянув на нее, официант крикнул кому-то, почти невидимому в струях пара за стойкой:
        — Ты погасил Джеффу еще один.
        И разорвал бумажку в мелкие клочки.
        — Быстро это ты,  — прокомментировала брюнетка, кивая на полную тарелку.  — У кого-то об тебя накормить, и ты его сразу отоварил, так что все квиты. А мне придется за мой обед мыть посуду или погасить какой-нибудь об за Сета.
        — Я перетаскал груду ящиков с консервами.  — Гаррисон взял нож и вилку, чувствуя, как у него слюнки потекли. На корабле ножей и вилок не было: когда питаешься пилюлями и порошками, столовые приборы просто ни к чему.  — А здесь особого выбора нет? Ешь, что дают?
        — Есть, если имеешь об на Сета. Тогда он должен в лепешку для тебя разбиться. Так что, вместо того чтобы полагаться на судьбу, а потом жаловаться, сделал бы лучше что-нибудь для него.
        — Я не жалуюсь.
        — А это твое право. На то и свобода, не так ли?  — Девушка поразмыслила немножко, потом добавила: — Не так уж часто бывает, чтобы Сет мне был обязан. Но когда такое случается, я требую ананасного мороженого, и он летит на всех парах. А когда я ему обязана, бегать приходится мне.
        Ее серые глаза вдруг сузились от неожиданной догадки.
        — Ты слушаешь, как будто это все тебе в диковинку. Ты не здешний?
        Он кивнул, поскольку рот его был набит цыпленком. Прожевав, добавил:
        — Я с того корабля.
        — Ничего себе!  — На лице девушки сразу же появилось ледяное выражение.  — Антиганд! Кто бы мог подумать, ты же выглядишь почти по-человечески.
        — Всегда гордился этим сходством.  — Вместе с ощущением сытости к Гаррисону возвращалось чувство юмора.
        Снова подошел официант.
        — Что есть из питья?  — спросил Гаррисон.
        — Дис, двойной дис, шемак и кофе.
        — Кофе. Черный и большую чашку.
        — Шемак вкуснее,  — посоветовала брюнетка, когда официант отошел.  — Но с чего, собственно, я тебе буду подсказывать?
        Кофейная кружка была объемом в пинту. Поставив ее на стол, официант сказал:
        — Поскольку Сет погашает свой об, то выбирай сам, что тебе на десерт. Яблочный пирог, импик, тертые тарфельсуферы или канимелон в сиропе?
        — Ананасное мороженое.
        Официант моргнул, укоризненно посмотрел на брюнетку и пошел за мороженым.
        — Угощайтесь,  — подвинул Гаррисон тарелочку через стол.
        — Это твое.
        — Не могу даже пробовать.
        Он откусил еще кусок цыпленка, помешал ложечкой кофе и почувствовал себя в ладах со всем миром.
        — В меня больше не влезет. Давай угощайся, и черт с ней, с талией.
        — Нет.  — Девушка решительно отодвинула лакомство обратно.  — Если я его приму, то буду тебе обязана.
        — Ну и что с того?
        — Я не позволяю чужакам делать меня им обязанной.
        — Ну и правильно. Очень с твоей стороны разумно,  — одобрил Гаррисон.  — Чужаки часто бывают со странностями.
        Мороженое опять передвинулось на ее сторону стола.
        — Если ты полагаешь, что я на тебя буду иметь за это об, то ты можешь погасить его вполне пристойным образом. Все, что мне нужно,  — это некоторые сведения. Где мне найти самую важную птицу в городе?
        — Иди к Алеку Питерсу, он живет на десятой улице.  — С этими словами брюнетка запустила ложечку в тарелку.
        — Спасибо. А то я уже начал думать, что здесь все придурковатые.
        Гаррисон допил кофе и лениво откинулся на спинку кресла. Непривычная сытость обострила его мыслительный процесс, ибо через минуту лицо его затуманилось подозрением, и он спросил:
        — А у этого Питера что, птицеферма?
        — Конечно.  — Переведя с удовольствием дух, она отодвинула пустую тарелку.
        Тихо простонав, Гаррисон сообщил ей:
        — Я ищу мэра.
        — Это еще что такое?
        — Человек номер один. Большой босс, шейх, пахан или кто У вас здесь есть.
        — Я так ничего и не поняла,  — сказала девушка в непритворном изумлении.
        — Человек, который руководит городом. Ведущий гражданин.
        — Объясни, пожалуйста.  — Она честно пыталась ему помочь.  — Кого или что этот гражданин должен вести?
        — Тебя, Сета и всех остальных.  — Гаррисон описал рукой круг для вящей убедительности.
        Нахмурившись, брюнетка спросила:
        — Куда он нас должен вести?
        — Куда бы вы ни шли.
        Девушка обратилась за помощью к официанту:
        — Мэтт, мы куда-нибудь идем?
        — Откуда мне знать?
        — Тогда спроси Сета.
        Официант исчез и тотчас вернулся.
        — Сэт сказал, что он идет домой в шесть часов, а тебе что до этого?
        — Его кто-нибудь ведет?
        — Рехнулась, что ли?  — спросил Мэтт.  — Дорогу домой он знает, да и трезвый к тому же.
        Гаррисон вмешался в разговор:
        — Слушайте, я не понимаю, почему это все так сложно. Вы только скажите мне, где я могу найти какое-нибудь официальное лицо, любого чиновника, начальника полиции, городского казначея или, на худой конец, хоть мирового судью?
        — Что такое «официальное лицо»?  — спросил в изумлении Мэтт.
        — Что такое «мировой судья»?  — добавила брюнетка.
        Голова у Гаррисона пошла крутом, и он решил зайти с другой стороны.
        — Предположим,  — сказал он Мэтту,  — что ваше заведение загорится. Что вы все тогда будете делать?
        — Раздувать пожар,  — ответил Мэтт, не считая нужным скрывать, что эта беседа ему осточертела. Он вернулся к стойке с видом человека слишком занятого, чтобы тратить время на всяких недоумков.
        — Он будет его гасить,  — сообщила брюнетка.  — Что же еще, по-твоему, ему делать?
        — А если он один не справится?
        — Тогда позовет других на помощь.
        — А они помогут?
        — Конечно,  — заверила она, глядя на инженера с жалостью,  — кто же упустит такой случай заработать об?
        — Похоже, что так.  — Гаррисон чувствовал себя прижатым к стенке, но сделал последнюю попытку.  — Но все-таки, что случится, если пожар не удастся погасить?
        — Тогда Сет вызовет пожарную команду.
        — Ага, значит, есть все-таки пожарная команда. Это я имел в виду, когда спрашивал об официальных организациях. Это-то мне и нужно. Ну-ка скажи мне, как найти пожарное депо?
        — Конец Двенадцатой улицы. Ты его не сможешь не заметить.
        — Спасибо.  — Гаррисон вскочил и помчался вперед.
        Пожарное депо было большим зданием, в котором содержались четыре раздвижные лестницы, водомет и два мощных насоса — все моторизованное, на шасси с толстыми резиновыми колесами. Внутри Гаррисон столкнулся нос к носу с маленьким человечком, одетым в чересчур просторный комбинезон.
        — Ищешь кого?  — осведомился человечек.
        — Брандмейстера.
        — Это еще кто?
        Уже наученный опытом, Гаррисон разговаривал так, как будто его собеседник был ребенком.
        — Слушайте, мистер, это ведь пожарная команда. Кто-то ею командует. Кто-то же руководит всем балаганом, заполняет бумаги, нажимает на кнопки, повышает в чине, увольняет, приписывает себе все заслуги, валит вину на других и вообще хозяйничает. Он во всей ораве самый важный, и все это знают,  — Палец Гаррисона уперся человеку в грудь.  — И он тот человек, с которым я намерен поговорить, чего бы мне это ни стоило.
        — Ни один человек не может быть важнее другого. Такого просто не бывает, а ты, по-моему, спятил.
        — Думай, что хочешь, но я тебе говорю, что…
        Хриплый звон колокола прервал фразу. Двадцать человек, выросшие как будто из-под земли, в мгновение ока заняли свои места на машинах с лестницей и насосом, и машины выкатились на улицу. Единственной общей деталью в их туалетах были плоские, похожие на тазики каски. Во всем же остальном они демонстрировали глубины падения портновского искусства. Человек в комбинезоне, одним бравым прыжком догнавший насос, скрылся из поля зрения за спинами толстого пожарного, перетянутого кушаком всех цветов радуги, и тощего, щеголяющего юбкой желто-канареечной окраски. Их опоздавший коллега, украшенный сережками в форме маленьких колокольчиков, отчаянно преследовал машину, пытался ухватиться за задний борт, промахнулся и грустно посмотрел вслед удаляющейся бригаде. Потом побрел обратно, раскачивая каску на руке.
        — Везет как утопленнику,  — сообщил он обескураженному Гаррисону — Лучшая тревога года. Горит винзавод. Чем быстрее ребята туда доберутся, тем больше об.  — При этой мысли он облизнулся, садясь на бухту брезентового шланга.  — Но, может, оно и лучше для здоровья, что я опоздал.
        — Объясни мне,  — стоял на своем Гаррисон,  — как ты себе обеспечиваешь жизнь?
        — Что за вопрос? Ты, по-моему, и сам видишь. Работаю в пожарной команде.
        — Это я знаю. Но кто тебе платит?
        — Платит?
        — Ну, деньги дает за работу?
        — Странно ты выражаешься; что такое деньги?
        Гаррисон почесал череп, чтобы усилить приток крови к мозгу. Что такое деньги? Ничего себе. Он решил попробовать другой подход.
        — Предположим, твоей жене нужно новое пальто. Где она его возьмет?
        — Пойдет в лавку, которая обязана пожарным. Взяв пальто, она погасит пару-другую обов.
        — А что, если в лавках, торгующих одеждой, пожаров не было?
        — Братец, да откуда ты такой темный взялся? Почти каждая лавка имеет обы пожарным. Если они не дураки, то каждый месяц выделяют определенное количество обов. Для страховки. Предусмотрительные они, понял? В какой-то мере они и наши обы имеют, так что, когда мы несемся их спасать, нам приходится гасить обы им, прежде чем получим на них новые. Это не позволяет нам злоупотреблять. Вроде бы сокращает задолженность лавочников. Толково, правда?
        — Может, и да, но…
        — Я понял наконец,  — перебил абориген, сузив глаза.  — Ты с того корабля. Ты — антиганд.
        — Я с Терры, которая когда-то называлась Землей,  — с подобающим достоинством сказал Гаррисон.  — Более того, первые поселенцы на этой планете тоже были землянами.
        — Будешь меня истории учить?  — Пожарный ехидно рассмеялся.  — Ошибаешься, пять процентов из них были марсианами.
        — Марсиане тоже произошли от земных поселенцев,  — парировал Гаррисон.
        — Ну и что? Это было черт знает как давно. Все меняется, если ты раньше этого не знал. На этой планете нет уже ни марсиан, ни землян. Мы все здесь ганды. А вы, которые суете свой нос, куда вас не просят, антиганды.
        — Мы вовсе не анти что-то, насколько мне известно. С чего ты все это взял?
        — Зассд,  — ответил его собеседник, неожиданно решивший прекратить дискуссию. Он перебросил каску в другую руку и плюнул на пол.
        — Что?
        — Что слышал. Катись отсюда на своем драндулете.
        Так отчаявшийся Гаррисон и сделал. Расстроенный, он покатил обратно на корабль.
        Его превосходительство вперил в Гаррисона повелительный взгляд.
        — Итак, вы вернулись наконец. Сколько человек придет и когда?
        — Никто не придет, сэр,  — сказал Гаррисон, начиная чувствовать дрожь в коленках.
        — Никто?  — Посол грозно нахмурил брови.  — Вы хотите сказать, что никто не принял мое приглашение?
        — Никак нет, сэр.
        Посол подождал секунду, потом сказал:
        — Выкладывайте, в чем дело. И перестаньте таращиться. Вы сказали, что мое приглашение никто не отвергал, но никто не придет тем не менее. Как я должен все это понимать?
        — Я никого не пригласил.
        — А, так вы никого не пригласили!  — Обернувшись к Грейдеру, Шелтону и другим офицерам, посол сказал: — Не пригласил, видите ли.  — Потом он повернулся к Гаррисону.  — Я полагаю, вы просто-напросто забыли это сделать? Опьяненный свободой и властью человека над техникой, вы носились по городу, наплевав на все их правила движения, создавая угрозу для жизни пешеходов, не утруждая себя даже дать гудок или…
        — На моем велосипеде нет гудка, сэр,  — опроверг его слова Гаррисон, внутренне протестуя против этого списка преступлений,  — У меня есть свисток, который приводится в действие вращением заднего колеса.
        — Ну вот,  — сказал посол с видом человека, потерявшего всякую надежду. Он рухнул в кресло, хватаясь за голову: — Одному только соломинки для мыльных пузырей не хватало…  — Он трагически выставил указательный палец.  — А у другого — свисток!
        — Я его сам изобрел, сэр,  — сообщил ценную информацию Гаррисон.
        — Я в этом и не сомневаюсь. Вполне могу себе представить… Я ничего другого от вас и не ожидал.  — Посол взял себя в руки.  — Скажите мне под строжайшим секретом, абсолютно между нами.  — Он наклонился вперед и спросил шепотом, повторенным семикратным эхом: — Почему вы никого не пригласили?
        — Не нашел никого, сэр. Я старался изо всех сил, но они, кажется, не понимали, о чем я говорю. Или притворялись, что не понимают.
        — Так.  — Его превосходительство посмотрел в иллюминатор, потом на часы.  — Уже смеркается. Скоро наступит ночь. Сейчас уже поздно приступать к дальнейшим действиям.  — Последовало раздраженное хмыканье.  — Еще один день впустую. Мы здесь уже два дня, а все тыкаемся без толку.  — Кислый взгляд посла остановился на Гаррисоне.  — Ну хорошо, сударь. Поскольку мы все равно теряем время зря, мы могли бы выслушать ваш рассказ и полностью. Расскажите все подробности. Может быть, мы сумеем таким путем найти в нем хоть какой-нибудь смысл.
        Гаррисон завершил свой рассказ следующими словами:
        — Мне показалось, сэр, что болтать с ними можно хоть до второго пришествия, даже по-дружески и с удовольствием, но все равно каждый будет нести свое, не понимая собеседника.
        — Похоже, что так оно и есть,  — заметил посол сухо. Он обернулся к капитану Грейдеру.  — Вы изрядно попутешествовали, много чего повидали на своем веку. Что вы думаете обо всей этой болтовне?
        — Думаю, дело в семантике,  — ответил капитан, которого обстоятельства заставили некогда изучать этот предмет.  — Подобная проблема возникает почти на каждой планете, надолго оторванной от связей со всем остальным миром, но обычно все рано или поздно разъясняется,  — Он помолчал, припоминая что-то.  — Первый абориген, которого мы встретили на Базилевсе, сказал очень сердечно: «Сымай башмаки сей минут!»
        — И что же это означало?
        — «Заходите, пожалуйста, обуйте мягкие тапочки и будьте как дома». Другими словами — «добро пожаловать». Не так уж трудно разобраться, ваше превосходительство, когда знаешь, чего ожидать.  — Грейдер бросил задумчивый взгляд на Гаррисона и продолжал: — Здесь, вероятно, процесс дошел до крайности. Сохраняется беглость языка, сохраняется и внешнее сходство, маскирующее, однако, глубокие изменения в значениях слов, отброшенные концепции, заменившие их новые реалии и мыслительные ассоциации, не говоря уже о неизбежном влиянии развивающегося местного слэнга.
        — Как, например, зассд,  — ответил его превосходительство.  — Вот ведь странное словцо! И никаких видимых связей с земными корнями!
        — Разрешите, сэр?  — вмешался Гаррисон робко. Он замялся, видя, что привлек к себе общее внимание, но потом смело продолжил: — На обратном пути я встретил даму, указавшую мне дорогу к дому Бэйнса. Она спросила, нашел ли я его. Я ответил: «Да, спасибо». Мы немного поболтали. Я спросил ее, что такое зассд. Она сказала, что это сокращение.  — Здесь Гаррисон запнулся.
        — Продолжайте,  — приказал посол.  — После тех соленых выражений, которые доносились до меня из машинного отделения через вентиляционную трубу, меня уже ничто не смутит. Что же означает это сокращение?
        — 3-а-с-с-д,  — сообщил, моргая, Гаррисон,  — «занимайся своим собственным делом».
        — Вот как!  — Его превосходительство порозовел.  — То есть не суйся, куда не просят? Вот, значит, что они мне все время говорили?
        — Боюсь, что так, сэр.
        — Им, совершенно очевидно, придется многому поучиться,  — В неожиданном припадке отнюдь не дипломатической ярости шея посла вздулась, а кулак громко вошел в соприкосновение с крышкой стола.  — И они научатся!
        — Да, сэр,  — не стал возражать Гаррисон, все больше чувствуя себя не в своей тарелке и желая поскорее смыться.  — Могу ли я идти и заняться своим велосипедом?
        — Убирайтесь с глаз долой!  — заорал посол. Сделав пару бессмысленных жестов, он повернулся багровой физиономией к капитану Грейдеру: — Велосипедом! А пращи ни у кого на этом корабле нет?
        — Сомневаюсь, ваше превосходительство, но могу узнать, если прикажете.
        — Не будьте идиотом,  — приказал посол.  — Свою порцию идиотизма на сегодня мы уже получили.
        Следующее совещание, отложенное до рассвета, было относительно коротким. Его превосходительство занял председательское кресло, принял удобную позу и обвел присутствующих хмурым взглядом.
        — Давайте рассмотрим ситуацию с другой стороны. Мы знаем, что населяющие эту планету лошаки именуют себя гандами, не придают никакого значения своему происхождению и настаивают на том, что мы — антиганды. Это свидетельствует о системе воспитания, результатом которой и явилось неприязненное отношение к нам. С детства здешних жителей приучили к мысли, что мы, появившись на их планете, будем противниками всего их образа жизни.
        — Однако мы не имеем ни малейшего понятия о том, в чем именно заключается их образ жизни,  — вставил полковник Шея-тон.
        Ничего нового он этим не мог сказать, но зато напомнил лишний раз о своем присутствии и продемонстрировал внимание к обсуждаемому вопросу.
        — Я осознаю наше прискорбное неведение,  — поддержал его посол.  — Они держат в тайне принципы своего общественного устройства. Мы должны до них как-то докопаться,  — Прочистив горло, он продолжал: — Они создали странную безденежную экономику, которая, по-моему, способна функционировать только благодаря материальным избыткам. Она и дня не продержится, когда перенаселенность принесет свои обычные проблемы. Похоже, что их экономическая система держится на кооперации, частном предпринимательстве и какой-то детсадовской честности. По сравнению с ней даже идиотская экономика четырех внешних планет Эпсилона выглядит образцом разумной организации.
        — Однако,  — заметил Грейдер подчеркнуто,  — она функционирует.
        — Это как смотреть. Велосипед нашего лопоухого инженера тоже функционирует. Но с мотором ему не пришлось бы так потеть.  — Удовлетворенный своей аналогией, посол немного посмаковал ее.  — Эта система экономики, если ее вообще можно назвать системой, почти наверняка возникла в результате беспорядочного и бесконтрольного развития какого-то эксцентричного отклонения, завезенного первыми поселенцами; она давным-давно нуждается в модернизации. Аборигены знают это, но отказываются признавать, потому что в умственном развитии отстали на триста лет. Как и все отсталые народы, они с опаской относятся к переменам, прогрессу, улучшениям. Более того, некоторые из них определенно заинтересованы в сохранении существующего порядка вещей.  — Он презрительно фыркнул.  — Антагонизм по отношению к нам объясняется их нежеланием позволять беспокоить себя.
        Посол оглядел лица присутствующих, ища желающих предложить другую версию, но все были слишком хорошо вышколены, чтобы угодить в подобную ловушку. Поскольку никакой реакции не последовало, посол продолжал:
        — В должное время, после того как мы окончательно разберемся, что к чему, нам придется заняться длительной и нудной работой. Придется перестроить всю их педагогическую систему и воспитывать людей на уровне современных требований. Мы уже имеем опыт аналогичной деятельности на нескольких планетах, хотя ни разу еще перед нами не вставала задача такого масштаба, как здесь.
        — Справимся!  — заверил кто-то.
        Не обращая на реплику внимания, посол закончил:
        — Тем не менее все это вопросы завтрашнего дня. Сегодня же нам предстоит решить другую проблему. А именно: где бразды правления и кто их держит? Это необходимо установить, чтобы успешно двигаться дальше. Как нам быть?  — Он откинулся в кресле и добавил: — Пошевелите-ка мозгами и подскажите мне что-нибудь толковое.
        Поднялся капитан Грейдер, держа в руках большую книгу в кожаном переплете.
        — Ваше превосходительство, я не думаю, что нам придется напряженно искать новые пути контакта и сбора информации. Похоже, что следующий ход просто будет нам навязан.
        — Что вы имеете в виду?
        — Среди членов моего экипажа много старослужащих. Они прямо-таки собаку съели на космическом праве.  — Капитан похлопал по книге.  — И все уставы космослужбы знают не хуже меня. Я даже думаю, что они знают слишком много.
        — То есть?
        Грейдер раскрыл книгу.
        — Параграф сто двадцать семь гласит, что при посадке на враждебную планету экипаж выполняет свои обязанности согласно инструкциям о несении службы в боевой обстановке вплоть до отлета в космос. На невраждебной планете экипаж выполняет свои обязанности согласно инструкциям о несении службы в небоевой обстановке.
        — Ну и что с того?
        — Параграф сто тридцать один «а» гласит, что в небоевой обстановке весь экипаж, за исключением дежурной вахты, имеет право на увольнение на берег сразу же после разгрузки корабля или в течение семидесяти двух часов после посадки на планету.  — Грейдер поднял взгляд от книги.  — К полудню все настроятся на увольнение и будут гореть нетерпением. Если увольнения они не получат, может возникнуть недовольство.
        — Недовольство?  — переспросил, криво улыбаясь, посол.  — А если я объявлю эту планету враждебной? Это сразу пресечет недовольство, не так ли?
        Невозмутимо сверившись с книгой, Грейдер дал ответ:
        — Параграф сто сорок восемь гласит, что враждебной может считаться планета, систематически оказывающая землянам противодействие силой.  — Он перевернул страницу.  — В настоящем уставе противодействие силой определяется как любое действие, направленное на причинение физических повреждений, независимо от того, имело ли данное действие успех или нет.
        — Я не согласен.  — Посол принял выражение глубокого недовольства.  — Неизвестный мир может быть враждебен психологически, даже если он не прибегает к противодействию силой. Пример у вас перед глазами. Это отнюдь не дружественная планета.
        — Устав космослужбы не предусматривает классификации планет как «дружественных» или «недружественных»,  — сообщил Грейдер.  — Все планеты классифицируются только как «враждебные» или «невраждебные».  — Он опять похлопал по переплету.  — В этой книге все указано.
        — Мы получим первый приз на конкурсе дураков, если позволим руководить собой какой-то книжонке или команде. Вышвырните свой талмуд в иллюминатор. Или суньте в мусоросборник. Избавьтесь от него любым угодным вам путем и забудьте о нем.
        — Прошу, ваше превосходительство, простить меня, но я не имею на это права.  — Грейдер открыл книгу на первой странице,  — Основные параграфы один «а» и шестнадцать гласят: «Как в космосе, так и на берегу весь личный состав корабля подчиняется только капитану или назначенному им лицу, которые действуют исключительно на основании устава космослужбы и несут ответственность только перед Главным штабом космического флота, расположенным на Терре. То же касается десантных войск, официальных гражданских лиц и пассажиров, находящихся на борту космических кораблей (как в полете, так и на берегу). Вне зависимости от их ранга и полномочий они подчинены капитану или назначенному им лицу. Этим лицом является один из офицеров корабля, исполняющий обязанности своего непосредственного начальника в случае отсутствия последнего или его выхода из строя».
        — И все это означает, что хозяин в замке вы,  — сказал не очень этим обрадованный посол.  — А кому такой порядок не нравится, может сойти и дальше не ехать.
        — Со всем должным к вам уважением я вынужден признать, что дела обстоят именно так. Я ничего не могу изменить: устав есть устав. И личному составу он хорошо известен.  — Грейдер с шумом захлопнул книгу и отложил ее в сторону.  — Могу поставить десять против одного, что все сейчас гладят брюки, причесываются и наводят лоск. Я знаю, что они обратятся ко мне, как положено по уставу, и я не имею права им отказать. Согласно правилам они попросят старпома представить мне на утверждение список увольняемых.  — Он глубоко вздохнул.  — Единственное, что я смогу сделать, это вычеркнуть несколько фамилий или изменить очередность увольнений, но отменить их совсем я не могу.
        — Может быть, это даже будет полезным — пустить ребят погулять в город,  — предложил полковник Шелтон, который и сам был бы не прочь гульнуть.  — Прибытие флота всегда хорошая встряска для захолустного порта. Контакты будут устанавливаться десятками, а мы именно этого и добиваемся.
        — Мы добиваемся контактов с руководством этой планеты,  — отметил посол.  — Мне как-то трудно себе представить руководящее лицо, примеряющее свою лучшую шляпку, пудрящее нос и выскакивающее на улицу, чтобы подцепить изголодавшегося забулдыгу матроса,  — Его пухлое лицо передернулось.  — Мы должны искать иголку в стогу сена. Это работа не для матросни.
        — Я не могу не согласиться с вами, ваше превосходительство, нам придется рискнуть,  — сказал Грейдер.  — Личный состав ожидает увольнения, а обстановка лишает меня власти препятствовать ему. Подобную власть мне может дать только одно.
        — Что именно?
        — Факты, которые позволят мне классифицировать планету как враждебную в том смысле, как определено уставом.
        — Можно ли как-нибудь это устроить?  — И, не дожидаясь ответа, посол продолжил: — В каждом экипаже всегда есть неисправимый бузотер. Найдите его, поднесите двойную чарку венерианского коньяка, обещайте немедленное увольнение на берег, но выскажите сомнение в том, что оно придется ему по душе: мол, эти ганды на нас смотрят как на отбросы. Потом выпихните его из корабля. Когда он вернется с подбитым глазом и будет хвастать, как он отделал того парня, объявите планету враждебной.  — Посол сделал выразительный жест,  — Что еще? Физическое насилие. Все согласно уставу.
        — Параграф сто сорок восемь «а» особо подчеркивает, что устав имеет в виду систематическое противодействие силой. Индивидуальные же стычки не рассматриваются уставом как факты, доказывающие враждебность планеты.
        Посол разгневанно обернулся к старшему гражданскому чиновнику:
        — Когда вернетесь на Терру, если вы вообще доберетесь обратно, можете сообщить руководству соответствующего ведомства, что космическая служба дезорганизована, парализована и не способна к выполнению своих функций благодаря составляющим уставы бюрократам.
        Прежде чем чиновник смог придумать ответ, достаточно благоприятный для себя, но и не противоречащий словам посла, раздался стук в дверь. Вошедший старший помощник Морган молодцевато откозырнул и протянул капитану Грейдеру лист бумаги.
        — Список первой группы увольняемых, сэр. Прошу утвердить.


        Четыреста двадцать матросов ринулись на город ранним утром. Как все моряки, истосковавшиеся по берегу, они горели надеждами и нетерпением.
        Глид примкнул к Гаррисону. Среди отпускников он был единственным сержантом, а Гаррисон — единственным десятым инженером. К тому же только они двое были в штатском. Без мундира Глид чувствовал себя не в своей тарелке, а Гаррисону не хватало велосипеда. Этих мелочей было достаточно, чтобы свести их вместе хотя бы на один день.
        — Лафа, ей-богу,  — с энтузиазмом заявил Глид.  — Немало было на моем веку приятных увольнений, но это просто лафа. На всех остальных планетах всегда возникала проблема, что брать с собой вместо денег. Ребята выкатывались из корабля, как батальон дедов-морозов, нагруженные всякой всячиной для меновой торговли. На девять десятых это барахло никому не было нужно, и приходилось потом переть все обратно.
        — На Персефоне,  — сказал Гаррисон,  — один длинноногий милик предлагал мне двадцатикаратовый бриллиант чистой воды в обмен на мой велосипед.
        — И ты отказался?
        — Конечно. Мне бы пришлось возвращаться за шестнадцать световых лет, чтобы достать другой велосипед.
        — Мог бы некоторое время и без велосипеда обойтись.
        — Я мог обойтись и без бриллианта.
        — Ну и балда же ты. За такой камень мог бы огрести тысяч двести, а то и двести пятьдесят кредитов,  — Глид даже облизнулся, вообразив такую уйму денег,  — Кредиты, и побольше! Это я уважаю! Потому и говорю, что здесь лафа! Обычно перед увольнением Грейдер нас накачивает насчет хорошего поведения, чтобы мы производили благоприятное впечатление и все такое прочее. А на этот раз он говорил о кредитах.
        — Это его посол настропалил.
        — Неважно кто, мне это все равно пришлось по душе,  — сказал Глид,  — Десять кредитов и внеочередное увольнение каждому, кто сумеет привести на корабль взрослого ганда, мужчину или женщину, согласных дать информацию.
        — Не так-то просто будет их заработать.
        — Сто кредитов тому, кто установит имя и адрес руководителя городской администрации. Тысячу кредитов за название и координаты столицы!  — Сержант присвистнул и продолжал: — Кто-то огребет всю эту кучу денег!
        Он замолчал, заглядевшись на проходившую мимо высокую гибкую блондинку. Гаррисон дернул его за рукав.
        — Вот лавка Бэйнса, про которую я тебе говорил. Зайдем?
        — Давай.  — Глид не очень охотно последовал за ним, не отрывая глаз от улицы.
        — Добрый день,  — бодро сказал Гаррисон.
        — Вот уж нет,  — возразил Джефф Бэйнс.  — Торговля плохо идет. Сегодня полуфинальные игры, и добрая половина города смоталась туда. А о брюхе вспомнят, когда я уже закрою лавку. Значит, набегут завтра и навалят мне работенки.
        — Как может торговля идти плохо, если ты не берешь денег даже тогда, когда она идет хорошо?  — поинтересовался Глид, выводя разумный вопрос из полученной ранее от Гаррисона информации.
        Джефф медленно обшарил его взглядом, потом повернулся к Гаррисону.
        — Еще один обормот с твоего корабля? О чем эго он говорит?
        — Деньги,  — сказал Гаррисон,  — это то, что мы используем для упрощения торговли. Их печатают. Что-то вроде документированных обов различного достоинства в письменном виде.
        — Понятно. Отсюда можно сделать вывод, что людям, которые письменно документируют каждый об, доверять нельзя, потому что они сами себе не доверяют.  — Добравшись до своего высокого табурета, Джефф плюхнулся на него. Дышал он хрипло и тяжело,  — Это подтверждает все, чему нас учили в школе: антиганд надует и собственную мать.
        — В ваших школах учили неправильно,  — заверил его Гаррисон.
        — Может, и неправильно.  — Джефф не считал нужным спорить на эту тему.  — Но мы будем осторожными, пока не убедимся в обратном,  — Он еще раз окинул их взглядом.  — Ну ладно, вам-то двоим чего надо?
        — Совета,  — быстренько вклинился в разговор Глид,  — Где можно лучше всего поесть и повеселиться?
        — А времени у вас много?
        — До завтрашнего вечера.
        — Ничего не выйдет,  — Джефф печально покачал головой.  — За это время вы только и успеете заработать достаточное количество обов на то, что вас интересует. К тому же немного найдется желающих дать антигандам иметь на себя об.
        — Слушай,  — сказал Гаррисон,  — но можем мы заработать хоть на приличный обед?
        — Не знаю.  — Джефф подумал над вопросом, потирая свои подбородки.  — Может, вы и пристроитесь, но я вам на этот раз помочь не сумею. Мне от вас сейчас ничего не надо, так что ни один из обов, которые я имею на других, я вам передать не могу.
        — Посоветуй нам, как быть.
        — Если бы вы были местные — дело другое. Вы бы могли получить все, что вам нужно, прямо сейчас за долгосрочные обы, которые вы бы погасили в будущем при первой же возможности. Но кто же даст кредит антиганду, который сегодня здесь, а завтра весь вышел?
        — Полегче насчет «весь вышел»,  — посоветовал Глид.  — Если сюда прибыл имперский посол, то это значит, что мы пришли на веки вечные.
        — Кто это сказал?
        — Империя. Ваша планета — часть Империи.
        — Нет,  — сказал Джефф.  — Не были мы ничьей частью и не будем. Более того, мы и не дадим никому сделать нас своей частью.
        Глид облокотился на прилавок и рассеянно уставился на большую банку свинины.
        — Поскольку я не в мундире и вне строя, я тебе сочувствую, хотя и не должен этого говорить. Мне и самому бы не понравилось, если бы мною стали править чужеземные чинуши. Но вам, ребята, от нас не отделаться. Такие вот дела.
        — Ты так говоришь, потому что ты не знаешь, чем мы располагаем.  — Джефф казался очень уверенным в себе.
        — Да чем вы можете располагать?  — фыркнул сержант Глид тоном скорее дружески-критическим, чем открыто презрительным. Он обернулся к Гаррисону.  — Как ты думаешь?
        — Кажется, ничем.
        — Не судите поверхностно,  — посоветовал Джефф,  — До того, что у нас есть, вам никогда не додуматься.
        — Например?
        — Для начала могу тебе сказать, что мы обладаем самым могущественным оружием, изобретенным когда-либо. Мы — ганды, понял? Поэтому мы не нуждаемся в кораблях, пушках и прочих игрушках. Наше оружие эффективнее. От него нет никакой защиты.
        — Хотел бы я его увидеть,  — бросил перчатку Глид. За сведения о новом сверхмощном оружии можно получить намного больше, чем за адрес мэра. Грейдер за такое дело отвалит тысяч пять, не меньше. Не без сарказма он добавил: — Но конечно, ты не можешь выдать военную тайну.
        — Никакой тайны здесь нет,  — спокойно ответил Джефф.  — Можешь получить наше оружие за так, когда пожелаешь. Попроси только, тебе его любой ганд отдаст. Хочешь знать, почему?
        — Еще бы.
        — Потому что это оружие одностороннего действия. Против вас мы его использовать можем. А вы против нас — нет.
        — Такого не бывает. Невозможно изобрести оружие, которым человек не сможет воспользоваться, если заполучит его в руки и будет знать, как с ним обращаться.
        — Ты в этом уверен?
        — Абсолютно,  — без всякого сомнения сказал сержант.  — Я уже двадцать лет в десантных войсках, а в них какое только оружие не освоишь! От луков до водородных бомб. Тебе меня не провести. Оружия одностороннего действия просто не может быть в природе.
        — Не спорь с ним,  — сказал Гаррисон Бэйнсу.  — Он никогда ничему не верит, пока не убедится собственными глазами.
        — Оно и видно.  — Лицо Джеффа расползлось в медленной ухмылке.  — Я ведь тебе сказал, что ты можешь получить наше чудо-оружие, если попросишь. Что же ты не просишь его?
        — Хорошо, я прошу,  — сказал Глид без особого энтузиазма. Оружие, которое демонстрировалось по первому требованию и за которое не приходилось отрабатывать даже самый пустяковый об, вряд ли уж было таким могучим. Воображаемые пять тысяч кредитов съежились до пяти, а потом до нуля.  — Дай мне испытать его.
        Тяжело повернувшись вместе с табуретом, Джефф протянул руку, снял со стены маленькую сверкающую плашку и протянул ее через прилавок.
        — Можешь взять себе. Надеюсь, пойдет на пользу.
        Глид повертел плашку в пальцах. Всего-навсего продолговатый кусочек вещества, напоминающего слоновую кость. С одной стороны гладко полированный. На другой стороне выбиты три буквы: «С — Н. Т.».
        Глид спросил обескураженно:
        — И это ты называешь оружием?
        — Конечно.
        — Ничего не понимаю.  — Сержант передал плашку Гаррисону,  — А ты?
        — Я тоже.  — Гаррисон внимательно осмотрел плашку и спросил Бэйнса: — Что означает «С — Н. Т.»?
        — Всеобщий лозунг. Вы его повсюду увидите, если не замена* ли еще.
        — Я его встречал несколько раз, но не придавал ему значения. Теперь припоминаю: эти буквы были написаны на стене в ресторанчике Сета и у входа в пожарное депо.
        — И на бортах автобуса, из которого мы не смогли вытряхнуть пассажиров,  — добавил Глид.  — Только мы не поняли, что это значит.
        — Это очень много значит,  — ответил Джефф.  — Это значит: «Свобода — Нет и Точка».
        — Я убит,  — заявил ему Глид.  — Убит наповал.
        Он посмотрел на Гаррисона, который с задумчивым видом засовывал плашку в карман.
        — Абракадабра какая-то. Тоже мне оружие!
        — Блажен неведающий,  — заметил уверенный в себе Бэйнс.  — Особенно когда и не подозревает, что играет с детонатором бомбы неизвестного устройства.
        — Ладно,  — поймал его на слове Глид.  — Объясни нам, как она устроена.
        — Нет, и точка.  — Лицо Бэйнса снова расплылось в ухмылке. Он явно был чем-то доволен.
        — Хорошая помощь.  — Глид чувствовал себя обманутым, особенно из-за минутного упоения воображаемыми пятью тысячами,  — Нахвастал каким-то оружием одностороннего действия, сунул кусок какого-то барахла с тремя буквами и замолк. Наболтать каждый может. А доказательства где?
        — Не будет доказательств, и точка,  — сказал Бэйнс, ухмыляясь еще шире. Его жирная бровь многозначительно мигнула следящему за разговором Гаррисону.
        Гаррисона вдруг осенило. Раскрыв в изумлении рот, он вынул плашку из кармана и уставился на нее, как будто до этого вообще не видел.
        — Отдай мне ее обратно,  — потребовал Бэйнс, наблюдая за ним.
        Засунув плашку обратно в карман, Гаррисон твердо ответил:
        — Нет, и точка.
        Бэйнс прищелкнул языком:
        — Одни соображают быстрее, чем другие.
        Глиду это замечание явно не понравилось. Он протянул руку к Гаррисону.
        — Дай-ка мне еще раз взглянуть.
        — Нет, и точка,  — ответил Гаррисон, глядя ему прямо в глаза.
        — Слушай, так не…  — Внезапно негодующие нотки исчезли из его голоса. Он замер на месте, по слегка остекленевшим глазам было видно, что голова у него идет кругом. Потом он прошептал: — Черт возьми.
        — Вот именно,  — одобрительно буркнул Бэйнс.  — Долго ты раскачивался.
        Ошеломленный потоком обрушившихся на него вольнодумных мыслей, Глид хрипло сказал Гаррисону:
        — Уйдем отсюда. Мне надо подумать. Давай найдем какое-нибудь спокойное местечко.
        Неподалеку они нашли скверик со скамейками и ухоженными газончиками, в котором у фонтана играли ребятишки. Сев напротив лужайки с непривычно яркими для земного глаза цветами, оба погрузились в раздумья.
        Через некоторое время Глид сказал:
        — Если один человек будет так вести себя, ему обеспечен мученический венец, но если всем миром…  — Голос его дрогнул, но он продолжал говорить: — Когда я думаю, к чему это может привести, у меня сердце екает.
        Гаррисон хранил молчание.
        — Вот тебе пример,  — продолжал Глид.  — Предположим, я возвращаюсь на корабль, и этот рыкающий носорог Бидворси отдает мне приказ. А я ему отвечаю, не моргнув глазом: «Нет, и точка». Тут либо его кондрашка хватит, либо он меня бросит в карцер.
        — То-то тебе будет здорово!
        — Да подожди, я же не кончил еще. Так вот, я сижу в карцере, но работа-то остается несделанной. Значит, Бидворси приказывает кому-то другому. А другой, будучи со мной заодно, смотрит на него ледяным взглядом и отвечает: «Нет, и точка». Его тоже бросают в карцер, и у меня появляется компания. Бидворси отдает приказ следующему. Повторяется та же история. В карцер влезает только двадцать человек. Значит, им придется теперь сажать арестованных в инженерскую столовую.
        — При чем здесь наша столовая?  — запротестовал Гаррисон.
        — Именно в столовую,  — стоял на своем Глид, преисполненный решимости покарать инженеров.  — Скоро и она будет битком набита отказчиками. А Бидворси продолжает их сажать одного за другим, если только у него к этому времени сосуды не полопаются. Следующую партию придется запирать в инженерский кубрик.
        — Да чего ты привязался к инженерам?
        — Их там придется штабелями укладывать до самого потолка,  — сказал не без садистского удовольствия Глид.  — А кончится все это тем, что придется Бидворси самому взять ведро и швабру и драить медяшки, пока Грейдер, Шелтон и вся остальная братия будут караулить карцеры. А его пузатое превосходительство и его блюдолизы попрутся на камбуз стряпать арестантам обед.  — Глид перевел дух и добавил: — Вот это да!
        К ногам его подкатился цветастый мяч. Глид наклонился и подобрал его. Тут же подбежал мальчишка лет семи.
        — Отдайте, пожалуйста, мой мяч.
        — Нет, и точка,  — ответил Глид.
        Никакого протеста, никакого гнева, никаких слез. Мальчик просто разочарованно отвернулся и пошел прочь.
        — Эй, сынок, держи.  — Глид бросил ему мяч.
        — Спасибо.  — Схватив мяч, мальчишка убежал.
        Гаррисон сказал:
        — Что произойдет, если каждый гражданин Империи на всей ее территории от Прометея до Кальдора, на всех ее 1800 световых годах космического пространства разорвет полученное им извещение об уплате подоходного налога и скажет: «Нет, и точка»? Что случится тогда?
        — Тогда правительству потребуется еще одна Вселенная для карцера и другая для караульных.
        — Начнется хаос,  — продолжал Гаррисон. Он кивнул на фонтан и на играющих около него детей.  — Но непохоже, чтобы здесь у них был хаос. Я, во всяком случае, этого не замечаю. Отсюда можно сделать вывод, что они не перебарщивают с этим бескомпромиссным отказом. Они применяют его рассудительно, на основании какого-то общепринятого соглашения. Но что это за соглашение — не пойму, хоть убей.
        — И я тоже.
        Пожилой человек остановился у их скамейки, посмотрел на них, колеблясь, потом решил обратиться к проходившему мимо юноше:
        — Не скажете, где остановка роллера на Мартин-стаун?
        — В конце Восьмой улицы. Отходит каждый час. Перед отъездом вам прикуют конечности.
        — Конечности?  — Старик поднял недоуменно брови.  — Это еще зачем?
        — Этот маршрут проходит мимо корабля антигандов. Они могут попытаться вытащить вас из машин.
        — Да-да, конечно.  — Проходя мимо Глида и Гаррисона, он окинул их взглядом и сказал: — Эти антиганды такие зануды!
        — Это уж точно,  — поддержал его Глид.  — Им говорят: «Убирайтесь», а они отвечают: «Нет, и точка».
        Пожилой джентльмен сбился с ноги, странно посмотрел на него и скрылся за углом.
        — Они все-таки замечают наш акцент,  — сказал Гаррисон.  — Хотя, когда я обедал в тот раз у Сета, никто на это внимания не обратил.
        — Где удалось поесть один раз,  — неожиданно оживился Глид,  — можно попробовать и другой. Что мы теряем?
        — Ничего, кроме терпения,  — ответил Гаррисон и поднялся со скамейки.  — Попытаем счастья у Сета. Не получится, пойдем куда-нибудь еще. А если нигде не получится, то успеем похудеть, прежде чем помрем голодной смертью.
        — Похоже, что именно до этого они нас и хотят довести,  — ответил Глид. Потом проворчал: — Но они добьются своего только через мой труп.
        — Именно так,  — согласился Гаррисон,  — только через твой труп.


        С салфеткой через руку подошел Мэтт.
        — Антигандов я не обслуживаю.
        — Но в прошлый раз ты меня обслужил,  — сказал Гаррисон.
        — Тогда я не знал, что ты с того корабля. Зато теперь знаю!  — Он смахнул салфеткой крошки со стола.  — Антигандов я не обслуживаю.
        — А нет другого места, где мы бы могли пообедать?
        — Если вам удастся обязать кого-нибудь. Никто, конечно, этого не сделает, если поймет, кто вы, разве что ошибется, как я ошибся в прошлый раз. Но я два раза подряд ошибок не делаю.
        — Как раз сейчас и делаешь,  — сказал жестким командным голосом Глид. Он толкнул Гаррисона локтем.  — Смотри.  — И выхватил из кармана маленький бластер. Направив его Мэтту в живот, он продолжал: — В нормальной обстановке меня отдали бы за это под суд, но сейчас начальство вряд ли расположено поднимать шум из-за этих двуногих ослов.  — Он значительно повел оружием.  — Ну живо, тащи нам две порции.
        — Нет, и точка,  — выпятив челюсть и не обращая внимания на бластер, ответил Мэтт.
        Глид щелкнул предохранителем.
        — Учти, он сейчас от кашля сработать может. Шевелись!
        — Нет, и точка,  — ответил Мэтт.
        Глид с отвращением сунул бластер обратно в карман.
        — Я просто тебя пугал. Он не заряжен.
        — Заряжен или не заряжен, значения не имеет. Антигандов я не обслуживаю, и точка.
        — А если бы я психанул и всадил в тебя полный заряд?
        — А как бы я тогда мог тебя обслужить? Что с мертвеца возьмешь? Пора бы вам, антигандам, поучиться логике.
        Выпустив эту последнюю стрелу, он ушел.
        — Что-то в этом есть,  — сказал Гаррисон уныло.  — Что ты сделаешь с мертвецом? Над ним ты не властен.
        — Не скажи. Вид нескольких трупов может привести остальных в чувство. Сразу забегают.
        — Ты рассуждаешь по-земному,  — сказал Гаррисон.  — Это неправильно. Как ни крути, они давно уже не земляне. Они — ганды, хоть я и не понимаю, что они под этим имеют в виду.  — Он задумался, потом добавил: — Создание Империи привело к образу мышления, согласно которому Терра неизменно права, в то время как остальные шестнадцать тысяч сорок две планеты неизменно не правы.
        — От твоих разговорчиков мятежом попахивает.
        Гаррисон не ответил. Глид, заметив, что внимание собеседника отвлечено чем-то другим, оглядел комнату и увидел только что вошедшую брюнетку.
        — Хороша,  — одобрил сержант.  — Не слишком юна, не слишком стара. Не слишком толста, не слишком худа. В самый раз.
        — Я с ней уже знаком.
        Гаррисон помахал ей в знак приветствия. Она подошла легкой походкой и села за их стол. Гаррисон представил:
        — Мой друг сержант Глид.
        — Артур,  — поправил его Глид, пожирая брюнетку взглядом.
        — Меня зовут Илисса. А что такое «сержант»?
        — Вроде шишки на ровном месте. Я только передаю парням приказы, кому что делать.
        Ее глаза широко раскрылись.
        — Неужели люди действительно позволяют другим людям указывать себе, что им делать и как?
        — Разумеется. Как же иначе?
        — Мне это кажется диким.  — Девушка перевела взгляд на Гаррисона.  — А твоего имени я так и не узнаю?
        — Джим.
        — Мэтт подходил к вам?
        — Да. И отказался нас обслуживать.
        Она передернула полными плечиками.
        — Это его право. Каждый человек имеет право отказаться. На то и свобода.
        — У нас такая свобода называется бунтом.
        — Не будь ребенком,  — упрекнула девушка инженера и поднялась со стула.  — Подождите здесь. Я пойду поговорю с Сетом.
        — Ничего не понимаю,  — сказал Глид, когда Илисса отошла.  — Судя по тому, что говорил толстяк в лавке, нас все должны игнорировать, пока мы не дадим деру с тоски. Но эта дамочка ведет себя дружелюбно. Она не ганд.
        — Ошибаешься,  — возразил Гаррисон.  — Она просто пользуется своим правом сказать: «Нет, и точка».
        — Верно! Я об этом и не подумал. Они могут его применить, как им нравится.
        — Конечно,  — Инженер снизил голос.  — Тихо, она идет обратно.
        Сев снова за столик, девушка поправила прическу и сказала:
        — Сет лично вас обслужит.
        — Еще один предатель,  — усмехнулся Глид.
        — Но с условием,  — продолжала она,  — что вы оба поговорите с ним перед уходом.
        — Цена подходящая,  — решил Гаррисон.  — Но это значит, что тебе придется погашать обед за нас троих своими обами?
        — Нет, только за себя.
        — Как так?
        — У Сета свои соображения. Он такого же мнения об антигандах, как и все остальные, но обладает склонностью к миссионерству. Он не согласен с тем, что всех антигандов нужно игнорировать. По его мнению, так можно относиться только к слишком глупым и упрямым, кого не перевоспитаешь. Сет уверен, что каждый разумный антиганд является потенциальным гандом.
        — Да что это такое «ганд»?  — вопросил Гаррисон.
        — Обитатель нашего мира.
        — Но от чего происходит это слово?
        — От имени Ганди.
        Гаррисон наморщил лоб.
        — Это еще кто?
        — Человек, который изобрел оружие.
        — Никогда о нем и не слышал.
        — Меня это не удивляет,  — заметила Илисса.
        — Не удивляет?  — Гаррисон почувствовал раздражение.  — Позволь тебе заметить, что в наше время на Терре все получают такое образование…
        — Успокойся, Джим. Я просто хотела сказать, что это имя наверняка вычеркнуто из ваших учебников истории. Оно могло вызвать у вас нежелательные настроения. Поэтому меня и не удивляет, что ты о нем не слышал. Не можешь же ты знать того, чему тебя никогда не учили.
        — Если ты подразумеваешь, что на Терре история подвергается цензуре, то я в это не верю.
        — Это твое право, верить или нет. На то и свобода.
        — До известной степени. У человека есть обязанности, отказываться от которых он не имеет права.
        — Да? А кто определяет ему эти обязанности — он сам или другие?
        — По большей части люди, стоящие выше его.
        — Ни один человек не может стоять выше другого. Ни один человек не имеет права указывать другому, в чем состоят его обязанности. Если на Терре кто-то обладает подобной идиотской властью, то только потому, что идиоты это ему позволяют. Они боятся свободы. Они предпочитают получить указания. Они любят выполнять приказы. Ну и люди!
        — Мне бы не следовало тебя слушать,  — вмешался в разговор Глид. Его дубленое лицо горело.  — Ты настолько вредная, насколько хорошенькая.
        — Боишься своих собственных мыслей,  — уколола она, подчеркнуто игнорируя комплимент.
        Глид покраснел еще больше.
        — Никогда в жизни. Но я…
        Он не договорил, потому что появился Сет и поставил на стол три полные тарелки.
        — После обеда поговорим,  — напомнил Сет.  — Мне вам надо кое-что сказать.
        Сет подсел к их столику, как только они кончили есть.
        — Что вы уже знаете?
        — Они уже знают достаточно, чтобы поспорить,  — вставила Илисса,  — Они беспокоятся об обязанностях, о том, кто их определяет и кто выполняет.
        — И не без оснований,  — парировал Гаррисон.  — Вы ведь тоже не можете этого избежать.
        — То есть?  — спросил Сет.
        — Ваш мир держится на какой-то странной системе обмена обязательствами. Но что заставит человека гасить об, если он не будет это считать своим долгом?
        — Долг здесь ни при чем,  — ответил Сет — А если и возникает вопрос о долге, то каждый определяет его для себя сам. Было бы в высшей степени возмутительной наглостью со стороны одного человека напоминать об этом другому, а одному приказывать другому — просто неслыханно.
        — Так можно очень хорошо устроиться,  — перебил его Глид.  — Как вы справитесь с гражданином, у которого совсем нет совести?
        — Проще пареной репы.
        — Расскажи им сказочку о Ленивом Джеке,  — предложила Илисса.
        — Это детская сказочка,  — пояснил Сет.  — Ее все детишки наизусть знают. Классика вроде как… как…  — Он сморщил лоб,  — Совсем забыл сказки, которые привезли пионеры.
        — Красная Шапочка,  — подсказал Гаррисон.
        — Вот-вот,  — благодарно кивнул Сет.
        Он провел языком по губам и начал рассказ:
        — Этого Ленивого Джека привезли сюда с Терры ребенком, он вырос в нашем новом мире, изучил нашу экономическую систему и решил, что он всех перехитрит. Он решил стать хапугой. Мы так называем тех, кто хватает обы и пальцем не шевелит, чтобы их погасить или дать другим иметь об на себя. Человек, который брать берет, а давать не хочет. Ну так вот, до шестнадцати лет это ему сходило с рук. Он ведь был ребенком. А у детей всегда есть к этому склонность. Мы это понимаем и делаем определенные скидки. Но после шестнадцати он влип.
        — Каким образом?  — спросил Гаррисон, которого сказочка заинтересовала больше, чем он хотел показать.
        — Он хапал все, что попадалось под руку. Еду, одежду. А городки у нас небольшие, в них все друг друга знают. Месяца через три Джек стал известен как самый настоящий хапуга. И куда бы он ни пришел, везде получал отказ. Ни еды, ни крова, ни друзей. Проголодавшись, он вломился ночью в чью-то кладовую и в первый раз за неделю поел по-человечески.
        — И как его наказали за это?
        — А никак. Ничего ему не сделали.
        — Но безнаказанность наверняка только поощрила его.
        — Да нет,  — усмехнулся Сет,  — Люди просто стали все запирать. В конце концов ему пришлось перебраться в другой город.
        — Чтобы там начать все сначала,  — сказал Гаррисон.
        — На некоторое время… А потом пришлось перебираться в третий город, в четвертый, в двадцатый. Он был слишком упрям, чтобы делать выводы.
        — Но ведь он устроился,  — сказал Гаррисон.  — Брал все, что надо, и передвигался с места на место.
        — Не совсем. Городки у нас, как я говорил, маленькие. Люди часто ездят друг к другу в гости. Все всё знают.  — Сет перегнулся через стол и сказал выразительно: — До двадцати лет Джек кое-как протянул, а затем…
        — Затем?
        — Он пытался прожить некоторое время в лесу на подножном корму. А потом его нашли висящим на дереве. Одиночество и презрение к самому себе погубили его. Вот что случилось с Ленивым Джеком, хапугой.
        — У нас на Терре людей за лень не вешают,  — сказал Глид.
        — У нас тоже. Им предоставляют свободу сделать это самим.  — Сет обвел собеседников проницательным взглядом и продолжал: — Но пусть вас это не беспокоит. За всю мою жизнь я не припомню, чтобы случалось что-либо подобное. Люди уважают свои обязательства в силу экономической необходимости, а не из чувства долга. Никто никому не приказывает, никто никого не заставляет, но сам по себе образ жизни на нашей планете содержит в себе определенное принуждение. Либо будешь играть по правилам, либо пострадаешь. А страдать никому не хочется, даже дуракам.
        — Похоже, что ты прав,  — вставил Гаррисон, ум которого в эту минуту напряженно упражнял свои способности.
        — Не похоже, а наверняка,  — заверил его Сет,  — Но я хотел с вами поговорить о более важном. Скажите, чего вы хотите больше всего в жизни?
        Не задумываясь, Глид ответил:
        — Путешествовать по космосу, оставаясь целым и невредимым.
        — И я тоже,  — сказал Гаррисон.
        — Так я и думал. Но вы не можете остаться во флоте на веки вечные. Все рано или поздно приходит к концу. Что потом?
        Гаррисон заерзал обеспокоенно.
        — Я не люблю об этом думать.
        — Но ведь рано или поздно придется,  — сказал Сет,  — Сколько тебе осталось летать?
        — Четыре с половиной года.
        Сет перевел взгляд на Глида.
        — А мне три.
        — Немного,  — заметил Сет,  — Значит, когда вы доберетесь обратно до Терры, для вас это будет концом пути?
        — Для меня — да,  — признался Глид, которому эта мысль никакой радости не доставляла.
        — Чем старше становишься, тем быстрее бежит время. Однако ты будешь еще относительно молод, когда уйдешь в отставку. Ты, наверное, приобретешь собственный корабль и будешь продолжать путешествовать по космосу?
        — Откуда? Даже самые богатые не смогут себе позволить больше, чем лунный катер. Но болтаться между Землей и спутником скучно для того, кто привык к глубокому космосу. А двигатель Блидера по карману только правительству.
        — И что же ты будешь делать после увольнения?
        — Я не такой, как Большие Уши,  — ткнул пальцем в Гаррисона Глид,  — я солдат, а не специалист. У меня выбор ограничен. Но я родился и вырос на ферме. Я еще помню фермерскую работу. Хорошо бы осесть и обзавестись маленьким хозяйством.
        — Это возможно?  — спросил Сет, внимательно глядя на него.
        — На какой-нибудь из развивающихся планет, но не на Терре. Для Терры мне и половины суммы не наскрести.
        — Вот, значит, как Терра вознаграждает за годы верной службы! Либо забудь о своей сокровенной мечте, либо выметайся?
        — Заткнись.
        — Не заткнусь, и точка. Как ты думаешь, почему ганды эмигрировали на эту планету, духоборы на Хайгею, а квакеры на Центавр Б? Потому что Терра так награждала своих верноподданных — либо гни шею, либо выметайся. Вот мы и вымелись.
        — Оно и к лучшему,  — вставила Илисса.  — Избавили Терру от перенаселения.
        — Это к делу не относится,  — ответил Сет и вернулся к Глиду.  — Ты хочешь ферму. Хочешь ее на Терре, но получить ее там не можешь. Терра говорит тебе: «Выметайся». Значит, тебе нужно искать ферму где-то в другом месте. А здесь ты можешь получить ферму просто за так.  — Он выразительно щелкнул пальцами.
        — Меня не обманешь,  — ответил Глид, хотя по лицу его было видно, что ему очень хочется быть обманутым,  — За так не бывает.
        — На нашей планете земля принадлежит тем, кто ее обрабатывает. Пока человек продолжает на ней работать, никто не оспаривает его права на этот участок. Все, что тебе нужно,  — найти свободный участок, а их здесь сколько хочешь, и начать работать на нем. С этой минуты он твой. Как только ты перестанешь на нем работать и покинешь его, он принадлежит кому угодно.
        — Святые метеоры!  — Глид уставился на него неверящим взглядом.
        — Более того, если тебе повезет, можешь наткнуться на брошенную ферму, которую оставили из-за болезни, смерти или желания перебраться куда-нибудь, где подвернулось что-то поинтереснее. В таком случае тебе достанется готовая ферма с сараями, коровниками и всем хозяйством.
        — А что я буду должен предыдущему владельцу?
        — Ничего. Ни единого оба. С какой стати? Если он ушел оттуда, то он рассчитывает на что-то лучшее. Не может же он пользоваться выгодами и от одного и от другого.
        — Бессмыслица какая-то. Где-то здесь ловушка. Кому-то мне придется выкладывать на бочку либо деньги, либо кучу обов.
        — Несомненно. Ты заводишь ферму. Соседи помогают тебе построить дом. Это накладывает на тебя солидные обы. Будешь, к примеру, два года снабжать плотника и его семью продуктами с фермы и погасишь об. А потом будешь поставлять ему продукты еще два года и тем самым будешь иметь об на него. И так со всеми остальными.
        — Но не всем же нужны сельскохозяйственные продукты.
        — Ну и что? Вот, к примеру, жестянщик сделал для тебя маслобойку. Продукты ему не нужны. Его жена и трое дочерей на диете, и одна только мысль о еде приводит их в ужас. Но у него есть портной или сапожник, которые имеют на него обы. Он переводит эти обы на тебя. Поставляя продукты портному или сапожнику, ты погасишь об жестянщику. И все довольны.
        Насупившись, Глид разжевывал услышанное.
        — Ты меня подстрекаешь, Не следовало бы делать этого. Попытка подстрекательства к дезертирству является на Терре уголовным преступлением и сурово наказывается.
        — Так то на Терре,  — сказал Сет презрительно.
        — Все, что вам надо сделать,  — мило и убедительно вставила Илисса,  — это объяснить себе, что пора возвращаться на корабль, что это ваш долг, что ни на корабле, ни на Терре без вас не обойдутся.  — Она поправила кудряшку.  — А потом стать свободной личностью и сказать: «Нет, и точка!»
        — С меня за это с живого шкуру спустят. Под личным руководством Бидворси.
        — Вряд ли,  — усомнился Сет.  — Этот Бидворси, который мне кажется человеком отнюдь не жизнерадостным, находится в таком же положении, как и ты, и все остальные: на распутье. Рано или поздно он либо во всю прыть уберется отсюда, либо будет в своем грузовичке доставлять тебе на ферму молоко, потому что в глубине души ему всегда хотелось заниматься именно этим.
        — Ты его не знаешь,  — хмуро буркнул Глид.  — У него вместо сердца кусок ржавого железа.
        — Занятно,  — взглянул на него Гаррисон,  — я всегда думал то же самое о тебе, вплоть до сегодняшнего дня.
        — Я сейчас не на службе,  — ответил Глид, как будто такой ответ все объяснял.
        Он встал и сжал челюсти.
        — Но я возвращаюсь на корабль. Прямо сейчас.
        — У тебя увольнение до завтрашнего вечера,  — запротестовал Гаррисон.
        — Возможно. Но я вернусь сейчас.
        Илисса открыла рот, но тут же закрыла, потому что Сет толкнул ее. Они сидели молча и смотрели, как Глид выходил за дверь решительной походкой.
        — Это хороший знак,  — сказал Сет со странной уверенностью в голосе.  — Задели его за живое.  — Потом повернулся к Гаррисону.  — А у тебя какое главное желание в жизни?
        — Спасибо за еду.  — Гаррисон, явно обеспокоенный, поднялся со стула,  — Постараюсь догнать его. Если он пошел на корабль, мне, пожалуй, тоже лучше вернуться.
        Опять Сет остановил Илиссу. Оба хранили молчание, пока Гаррисон выходил на улицу, аккуратно затворяя за собой дверь.
        — Бараны,  — сказала непонятно чем опечаленная Илисса.  — Один за другим, ну прямо стадо баранов.
        — Нет,  — возразил Сет,  — это люди, движимые теми же мыслями и чувствами, что и наши предки, которые баранами отнюдь не были,  — Повернувшись в кресле, он крикнул Мэтту: — Принеси нам два шемака!  — Потом сказал Илиссе: — Сдается мне, что этому кораблю не поздоровится, если он здесь задержится.


        Динамик внутренней сигнализации рявкнул:
        — Гаррисон, Глид, Грегори…  — и так далее в алфавитном порядке.
        В коридорах и на палубах разговаривали между собой вернувшиеся из увольнения.
        — Ни единого слова ни от кого не добьешься, кроме «зассд». Просто осточертело!
        — Надо было разделиться, как мы. Там, в цирке, на окраине никто про нас и знать не знал. Я просто вошел и сел.
        — Слышал про Майка? Он починил крышу, взял в уплату бутылку двойного диса и нажрался. Был в полной отключке, когда его нашли. Пришлось тащить его обратно на себе.
        — Везет же некоторым. А нас отовсюду гнали.
        — Так я ж и говорю, что надо было разделиться.
        — Половина увольнения, наверное, все еще валяется по канавам.
        — Грейдер психанет, когда узнает, что столько народа опоздало.
        Каждую минуту старпом Морган выходил в коридор и выкрикивал одну из фамилий, только что объявленных по радио. По большей части никто не отзывался.
        — Гаррисон!  — завопил он.
        Гаррисон вошел в навигаторскую с недоуменным выражением на лице.
        Его превосходительство расхаживал взад и вперед, бормоча в свои подбородки: «Всего пять дней, а разложение уже началось». Резко повернувшись к вошедшему Гаррисону, он выпалил:
        — А, это вы, сударь! Давно вернулись из увольнения?
        — Позапрошлым вечером, сэр.
        — Досрочно, не так ли? Это интересно. Прокололи шину?
        — Никак нет, сэр. Я велосипед не брал.
        — Тоже неплохо. Если бы вы его взяли, вы были бы уже за тысячу миль отсюда.
        — Почему, сэр?
        — Почему? Он меня спрашивает, почему? Да я именно это и хочу знать — почему? Вы в городе были один или с кем-нибудь?
        — С сержантом Глидом, сэр.
        — Вызвать его,  — приказал посол.
        Морган послушно открыл дверь и позвал:
        — Глид! Глид!
        Ответа не последовало. Он попробовал еще раз, но безрезультатно. Потом опять вызвал Глида по радио. Сержант Глид исчез.
        — Он отметился, когда возвращался?
        Капитан Грейдер сверился с лежащим перед ним списком.
        — Вернулся на двадцать четыре часа раньше срока. Видимо, выскользнул со второй группой, не отметившись. Это двойное преступление.
        Морган вернулся в навигаторскую.
        — Ваше превосходительство, один из десантников видел сержанта Глида в городе совсем недавно.
        — Вызвать этого солдата.  — Его превосходительство повернулся к Гаррисону.  — А вы стойте, где стоите, и постарайтесь не хлопать своими чертовыми ушами. Я с вами еще не кончил.
        Вошел испуганный таким обилием начальства солдат и вытянулся по стойке «смирно».
        — Что вам известно о сержанте Глиде?  — потребовал посол.
        Солдат облизал губы, явно сожалея, что вообще ляпнул о встрече с Глидом.
        — В общем, ваше благородие, я…
        — Называйте меня «сэр».
        — Есть, сэр. Я пошел в увольнение со второй группой рано утром, но через пару часов решил вернуться, потому что брюхо схватило. На обратном пути я встретил сержанта Глида, с ним разговаривал.
        — Где? Когда?
        — В городе, сэр. Он сидел в одной из этих ихних междугородных колымаг. Мне это сразу показалось странным.
        — Он вам что-нибудь говорил?
        — Немного, сэр. Он был в возбужденном состоянии. Кто-то ему что-то сказал о молодой вдове, которой трудно управиться с участком в двести акров. Он решил поехать посмотреть.
        — Ваш человек,  — сказал посол полковнику Шелтону.  — Вроде бы дисциплинированный, с выслугой лет, тремя нашивками, с пенсией на носу.  — Он снова повернулся к солдату.  — Глид сказал, куда именно он едет?
        — Никак нет, сэр. Я спрашивал, но он только усмехнулся и сказал: «Зассд».
        — Хорошо, можете идти.  — Его превосходительство возобновил разговор с Гаррисоном: — Вы были в первой группе?
        — Так точно, сэр.
        — Позвольте вам сообщить кое-что, сударь. Из четырехсот двадцати человек вернулись только двести. Сорок из них в различных стадиях алкогольного опьянения. Десять сидят в карцере и вопят: «Нет, и точка!» Без сомнения, они будут орать, пока не протрезвеют.
        Он уставился на Гаррисона так, как будто эта достойная личность была виновата в происходящем, затем продолжал:
        — В этом есть что-то парадоксальное. Пьяных я могу понять. Всегда найдутся несколько человек, которые, сойдя с корабля, первым делом налижутся в стельку. Но из двух сотен, соизволивших вернуться, почти половина вернулась раньше времени, как и вы. И все давали примерно одинаковые объяснения: местные относились к ним недружелюбно, игнорировали их.
        Гаррисон ничего не сказал.
        — Итак, налицо две крайности. Одни с отвращением возвращаются на корабль, а другие находят туземный городок настолько гостеприимным, что набираются до бровей какой-то дрянью, именуемой двойным дисом, или дезертируют совершенно трезвыми. Есть же какое-то объяснение всему этому? Вот вы были в городе два раза. Что вы можете сказать?
        Гаррисон осторожно ответил:
        — Все зависит от того, признают они нас или нет. А также от того, на какого ганда вы наткнетесь: есть такие, которые попытаются обратить вас в свою веру вместо того, чтобы игнорировать. Многих наших выдает униформа.
        — У них что, аллергия к униформам?
        — Более или менее, сэр.
        — А почему?
        — Не могу сказать точно, сэр. Я о них не так уж много знаю. Думаю, потому, что униформа у них ассоциируется с тем режимом на Терре, от которого бежали их предки.
        — А у них никто униформы не носит?
        — Не замечал. Им, по-моему, доставляет удовольствие выражать свое «я», одеваясь и украшаясь на любой лад — от косичек до розовых сапог. Странности во внешнем виде у гандов — норма. А униформа им кажется ненормальной, они ее считают проявлением угнетения.
        — Вы их все время именуете гандами. Откуда взялось это слово?
        Гаррисон объяснил, возвращаясь при этом мыслями к Илиссе и к ресторанчику Сета с накрытыми столами, с баром за стойкой, с вкусными запахами из кухни. Сейчас, вспоминая это место, он понимал, что там было что-то неуловимое, но очень важное, чего никогда не было на корабле.
        — И этот человек,  — закончил он,  — изобрел то, что они называют «оружием».
        — И они утверждают, что он был землянином? А как он выглядит? Вы видели его портреты или памятники ему?
        — Они не воздвигают памятников, сэр. Они говорят, что ни один человек не может быть выше другого.
        — Чушь собачья,  — отрубил посол.  — Вам не пришло в голову осведомиться, в какой период истории проводились испытания этого чудо-оружия?
        — Никак нет, сэр,  — сознался Гаррисон.  — Я не придал этому значения.
        — Конечно, куда вам. Я не ставлю под сомнение ваши качества космонавта, но как разведчик вы ни к черту не годитесь.
        — Прошу извинить, сэр,  — ответил Гаррисон.
        «Извинить? Ты ничтожество,  — прошептал голос в его душе. —
        За что ты просишь прощения? И у кого? Эго всего лишь помпезный толстяк, которому в жизни не погасить ни одного оба, как бы он ни старался. Чем он тебя лучше? Тем, что у него бочкообразное брюхо? И перед этой бочкой ты вытягиваешься и лепечешь: “Простите, сэр, извините, сэр!” Да попробуй он прокатиться на твоем велосипеде, он свалится, не проехав и десяти ярдов. Плюнь ему в рожу и скажи: “Нет, и точка!” Что же ты, струсил?»
        — Нет!  — громко выпалил Гаррисон.
        Капитан Грейдер оторвал глаза от своих бумаг.
        — Если вы решили сначала отвечать, а потом выслушивать вопросы, то вам лучше зайти к врачу. Или у нас на борту появился телепат?
        — Я думал…  — пояснил Гаррисон.
        — Это я одобряю,  — сказал посол.  — Думайте, и побольше. Может быть, это постепенно войдет в привычку. Когда-нибудь вы даже добьетесь того, что этот процесс будет проходить безболезненно.
        Он снял с полки толстую книгу.
        — Вот он, на этой странице. Жил четыреста семьдесят лет тому назад. Ганди, именуемый Отцом. Основатель системы гражданского неповиновения. Последователи этого учения покинули Терру во время Великого Взрыва.
        — Гражданское неповиновение,  — повторил посол, закатывая глаза,  — Но нельзя же использовать его как социальный базис! Такая система просто не сработает!
        — Сработала, да еще как,  — утверждающе сказал Гаррисон, забыв добавить «сэр».
        — Вы возражаете мне?
        — Просто констатирую факт.
        Посол свирепо впился в него глазами.
        — Вы отнюдь не специалист по социально-экономическим проблемам. И зарубите это себе на носу. Любого такого, как вы, ничего не стоит обвести вокруг пальца.
        — Система работает,  — стоял на своем Гаррисон, удивляясь собственному упрямству.
        — Как и ваш идиотский велосипед. У вас образ мышления на уровне велосипеда.
        Что-то щелкнуло, и голос, очень похожий на голос Гаррисона, сказал: «Чушь».
        — Что?!
        — Чушь,  — повторил Гаррисон.
        Посол потерял дар речи. Встав из-за стола, капитан Грейдер применил свои полномочия:
        — Вам запрещается покидать корабль. Убирайтесь отсюда и ждите дальнейших распоряжений.
        Гаррисон вышел. Мысли его были в смятении, но в душе он испытывал странное удовлетворение.
        Прошло еще четыре долгих, томительных дня. Всего девять со времени посадки на этой планете.
        На борту назревали неприятности. Увольнения третьей и четвертой групп постоянно откладывались, что вызывало нарастающее недовольство и раздражение.


        — Морган опять представил третий список, но капитан снова отложил увольнение, хотя и признал, что этот мир нельзя классифицировать как враждебный и что нам положено увольнение.
        — Так какого же черта нас не выпускают?
        — Предлог все тот же. Он не отменяет увольнение, он только откладывает его. Здорово придумал, а? Говорит, что даст увольнение немедленно, как только вернутся все, кто не пришел из первых двух групп. А они никогда не вернутся.
        Претензии были законными и обоснованными. Недели, месяцы, годы заключения в непрерывно дрожащей бутылке неважно какого размера требуют полного расслабления хотя бы на короткое время. Люди нуждаются в свежем воздухе, в твердой земле под ногами, в широких горизонтах, в обильной еде, в женщинах, в новых лицах.
        — Только мы сообразили, как здесь надо себя вести, а он уже хочет навострить лыжи. Одевайся в штатское и веди себя как ганд, и все дела. Даже ребята из первого увольнения не прочь попробовать еще раз.
        — Грейдер побоится рисковать. Он уже и так многих потерял. Если не вернется еще хотя бы половина следующей группы, у него не хватит людей довести корабль обратно. Застрянем тогда здесь. Что ты на это скажешь?
        — А я бы не возражал.
        — Пусть обучит чиновников. Хоть раз в жизни займутся честным трудом.
        Подошел Гаррисон с маленьким конвертом в руках.
        — Смотри, это он уел его превосходительство и остался без берега, прямо как мы.
        — Мне так больше нравится,  — заметил Гаррисон.  — Лучше быть наказанным за что-то, чем ни за что!
        — Это ненадолго, вот увидишь. Мы терпеть не намерены. Скоро мы им покажем.
        — Как именно?
        — Подумать надо,  — уклонился его собеседник, не желая раскрывать раньше времени свои карты. Он заметил конверт,  — Это что, дневная почта?
        — Вот именно.
        — Как знаешь, я вовсе не хотел совать нос в чужие дела. Думал, просто что-нибудь еще случилось. Вам, инженерам, все письменные распоряжения обычно поступают в первую очередь.
        — Да нет, это действительно почта,  — сказал Гаррисон.
        — Откуда же это ты получаешь письма?
        — Воррал принес из города час назад. Мой приятель угостил его обедом и передал письмо для меня, чтобы он погасил об за обед.
        — А как это Ворралу удалось уйти с корабля? Что он, привилегированный?
        — Вроде. У него жена и трое детей.
        — Так что с того?
        — Посол считает, что одним можно доверять больше, чем другим. Когда у человека есть, что терять, он вряд ли уйдет. Поэтому он кое-кого отобрал и послал их в город собрать информацию о дезертирах.
        — Они что-нибудь выяснили?
        — Не очень много. Воррал говорит, что это пустая трата времени. Он нашел там нескольких наших, пытался уговорить их вернуться, но они на все отвечают: «Нет, и точка». А от местных, кроме «зассд», ничего не услышишь.
        — Что-то в этом есть,  — заметил один из присутствующих.  — Хотел бы я сам на это взглянуть.
        — Вот этого-то Грейдер и боится.
        — Ему скоро многого придется бояться, если он не образумится. Наше терпение иссякает.
        — Мятежные речи,  — упрекнул его Гаррисон.  — Вы меня шокируете.
        Он прошел в свою каюту и вскрыл конверт. Почерк мог бы быть и женским, во всяком случае, он надеялся на это. Но письмо было от Глида: «Где я и чем занимаюсь — значения не имеет: письмо может попасть в чужие руки. Скажу тебе одно — все вырисовывается по первому классу, надо только выждать, нужно время для укрепления знакомства. Остальное в этом письме касается тебя. Я тут наткнулся на одного толстячка. Он представитель фабрики, выпускающей эти двухколески с вентилятором. Им нужен постоянный торговый агент фабрики и мастер станции обслуживания. Толстячку уже подали четыре заявления, но ни у одного из желающих нет требуемых технических данных. По условиям тот, кто получит место, имеет на город функциональный об, что бы это ни значило. Так или этак — место это для тебя. Не будь дураком. Прыгай — вода хорошая».
        — Святые метеоры!  — сказал себе Гаррисон и увидел приписку:
        «Адрес получишь у Сета. Этот городишко — родина твоей брюнетки. Она собирается обратно сюда, чтобы жить поближе к своей сестре, и я тоже. Упомянутая сестра — просто душечка».
        Гаррисон прочитал письмо еще раз, встал и начал расхаживать по каюте. Потом вышел и, не привлекая к себе внимания, прошел в склад инженеров, где целый час смазывал и чистил свой велосипед. Вернувшись в каюту, он вынул из кармана тонкую плашку и повесил ее на стенку. Потом лег на койку и уставился на нее.
        «с-н. т.».
        Динамик системы оповещения кашлянул и сообщил: «Всему личному составу корабля быть готовым к общему инструктажу завтра в восемь ноль-ноль».
        — Нет, и точка,  — ответил Гаррисон.


        Грейдер, Шелтон, Хейм и, разумеется, его превосходительство собрались в рубке.
        — Никогда не думал,  — мрачно заметил последний,  — что настанет день, когда мне придется признать себя побежденным.
        — Со всем должным уважением позволю себе не согласиться, ваше превосходительство,  — ответил Грейдер.  — Потерпеть поражение можно от руки врага, но ведь эти люди не враги. Именно на этом мы и попались. Их нельзя классифицировать как врагов.
        — И тем не менее это поражение. Как еще назвать?
        Грейдер пожал плечами.
        — Нас перехитрили родственнички. Не драться же дяде с племянниками только потому, что они не желают с ним разговаривать.
        — Вы рассуждаете со своей точки зрения. Для вас данная ситуация исчерпывается тем, что вы вернетесь на базу и представите отчет. У меня же положение иное — мое поражение дипломатическое.
        — Я не могу брать на себя смелость и рекомендовать наилучший образ действий. На борту моего корабля находятся войска и вооружение для проведения любых полицейских и превентивных операций, которые представятся необходимыми. Но я не могу их применять против гандов, поскольку у меня нет никаких оснований для этого. Более того, одному кораблю не справиться с двенадцатимиллионным населением планеты, для этого потребуется целая эскадра.
        — Я это все уже пережевывал, пока меня не затошнило.
        — Ваше превосходительство, прошу вас сообщить свое решение по возможности скорее. Морган дал мне понять, что, если к десяти часам я не дам третьей группе увольнения, экипаж уйдет в самоволку.
        — Это ведь грозит им суровым наказанием?
        — Не таким уж суровым. Они заявят в Дисциплинарной комиссии, что я умышленно игнорировал устав. Поскольку формально увольнений я не запрещал, а только лишь откладывал, им это может сойти с рук, если члены комиссии будут в соответствующем настроении.
        — Эту комиссию не мешало бы послать пару раз в длительный полет. Они бы узнали кое-что такое, о чем и не слыхивали за своими канцелярскими столами.
        Грейдер подошел к иллюминатору.
        — У меня не хватает четырехсот человек. Некоторые из них, возможно, вернутся, но ждать их мы не можем. Задержка приведет к тому, что у меня не хватит людей, чтобы вести корабль. Выход один — отдать приказ о подготовке к взлету. С этого момента корабль будет подчиняться полетному уставу.
        — Полагаю, что так,  — сказал посол.
        Грейдер взял микрофон.
        — Личному составу приготовиться к взлету немедленно! Старший сержант Бидворси! Кто это там стоит у люка? Немедленно прикажите им подняться на борт.
        Носовой и кормовой трапы были давно уже убраны. Кто-то из офицеров позаботился быстренько убрать и центральный трап, отрезая путь вниз и тем, кто хотел бы в последний момент уйти. Бидворси, желая выполнить приказ, высунулся из люка. Пятеро, стоящие внизу, были дезертиры из первой группы увольнения. Шестой был Гаррисон со своим начищенным до блеска велосипедом.
        — Немедленно на борт!  — зарычал Бидворси.
        — Ты это слышал?  — сказал один из стоявших внизу, подталкивая другого.  — Дуй обратно на борт. Если не можешь прыгнуть на тридцать футов вверх, то взмахни крылышками и лети.
        — У меня приказ!  — продолжал вопить Бидворси.
        — Надо же, в таком возрасте, а еще позволяет кому-то собой командовать,  — заметил бывший солдат его роты.
        — Да, удивительно,  — ответил другой, сокрушенно качая головой.
        Бидворси царапал рукой гладкую стенку, пытаясь найти что-нибудь, чем можно было бы швырнуть в стоявших внизу людей.
        — Не кипятись, Бидди!  — крикнул его бывший солдат,  — Я теперь ганд.
        С этими словами он повернулся и пошел по дороге. Остальные четверо последовали за ним. Гаррисон поставил ногу на педаль велосипеда. Задняя шина осела с протяжным звуком. Побагровевший Бидворси наблюдал, как Гаррисон затягивал клапан и качал воздух ручным насосом. Завыла сирена, Бидворси отпрянул назад, и герметическая дверь люка закрылась. Гаррисон опять поставил ногу на педаль, но не двигался с места, а стоял и наблюдал за кораблем. Металлическое чудовище задрожало, величественно взмыло вверх, превратилось в еле видимую точку и исчезло совсем.
        На секунду Гаррисон почувствовал сожаление. Но оно очень быстро прошло. Он посмотрел на дорогу.
        Пять самозваных гацдов голосовали на шоссе. Первый же экипаж остановился, чтобы их подобрать, что было очевидным результатом отлета корабля. Быстро они соображают.
        «Твоя брюнетка»,  — написал ему Глид. И с чего он взял?
        Может быть, она сказала что-нибудь такое, из чего можно было это предположить?
        Он еще раз оглянулся на вмятину, оставленную кораблем. Здесь были две тысячи землян.
        Потом тысяча восемьсот.
        Потом тысяча шестьсот.
        Потом еще на пять меньше.
        «Остался один я»,  — подумал Гаррисон.
        Пожав плечами, он заработал педалями и поехал по направлению к городу.
        И не осталось никого.



        И послышался голос

        Они выбрались из маленькой обшарпанной космошлюпки кто как сумел: одни выползли, другие вышли, а некоторые даже выпрыгнули. Их было девять. Космошлюпка была рассчитана на двадцать мест, но покинули ее только девять пассажиров, и еще двое остались внутри.
        Стеной, уходящей в небо, со всех сторон их окружали непроходимые джунгли чужой и, скорее всего, враждебной человеку планеты. В вышине пылало пронзительно-голубое солнце; в его свете лица людей казались мертвенно-бледными, и оно вынуждало их смотреть на мир сквозь щелки между почти сомкнутыми веками. Плотный воздух был насыщен запахами растений с легкой примесью какого-то смрада. Погрузившись в зловещее раздумье, джунгли безмолвно ждали, ждали, ждали…
        Как само собой разумеющееся, обязанности командира взял на себя старший помощник капитана космолета Элике Саймс. Никто не стал оспаривать его право на руководство отрядом. Высокий, седой, немногословный, он был старшим по рангу. Впрочем, едва ли ранг чего-то стоил при таких критических обстоятельствах, а если б и стоил, то быстро бы обесценился.
        Повернувшись лицом к остальным, он сказал:
        — Насколько я могу судить, мы с вами находимся на Вальмии, шестой планете системы ЗМ17. — Прищурившись, он быстро взглянул на пламенеющее в небе светило.  — Однако не думайте, что нам повезло. В космосе есть множество планет получше этой.
        — Мы живы,  — подал голос Макс Кесслер, командир третьей вахты.  — А это уже кое-что.
        — Главное сейчас — выжить,  — возразил Сайме.  — А это уже нечто иное.  — Он внимательно оглядел каждого, изучая, оценивая.  — На Вальмии есть спасательная станция под защитным куполом. На сороковой параллели. Доберемся до нее — уцелеем. Это наша единственная надежда.  — Он подождал, пока его слова дойдут до остальных, и добавил: — Полагаю, что идти нам до нее тысяча семьсот — две тысячи миль.
        — Если, скажем, делать сорок миль в день,  — рискнул высказаться Кесслер,  — то получается пятьдесят дней. Справимся.
        — Зорок милев!  — эхом отозвалась миссис Михалич, и ее широкое пухлое лицо покраснело от волнения. Она ощупью нашла руку мужа и вцепилась в нее.  — Григор, в наз не ездь зила деладь зорок милев.
        Коренастый и пухлолицый, как она, Григор ласково похлопал ее по руке.
        — Лучше взего шдадь и змодредь, как будед.
        Разглядывая эту пару, Билл Молит пришел к выводу, что судьба могла бы, да и должна была распорядиться поумнее. По его убеждению, в выборе тех, кому удалось спастись после катастрофы, случай сыграл неизмеримо большую роль, чем справедливость. Слишком уж много погибло настоящих людей, когда метеорит вмазал в «Стар Куин», расколов корабль, как орех. Адский грохот, раздирающий уши свист улетучившегося воздуха — и их вмиг не стало: Эйнсворта, Олкока, Бэнкаса, Балмера, Блэндела, Касартелли, Кейза, Корригэна; замечательные люди отправились к праотцам.
        А взгляните-ка на этот сброд, который уцелел. Из всех спасшихся чего-то стоили только трое. Или четверо, если считать Фини, ирландского терьера покойного капитана Риджуэя. Он, Билл Молит, помощник инженера первой вахты, двести фунтов мускулов, покрытых густой вязью татуировки, оказался в числе тех, кто выжил. И еще Сайме и Кесслер, оба отличные парни, настоящие люди, белые, грамотные, отменные специалисты.
        Что касается остальных, то в космосе сейчас плыли раздувшиеся безжизненные тела людей, в тысячу раз более достойных, чем эта шушера. Взять, к примеру, Михаличей. Приземистые, близорукие, бестолковые. Всего-навсего простые земледельцы. Старые, уродливые, с какого боку ни глянь — полные ничтожества. Даже не умеют по-английски правильно говорить.
        Еще в первый день полета он повстречался в коридоре с миссис Михалич, и она, испуганная раздавшимся вдруг жужжанием и глухим постукиванием, обеспокоенно спросила:
        — Эда шдо дакой?
        — Эда,  — ответил ей Молит с презрением, которого она по своей тупости не заметила,  — водяные назозы, кодорый кашаед вода.
        — Ах, вод шдо,  — с каким-то идиотским облегчением сказала она.  — Ошен благодарю.
        — Не здоид благодарнозд,  — фыркнул он.
        Парочка избранных, выхваченных из пучины смерти, ни за что ни про что получивших право на жизнь, в котором было отказано другим. Уж как-нибудь Вселенная обошлась бы без них. А теперь они станут немалым бременем в предстоящем долгом путешествии — о них ведь придется заботиться, нести за них ответственность, тогда как любые два члена погибшего экипажа космолета стали бы теперь подспорьем.
        А вот еще один, кому посчастливилось остаться в живых: рабочий машинного отделения Гэннибэл Пейтон, долговязый негр с удивительно мягким голосом. Единственный черномазый на борту космолета. Он-то спасся, а более достойные люди навсегда вычеркнуты из жизни. И в этом Молиту тоже виделась какая-то необъяснимая несправедливость.
        Такое же чувство вызывала желтолицая обезьяна по прозвищу Малыш Ку. Худое, как дистрофик, существо с поразительно тощими конечностями — до катастрофы он выполнял разного рода черную работу в офицерской столовой. Неизменно вежливый субъект, большезубый, с раскосыми глазами-щелочками, молчаливый как пень, открывавший рот только тогда, когда к нему обращались. Невозмутимый и скрытный. Никто не знал его настоящего имени. Возможно, его звали Квок Синг или как-нибудь похоже. Но для всех он всегда был Малышом Ку.
        И последний — пассажир с Земли Сэмми Файнстоун, моложавый, смуглый, черноволосый, крикливо одетый, по слухам — преуспевающий торговец редкими драгоценными камнями. В представлении Билла Молита — один из тех, кто не марает себе руки честным трудом. Когда произошла эта катастрофа, уж Сэмми, надо думать, первым оказался в спасательной шлюпке и занял самое безопасное место, жадно стиснув в своих загребущих лапах мешок с бриллиантами.
        Тем временем Саймс продолжал говорить:
        — О Вальмии у меня очень смутное представление, и едва ли мне удастся вспомнить что-нибудь существенное. А сведения о ней почерпнуть нам неоткуда.  — В его взгляде, устремленном на них, не было ни тени надежды,  — Может, волею случая среди вас найдется человек, знающий об этой планете больше, чем я?
        Все угрюмо молчали, один Молит пробурчал:
        — Только слышал, что такая существует.
        — Ну что ж.  — Саймс нахмурился.  — Мне лично помнится, что здесь, как я говорил вам, есть спасательная станция, да еще то, что эта планета никогда не предназначалась для заселения людьми. Отсюда следует, что условия на ней признаны непригодными для жизни человека.
        — Вы не помните, почему?  — спросил Кесслер.
        — К сожалению, нет. Полагаю, причины тут обычные: опасные для человека формы жизни, несъедобные или даже ядовитые плоды, ягоды, коренья, состав атмосферы, которая быстро или постепенно убивает человека, солнечное излучение, воздействующее на него таким же образом.
        — А вы не знаете, на Вальмии действует один из перечисленных вами факторов или все скопом?
        — Нет, не знаю,  — помрачнев, ответил Саймс.  — Впрочем, если не ошибаюсь, над спасательной станцией возведен воздухонепроницаемый купол, а это уже говорит само за себя. Ведь на трудности и расходы, связанные с сооружением защитного купола, идут лишь в том случае, если без этого человек жить не может.
        — Вы пытаетесь дать нам понять,  — произнес Кесслер, поймав взгляд Саймса,  — что времени в нашем распоряжении немного, так?
        — Да.
        — И неизвестно, сколько нам осталось жить — недели, дни или часы?
        — Да.  — Саймс наморщил лоб, отыскивая в дальних закоулках памяти необходимую сейчас информацию: он раньше и не предполагал, что она ему когда-нибудь понадобится.  — Здесь вроде бы что-то неладно с атмосферой, но так ли это — не уверен.
        — На запах и на вкус — воздух как воздух,  — сделав глубокий вдох, заметил Билл Молит.  — Вот только густоват, душно здесь, но это же чепуха, не повод для беспокойства.
        — Так не определяют состав воздуха,  — сказал Саймс.  — То, чем мы дышим, может убить через полгода, а то и раньше.
        — Стало быть, чем скорей мы выберемся отсюда, тем лучше,  — сказал Сэмми Файнстоун.
        — Это относится ко всем!  — взвился Молит, метнув в сторону Сэмми взгляд, полный глубокой неприязни.
        — Он зказаль «мы», а не «я»,  — уточнила миссис Михалич.
        — Ну и шдо?  — Молит и ее одарил таким же взглядом.
        — Замолчите!  — раздраженно потребовал Саймс.  — Вот окажемся в безопасном месте, тогда ссорьтесь. А до тех пор у нас есть к чему приложить свою энергию — и с большей пользой.  — Он указал на космошлюпку.  — Прежде всего мы должны вынести оттуда двух покойников и похоронить их честь по чести.
        Все умолкли. Макс Кесслер и Гэннибэл Пейтон вошли в шлюпку, вынесли тела погибших и положили на ковер фиолетового мха. Когда за пять секунд до того, как шлюпка оторвалась от обломка корпуса корабля и ушла в космос, Кесслер втащил их в тамбур. Им уже ничем нельзя было помочь. Теперь они лежали на мху чужой планеты, и с неба на них злобно пялилось огромное голубое солнце, придавая их коже жуткий зеленоватый оттенок.
        В числе немногих имевшихся на космошлюпке аварийных инструментов была лопата. Сменяя друг друга, они вырыли две могилы в темно-красной почве, которая пахла старым проржавевшим железом. Потом опустили тела в эти ямы, ставшие местом их последнего упокоения; Малыш Ку с непроницаемым лицом наблюдал за происходящим, а миссис Михалич громко сморкалась.
        Держа в руке фуражку с глянцевым козырьком, Саймс поднял взгляд к пламенеющему небу и произнес:
        — Флеерти был католик. Когда он скончался, рядом с ним не было священника. Господь, ведь ты не осудишь его за это, правда? Тут нет его вины.
        Он умолк, смущенный своей ролью и громкими неудержимыми всхлипываниями миссис Михалич. Однако взгляд его по-прежнему был обращен к небу.
        — Что касается Мадоча, то он был неверующий и не скрывал этого. Но человек он был хороший, такой же, как Флеерти. Они оба были честные, порядочные люди. Господь, прости им те незначительные прегрешения, которые могут умалить их достоинства, и даруй им отдохновение в последней гавани добрых моряков.
        Мистер Михалич пытался успокоить жену, похлопывая ее по плечу и приговаривая:
        — Ну, мамушка, ну, полно дебе.
        Помолчав немного, Саймс произнес:
        — Аминь!  — и надел фуражку.
        — Аминь!  — тихо повторили остальные.
        — Аминь!  — пролепетал Малыш Ку с видом человека, который изо всех сил старается вести себя уместно и пристойно.
        Фини обнюхал могилы, по очереди подошел к каждому из безмолвно стоявших вокруг них людей и тоскливо завыл.
        Снаряжение космошлюпки было непоправимо скудным. Впрочем, винить в этом было некого. В момент катастрофы суденышко как раз проходило еженедельную ревизию. Когда корпус «Стар Куин» раскололся от удара, большая часть инвентаря, входившего в обязательное снаряжение космошлюпки, лежала в коридоре корабля. Даже контейнеры с топливом не успели дозаправить.
        Ни масок. Ни баллонов с кислородом. Ни портативного лучевого оружия. Один карманный компас, да и тот с разбитой шкалой. Радиопередатчик, не работавший из-за какой-то загадочной неисправности, которую в два счета ликвидировал бы Томсон, не плыви его труп вместе с остальными в космосе. Три автоматических пистолета, коробка с зарядами, солидный аварийный запас продовольствия, несколько металлических инструментов — среди них полдюжины тяжелых, острых как бритва мачете. И ничего больше.
        Саймс надел пояс с пристегнутым к нему пистолетом и сказал:
        — Себе я беру это оружие и компас. Мы пойдем цепочкой — я впереди, а вы, по одному, следом за мной,  — Его взгляд остановился на Кесслере.  — Если в пути нас подстерегает какая-нибудь опасность, первый удар я возьму на себя. И не исключено, что при этом погибну. Тогда, Макс, руководство нашим отрядом перейдет к тебе.  — Он бросил ему автомат.  — Держи. А пока пойдешь последним и будешь охранять нас с тыла.
        Саймс внимательно оглядел остальных, прикидывая, кому отдать третий пистолет. Молит, с его на редкость могучим телосложением, нуждался в нем меньше всех — и мачете могло стать в его руках грозным оружием. На ту же мысль наводило черное тело Пейтона с великолепно развитой мускулатурой. Что до Ми-халичей, то если они и умеют стрелять из пистолета, едва ли в острой ситуации возьмут точный прицел. А Фини, даже если б захотел, не мог пустить в ход оружие.
        Оставались Сэмми Файнстоун и Малыш Ку. Последний был ростом поменьше и, как член экипажа, наверняка обучен обращению с огнестрельным оружием. Малыш Ку при случае смекнет, куда нацелить дуло перед тем, как спустить курок. Третий автомат Саймс отдал Малышу Ку.
        — Остальным — взять эти палаши,  — приказал он, кивнув в сторону мачете.  — Поделите между собой провиант с таким расчетом, чтобы на долю каждого пришлось столько, сколько по силам нести. Наполните фляги водой из резервуара космошлюпки. И в путь.
        Они сделали все, что им было велено, каждый вскинул на спину свою ношу, с тревогой посматривая на поджидавшие их джунгли и в душе протестуя против необходимости покинуть убежище, которым стала для них космошлюпка. Всю эту ужасную неделю небольшой металлический цилиндр был для них домом, созданной человеком крепостью, которая защищала их от космоса, столь внезапно обрушившего на них свой гнев.
        Им казалось черной неблагодарностью покинуть ее, обречь на медленную гибель.
        Поняв их чувства, поскольку сам он в какой-то степени разделял их, Саймс сказал:
        — Если мы доберемся до спасательной станции, они пошлют сюда геликоптер с запасом горючего и приведут суденышко в порядок. Оно слишком дорого стоит, чтобы бросить его здесь на съедение ржавчине.
        Это их немного успокоило. Они тронулись с места и, держа путь на север, зашагали по неизвестно кем или чем проложенной тропинке шириной в ярд. Саймс с автоматом в руке возглавлял шествие. За ним следовали Гэннибэл Пейтон и Фини. Потом один за другим шли Малыш Ку, чета Михаличей, Сэмми Файнстоун, Билл Молит и Макс Кесслер.
        Со всех сторон их теперь окружали джунгли — безудержный разгул красок с преобладанием темно-зеленого цвета, местами почти черного. Растительность защищала их от свирепого голубого солнца, однако кое-где оно проникало сквозь редкие просветы между ветвями, разрезая гущу листвы сверкающими столбами света, как лучами прожекторов.
        Они прошли милю, спотыкаясь о корни деревьев и путаясь в стеблях ползучих растений, сворачивая вместе с тропинкой то вправо, то влево, рассекая мачете перекинутые через нее плети лиан, похожие на толстые веревки. Иногда куски их, извиваясь, уползали прочь, как обрубки червей.
        Цепочка людей вдруг остановилась, и Саймс, обернувшись назад, крикнул:
        — Берегитесь этой цветущей орхидеи — она чуть было не укусила меня!
        Они побрели дальше. Тропинка резко сворачивала влево, и на самом ее изгибе стояло гигантское растение, все в малиновых раструбах огромных цветов. Молит видел, с каким ужасом, стараясь держаться от него подальше, обходит куст миссис Михалич. Глаза ее были широко раскрыты, очки в металлической оправе сползли «а нос. Муж подбадривал ее, хоть и волновался не меньше.
        — Уше взе, мамушка. Не нушна зебя безбокоидь. Ды уше броходидь.
        — Я безбокойзя за дебя, Григор. Иди быздро!
        Григор, как и она, бочком обошел куст, ни на секунду не спуская с него глаз и двигаясь на возможно большем от него расстоянии, но с таким расчетом, чтобы не подставить себя под удар сзади.
        Сэмми Файнстоун осторожно приблизился к повороту, замедлил шаг и, рванувшись, одним отчаянным скачком обогнул куст.
        Презрительно фыркнув, Молит поднял руку с готовым к удару мачете и пружинистой походкой направился к кусту. Теперь он видел, что несколько малиновых раструбов, напрягая стебли, с жадностью тянутся к тропинке. Один цветок, срубленный ножом Пейтона в тот миг, когда он попытался напасть на Саймса, лежал на земле.
        Молит поравнялся с кустом, остановился почти в пределах досягаемости и тем самым побудил растение к действию. К нему тотчас же рванулся один из цветов-раструбов. Глазам Молита на мгновение открылась обширная малиновая утроба, усеянная несметным количеством тонких игл, а в следующую секунду сверкнуло его мачете и снесло цветок со стебля. Падая, он как-то жутко всхлипнул.
        Кесслер, который шел следом за Молитом, сухо сказал:
        — На твоем месте я б не стал этого делать.
        — Но почему? Я же не разбазариваю патроны.
        — Зато ты разбазариваешь свои силы и энергию нервных клеток.
        — Скажи это Сэмми. Видел, как он шпарил мимо куста? Точно струсивший заяц, ей-богу!  — Молит захохотал и разрубил на части кусок стебля, который извивался на тропинке, то свертываясь в кольца, то распрямляясь.  — У Сэмми одна забота — благополучие сыночка миссис Файнстоун, да еще его мешок с бриллиантами.
        Ускорив шаг, Молит увидел впереди того, о ком они только что говорили. Сэмми поджидал их у следующего поворота тропинки, в его темных глазах была тревога.
        — Мне вдруг показалось, будто что-то случилось.
        — И ты развил бешеную деятельность,  — ехидно заметил Молит.
        — Я как раз собирался вернуться и посмотреть, в чем дело, но тут услышал ваши голоса.
        — У тебя часом не горели уши?  — осклабясь, спросил Молит.
        — Нет.  — На лице Сэмми отразилось недоумение.  — А должны были?
        — Вообще-то могли. Мы тут животики надорвали, вспоминая, как ты шустро проколесил мимо этого…
        Где-то впереди, довольно далеко от них, прозвучал сердитый голос Саймса:
        — Вы что там?
        — Идем!  — крикнул Кесслер.
        И они молча пошли дальше.
        Смерть посетила их ночью, когда голубое солнце уступило место трем карликовым лунам, за одной из которых тянулся обрывок тумана, точно крадущийся во мраке бледный призрак, закутанный в тончайшую полупрозрачную ткань. Звезды казались болезненно искаженными на небе, которое не желало чернеть и упрямо хранило слабые следы опустившегося за горизонт пылающего шара.
        Девять путников разожгли костер на небольшой поляне. Семеро уселись вокруг него, а двое остались стоять, бдительно следя в полумраке за тем, что происходит вокруг. Фини безуспешно пытался заснуть, клал голову на лапы, часто моргая, смотрел на пламя костра, задремывал, но не проходило и минуты, как он вскакивал, настороженно навострив уши. Беспокойство собаки передавалось людям, у которых и без того было тревожно на душе.
        Настроение у всех было подавленное. По приблизительному подсчету за день они прошли миль восемь — десять. А с учетом многочисленных поворотов тропинки, которая редко шла по прямой свыше ста ярдов, они продвинулись к северу не более чем на пять-шесть миль. При такой скорости им понадобится около года, чтобы добраться до сороковой параллели.
        К тому же у них не было уверенности, что с помощью карманного компаса и полагаясь на память одного-единственного человека они окажутся тогда вблизи спасательной станции. В противном случае им еще долго придется мерить шагами саму параллель, при том условии, естественно, что, выйдя на нее, они будут знать, где находятся.
        Вот если б в космошлюпке было чуть больше горючего, ну, скажем, чтобы его хватило на один орбитальный облет планеты. Или если б радиопередатчик продолжал работать после посадки и посылал в эфир сигнал бедствия до тех пор, пока по этому сигналу их местоположение не запеленгует спасательная станция. Если б только вместе с ними спасся Томсон или один из младших радистов, который сумел бы починить передатчик, что дало бы им возможность остаться возле космошлюпки, пока за ними не прилетят со станции…
        Из этих «если бы» складывался длинный, наводящий тоску перечень. В романах иногда пишут о людях, которые знают все. На самом же деле таких людей не больно-то много, а то и совсем нет. Первоклассный инженер мало что знает об астронавигации или не знает ровным счетом ничего; опытный офицер космофлота слабо разбирается в радиотехнике либо вообще в ней не смыслит. Каждый должен выжать все возможности из того, чем располагает. На большее человек не способен.
        А чем, спрашивается, располагает Гэннибэл Пейтон, кроме большого толстогубого рта для пожирания драгоценных продуктов? Чем располагают эти Михаличи, кроме усталых натруженных ног, из-за которых все они вынуждены идти медленнее? Какая польза от Сэмми и Малыша Ку? Да ведь у них нет ни крупицы знаний, которые помогли бы найти выход из положения, ничего, кроме желания, чтобы их заботливо привели за ручку в безопасное место, если такое вообще возможно.
        Билл Молит, лежа на боку, прокручивал в мозгу эти невеселые мысли и ждал, когда наконец заснет, а сон все не приходил. В свете костра видна была полуголая танцовщица, вытатуированная на его волосатой руке. Поиграв мускулами, он заставил ее разок-другой соблазнительно вильнуть бедрами. Пальцы его вытянутой руки почти касались лежащего рядом острого блестящего мачете.
        Справа от него иногда вспыхивали два маленьких красных шарика — это то открывал, то закрывал глаза Фини. А по ту сторону костра Молит видел развалившихся на земле в нелепых позах Михаличей: веки сомкнуты, рты разинуты. Если б не потрескивание и шипение огня, он наверняка услышал бы, как они храпят. «Точно свиньи,  — подумал он,  — которые вперевалку топают по двору в надежде набрести на корыто с отбросами».
        Из полумрака вынырнул Кесслер, неслышно ступая, подошел к костру и подбросил в него хворост и две гнилые ветки. Сырое дерево зашипело, затрещало, и во все стороны полетели искры. А Кесслер вернулся на свой сторожевой пост в тени деревьев. Время все ползло да ползло, и две луны теперь стояли низко над горизонтом, а третья лениво тянула полупрозрачный шлейф через зенит.
        Из чащи доносился непонятный шорох и шелест. Слабый, но едкий запах, просачивающийся из джунглей на поляну, усилился, когда едва слышные звуки приблизились. Этот запах чем-то напоминал тяжелый дух, который исходит от коз, распарившихся на летнем солнцепеке. Похрустывание и шуршание слышались совсем близко, те же звуки, удаляясь, доносились со значительного расстояния, и это наводило на мысль, что производит их нечто невероятно длинное.
        Ненадолго все стихло, только потрескивали, выплевывая искры, горящие ветки да иногда, словно чуя недоброе, скулил Фини.
        Из полумрака украдкой нацелились на поляну органы вне-зрительного восприятия, обследовали ее, костер, спящих и тех, кто бодрствовал на сторожевой вахте. Существо, затаившееся в тени, приняло решение.
        Стремительный бросок вперед, треск попавшейся на пути ветки и примятого к земле кустарника, отчаянный вопль Кесслера и резкий щелчок выстрела. Начиная от края поляны на протяжении трехсот ярдов в глубь чащи закачались деревья и полег измолоченный подлесок.
        Только обнаружив, что он, ошеломленный, уже стоит и держит в руке мачете, Молит понял, что ему в конце концов удалось заснуть. Он вспомнил, как, вздрогнув, внезапно проснулся от того, что кто-то криком подал сигнал тревоги и выстрелил. А мгновение спустя над ним пролетело гибкое черное тело со стиснутым в кулаке ножом. Это бросился в бой Пейтон.
        Молит прыгнул вслед за ним туда, где в джунглях шла борьба, даже не посмотрев, что делают другие. Пистолет продолжал стрелять, озаряя тьму неяркими бледно-желтыми вспышками света. Вдруг в ночи раздался какой-то хриплый кашель, треск ломаемых веток и шелест осыпающихся листьев.
        И тут, словно в кошмарном сне, Молит заметил стоящего рядом Саймса, который держал факел из пылающего хвороста. В зыбком свете они увидели свернувшееся кольцами чудовище толщиной фута в четыре, которое быстро скользило назад, в темноту. Омерзительно извиваясь, эта живая спираль тащила за собой массивную безглазую голову, отдаленно напоминавшую усеянную бородавками тыкву. Из небольших отверстий и резаных ран на голове сочилась молочно-белая жидкость.
        В нескольких шагах от них, нагнувшись над неподвижным телом Пейтона и изрыгая проклятия, стоял Кесслер. Он подхватил тело под мышки. Молит взял его за ноги, они отнесли Пейтона на поляну и положили около костра, Саймс опустился рядом с ним на колени и принялся его осматривать.
        — Эта тварь потихоньку подкралась и схватила меня,  — размахивая автоматом, рассказывал Кесслер, еще не оправившийся от потрясения.  — Когда она потащила меня в джунгли, я закричал и выстрелил в упор в ее отвратительную голову. Гэнни перепрыгнул через костер и спящих и, как безумный, набросился на чудовище. Он попытался отсечь ему голову. Тогда оно отпустило меня, обвилось вокруг Гэнни, проволокло его ярдов двадцать и бросило. Я выстрелил еще два раза, прямо в его морду, но, видно, это мало что дало…  — Он вытер лоб, но на нем тут же выступили свежие бусинки пота,  — Если б не Гэнни, я сейчас был бы уже у него в брюхе и в миле отсюда.
        Миссис Михалич начала перевязывать глубокую рваную рану на правой руке Пейтона. Где она раздобыла бинт, осталось загадкой. Во всяком случае не в походной аптечке. Вероятно, она оторвала полоску ткани от своего нижнего белья. Миссис Михалич раскачивалась взад-вперед и что-то тихонько напевала распростертому перед ней черному телу, без чьей-либо просьбы делая то, что посчитала нужным.
        Саймс осторожно тронул ее за плечо и сказал:
        — Очень сожалею, но вы тратите время впустую. Он мертв. Насколько могу судить, у него перелом шейных позвонков.
        Она медленно поднялась на ноги, посмотрела на него, потом перевела взгляд на тело Пейтона. В ее глазах за толстыми стеклами очков сперва отразилось недоверие, потом из них вдруг хлынули слезы. Она попыталась совладать с собой, но не смогла. Тогда она сняла очки и стала молча вытирать глаза. Саймс взял ее за руку и отвел от мертвого. Наблюдавший за ними Молит повернулся к Кесслеру.
        — Удачно же ты вывернулся, а?
        — Удача тут ни при чем,  — буркнул Кесслер.
        Он достал лопату и принялся рыть яму под высоким деревом.
        Они обыскали Гэннибэла Пейтона, чтобы узнать имя и место жительства ближайших родственников, потом похоронили его. Кесслер сделал грубый деревянный крест и установил на могиле. Саймс, стоя навытяжку, с фуражкой в руке, попросил небо принять душу одного из своих сыновей.
        — Аминь!  — гаркнул Молит.
        — Аминь,  — эхом повторил за ним Малыш Ку.
        И все остальные.
        Миссис Михалич снова заплакала.
        На следующий день их тропинка начала отклоняться к западу. Они вынуждены были свернуть на другую, которая вела севернее. Немного погодя тропинка стала пошире, и они зашагали быстрей. Подавленные трагедией минувшей ночи, все держались ближе друг к другу и шли в том же порядке, что и накануне, только Фини бежал сегодня впереди, рядом с Саймсом.
        Тропа медленно, но упрямо поднималась в гору. Джунгли вокруг были такие же непроходимые и грозные, но уменьшилось количество раскидистых деревьев. Просветы в листве стали шире и попадались все чаще, и на освещенных участках тропы жгучие лучи голубого солнца обдавали людей нестерпимым жаром. От пота у них слиплись волосы, взмокли спины. Становилось душно; казалось, будто с подъемом воздух уплотняется, а не разрежается, как того следовало бы ожидать.
        Незадолго до полудня миссис Михалич отказалась идти дальше. Она опустилась на ствол упавшего дерева, лицо ее выражало тупую покорность судьбе, стекла очков запотели.
        — Мои ноги.
        — Боледь двои ноги, мамушка?  — обеспокоенно спросил Григор.
        — Мои ноги конец,  — Она сбросила туфли и глубоко вздохнула.  — Ходидь больше не мошно.
        Тут подошел замыкавший шествие Кесслер и вернулся назад Сайме. Все столпились вокруг миссис Михалич.
        — Что случилось?  — спросил Саймс.
        — Говорит, что у нее разболелись ноги,  — ответил Молит.
        — Тогда немного отдохнем,  — твердо сказал Сайме, не показывая виду, насколько его огорчает эта вынужденная задержка.  — Быть может, мы даже выгадаем, если будем почаще останавливаться.
        — Много лудше без меня,  — твердо произнесла миссис Михалич.  — Вы пойдед дальше. Я оздавайзя.
        — Что? Бросить вас здесь одну?
        — Не одну,  — заявил Григор и решительно уселся рядом с женой.  — Я оздавайзя доже.
        — Чтобы обречь себя на верную смерть,  — с сарказмом заметил Саймс.
        — Умирадь вмезде,  — резко возразил Григор, точно это раз и навсегда решало вопрос.
        Ее толстые пальцы с нежностью погладили его руку.
        — Не нушна оздавадзя для меня, Григор. Ды иди дальше.
        — Я оздавайзя,  — упрямо повторил Григор.
        — Мы останемся все,  — заявил Саймс тоном, не терпящим возражения. Он глянул на часы.  — Посмотрим, в какой мы будем форме через час. А пока можно и перекусить,  — Его взгляд скользнул по спутникам и остановился на Молите. Немного повременив, он раздраженно спросил: — А ты-то из-за чего маешься? Брось-ка, приятель, эти штучки! Нечего стоять с таким видом, будто вот-вот с головой да в омут!
        — Я… Я…
        — Послушай, Билл,  — промолвил Саймс.  — Если хочешь сказать что-нибудь дельное — выкладывай. А жалобы можешь оставить при себе.
        Молит, вконец смутившись, выпалил:
        — Давно, еще в спортивной школе, меня считали хорошим массажистом.
        — Ну и что?
        Стараясь не встретиться взглядом с миссис Михалич, он быстро проговорил:
        — Я умею снимать усталость ног.
        — Правда?  — Лицо Саймса засветилось надеждой.  — Клянусь Всевышним, это же для нас спасение. Как по-твоему, ты сумел бы помочь миссис Михалич?
        — Если она разрешит мне попробовать.
        — Конечно разрешит.  — Саймс взглянул на нее.  — Ведь вы согласны?
        — Мамушка, ды ведь зоглазная?  — умоляюще спросил Григор, подтолкнув ее локтем.
        — Я доздавлядь много друднозди,  — запротестовала она.
        — Этих трудностей, будь они прокляты, станет куда больше, если сидеть сложа руки, вместо того чтобы двигаться к цели,  — отрезал Саймс и повернулся к Молиту: — Билл, постарайся помочь ей.
        — Перво-наперво мне нужна чуть теплая вода,  — сказал Молит.  — Пожалуй, мы…
        Тут его перебил Сэмми Файнстоун.
        — Воды предостаточно в том ручье, что остался позади, ярдах в трехстах отсюда.  — Он порылся в куче беспорядочно сваленных мешков с поклажей и нашел брезентовое ведерко.  — Пойду принесу.
        — Ну нет, один вы не пойдете!  — с неожиданной жесткостью остановил его Саймс.  — Ведро воды не стоит человеческой жизни.  — Он быстро повернулся к Кесслеру.  — Пойдешь с ним, Макс. На всякий случай.
        Они ушли и вскоре вернулись с двумя галлонами воды, уже согретой дневным пеклом. Миссис Михалич робко опустила в ведерко свои распухшие ноги и минут двадцать они отмокали. Потом она кое-как вытерла их, и Молит зажал одну ее ногу между коленями, точно ногу лошади, которую собираются подковать.
        Молит взялся за дело с профессиональной ловкостью: он сгибал и разгибал ногу, разминал суставы, массировал пальцами связки и мышцы. Прошло немало времени, пока, довольный достигнутым результатом, он принялся за другую ногу и проделал с ней то же самое.
        — У кого походная аптечка?
        — У меня.
        Сэмми передал ему сумку.
        Молит расстегнул молнию водонепроницаемого чехла, быстро перебрал какие-то пакетики, свертки, банки и запечатанные пузырьки, нашел эфир и плеснул немного жидкости на обе ноги.
        — Ах!  — У миссис Михалич перехватило дыхание.  — Она холодный, как лед.
        — Быстро испаряется,  — объяснил Молит.
        Он открыл банку с вазелином, обильно смазал им изнутри ее туфли на толстой подошве, хорошенько отбил деревянной палкой пропитавшуюся жиром кожу, еще раз смазал туфли изнутри вазелином и стал сгибать и разгибать то одну, то другую подошву, пока ему не удалось при сгибании легко свести носы туфель с каблуками. Тогда он отдал их миссис Михалич.
        — Примерьте. Только туго не зашнуровывайте. Пусть они сидят посвободнее.
        Она обулась, как он велел, встала и немного прошлась. Ее глаза засияли от восторженного удивления, и впервые Молит заметил, что они у нее ясные и голубые, как у куклы.
        — Зами-ша-дильна!  — сообщила она. Она сделала еще несколько шагов, радуясь, как ребенок, словно каким-то чудом ей достались новые ноги.  — Мой большой зпазиба!
        — Мой доше,  — с огромным облегчением проговорил Григор.
        — Да будет вам,  — сказал Молит.  — Не за что.
        Дня два назад он бы рявкнул: «Нишиво ездь за шиво зпазиба». А сейчас у него почему-то язык не повернулся сказать что-нибудь эдакое. Широкое крестьянское лицо Григора выражало такую трогательную благодарность. А в мозгу Молита снова и снова, сменяя друг друга, звучали услышанные им недавно фразы:
        «Удача туг ни при чем».
        «Ведро воды не стоит человеческой жизни».
        «Много лудше без меня».
        «Я оздавайзя».
        И они действительно собирались остаться одни в этих страшных джунглях, чтобы бок о бок ждать неминуемой гибели.
        Да, век живи, век учись…


        День четвертый, пятый, шестой, седьмой. Длина всего пройденного пути неизвестна. Продвинулись к северу миль на пятьдесят. Они брели так неделю, но им казалось, что прошел уже месяц, а то и больше. В их представлении покинутая ими космошлюпка находилась все равно что на другой планете.
        А на рассвете восьмого дня Саймс заставил их пуститься в путь пораньше, пребывая в милосердном неведении, что пробил его час. Он опять свернул на боковую тропинку: если верить компасу, идти по ней было для них удобнее, чем по той, по которой они шли накануне. Они двигались довольно быстро, чтобы успеть пройти возможно большее расстояние до того времени, когда солнце достигнет зенита и вновь примется жечь их беспощадными лучами.
        Во время дневного привала Малыш Ку вдруг оставил еду, вылез из-под дерева, в тени которого они сидели, и попытался взглянуть на невыносимо сверкающее небо.
        Зашевелился и Фини: сел, навострил уши и жалобно заскулил.
        — Что-нибудь неладно?  — спросил Саймс, хватаясь за свой пистолет.
        — Мало-мало слышно звук, высоко-высоко.  — Малыш Ку вернулся в тень, сел и с бесстрастным лицом снова принялся есть,  — Вроде моя его слышать вчера или позавчера. Моя не уверена.
        — А какой он, этот звук?
        — Уйоум-уйоум-уйоум!  — продемонстрировал Малыш Ку.
        — Что? А ну-ка еще раз.
        — Уйоум-уйоум!  — послушно повторил тот.
        — А я ничего такого не слышал,  — сказал Сайме.
        — Я тоже,  — поддержал его Кесслер.  — Впрочем, слух у него наверняка получше, чем у нас.
        — Очень-очень хорошая слух,  — заверил Малыш Ку.
        Билл Молит вышел из тени дерева, посмотрел из-под руки на небо и, разочарованный, вернулся назад.
        — Мне показалось, что он подражает звуку летящего геликоптера.
        — И мне.
        Саймс пристально вгляделся в слепящее небо.
        — Нам только галлюцинаций не хватало,  — сказал Кесслер.  — С чего бы здесь взяться геликоптеру? Спасательная станция не получила от нас сигналов с просьбой о помощи. У нас ведь не было возможности послать их.
        — А не мог ли Томсон послать сигнал бедствия со «Стар Куин» до того, как его передатчик разлетелся вдребезги?
        — Нет. Метеорит отправил его на тот свет мгновенно.
        — Едва ли это был геликоптер,  — решительно сказал Саймс и вернулся к прерванной еде.
        — Я тоже так думаю.
        — Моя слышать звук,  — упорствовал Малыш Ку.  — Уйоум, уйоум.
        Больше они об этом не говорили. Звук не повторился, а если и повторился, они его не услышали. Билл Молит провел с миссис Михалич очередной сеанс лечения, который стал теперь ежедневным ритуалом. У Сэмми всегда наготове была вода, вазелин, эфир. Григор благодарил Молита взглядом. Миссис Михалич всякий раз неизменно произносила:
        — Зами-ша-диль-на! Мой большой збазиба!
        К вечеру цепочка людей неожиданно остановилась, да в таком месте, где особенно густо переплелись ветви и стебли окаймлявшей тропинку растительности. Фини надрывался от лая. Саймс с собакой уже скрылись за крутым изгибом тропинки, а Малыш Ку задержался у самого поворота.
        — В чем дело, Эликс?  — крикнул Кесслер, который шел позади всех.
        В голосе Саймса, когда он ответил ему, звучали сомнение и настороженность.
        — Да вот Фини разошелся. Так передо мной и выплясывает.  — И тоном повыше: — Уймись ты, кобель безмозглый, чего доброго порвешь мне штанину!
        — Ты там поосторожнее, Эликс. Этот пес не дурак.
        — Знаю. Только понять не могу, почему он так бесится.
        — Нет ли чего подозрительного впереди?
        — Ровным счетом ничего. Мне отсюда виден весь путь до следующего поворота. Тропа свободна.
        — Нам нельзя возвращаться!  — крикнул Кесслер.  — Мы должны идти только вперед. Не трогайся с места. Мы подтянемся к тебе и, что бы там нас ни ожидало, встретим это вместе.
        — Ничего не получится,  — донесся голос Саймса.  — Мы все на тропе не поместимся. Придется мне действовать одному.
        — Может, опасность миновала?  — с надеждой предположил Кесслер.  — Ведь Фини вроде бы успокоился.
        Его слова тут же опроверг яростный захлебывающийся лай.
        Саймс упавшим голосом произнес:
        — Слышали? Это я попытался шагнуть вперед.
        — Мне не нравидзя,  — заявила миссис Михалич, проявив неожиданное чутье.  — Лудше бы…
        Она умолкла, потому что снова заговорил Саймс, на этот раз обращаясь к Малышу Ку, единственному, кто его сейчас видел.
        — Подстраховывай меня. Понравится это Фини или нет, а я все-таки двинусь вперед.
        В тот же миг Фини залился таким бешеным лаем, как никогда прежде, но чуть погодя лай этот перешел в жуткий вой убитого горем пса. Одновременно раздался страшный треск, шум точно от обвала и короткий приглушенный вскрик Саймса. Потом наступила тишина, нарушаемая только жалобным повизгиванием собаки.
        Малыш Ку оглянулся назад и сказал:
        — Упала в яма.
        Сунув Сэмми свой пистолет, Кесслер прохрипел:
        — Стой здесь и охраняй нас с тыла.
        Он, а следом за ним Молит обогнали остальных и выскочили за поворот. Впереди, в четырех-пяти ярдах от них во всю ширину тропинки, пересекая ее, зияла черная яма. По эту сторону ямы вдоль ее края метался Фини, издавая горлом какие-то непривычные звуки: стоны вперемежку с рычанием. Веки его покраснели, шерсть на загривке вздыбилась.
        Бросив на землю мачете, Молит лег на живот и осторожно пополз к неровному краю обвала.
        — Держи меня за ноги, слышишь?
        Он потихоньку, дюйм за дюймом, продвигался вперед, попутно сильным шлепком отбросил в сторону Фини, наконец подполз к яме, и под его тяжестью земля на ее краю осела и начала осыпаться. Глянув вниз, он увидел лишь беспросветный мрак.
        — Эликс!
        Никакого ответа.
        — Эликс!!!
        Молчание.
        Еще громче:
        — Эликс, ты жив?!
        Снова ничего, только с большой глубины доносилось слабое непонятное постукивание. Молит ощупью нашел рядом с собой камень, бросил его в яму и начал медленно считать. Ему показалось, что время тянется бесконечно долго, пока он наконец не услышал, как камень упал на дно. Постукивание и шуршание снизу сразу же стали громче. Эти звуки навели его на мысль о чем-то огромном, одетом в хитиновый панцирь. О гигантском крабе.
        — А может, упав, Эликс потерял сознание,  — нарушил молчание Кесслер, который, вцепившись в ботинки Молита, находился в двух ярдах от ямы.
        — Боюсь, дело тут похуже.
        — Он мертв?
        — Надеюсь.
        — Ты что, спятил? Как это понимать: ты надеешься, что он мертв?
        — Яма очень глубокая,  — ответил Молит.  — Это ловушка. А на дне какое-то чудовище поджидает добычу.
        — Ты в этом уверен?  — Кесслер дышал с трудом.
        — Я слышу, как оно там шевелится.
        — Моя тоже слышит,  — подтвердил Малыш Ку с невозмутимым выражением на плоском смуглом лице.  — Она делает «стук-стук».
        Кесслер оттащил Молита назад. Тот встал и стряхнул с себя землю.
        — Чтобы спуститься в эту яму, нам понадобится большой моток веревки.
        Кесслер лег животом на тропинку и сказал:
        — А теперь ты меня держи.  — Он пополз вперед и, когда его голова оказалась над ямой, во весь голос крикнул вниз:
        — Эликс! Эликс! Ты меня слышишь?
        Из зловещей черноты не последовало никакого ответа — оттуда слышались только звуки, которые издает при движении существо, одетое в панцирь. Кесслер ползком вернулся назад, встал на ноги и вытер с лица пот. У него был вид человека, которому наяву снится кошмарный сон.
        — Мы не можем уйти, не попытавшись сделать хоть что-нибудь.
        — Связать стебли и получайся длинный-длинный веревка,  — предложил Малыш Ку.  — Моя пойдет вниз.
        — Тебе даже из бумажного кулька не выбраться,  — зарычал на него Молит.  — Если уж кто спустится в эту яму, так только я.
        — Много вес,  — решительно возразил Малыш Ку, бесстрашно взирая на широкую волосатую грудь Молита.  — Слишком много.
        — Он прав,  — сказал Кесслер.  — Ты тяжелей его вдвое. Спуститься в эту преисподнюю должен самый из нас легкий.
        — Значит, моя,  — заявил Малыш Ку, рассматривая такую возможность с вежливым безразличием.
        Потрясенный Кесслер был на грани отчаяния.
        — Если Эликс действительно погиб, командую теперь я,  — продолжал он.  — А у меня нет полной уверенности, что Малышу Ку следует спускаться в эту яму.
        — Почему?  — спросил Молит.
        — Это может привести к еще одному несчастному случаю. Кроме того, если на дне засела какая-то тварь, ясно, что для обороны ему недостаточно иметь при себе только мачете. Он должен будет прихватить и пистолет. Один мы уже потеряли. Он внизу, с Эликсом. А если мы потеряем и второй…
        — Останется один-единственный,  — подсказал Молит.  — Тот, который ты пока отдал Сэмми.
        Кесслер удрученно кивнул.
        — С одним пистолетом и без компаса наши и без того ничтожные шансы добраться до станции практически сведутся к нулю.
        — Есть компас,  — сообщил Малыш Ку, показывая прибор, о котором шла речь.  — Она падать возле яма. Моя поднимать.
        Вид компаса несколько успокоил Кесслера, и он наконец принял решение.
        — Риск — благородное дело. Спустим его в яму с горящим факелом, но лишь до той глубины, с которой удастся разглядеть, что делается на дне. А потом прикинем, можно ли туг что-нибудь предпринять.
        Обливаясь потом, трое начали поспешно рубить и затем вытягивать из окружающей их чащи тонкие, но крепкие стебли лиан.
        Опоясанный петлей из стебля лианы, с пистолетом в правой руке и тугим пучком длинных горящих прутьев в левой Малыш Ку перешагнул через край ямы. Какие бы чувства он при этом ни испытывал, на его лице ничего нельзя было прочесть. И вообще, глядя на него, можно было поручиться, что это ежедневное его занятие.
        Веревка из плетей лианы медленно поползла через край ямы вниз, потрескивая и начиная угрожающе расслаиваться в местах, где были узлы. Дрожащий свет факела растворился во мраке. Фини осторожно бродил вокруг ямы, а когда его чуткие уши улавливали шум, который производило двигающееся внизу неведомое существо, он рычал и злобно скалил зубы.
        Посоветовавшись, они приостановили спуск и крикнули вниз:
        — Уже что-нибудь видно?
        — Очень-очень темно,  — приглушенным эхом прозвучал из ямы ровный, без всякого выражения голос Малыша Ку.  — Должна спускаться еще.
        Они осторожно отмотали еще кусок самодельной веревки, и с каждым ее ярдом, который, потрескивая и натягиваясь, скользил через край ямы, их все сильней охватывало недоброе предчувствие.
        — Быстро-быстро!  — поторопил их голос из ямы.  — Огонь почти погаснуть. Уже рядом пальцы.
        Еще шесть-семь ярдов веревки скрылось в яме. Мучительно стегнув по нервам, из глубины ямы вдруг грянула очередь выстрелов, следовавших один за другим с невероятной быстротой. Всего их было шестнадцать — столько, сколько зарядов в магазине.
        Молит и Кесслер изо всех сил рванули на себя веревку, Михаличи схватились за ее конец и принялись тянуть вместе с ними. От усилий, которые они прилагали, чтобы как можно быстрее вытащить Малыша Ку на поверхность, с лица Кесслера ручьями стекал пот, могучие мускулы Молита вздулись буграми. Натянутые до предела куски лианы расслаивались от трения о край ямы. Волокнистые пряди с треском лопались, отделяясь от основного стебля. А люди все тянули эту импровизированную веревку и, затаив дыхание, молились, чтобы она выдержала, чтобы не оборвалась в последний момент.
        Внезапно, как чертик из шкатулки, из ямы выскочил Малыш Ку. Он сбросил опоясывавшую его петлю, быстро вытащил из автомата пустой магазин и вставил на его место другой, с зарядами. Излишне говорить, что держался он с непостижимым спокойствием, ибо он держался так почти всегда.
        — Что с Эликсом?  — выдохнул Кесслер.
        — Нет голова,  — без всяких эмоций ответил Малыш Ку.~ Откусила животный, которая сидеть внизу.
        Кесслер, которому стало дурно, спросил:
        — А ты разглядел, что там на дне?
        Малыш Ку кивнул.
        — Большой животный. Вся красный. Толстый панцирь. Много-много ног, как паук. Два глаза — вот такие!  — Разведя руками, он показал, что они были дюймов восемнадцать в диаметре.  — Плохой глаза. Смотреть на меня как на еще одна кусок мяса.  — Он с благодарностью взглянул на свой автомат,  — Моя их вышибать.
        — Ты убил его?
        — Нет, только вышибать глаза.  — Он указал на яму.  — Сейчас она двигаться туда-сюда. Вы слушать!
        Они прислушались, и их уши уловили постукивание, глухие удары и какие-то царапающие звуки, словно нечто громоздкое и неуклюжее пытается выкарабкаться из ямы и каждый раз обратно падает на дно.
        — Какой страшный конец!  — воскликнул глубоко потрясенный Кесслер,  — Какой страшный конец!  — В бешенстве он ударом ноги зашвырнул в яму кусок гнилого высохшего дерева. И тут его осенило.  — А мы ведь можем отомстить за Эликса, хоть это в нашей власти.
        — Уже отомстила,  — негромко произнес Малыш Ку.  — Вышибать глаза.
        — Этого мало. Слепое или зрячее, чудовище живо, садит в яме и может сожрать Эликса. Мы должны его убить.
        — Каким же образом?
        — Накидаем в яму побольше сухой травы, потом бросим вязанку хвороста и факел. И поджарим его заживо.
        — Есть способ получше.  — Молит указал на большой валун, полускрытый густой растительностью,  — Если б нам удалось сдвинуть его и перевалить через край ямы, мы бы эту тварь расплющили.
        С бешеной энергией они стали рубить преграждавшие им путь растения, зашли за камень и дружно навалились на него. Камень дрогнул, приподнялся и перевернулся вверх основанием. На обнажившейся земле извивались толстые ярко-желтые личинки.
        Еще одно усилие, и камень, покатившись, оказался в футе от ямы. Люди прислушались, желая убедиться, что намеченная жертва все еще там. Из глубины по-прежнему доносились скребущие звуки и возня. Камень перевалился через край ямы, увлекая за собой комья сухой земли. Казалось, он летел вниз невероятно долго, но в конце концов они услышали звук его падения, сопровождавшийся громким хрустом и всплеском, точно камень раздавил нечто мягкое и водянистое, заключенное в твердую оболочку. Потом наступила тишина.
        Кесслер торжественно отряхнул руки, как бы говоря: «Вот так-то». Он взглянул на компас и скрылся за поворотом тропинки, чтобы позвать остальных.
        Теперь их отряд возглавил Кесслер, рядом с которым бежал Фини. За ними следовал Малыш Ку, потом шли Михаличи и Сэмми Файнстоун. В арьергарде шествовал вооруженный мачете Билл Молит.
        К вечеру десятого дня упала миссис Михалич. Упала как подкошенная, не издав ни звука, не подав никакого знака,  — только что она ковыляла своей тяжелой неуклюжей походкой, а в следующий миг лежала на тропинке, точно выброшенный кем-то узел тряпья.
        Отчаянный крик Григора: «Мамушка!» остановил движущуюся цепочку людей.
        Они окружили ее, подняли, отнесли на небольшую поляну и стали поспешно рыться в походной аптечке. Глаза ее были закрыты, а широкое лицо крестьянки приобрело багровый оттенок. По внешним признакам невозможно было определить, дышит она или нет. Кесслер взял ее за запястье, но не смог нащупать пульс. Помрачнев, они обменялись беспомощными взглядами: врача среди них не было.
        Кто-то положил ей на лоб мокрую тряпицу. Еще кто-то поднес к ее носу бутылочку с ароматическими солями. Третий похлопал ее по щекам и принялся растирать ее короткопалые, загрубевшие от черной работы руки. Отчаянными усилиями они пытались вернуть ее в этот полный трудностей суматошный мир, который она так внезапно покинула, но все их старания были тшетны.
        Наконец Кесслер снял фуражку и произнес, обращаясь к белому как мел, потерявшему дар речи Григору:
        — Сочувствую вам! Глубоко сочувствую!
        — Мамушка!  — душераздирающим тоном вымолвил Григор.  — О, моя бедная замученная…  — Дальше он пробормотал что-то на непонятном для остальных и изобиловавшем гортанными звуками языке, упал на колени, обнял жену за плечи и изо всех сил прижал к себе. Рядом на земле лежали ее растоптанные очки, до которых теперь никому не было дела, а Григор все сжимал ее в объятиях, словно никогда не собирался выпустить ее из рук. Никогда.
        — Моя маленькая Герда! О, моя…
        Пока Григор, сломленный горем, навсегда прощался с половиной своей жизни, своей души, с половиной самого своего существа, остальные отошли на несколько шагов и, держа наготове оружие, повернулись лицом к джунглям. Потом они бережно отвели Григора в сторону, а ее похоронили под тенистым деревом и поставили на могиле крест.
        Часа через два, пройдя еще семь миль, они расположились на ночлег. За все это время Григор не проронил ни слова. Он шагал по тропе, как автомат, ничего не слыша, ничего не видя, безразличный к тому, куда он идет и дойдет ли когда-нибудь до цели.
        При ярком свете костра Сэмми Файнстоун наклонился к нему и сказал:
        — Не надо так убиваться. Ей бы это не понравилось.
        Григор ничего не ответил. Он пристально глядел на пламя, но перед глазами его была тьма.
        — Она ушла быстро, с незамутненной душой, самым легким путем,  — утешал его Сэмми.  — У нее ведь было больное сердце, верно?  — Не получив ответа, он продолжал: — Идя следом за ней, я не раз замечал, как она вдруг начинала задыхаться и прижимала руку к левому боку. Я-то думал, что, может, ее беспокоит невралгия. А оказывается, это было сердце. Почему она нам об этом не сказала?
        — Не ходела деладь друдноздь,  — без всякого выражения произнес Григор.
        Это он в первый раз заговорил после ее погребения.
        И в последний.
        Никогда больше он не вымолвил ни слова.
        К четырем часам утра в лагере его уже не было. Когда две луны стояли еще высоко, а третья склонилась к горизонту, Кесслеру надоело неподвижно стоять на посту, и он, тихо ступая, обошел вокруг лагеря и увидел, что место, где до этого спал Григор, пустует. Кесслер не поднял тревогу сразу: для людей отдых и сон были настолько необходимы, что нельзя было будить их, предварительно все не обдумав. Поэтому он, осторожно перешагивая через спящих вповалку людей, вначале обыскал лагерь и прилегающую к нему местность.
        Григора нигде не было.
        Со всех сторон их грозно обступали джунгли. Какое-то фосфоресцирующее существо, широко раскинув крылья, бесшумным призраком пронеслось между верхушками деревьев. Кесслер поразмыслил над создавшимся положением. Как и когда удалось Григору скрыться, установить было невозможно. Он мог уйти и час назад, и раньше. А теперь он, возможно, находился в нескольких милях от лагеря, если, конечно, еще был жив.
        Зато угадать, куда он ушел, было несложно. Так что же делать? Если он, Кесслер, отправится в погоню один, ему следует разбудить кого-нибудь из спящих, чтобы тот сменил его на вахте. И тогда их маленький отряд на время разделится, а это вдвое увеличит вероятность нападения какого-нибудь существа, а то и нескольких, которые, вполне возможно, все эти одиннадцать дней незаметно следят за людьми в ожидании такого благоприятного случая; это снизит их обороноспособность. При таких плачевных обстоятельствах их сила в единстве. Разобщенность может привести к катастрофе.
        С большой неохотой Кесслер вынужден был принять единственное приемлемое решение: он разбудил всех.
        — Григор ушел.
        — Когда?
        — Не знаю. Либо он бесшумно уполз с поляны, когда я стоял спиной к лагерю, либо его уже не было здесь, когда я заступил на вахту, а я этого не заметил.  — Он угрюмо уставился на костер.  — Мы не можем бросить его на произвол судьбы в этом страшном лабиринте.
        — Я схожу и приведу его,  — вызвался Сэмми, подняв с земли свое мачете.
        — Для нас слишком большая роскошь по очереди в одиночку рисковать жизнью,  — заявил Кесслер, отвергая его предложение.  — Вперед ли, назад ли, но пойдем мы все вместе.
        Билл Молит поднялся на ноги, взвалил на спину свой тяжелый мешок, широко зевнул и схватил мачете.
        — Тогда это вопрос решенный. Мы все пойдем обратно. Идти нам всего-навсего миль семь. А что такое семь миль?  — Он снова зевнул и сам ответил на свой вопрос: — Ночью это все семьдесят. Ну и что? Пошли.
        Каждый вскинул за плечи свою ношу, и они отправились в путь, держа наготове пистолеты и мачете. Пламя покинутого ими костра померкло вдали. Фини бежал впереди, то и дело к чему-то недоверчиво принюхиваясь и утробно рыча.
        Григор лежал на поляне, тело его было сведено судорогой, ноги подтянуты к подбородку, в левой руке зажат наполовину пустой пузырек из походной аптечки. Его откинутая правая рука покоилась на свежем могильном холмике, словно оберегая его. Головой он уткнулся в землю у основания деревянного креста.
        Они достали лопату и, выполняя желание Григора, опустили его во тьму рядом с «маленькой Гердой». Ведь именно за этим он шел сюда сквозь ночь чужой планеты.


        Кесслер записал в своем дневнике: «День тринадцатый. К северу продвинулись миль на сто с небольшим. Последние два дня идем быстрее».
        Около ста миль за тринадцать дней. Не густо. Неужели эти проклятые джунгли никогда не кончатся?
        Кесслер разорвал пакет с пищевым концентратом, бросил его Фини, вскрыл еще один для себя и принялся медленно есть.
        — Одно утешительно — если, конечно, это можно счесть утешением: после каждой еды наш груз становится чуть легче.
        — А вокруг тьма-тьмущая всяких плодов и корений,  — заметил Молит.  — Я знаю правило номер один: не ешь того, о чем доподлинно неизвестно, что это съедобно. Кара за непослушание может оказаться такой ужасной, что захочешь — не придумаешь… Однако рано или поздно нам придется рискнуть.
        — Не кушать — умирать медленно,  — изрек Малыш Ку.  — Кушать что нельзя — умирать быстро.
        — Да ты, приятель, еще мечтать будешь, как бы быстрей подохнуть,  — не уступал Молит.  — Вот на кое-каких планетах есть плоды с виду сочные, вкусные, а съешь, и тебя так скрутит, что пятки под мышками застрянут.
        — Покойнику в такой позе нужна могила покороче,  — включился в разговор Сэмми Файнстоун.  — Работы почти вдвое меньше. Такую смерть можно считать экономически выгодной.
        Молит внимательно посмотрел на него.
        — А я готов был об заклад побиться, что шутки от тебя сейчас не услышишь, хоть мрачной, хоть какой.
        — Почему?
        — Да мне думалось, что к этому времени ты или превратишься в комок нервов, или уже давно помрешь.
        — А я и вправду один сплошной комок нервов,  — сказал Сэмми.  — Сил хватает только на то, чтобы за жизнь цепляться.
        — Молодец!  — похвалил его Молит.  — Продолжай за нее цепляться — глядишь, и выкарабкаешься.
        Кесслер раздраженно подергал свою успевшую отрасти густую бороду и сказал, обращаясь к Сэмми:
        — Не думайте, что вам одному приходится постоянно тащить самого себя за волосы. Каждый из нас занимается тем же. Он, не глядя, нашел рукой голову пса и потрепал его за уши.  — Разве что за исключением Фини.
        Услышав свое имя, Фини завилял обрубком хвоста.
        — Ума не приложу, как ему удается вовремя обнаруживать эти ямы-ловушки, ну, вроде той, в которую упал Сайме. Он уже четыре раза предупреждал нас об опасности. Если б не он, еще кто-нибудь мог провалиться в такой колодец и стать пищей для этого красного… уж не знаю, как его и назвать.
        Кесслер молча почесал Фини за ушами, погладил его по лохматой спине. И погрузился в раздумье. К этому дню число людей в отряде уменьшилось вдвое. Оставшиеся в живых глубоко переживали смерть каждого, как поистине невосполнимую утрату. Чуть погодя он встал, сознавая, что бесполезно усугублять вчерашнее горе размышлениями о бедах грядущих. Чему быть, того не миновать, хотят они этого или нет.
        — Нам пора.
        И они тронулись дальше: Кесслер и Фини шли впереди, Молит замыкал шествие. Оба они — и тот, что шел первым, и тот, что последним,  — размышляли об одном. Об одном, но по-разному, ибо мысли Молита все еще были заняты переоценкой ценностей.
        Как идущий последним он, насколько позволяли частые повороты тропинки, временами видел перед собой всех остальных сразу. Поэтому он особенно четко представлял, сколько людей идет сейчас впереди него. Эта живая цепочка была вдвое длинней в тот день, когда они начали свое трагическое паломничество. Потому длинней, что с ними тогда еще шли и другие. Например, Саймс. Человек деятельный, образованный, достойный уважения. Первоклассный космонавт. Не из-за Саймса ли принимает он так близко к сердцу то, что их стало меньше?
        Нет.
        Ему не хватало и черномазого.
        И двух тугодумов с Балкан.
        А если судьба ударит их снова, ему наверняка будет не хватать и этого иудея.
        И тощего китаезы.
        И остроухого лохматого пса.
        Его скрутит тоска по людям, по всем без исключения.
        — Запомни это, Молит!  — рявкнул он на себя.  — Навсегда запомни!
        Сэмми оглянулся через плечо.
        — Ты что-то сказал?
        — Это я отделываю собственную задницу — в переносном смысле, конечно,  — объяснил Молит.
        — И ты тоже?  — удивился Сэмми.  — На моей уже не осталось живого места.
        В мозгу Молита это признание заняло место рядом с другой недавно полученной информацией. Значит, не только у него находятся причины давать самому себе по заднице. И другие могут заблуждаться, а потом сожалеть о допущенных ошибках.
        Просто диву даешься, как много у людей между собой общего.
        Самое правильное — это при жизни проявлять терпимость, а смерть встретить с достоинством. Сейчас он учится первому. А как он справится со вторым, покажет будущее.
        Тропа вывела их на голую вершину холма, и в первый раз с той минуты, когда они пустились в путь, перед их взорами открылись уходящие вдаль мили поверхности планеты. В какую сторону ни глянь, повсюду она выглядела одинаково — густой однородный растительный массив, только на востоке вздымалась горная цепь, чернея на фоне пылающего неба.
        Обтирая тряпкой залитое потом лицо, Кесслер проворчал:
        — Когда мы были внизу, в джунглях, я мечтал выбраться оттуда хоть к черту в зубы. А теперь мне бы назад вернуться. По крайней мере там хоть есть какая-то тень.
        — Звук,  — объявил Малыш Ку, протянув руку к северо-западу,  — Вон там, высоко-высоко. «Уйоум, уйоум!»
        — Ничего не слышу.  — Прикрыв ладонью глаза, Кесслер посмотрел в указанном направлении.  — И ничего не вижу.  — Он взглянул на остальных.  — А вы?
        — Я тоже,  — сказал Сэмми.
        — Этак на секунду мне было показалось, что я вижу там, вверху, черную точку,  — неуверенно произнес Молит.  — Но ручаться не стану. Должно быть, померещилось.
        — А сейчас ты ее больше не видишь?
        — Нет. Эта точка словно бы откуда-то вынырнула, а потом как слиняла, исчезла из виду.
        — Я не намерен из-за этого трепать себе нервы,  — заявил Кесслер. Он снова обтер себе лицо,  — Еще час под этим распроклятым солнцем, и у нас начнутся галлюцинации почище.  — Он двинулся вперед.  — Давайте-ка спустимся отсюда в тень.
        Фини залаял на торчавшую неподалеку скалу, шерсть у него на загривке стала дыбом. Кесслер замедлил шаг и, крадучись, направился к скале, держа наготове пистолет. Фини стремительно обогнул ее и зарычал как лев. Какое-то существо, похожее на десятиногую ящерицу, волнообразно изгибая тело, умчалось длинными прыжками прочь и исчезло за гребнем холма. Разочарованно ворча, Фини приплелся обратно.
        — Оно же восемь футов длиной, из них половина — зубастая пасть.  — Кесслер презрительно фыркнул.  — И удирает от лая собаки.
        — А может, оно органически не переносит резких звуков,  — предположил Сэмми.  — И если б Фини так не разлаялся, оно б его вмиг проглотило.
        — Меня просто из себя выводит зловещая тишина на этой чертовой планете,  — сказал Кесслер.  — На Земле в таких джунглях ад кромешный, оглохнуть можно. Стрекочут цикады, без умолку тарабарят обезьяны, кричат попугаи — всего не перечесть. А здесь все живое не производит никакого шума. Огромные змееподобные существа ползают совершенно беззвучно. Гигантские красные пауки сидят в ямах-ловушках и не шелохнутся. Во время моих ночных дежурств я видел множество каких-то тварей, а иной раз только ощущал их присутствие, и все они крались по лесу с такой осторожностью, что ветка не треснет и листва не зашуршит. Это же противоестественно. Меня это угнетает.
        — Давайте запоем,  — предложил Сэмми.  — Это поднимет нам настроение и заодно распугает всякую здешнюю нечисть.
        — А что будем петь?  — спросил Кесслер.
        Сэмми со всей серьезностью поразмыслил над его вопросом и предложил:
        — «Вьется тропка, вьется длинная». Подойдет?
        Горланя эту песню, они зашагали вперед. Один Малыш Ку молчал: он не знал слов. «Тропку» сменила «Уложи меня среди клевера», за которой последовали «Песня легионеров» и еще с полдюжины других. Пение помогло им быстрей спуститься с холма в джунгли и ускорило продвижение сквозь заросли. Молит хриплым, режущим слух басом исполнил соло старинную австралийскую песенку «Как погнал наш Клэнси коров на водопой». Допев последний куплет, Молит взялся за Малыша Ку.
        — А от тебя мы даже жалкого писка не услышали. Может, споешь нам что-нибудь свое, а?
        Малыш Ку застеснялся.
        — Да ты смелей,  — нетерпеливо настаивал Молит.  — Все равно хуже меня тебе не спеть.
        Преодолевая смущение, Малыш Ку неохотно повиновался, и из его рта полились какие-то резкие немелодичные сочетания звуковых полутонов. Под эти жуткие вопли в воображении остальных возникла кошка, ополоумевшая от невыносимых резей в желудке. Эта кошачья агония продолжалась несколько минут и вдруг оборвалась — как им показалось — на середине такта.
        — Что все это значит?  — подступил к нему Молит, играя бровями.
        — Лепестки цветов, точно снежинки, медленно падают с неба и нежно приникают к светлой руке моей любимой,  — с удивившей остальных беглостью бойко объяснил Малыш Ку.
        — Это надо же!  — воскликнул Молит.  — Очень милая песенка.
        Подумать только — Малышу Ку есть о ком петь песни! Такое
        Молиту раньше и в голову бы не пришло. Он попытался представить себе эту женщину. Вероятно, лицо у нее оливкового цвета, миндалевидные глаза, она смешливая, пухленькая, вкусно готовит; мать семерых упитанных детей. Не исключено, что телом она вдвое крупнее Малыша Ку, управляет им и хозяйством твердой уверенной рукой и зовут ее, возможно, Тончайший Аромат или как-нибудь еще в том же роде.
        — Очень, очень мило!  — повторил Молит к вящему удовольствию смущенного Малыша Ку.
        — Может, споем теперь «Мы идем по Джорджии»?  — предложил Сэмми, которому не терпелось еще подрать глотку.
        — Я уже задыхаюсь.  — Кесслер яростно рубанул мачете по живой изгороди из лиан высотой в половину человеческого роста, которая перекрыла перед ними тропу,  — Идущему впереди достается вся работа.
        — И он берет на себя весь риск,  — добавил Сэмми.  — А не идти ли нам во главе отряда по очереди?
        — Неплохая идея.  — Кесслер прошел через отверстие в изгороди, по краям которого извивались свежие обрубки лиан.  — Я обдумаю ее. Напомните мне об этом месяца через два.
        Напоминать не пришлось.
        Он так долго не прожил.


        Тремя днями позже им вдруг повстречались таинственные животные, которые проложили в джунглях тропы. Частенько они задумывались над тем, кто мог проделать в непроходимых зарослях эти коридоры. Уж конечно, не огромные змееподобные твари вроде той, которую пытался обезглавить Гэннибэл Пейтон. С того времени они не раз мельком видели этих животных, но те никогда не выползали на тропу и ни одно на них не напало.
        К появлению в джунглях этих троп не имели отношения и похожие на ящериц существа поменьше. Их было слишком мало, да и корпус у них для этого чересчур легок. Людям давно стало ясно, что извилистые коридоры в зарослях протоптаны животными более редкими и очень тяжелыми. Местами эти тропы уже зарастали: вступая в свои права, их постепенно отвоевывали назад джунгли. Однако длинные отрезки пути, за исключением уголков, где затаились алые цветы-хищники, были начисто вытоптаны, словно почву здесь утрамбовали чьи-то чудовищные конечности.
        Кесслер уже собрался было свернуть по тропе в сторону, но тут до его слуха издалека донесся какой-то грохот. Другие тоже это услышали и, приблизившись, остановились за его спиной. Фини задергал ушами, всем своим видом выражая крайнее беспокойство.
        Звук казался особенно странным в этом мире мертвой тишины. Он вмиг словно бы отменил извечный закон природы. Гул ударов! Тяжелых, сотрясающих землю, как топот пятидесятитысячного стада взбесившихся буйволов.
        Фини возбужденно взвизгнул, быстро забегал кругами, и Кесслер сказал:
        — Чувствую, что нам лучше с этой тропы убраться.  — Он внимательно оглядел ближайший к ним участок джунглей. Звук становился все громче,  — Вон туда!
        Указав место, где заросли с виду были чуть реже и ветки не так тесно переплетены, он начал прорубать проход.
        Все вместе они яростно рубили ветки и рассекали стебли, а когда им удалось продвинуться в глубь зарослей ярдов на тридцать, оглушительный грохот вырвался из-за поворота тропинки. Молит схватил Фини и своей потной волосатой рукой стиснул ему челюсти, чтобы тот не залаял. В прилипших к спинам рубашках они стояли в глубине чужого ада и наблюдали за происходящим.
        По тропе, точно потерявшие управление локомотивы, одно за другим мчались громадные животные. У них была толстая темная кожа, омерзительно уродливые трехрогие головы с маленькими свиными глазками. Казалось, вес их совершенно не соответствует размеру — создавалось впечатление, будто пятьдесят тонн костей и мускулов втиснуто в емкость, рассчитанную тонн на двадцать. Четыре пары массивных, как у слона, ног расплющивали и вбивали в почву стебли лиан и все, что попадалось на их пути.
        Их конечности обрушивались на землю с такой неимоверной силой, что это ощущалось даже на расстоянии в тридцать ярдов. Ударная волна, распространившись в верхних слоях почвы, поднялась по стволам деревьев, и верхушки их затрепетали. Животные бежали без единого звука, если не считать топота и пофыркивания, и Кесслеру на миг представилось, будто это какие-то неведомые гигантские трехрогие носороги.
        Их было шестьдесят или семьдесят. Неуклюжим галопом, для которого не существовало преград, они промчались мимо, растаптывая все, что попадало им под ноги, проламывая замаскированные покрытия ям-ловушек, на дне которых затаились паукообразные хищники,  — теперь тем придется вылезть из своих нор на поверхность и заделать дыры кашицей из слюны с землей.
        Выбираясь из укрытия в зеленом сумраке джунглей, люди напрягали слух, чтобы определить, не грозит ли с севера еще
        одно такое нашествие, но услышали лишь приглушенный расстоянием удаляющийся топот.
        Следуя изгибу тропы, Кесслер вышел к развилке, сверился с компасом и указал налево.
        — Нам сюда.
        Этот путь привел их к реке. Тропа упиралась в берег, а по обе ее стороны он был начисто вытоптан: этак ярдов на сто по течению и на столько же — против. Сюда приходили на водопой трехрогие чудовища.
        Вода в реке была мутная, желтая, течение быстрое. Преграда шириной в тридцать ярдов и неизвестной глубины. Согласно показанию компаса противоположный берег лежал по прямой к северу.
        Кесслер хмуро взглянул на быстрый речной поток и решительно заявил:
        — Я б и пытаться не стал переплыть эту реку. В ней могут быть сильные подводные течения,  — Он вытер с лица пот и какое-то время без особого восторга смотрел на желтую воду, отливавшую зеленоватым блеском под лучами голубого солнца. От реки несло гнилыми яблоками и еще каким-то незнакомым едким запахом.  — Это слишком рискованно.
        — Тогда остается одно — тащиться назад до той развилки и пойти по другой тропе,  — сказал Молит.  — Она, правда, вела на запад, но вполне возможно, что потом она снова повернет к северу.
        — Я предпочел бы не возвращаться, если можно этого избежать. Частые отклонения от курса нас угробят.  — Кесслер внимательно оглядел оба берега, росшие поблизости деревья и после недолгого раздумья промолвил: — Жители земных джунглей плетут мосты из лиан, и на сооружение такого моста уходит совсем немного времени. Кто-нибудь из вас знает, как это делается?
        Ни один не имел об этом ни малейшего представления.
        Молит решил высказать свои соображения:
        — Сдается мне, что люди, которые там занимаются этой работой, должны находиться по обе стороны реки. Если это так, то нам, чтобы построить мост, по которому мы перейдем реку, нужно сначала перебраться на тот берег.
        — Перелететь на та сторона, как обезьяна,  — сказал Малыш Ку.
        — Да ты, верно, телепат!  — воскликнул Кесслер.  — В моем котелке доваривалась та же идея.  — Он еще раз внимательно оглядел деревья.  — Только бы найти подходящую лиану…
        Они прошлись вдоль берега и вскоре обнаружили то, что искали. Среди множества деревьев, полушатром раскинувших ветви над прибрежной частью потока, нашлось одно, с которого, почти касаясь воды, свисало несколько толстых стеблей лианы.
        Подтянуть один из них к берегу не составило особого труда. Они срезали в джунглях длинную лиану, привязали к ее концу овальный камень и, раскручивая его в воздухе, стали забрасывать в сторону болтавшихся над водой стеблей, вокруг одного из которых тонкая лиана и обмоталась с десятой попытки. Они потянули стебель на себя, но его конец взметнулся над берегом и зацепился за дерево так высоко, что дотянуться до него было невозможно, и, чтобы снять его, Молиту пришлось взобраться вверх по стволу.
        — Я переправлюсь первым,  — сказал Кесслер.
        Он привязал уже обмотанный лианой камень к концу свисавшего с дерева стебля, швырнул его через реку и с помощью тонкой лианы вернул назад, Камень пролетел в каких-нибудь двух футах над противоположным, более высоким берегом. Довольный результатом, Кесслер подтянул лямки своего вещевого мешка, проверил, надежно ли пистолет и коробка с патронами приклеплены к поясу, и отдал Молиту компас.
        — Слишком уж ценный прибор, чтобы им рисковать.
        Не сознавая зловеще-пророческого смысла этих своих слов, Кесслер с помощью остальных поднялся на несколько футов вверх по стволу, схватил толстую лиану и потянул к себе изо всех сил, испытывая на прочность и желая удостовериться, насколько крепко она сцеплена с ветвью.
        — Камень был брошен с большой силой,  — обеспокоенно сказал Сэмми.  — А вы такой мощный толчок не получите. Что, если вы не долетите до того берега?
        — Долечу. Эта лиана свисает с ветви по крайней мере футов на пять дальше середины потока, а значит, ближе к противоположному берегу, который к тому же значительно выше этого. Справлюсь — дело нехитрое.
        Он покрепче ухватился за стебель, оттолкнулся обеими ногами от ствола и ринулся вперед. Под тяжестью его тела лиана протестующе затрещала, но не лопнула. Однако она сорвалась с ветви, за которую держалась. Кесслер упал в реку. И сразу же вода вблизи места падения всколыхнулась и пошла кругами, словно под поверхностью что-то быстро задвигалось.
        Когда Кесслер, подняв фонтан желтых брызг, рухнул в реку и рядом возник этот странный водоворот, Сэмми Файнстоун, стоявший ближе всех к кромке воды, громко вскрикнул. Сбросив мешок с поклажей, он поднял над головой руки.
        — Стой, дурак!  — заорал Молит и рванулся от подножия дерева к Сэмми, чтобы удержать его.  — Ты же не знаешь, что это…
        Он опоздал. Пропустив мимо ушей его предостерегающий крик, Сэмми бросился в воду.
        На середине реки бесновался водоворот. Среди хлопьев пены из взбаламученной воды выскочила голова Кесслера и сразу же вновь скрылась под поверхностью. Вода пошла волнами, еще больше вспенилась и приобрела розоватый оттенок. Взметнулся невысокий смерч. Из пены на миг показалась рука, вся в крови, судорожно вытянутая, страшная — и Кесслер навсегда исчез.
        Тут вынырнул Сэмми, которого мощной подводной волной отбросило назад к берегу. Он отчаянно боролся с течением, но вдруг громко охнул. Молит бросился в ту сторону, куда относило Сэмми, прыгнул в реку, погрузившись в воду по грудь, и за волосы потащил Сэмми к берегу. Потом он нагнулся, подхватил его под мышки и выволок из воды.
        Но не всего Сэмми, а лишь его часть — тело без голеней. Ниже колен была только кровь, толчками извергавшаяся из перерезанных сосудов.
        — О господи!  — выдохнул Молит, чувствуя, как ему сводит внутренности.
        Он бережно опустил тело Сэмми на землю, бросился к походной аптечке и с ощущением полной беспомощности окинул взглядом ее содержимое. В ней не было никаких хирургических инструментов, а если бы и были, он все равно не знал, как ими пользоваться. Там был шприц, иглы к нему. Пузырьки с какими-то лекарствами, жидкими и в виде затвердевшей массы. А каким образом наполняют шприц, как и в какую часть тела делают укол? Какое лучше применить лекарство?
        Сэмми зашевелился и попытался сесть, лицо у него было белое и сонное, как у человека, еще не вернувшегося к действительности.
        — А Макси?  — прошептал он.  — Что с?..
        — Она погибать,  — сказал Малыш Ку, пристально глядя на Сэмми своими глазами-щелочками,  — Вы лежать тихо-тихо.
        Сэмми снова напрягся, стараясь подчинить своей воле нижние конечности, потом глянул вниз.
        Вернулся Молит, и Малыш Ку сказал ему:
        — Она терять сознание.
        — Не имеет значения. Эти вот средства в аптечке — единственное, что у нас есть для оказания ему помощи. Подними-ка его правую культю, да поживей.
        Тонкими пластиковыми трубочками он быстро соединил самые большие кровеносные сосуды, потом их и обнаженные мышцы на срезе культи залепил густой клейкой массой. Накладывать эту массу было довольно-таки трудно, ибо стоило нанести ее на какой-нибудь участок раны, как за считанные секунды она становилась твердой, как стекло. Первый ее слой прикрыл рассеченную плоть и закрепил трубочки. На него один поверх другого наложилось еще несколько быстро затвердевших слоев этой массы, и рана оказалась под прочным защитным колпаком. Так же он обработал вторую культю.
        В экстренных случаях допускался и такой грубый, зато быстрый способ оказания срочной помощи при тяжелом ранении. Но эта мера с натяжкой годилась только для того, чтобы раненый продержался, пока его не доставят в операционную с новейшим оборудованием, где им займутся руки профессиональных хирургов.
        Молит потянулся к аптечке за бинтами и мягкими прокладками. Не потому, что они нужны были для ухода за ранами — ими можно было обернуть обрубки ног Сэмми, чтобы уложить их поудобнее. Его протянутая рука замерла в воздухе, так как в этот миг Малыш Ку выхватил пистолет — единственное оставшееся у них оружие — и ровным голосом произнес:
        — Речная дьявол!
        Оглянувшись через плечо, Молит увидел торчащую из воды огромную, размером с небольшую лодку, плоскую голову в форме сердца, а на ней — два белых, похожих на блюдца, немигающих глаза, которые смотрели на них пристально и холодно. С рогоподобных выступов этой невообразимой морды свисали тонкие нити водорослей. Челюсти чудовища совершали медленные жевательные движения, словно оно еще не до конца насладилось вкусом редкостного изысканного блюда.
        Бешено застрочил автомат. Одно блюдце лопнуло, и из глазницы потекла густая зеленая жидкость. Голова скрылась под водой, и, судя по тому, как в этом месте разбушевалась река, животное заметалось по дну.
        Сэмми, которого громкий стрекот автоматной очереди вывел из обморока, шевельнулся и поднял глаза на Молита и Малыша Ку.
        — Мои ноги! Что-то оттяпало мне ноги.  — И по-детски изумленно добавил: — А я ведь почти ничего не почувствовал. Только слегка резануло болью, как при судороге. Но из-за этого я лишился ног!
        — Поправишься,  — Молит продолжал бинтовать культю.
        — Нет. На этой планете мне не поправиться.  — По телу Сэмми прошла дрожь, словно из жарких джунглей на него вдруг повеяло каким-то странным холодом.  — Со мной покончено. Вам лучше меня здесь оставить.
        — То, что ты временно вышел из строя, не дает тебе права молоть всякую ерунду. Так что заткнись!  — резко оборвал его Молит.
        Слабо улыбнувшись ему, Сэмми промолвил:
        — Груби сколько хочешь — меня ты этим не проведешь. Я же знаю, что настал мой черед дать работу лопате.
        — Мы понесем тебя,  — отрезал Молит,  — Для разнообразия. Рытьем могил я сыт по горло. Выбрось-ка из твоей дурацкой башки, что ты можешь заставить меня выкопать еще одну!
        Молит, который теперь был за старшего, пришел к выводу, что река в этом месте — препятствие для них непреодолимое. Будь их только двое, он и Малыш Ку, он пошел бы на риск и попробовал перелететь на тот берег, держась за какую-нибудь другую лиану.
        Но переправить туда Фини и Сэмми было невероятно трудно. Проще вернуться к тропе, что вела на запад, и там же поискать какую-нибудь другую, которая, может, потом повернет к северу.
        Они срубили и обтесали две прямые ветки, и Малыш Ку натянул между ними мягкую циновку, которую он сплел из похожей на камыш травы. Ловкость, с которой при этом двигались его худые длинные пальцы, поразила наблюдавшего за ним Молита. Очевидно, Малыш Ку обладал особым талантом к подобным поделкам — работа была выполнена с такой быстротой и сноровкой, что Молит и мечтать не мог когда-нибудь сравняться с ним в этом мастерстве.
        На таких самодельных, но удобных носилках Сэмми отправился в путь. Рядом с ним лежало его мачете. Как бы ни сложились обстоятельства, не было ни малейшего шанса на то, что он сможет применить его, но им не хотелось расставаться с этим оружием. К тому же само его присутствие немного подбадривало человека, которого несли на носилках: это как бы означало, что те двое по-прежнему считают его полноценным членом их маленького отряда. Но никто лучше его не знал, насколько это далеко от истины.
        Итак, он беспомощно лежал на носилках, ловил взглядом успокаивающие отблески солнечного света на лезвии мачете, смотрел, как над ним проплывают ветви деревьев, безмолвно кусал нижнюю губу, чтобы не выдать, насколько ему тяжело, и старался как-то отвлечься от жгучей боли в обрубках ног. Благодаря стекловидным оболочкам, покрывавшим раны, он не терял крови. Эти оболочки были непроницаемы и для микробов. Другое дело — бактерии, которыми кишмя кишела желтая река. Они проникли в его организм, когда доступ к ранам был еще открыт, и теперь, запертые под этой изолирующей массой, вступили в борьбу с его белыми кровяными тельцами.
        К середине второй ночи нестерпимое жжение распространилось на поясницу. Не в силах заснуть от боли, Сэмми лежал между костром и телом спящего Малыша Ку. А неподалеку взад-вперед вышагивал Билл Молит, который нес свою очередную вахту. Поскуливал во сне Фини, растянувшийся на мешках с поклажей. Сэмми вздохнул и, пытаясь сесть, с усилием приподнял над землей верхнюю часть туловища. В его темных глазах замерцали отблески пламени. Подошел Молит, опустился рядом с ним на колени и шепотом, чтобы не разбудить Малыша Ку, спросил:
        — Ну, как ты?
        — Плоховато. Я…
        — Погоди-ка.  — Молит направился к сложенным в кучу мешкам, осторожно вытащил из-под Фини свой, порылся в нем и вернулся к Сэмми,  — Я прихватил их со спасательной шлюпки. Хотел приберечь…
        — Какой шлюпки?  — спросил Сэмми.
        — Той, которая нас сюда доставила.
        Сэмми прищурил глаза, собрался с мыслями и проговорил:
        — Ах да, та шлюпка. Господи, как же это было давно.
        — Хотел приберечь их до той знаменательной минуты, когда мы увидим перед собой купол спасательной станции.  — Молит показал небольшую запечатанную жестянку с сигаретами.  — Но теперь такое количество нам не понадобится.
        — Убери их,  — выдохнул Сэмми. Он безуспешно старался не показать виду, что задыхается.  — Жаль сейчас открывать банку. Ведь сигареты не смогут храниться месяцами, если в банку попадет воздух.
        — Малыш Ку не курит. Остаемся ты да я.  — Молит разгерметизировал банку и щелчком откинул крышку. Он дал Сэмми сигарету, поднес ему огонек, а другую закурил сам.  — Как насчет укола морфия?
        — Умеешь делать уколы?
        — Нет.
        Опершись на руку, Сэмми с трудом приблизил свое лицо к лицу Молита и заговорил, понизив голос:
        — Вы тащили меня на руках два дня. Сколько вы прошли за это время?
        — Миль семь,  — наугад ответил Молит.
        — Получается три с половиной мили в день. Маловато, верно? И всякий раз, когда тропу преграждают лианы, вам приходится опускать меня на землю, чтобы прорубить проход. Потом вы снова беретесь за носилки. У вас только по две руки, а не по шесть. И ноги у вас тоже не железные. Вы не можете все время идти с такой ношей.
        — Ну и что из того?  — внимательно глядя на него, спросил Молит.
        — У Малыша Ку есть пистолет.
        — Ну и что из того?  — с тем же выражением в голосе повторил Молит.
        — Сам знаешь.
        Молит выпустил тонкую струйку дыма и понаблюдал, как она рассеивается в воздухе.
        — Со стороны я, наверное, человек дрянной. Быть может, ты меня таким и считаешь. И не исключено, что ты прав. Но при всем при том я не убийца.
        — Да взгляни ты на это иначе,  — взмолился Сэмми. Он опять сморщился от боли. На его лбу поблескивали капельки пота.  — Ты же знаешь, что я все равно скоро умру, чуть раньше или чуть позже. Это лишь вопрос времени. И я прошу тебя сделать так, чтобы мне было легче. Я б очень хотел…
        — На самом же деле ты хочешь, чтобы мы облегчили себе существование,  — прервал его Молит.  — Еще пискни, и я оторву твою безмозглую башку!
        Приподнявшись на локте, Сэмми слабо улыбнулся.
        — Тебе, Билл, нет равных в умении успокоить человека с помощью угроз.
        — Схожу за морфием.
        Тяжело ступая, Молит обогнул костер и стал рыться в их запасах. «Билл»,  — думал он. Пожалуй, впервые Сэмми назвал его по имени. Возможно, что так обращались бы к нему сейчас и другие, доживи они до этого дня.
        К примеру, Пейтон. Может, сегодня они уже не обменивались бы такими фразами, как: «Эй, Пейтон, подними-ка вот это» и «Слушаюсь, мистер Молит», а разговаривали бы между собой совсем по-другому: «Прихвати эту штуку, Гэнни»,  — «Хорошо, Билл».
        И, вполне вероятно, миссис Михалич сейчас звала бы его «Билл», а он, обращаясь к ней, говорил бы «Герда» или «Матушка» или придумал бы какое-нибудь глупое ласковое прозвище вроде «Тутси». Когда-то, давным-давно, он оторопел бы от одной мысли, что такое возможно. Более того, от злости бы лопнул. Так было раньше, но не теперь, теперь — нет. Времена меняются. А вместе с ними и люди.
        Сэмми, не раздумывая, бросился в реку на помощь Кесслеру, а теперь просит их, чтобы выстрелом из пистолета они сняли с себя бремя, которое он на них возложил. Пейтон без оглядки ринулся навстречу неведомой опасности с единственной целью — отвести ее от других. Герда и Григор хотели умереть в одиночестве, чтобы не быть обузой для остальных. Даже Фини, и тот напал бы на одну из тех пятидесятитонных галопирующих махин, пытаясь спасти людей, не дать их растоптать. Словом, каждый по-своему, в зависимости от характера, проявил мужество: кто действовал сгоряча, кто — холодно, одни — под влиянием импульса, другие — рассудочно.
        А что в багаже у него, у Молита? Танцовщица, вытатуированная на руке, и фейерверк метеоритов, разлетевшихся по всей его широкой спине. Клок волос на груди. Могучее, как у быка, тело и выносливость, при которой он может брести до последнего, пока не упадет замертво.
        Все остальное — невежество. Его профессиональные знания в области реактивной техники сейчас, в этих обстоятельствах, не более чем бесполезный хлам. Он ничего не смыслит в хирургии, мало что знает о применении лекарств. Не обладает острым, как у Фини, слухом и его на редкость тонким обонянием. У него нет таких проворных пальцев, как у Малыша Ку, нет его флегматичного склада ума и невозмутимого спокойствия, с которым тот приемлет будущее. Даже плавать, как Сэмми, он и то не может. Выходит, он вообще толком ни черта не умеет.
        Если не считать умения успокаивать людей с помощью угроз. Да, хоть эта мелочь в его пользу, крошечный плюс против его имени.
        Как у большинства людей, глубоко переживающих свои заблуждения, самооценка у него была до нелепости заниженная. Его психика сейчас напоминала маятник, который, пока не выравняется его качание, переносится из одной крайней точки амплитуды в другую. И на это была причина. Из глубины его существа… а может, извне, из немыслимой дали?., ему слышался голос.
        Со шприцем в руке он вернулся к Сэмми.
        — Я рассудил так: один полный шприц морфия — это самая большая допустимая доза. Надеюсь, что угадал. Ну как, рискнешь?
        — Да.  — Лицо Сэмми перекосилось от боли. Он выронил не-докуренную сигарету.  — Делай что угодно, что угодно, только б мне стало полегче.
        — По-моему, лучше всего колоть в бедра. Поближе к ранам. Хочешь, вкачу по полшприца в каждое?
        Сэмми согласился. Опустившись рядом с ним на колени, Молит впрыснул ему морфий. В жизни он не чувствовал себя так неуверенно, но огромным усилием воли он заставил свои большие волосатые пальцы проделать это четко и осторожно.
        Он поднялся с колен.
        — Тебе лучше?
        — Пока еще нет. Должно быть, надо одну-две минуты подождать.  — Сэмми, обливаясь потом, откинулся на спину. Спустя какое-то время, показавшееся вечностью, он проговорил: — Боль стихает. Уже намного легче.  — Он закрыл глаза.  — Спасибо, Билл.
        В бледном свете второй луны, который просачивался между деревьями, его лицо испускало странное призрачное сияние. Молит подождал немного, потом наклонился к Сэмми и прислушался к его дыханию. Довольный, что тот уснул, он вернулся на свой сторожевой пост.
        Поздним утром, когда они поднимались на небольшую возвышенность, Молит почувствовал, что носилки тянут его назад, и оглянулся. Малыш Ку остановился и уже опускал свои концы палок на землю. Молит опустил и свои тоже.
        — Что случилось?
        — Она не смотреть. Не двигаться. Чуть-чуть не падать с носилки. Моя думает, она умирать,  — неуверенно сказал Малыш Ку.
        Фини на негнущихся лапах подошел к неподвижному телу, обнюхал его и тонким голосом пронзительно завыл. Молит взглянул на Сэмми, пощупал его запястье, приложил ухо к груди. И достал лопату…
        Они прихватили поклажу и оружие и пошли дальше.
        Их было трое — двое людей и собака.
        День тридцать второй, а может, тридцать шестой или пятьдесят шестой? Никто не знал, и никому до этого не было дела. Они потеряли счет дням, ибо считать их не было смысла. Единственным ничтожно малым утешением было то, что они перебрались на другой берег реки — в месте, где она сужалась и из воды торчали большие камни, по которым и удалось ее перейти. Теперь они снова шли на север.
        Количество пройденных миль было неразрешимой загадкой. Может, триста, а может, четыреста. В лучшем случае они прошли четверть пути до спасательной станции, если допустить, что Саймс не ошибся в своих расчетах. Им нужно было преодолеть расстояние, в несколько раз превышающее то, которое они уже прошли.
        Как-то в полдень, когда они позавтракали, Молит случайно взял в руку вещевой мешок Малыша Ку. Их мешки выглядели одинаково, но стоило ему поднять этот, и он сразу понял, что мешок не его. Он молча опустил его на землю, взял другой мешок, забросил его за спину и, подтянув на плечи ремни, сжал в кулаке рукоятку своего мачете.
        С этой минуты Молит стал исподтишка наблюдать за Малышом Ку. И довольно быстро уяснил себе, что тот замыслил. Действовал Малыш Ку спокойно и очень ловко; если б случай с мешком не заставил Молита заподозрить неладное, он так ничего б и не заметил.
        За каждой едой один из них — тот, чья очередь,  — вскрывал для Фини пакет с пищевым концентратом из своего запаса. Это Малыш Ку проделывал честно, однако картина менялась, когда ему нужно было открыть другой пакет для себя. У него наготове был один уже вскрытый, который он каждый раз доставал, делая вид, что вскрывает и ест его содержимое. Однако он никогда не выбрасывал упаковку, которой полагалось после еды опустеть. Плоский пакет возвращался в его мешок с тем же содержимым, готовый к использованию в следующей пантомиме. Его мешок казался процентов на двадцать тяжелее мешка Молита, следовательно, по приблизительному подсчету, Малыш Ку проделывал этот фокус уже дней шесть-семь.
        Однако Малыш Ку не умирал от голода. Он ел по ночам, во время своих очередных дежурств. Лежа у костра, Молит незаметно, одним глазом проследил за ним и увидел, как тот с жадностью поглощает фрукты, ягоды и коренья, собранные им в джунглях, наедается до отвала, готовясь к голодовке следующего дня. Было ясно, почему он так ведет себя, и душа Молита заклокотала от возмущения.
        — У нас недостаточно продовольствия, да?  — спросил он Малыша Ку.  — Оно кончится раньше, чем мы одолеем половину пути до станции, так?
        — Моя не знает.
        — Отлично знаешь, черт тебя дери! Ты мне не виляй. Ты же все рассчитал своим подлым умишком. Прикинул, что нам никогда не добраться до станции, если мы не начнем есть то, что растет в джунглях. А кто-то же должен стать подопытной морской свинкой, вот тебе и втемяшилось в голову, что такой свинкой станешь ты.
        — Моя не понимать,  — запротестовал Малыш Ку, глядя на Молита с непроницаемым выражением в черных глазах.
        — Не придуривайся!  — Молит вперил в Малыша Ку такой взгляд, словно уличил его в каком-то тяжком преступлении. —
        Незнакомые пищевые продукты очень опасны. Никогда не предскажешь, как они могут подействовать на человеческий организм. Вот ты и рассудил: если с тобой ничего не случится, это решит для нас вопрос питания на остаток пути… Но если это не пройдет тебе даром, если ты убьешь себя (он в ярости стукнул кулаком по своему мешку), тогда останется намного больше еды для меня и Фини.
        — Моя все равно, если моя умирать,  — возразил Малыш Ку с истинно восточной логикой.
        — А мне не все равно!  — взревел Молит.  — С твоим проклятым мешком не побеседуешь, если ты сдохнешь. Он мне не компания. Да и по ночам он не сможет дежурить со мной по очереди. Кто будет охранять меня, когда я сплю?
        — Хороший собака,  — сказал Малыш Ку, взглянув на Фини.
        — Собаки мне недостаточно.  — Молит говорил жестко и властно. Он толкнул Малыша Ку в грудь и, совершенно не соображая, какую городит чушь, заявил: — Если ты из-за этого умрешь, я убью тебя! Теперь я хозяин всего, что осталось от нашей экспедиции, и я запрещаю тебе затруднять меня своей смертью, понял?
        — Моя пока не умирать,  — пообещал Малыш Ку и десять дней честно держал слою.
        Первым знаком того, что он собирается нарушить свое обещание, было его падение: он рухнул как подкошенный, головой вперед, судорожно поскреб ногтями землю, потом заставил себя подняться на ноги и, спотыкаясь, побрел дальше. Пройдя так ярдов десять, он нагнал поджидавшего его Молита и на этот раз запретил себе упасть. Со стороны это выглядело очень странно.
        Он стоял перед Молитом, раскачиваясь, как травинка на ветру, и лицо у него было цвета старой слоновой кости. Его колени медленно сгибались, так медленно, словно что-то тянуло их вниз, преодолевая его отчаянное сопротивление.
        Таким вот образом, мало-помалу уступая, он все-таки опустился на колени, извиняющимся тоном пробормотал:
        — Моя больше не может.  — И упал на руки подхватившего его Молита.
        Быстро сняв с него пояс с пистолетом и зарядами и вещевой мешок, Молит положил его на заросший мхом пригорок, а Фини бегал вокруг них, взволнованно скуля. Когда Молит нагнулся над Малышом Ку и попытался привести его в чувство, голубое солнце плеснуло жаром в просвет между листьями и опалило ему шею.
        — Не вздумай смыться, слышишь?  — Молит настойчиво встряхнул его.  — Не смей уйти, как все остальные. Я не стану рыть для тебя могилу. Не надейся!  — Он схватил лопату и зашвырнул ее в джунгли. На лбу его пульсировала вздувшаяся вена.  — Видишь, я выбросил эту штуку, будь она трижды проклята. Ею никто больше не выроет ни одной могилы. Никогда, никогда, никогда! Ни для тебя, ни для меня.  — Он похлопал по щекам цвета слоновой кости.  — А ты проснись, ладно? Ну, давай, просыпайся!
        И Малыш Ку послушно проснулся, повернулся на бок, и его вырвало. Когда рвота прекратилась, Молит подхватил его под мышки и насильно поставил на ноги, поддерживая, чтобы тот не упал.
        — Теперь порядок?
        — Много-много больная.
        Малыш Ку повис у него на руках.
        — Тогда чуток посидим.
        Опустив его обратно на пригорок, Молит присел рядом и положил голову Малыша Ку себе на колени. Фини тревожно залаял — ярдах в сорока от них в зарослях мелькнули огромные кольца змееподобного существа. Молит схватил пистолет и послал в ту сторону очередь из пяти выстрелов. Свитое в кольцо чудовище быстро заскользило назад. Молит снова занялся Малышом Ку, проклиная собственное бессилие и взывая к лежащей у него на коленях голове:
        — Ну, перебори себя, малыш. Нам еще идти да идти, но мы это осилим, если будем держаться друг друга. Мы уже прошли с тобой много-много миль. Ты же не сдашься сейчас, правда? Говорю тебе, возьми себя в руки!
        Солнце скрылось за горизонтом, жалобно заскулил Фини; сгустилась тьма, пока ее немного не рассеял слабый тусклый свет появившихся на небе трех лун. А Молит все сидел, держа на руках Малыша Ку, и время от времени обращался к нему с какими-то словами, но уши того оставались глухи. Молиту показалось, что громадное голубое солнце разметало и спутало его мысли, и он потерял над ними власть.
        У него возникло ощущение, будто он ограждает своими руками от неведомой опасности не только Малыша Ку, но и всех остальных, кто некогда брел с ним по этим чужим тропам: Саймса и Пейтона, Сэмми и Кесслера, обоих Михаличей. Да и тех, с кем он жил и общался в те давние времена, когда еще существовал большой серебристый цилиндр, называвшийся «Стар Куин».
        И еще ему казалось, будто он слышит голос, который звучал сейчас намного громче и настойчивей, чем прежде. Но хоть убей, он не мог разобрать, какие слова пытался сказать ему этот голос.
        Он просидел так до самого рассвета, одежда его стала влажной от росы, веки вспухли и покраснели. Малыш Ку был еще жив, но без сознания и ни на что не реагировал. Он был в состоянии полного оцепенения, как после приема большой дозы наркотика.
        Это напомнило Молиту, что, если верить слухам, такие как Малыш Ку, подвержены наркомании. А вдруг у Малыша Ку имелся тщательно запрятанный запас опиума — либо в его мешке, либо при нем, в одежде? Молит обыскал все, и, надо сказать, очень тщательно. И не нашел никакого опиума. Сколько-то дней назад он точно так же обыскал Сэмми. И не нашел никаких бриллиантов. Ни у одного не оказалось тех вещей, которые, по сложившимся о них представлениям, эти люди должны были всегда иметь при себе.
        Он пришел к выводу, что жизнь в некотором смысле — это огромная ложь, черт ее дери. А правда — тоже в каком-то смысле — открывается со смертью. Среди вещей Малыша Ку не оказалось ничего заслуживающего внимания, кроме выцветшей потрескавшейся фотографии, на которой была запечатлена деревушка с домиками под покосившимися крышами, а на заднем плане виднелись какие-то горы. Только и всего. И ничего больше. Его рай, его царство небесное на земле.
        — Я привезу тебя туда,  — поклялся Молит.  — Даже если на это уйдет десять лет.
        Надев пояс с зарядами и пристегнув к нему пистолет, он набил до отказа один из мешков, закрепил ремни так, что теперь, когда он продел в них руки, мешок висел у него на груди, а не за спиной. Часть содержимого походной аптечки он рассовал по карманам, а что не поместилось, оставил на пригорке. Воткнул мачете заостренным концом в землю, чтобы можно было взяться за рукоятку не нагибаясь, взвалил на спину Малыша Ку, сжав в своей волосатой лапе оба его тощих запястья, другой рукой выдернул из земли мачете и пустился в путь.
        Когда они двинулись дальше, Фини очень оживился: он прыжками понесся вперед, то и дело к чему-то принюхиваясь и часто оглядываясь, чтобы убедиться, следует ли за ним Молит. Полчаса ходьбы, пять минут отдыха; полчаса ходьбы, пять минут отдыха. Еще хорошо, что судьба наградила его таким сильным телом, одновременно распорядившись, чтобы Малыш Ку был маленьким, ссохшимся — кожа да кости — подобием человека.
        И вот, тащась по тропе, Молит начал разговаривать вслух. Иногда с Малышом Ку, безмолвное тело которого было перекинуто через его широкое плечо. Иногда — с Фини, удивительно терпимо воспринимавшим любое его чудачество как самое что ни на есть обычное явление. А бывало, что он, ни к кому не обращаясь, выкрикивал гневные фразы, порожденные жаром голубого солнца и чужой атмосферой. Его тело пока функционировало, а разум уже помутился, но сам он об этом не подозревал.
        Во время восьмой остановки Малыш Ку издал горлом тихий прерывистый хрип, впервые со вчерашнего дня открыл свои черные глаза и прошептал:
        — Моя много извиняйся.
        И с присущим ему спокойствием тихо ускользнул туда, куда уходят Малыши Ку. А Молит не заметил, что его уже нет. Он поднял его тело и понес дальше сквозь зеленый ад, потом опустил его на землю, снова поднял, снова понес: одна изнуряющая миля за другой, один час пекла за другим. Молит иногда разговаривал с ним, и почти всегда Малыш Ку отвечал ему, любезно и без запинки.
        — Мы все ближе к цели, малыш. Хорошо продвигаемся вперед. Сегодня прошли пятьдесят миль. Что ты на это скажешь?
        — Чудесно,  — ободряюще отвечало мертвое лицо.
        — А может, завтра мы пройдем сто. Под этим голубым солнцем. Оно все хочет меня сжечь, но я ему не дамся. Вонзается мне прямо в мозг и требует: «Падай, ну, падай же, будь ты проклят!» — но я не упаду, слышишь? Ты имеешь дело с Биллом Молитом. А я плюю на голубое солнце.  — И он плевал для вящей убедительности, а Малыш Ку лежал, замерев от восхищения.  — На следующей неделе в среду мы дойдем до купола. Они там организуют для Сэмми новые ноги. А через месяц во вторник будем уже лететь к Земле.  — Он торжествующе фыркал.  — И к Рождеству мы дома, а?
        — Разумеется!  — с положенным восторгом отвечал Малыш Ку.
        — А Фини угостим говяжьими костями,  — добавлял Молит, обращаясь к собаке.  — Как ты на это смотришь?
        — Сгораю от нетерпения,  — отвечал Фини и со всех ног бежал вперед.
        Как же хорошо иметь настоящих друзей там, где без них было бы ужасающе одиноко.
        Слышать, как они с тобой разговаривают — они и тот голос, который все звал, звал…
        В среду он свернул на восток. Компас лежал там, где он обронил его два дня назад,  — под необычайной красоты орхидеей, которая издавала зловоние. Он не отличал востока от запада, севера от юга, но его могучее тело продолжало идти, точно взбесившийся механизм, который упрямо не желает остановиться. И все это время Фини бежал впереди него на расстоянии прыжка; днем помогал обходить замаскированные ямы-ловушки, по ночам — стерег его.
        Его обожженное лицо стало кирпично-красным и было изборождено глубокими морщинами, черными от пыли и пота. Нечесаная свалявшаяся борода клочьями свисала на грудь. Глаза его были налиты кровью, зрачки расширены, но тело продолжало шагать вперед с бездумным упорством робота.
        Время от времени он втыкал мачете в землю, выхватывал пистолет и стрелял, кое-как прицелившись, примерно в том направлении, где появлялись какие-то животные, которые напали бы на него, стреляй пистолет бесшумно. Но они убегали от громкого треска пальбы, не перенося этих звуков. Раза два он стрелял в драконов, которые существовали только в его больном воображении. Останавливаясь передохнуть, он всякий раз беседовал с Малышом Ку и Фини, и они на его блестящие остроты неизменно отвечали наизабавнейшими шутками.
        Как это ни странно, он никогда не забывал покормить собаку. Иногда он так увлекался разговором со своими двумя собеседниками, что пренебрегал необходимостью поесть самому, но не было случая, чтобы он не вскрыл пакета с пищевым концентратом для Фини.
        Когда Молит вышел к крайнему отрогу горной цепи, он оказался на возвышенности. Джунгли поредели и постепенно уступили место голым скалам, и пришло время, когда он уже тащился там, где не было ни тропы, ни деревьев, и ничто больше не защищало его от жгучих лучей висевшего в небе огненного шара.
        «Выше, еще выше»,  — настойчиво твердило то, что заменило ему разум. Он взбирался по пологим склонам, оступившись, скользил вниз, хватаясь за предательские выступы скал, чтобы удержаться, но продолжал ковылять дальше. «Попробуй-ка выбраться из ущелья, старик сказал, “Стар Куин” уходит в небо, кто говорит, что Билл Молит в числе погибших? Выше, выше!»
        Миля, ярд, дюйм или сколько там — вверх. Потом отдых и беседа. Еще миля, ярд или дюйм вверх. Дыхание его стало затрудненным, прерывистым. Зрение почему-то не фокусировалось, и бывало, что поверхность, по которой он шел, то неожиданно вздымалась перед его глазами, то становилась совершенно плоской, и он спотыкался, застигнутый врасплох.
        Две костлявые руки с нечеловеческой силой оттягивали книзу его левое плечо, и что-то темное, издавая назойливые звуки, вертелось у его спотыкающихся ног, обутых в грубые башмаки.
        Звуки теперь слышались со всех сторон: они неслись с высоты небес, они пробивались из глубин его существа, разрушая незыблемую тишину этого мира, которая теперь сменилась адской какофонией.
        О, этот лай и визг непонятного создания, что металось перед его глазами, это пульсирующее «уйоум-уйоум», которое доносилось с какой-то неведомой точки вблизи огнедышащего, как раскаленная печь, солнца. И голос, сейчас уже гремевший в его душе подобно грому, так что ему наконец удалось разобрать слова.
        «Придите ко мне все труждающиеся и обремененные…»
        Плевать он хотел на этот голос. Он и прежде никогда к нему не прислушивался. Может, он существует, может, нет. Но голос произнес одно слово, которое заинтересовало его. Одноединственное слово.
        «Все»,  — сказал голос.
        Он никого не отметил особо.
        Никому не отдал предпочтения.
        Он сказал: «Все».
        «Точно!» — мысленно согласился Молит и рухнул головой вперед, как сраженный ударом бык, вытянувшись среди раскаленных скал, и маленькое коричневое существо, скуля, принялось лизать его лицо, а голубое солнце продолжало выжигать почву чужой планеты.
        «Уйоум-уйоум» покинул свое место возле солнца, снизился и выбросил тонкую нить, на конце которой висело нечто, похожее на толстого черного паука. Паук коснулся поверхности планеты, разделился пополам и стал двумя людьми, одетыми в тускло-коричневого цвета униформу. В их ноздри были вставлены миниатюрные фильтры.
        Бешено крутя обрубком хвоста, Фини прыгнул на первого из них с явным намерением слизнуть с его лица кожу. Жертва взяла Фини на руки, потрепала за уши и ласково шлепнула по спине.
        Второй наклонился над телами, потом пошел назад к нити и заговорил в болтавшийся на ее конце аппаратик:
        — Честь и хвала твоему зрению, Эл. Ты ведь был прав. Их действительно двое — один парень тащил на себе другого.  — Молчание, затем: — Им неоткуда здесь взяться, кроме как с той спасательной космошлюпки. Жаль, что они не остались в ней, ведь мы засекли ее, когда она опускалась на поверхность планеты.
        — Однако же на ее поиски у нас ушло десять дней,  — донесся сверху голос пилота.  — За такой срок у них лопнуло бы терпение, и они все равно ушли бы в джунгли.  — Немного подумав, он заговорил снова: — Я по коротковолновику свяжусь с куполом — пусть они пришлют патруль, чтобы прочесать весь путь отсюда до космошлюпки. Если выжил кто-нибудь еще, то наверняка прячется в зарослях именно по этому маршруту.
        — Что значит «кто-нибудь еще?» Эти двое мертвей мертвых. Жива только собака.
        — Все-таки не мешает проверить.
        — Дело твое.
        Отойдя от аппарата, говоривший вернулся к своему напарнику.
        — Этот громила скончался совсем недавно,  — сказал тот.  — Просто диву даешься, как ему удалось сюда добраться. Мы опоздали всего на несколько минут. А другой умер дней пять назад.
        — Какого же черта он тащил на себе труп?
        — Откуда мне знать? Может, он был его лучшим другом.
        — Кто? Этот недомерок-китаеза? Не будь идиотом!
        Никогда в жизни ничто не заставило его услышать тот голос.
        «Все»,  — говорит он.



        Игра на выживание

        Его вели под клацанье ножных кандалов и дребезжание цепей, стягивающих запястья. Скованные лодыжки заставляли его нелепо семенить, что лишь забавляло охранников. Они понукали пленника двигаться быстрее, чем он мог. Кто-то из конвоиров указал ему на стул, стоящий возле длинного стола. Другой конвоир пихнул его с такой силой, что он с размаху рухнул на сиденье.
        Дрогнувшая черная шевелюра да сморщенный от боли лоб — это все, что увидели захватившие его в плен. Потом он поднял свои светло-серые глаза и обвел взглядом стол. Глаза его были настолько бледными, что зрачки казались ледяными. Взгляд его глаз не был ни дружественным, ни враждебным; в нем не читалось ни покорности, ни злобы. Глаза оставались бесстрастными и совершенно холодными.
        По другую сторону стола восседало семеро гомбарцев, и каждый глядел на пленника по-разному. Он без труда прочитал владевшие ими чувства: торжество, отвращение, удовлетворение, скука, любопытство, ликование и презрение. Расу, захватившую его в плен, можно было бы назвать человекообразной, но в том же смысле, в какой горилл именуют человекообразными обезьянами. На этом сходство гомбарцев и землян кончалось.
        — Начнем,  — сказал сидевший в середине гомбарец. Каждый третий из произносимых им слогов приходился на странный хрюкающий звук.  — Тебя зовут Уэйн Тейлор?
        Пленник молчал.
        — Ты явился с планеты, называемой Землей?
        Ответа не было.
        — Давай не будем понапрасну тратить время, Паламин,  — предложил гомбарец, что сидел слева.  — Если он не хочет говорить добровольно, мы его заставим.
        — Ты прав, Экстер.
        Сунув руку под стол, Паламин извлек молоток. Боек молотка имел грушевидную форму; широкий его конец был сплюснут.
        — Тебе понравится, если мы сейчас начнем ломать тебе пальцы и суставы?
        — Нет,  — признался Уэйн Тейлор.
        — Весьма разумный ответ,  — одобрил Паламин.
        Он положил молоток на середину стола, так чтобы орудие пытки было видно пленнику целиком.
        — Мы потратили немало времени на обучение тебя нашему языку. К этому дню даже ребенок смог бы в достаточной мере овладеть нашим языком, чтобы понимать вопросы и отвечать на них.
        Паламин свирепо поглядел на Тейлора.
        — Ты долго дурачил нас, симулируя необычайную тупость и медлительность в обучении. Но больше тебе не удастся нас обманывать. Теперь ты выложишь нам все.
        — Добровольно или принудительно, но ты обязательно заговоришь,  — добавил Экстер, облизывая тонкие губы.
        — Верно,  — согласился Паламин.  — Начнем еще раз и посмотрим, сумеем ли мы обойтись без излишних жестокостей. Итак, тебя зовут Уэйн Тейлор и ты прилетел с планеты Земля?
        — Я же сообщил об этом, еще когда меня брали в плен.
        — Знаю. Но в то время ты плохо говорил на нашем языке, а нам надо, чтобы все наши вопросы были тебе понятны до последнего слова. Зачем ты совершил посадку на Гомбаре?
        — Я уже двадцать раз объяснял вашему преподавателю, что это была вынужденная посадка. Мой корабль получил повреждения.
        — В таком случае почему ты взорвал свой корабль? Почему не пошел с нами на открытый контакт и не попросил у нас помощи в ремонте?
        — Любой земной корабль, совершивший посадку на враждебной планете, должен быть уничтожен его экипажем.
        — Враждебной?  — Паламин попытался изобразить на лице неподдельное удивление, но его лицо было слишком грубым инструментом.  — Вы, земляне, ничего не знаете о нас. Так кто вам дал право считать нас враждебными?
        — По прибытии сюда я оказался не в дружеских объятиях, а под обстрелом,  — ответил Тейлор.  — Вы охотились за мной целых двадцать миль, пока не схватили.
        — Наши солдаты выполняли свой долг,  — патетически заявил
        Паламин.
        — Не окажись они самыми вшивыми стрелками по эту сторону Лебедя, вам сейчас было бы некого допрашивать.
        — Что такое Лебедь?
        — Созвездие.[1 - Лебедь — большое красивое созвездие, состоящее из 16 звезд, самая яркая из которых — звезда Денеб. На карте звездного неба это созвездие располагается в северо-восточной части.  — Прим. перев.]
        — Кто ты такой, чтобы судить о наших солдатах?
        — Землянин,  — ответил Тейлор, словно этих слов было более чем достаточно.
        — Мне это ничего не говорит,  — с нескрываемым презрением бросил Экстер.
        — Ничего, скажет.
        Паламин продолжил допрос:
        — Если бы власти Земли пожелали установить с нами дружественные отношения, они должны были бы послать к нам большой корабль с официальными представителями на борту. Что, разве не так?
        — Я так не думаю.
        — Это почему?
        — Мы не рискуем большими кораблями и официальными представителями, не зная, как их встретят.
        — А откуда вообще вам это знать?
        — От космических разведчиков.
        — Ага!  — Паламин уставился на него с гордостью пигмея, поймавшего в западню слона.  — Значит, ты все-таки признаешь, что являешься шпионом?
        — Я являюсь шпионом только в отношении враждебных рас.
        — Ошибаешься!  — прорычал тип с квадратной челюстью, сидевший справа.  — Здесь определения даем мы. Кем мы тебя назовем, тем ты и будешь.
        — Это ваше право,  — согласился Тейлор.
        — И мы намерены им воспользоваться.
        — Ты обязательно им воспользуешься, дорогой Боркор,  — поспешил успокоить его Паламин. Он вновь повернулся к пленнику: — Какова численность твоей расы?
        — Около двенадцати миллиардов.
        — Он лжет!  — воскликнул Боркор, хищно поглядывая на молоток.
        — Одной планете не выдержать такой массы землян,  — заметил Экстер.
        — Мы населяем не одну, а более сотни планет,  — сказал Тейлор.
        — Опять вранье!  — стоял на своем Боркор.
        Махнув ему, чтобы успокоился, Паламин спросил:
        — А сколько у вас космических кораблей?
        — Вынужден вас огорчить: рядовых космических разведчиков не снабжают данными о численности нашего космического флота,  — равнодушным тоном ответил Тейлор.  — Поэтому я не имею ни малейшего представления.
        — Какое-то представление ты все-таки должен иметь.
        — Если вам нужны предположения, то ценность моих предположений невысока.
        — Выкладывай их, а мы решим.
        — Один миллион.
        — Чепуха!  — заявил Паламин.  — Полный абсурд.
        — Ладно. Одна тысяча. Любое число, которое покажется вам правдоподобным.
        — Это никуда нас не приведет,  — пожаловался Боркор.
        — А чего вы ожидали?  — удивился соплеменникам Паламин.  — Если бы мы послали шпиона на Землю, неужели мы снабдили бы его сверхсекретными сведениями, чтобы он выложил их, попав в плен? Или мы сообщили бы ему ровно столько, сколько необходимо для выполнения задания? Идеальный шпион — это сметливый невежда, способный все выведать, но не знающий ничего, что можно было бы выдать.
        — Прежде всего идеальный шпион ни за что не попал бы в плен,  — язвительно заметил Экстер.
        — Благодарю за эти добрые слова,  — вмешался Тейлор.  — Если бы я прилетел к вам как шпион, вы бы не увидели ни моего корабля, ни тем более меня.
        — Лучше скажи, куда ты направлялся перед тем, как сесть на Гомбаре?  — спросил Паламин.
        — К звездной системе, расположенной за вами.
        — А наша звездная система, стало быть, тебя не интересовала?
        — Нет.
        — Почему?
        — Я летел туда, куда мне приказали.
        — Ты плохо сочинил свою историю. Она неубедительна.  — Паламин откинулся на спинку стула и язвительно поглядел на пленника.  — Трудно поверить, чтобы космический разведчик оставил без внимания одну звездную систему ради другой, которая находится гораздо дальше.
        — Я направлялся к системе из двух звезд, вокруг которых обращается не менее сорока планет,  — сказал Тейлор.  — В вашей звездной системе только три планеты. Естественно, что пославшие меня сочли ее малоинтересной.
        — И нас — население этих трех планет — тоже?
        — Откуда нам было знать о вас? До меня здесь никого из землян не было.
        — Зато теперь твои соплеменники узнают о нашем существовании,  — произнес Экстер, сумев придать своим словам угрожающий оттенок.
        — О нас знает он один,  — поправил Экстера Паламин.  — Остальные его соплеменники не знают. И чем дольше они не узнают, тем лучше для нас. Когда чужая раса начинает совать свою морду в нашу звездную систему, нам требуется время, чтобы собраться с силами.
        Все семеро одобрительно забормотали и захрюкали.
        — Это соответствует вашему уровню мышления,  — сказал им Тейлор.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Вы считаете вполне нормальным, что встреча двух рас должна привести к столкновению и перерасти в войну.
        — Только законченные идиоты предполагают нечто другое и позволяют застичь себя врасплох,  — возразил ему Паламин.
        Тейлор вздохнул.
        — К настоящему моменту мы сумели поселиться на сотне планет без единого сражения. Как нам это удалось? А очень просто: мы не остаемся там, где нас не хотят видеть.
        — Невообразимое зрелище,  — язвительно проговорил Паламин.  — Стоит кому-то на какой-то планете сказать вам: «Пошли прочь», и вы покорно убираетесь прочь. Подобное противоречит инстинкту.
        — Вашему инстинкту,  — сказал Тейлор.  — Мы не видим смысла в том, чтобы понапрасну тратить время и средства на войну, когда и то и другое можно направить на исследования и разработку исследованного.
        — И что же, в вашем космическом флоте нет военных кораблей?
        — Разумеется, есть.
        — Много?
        — Столько, сколько нам требуется.
        — Полюбуйтесь: раса миролюбцев, вооруженных до зубов,  — обращаясь к соплеменникам, сказал Паламин. Он понимающе ухмыльнулся.
        — Лжецы всегда отличаются непоследовательностью,  — с видом мудреца провозгласил Экстер. Он задержал свой тяжелый взгляд на пленнике.  — Если вы такие миролюбивые, зачем вам тогда военные корабли?
        — У нас нет гарантий, что во всех уголках космоса разделяют принцип, на котором строится наша политика: «Живи и давай жить другим».
        — Поясни.
        — Мы никому не угрожаем и не мешаем жить. Но где-то у кого-то может возникнуть желание угрожать и мешать нам.
        — И тогда вы начинаете с ними войну?
        — Нет. Войну начинает угрожающая нам сторона. А нам приходится эту войну заканчивать.
        — Сплошные уловки,  — презрительно поморщился Экстер, обращаясь к Паламину и остальным.  — Тактика, очевидная для всех, кроме законченных идиотов. Они расселились на сотне планет, если, конечно, это достоверное число, чему лично я не верю! На большинстве из них земляне не встречали противостояния, поскольку противостоять было некому. На обитаемых планетах местное население оказывалось слабым и отсталым. Там понимали, что борьба с пришельцами окончится для них крахом, и потому покорялись судьбе. Но на любой планете, жители которой сильны и полны решимости дать отпор — например, на такой планете, как наш Гомбар,  — земляне стремились быстро подавить сопротивление под предлогом того, что это угрожает их безопасности. Они заявляли, что им, видите ли, угрожают. Вот их моральные доводы в оправдание войны.
        Паламин взглянул на Тейлора.
        — Что ты на это скажешь?
        Выразительно пожав плечами, Тейлор ответил:
        — Там, откуда я родом, политический цинизм давным-давно вышел из употребления. Мне все равно не убедить вас, поскольку в своем развитии вы отстали от нас не меньше чем на десять тысяч земных лет.
        — Мы так и будем сидеть и сносить оскорбления от этого пленника в цепях?  — сердито набросился на Паламина Экстер.  — Вынесем наше решение о его казни и разойдемся по домам. Я достаточно наслушался его пустых разглагольствований.
        — Я тоже,  — сказал один из гомбарцев. Судя по виду, он всегда поддерживал мнение сильного.
        — Терпение,  — возразил Паламин. Он обратился к Тейлору: — Ты утверждаешь, что тебя послали исследовать систему звезд, которые мы называем Халор и Риди?
        — Если речь идет о ближайшей к вам системе, то да. Я летел в том направлении.
        — А если, предположим, вместо этого тебе бы приказали обследовать систему Гомбара? Ты бы так и сделал?
        — Я подчиняюсь приказам.
        — Значит, ты бы постарался, действуя тихо и незаметно, как можно больше разнюхать про нас?
        — Не совсем так. Если бы ваша планета показалась мне дружественной, я бы не стал таиться.
        — Он увиливает от ответа на твой вопрос,  — крикнул все еще сердитый Экстер.
        — А что бы ты сделал, если бы у тебя не было уверенности в том, как мы тебя встретим?  — продолжал допытываться Паламин.
        — То, что на моем месте сделал бы любой разведчик,  — ответил Тейлор.  — Я бы начал облет вашей планеты и летал над ней до тех пор, пока бы не пришел к однозначному выводу.
        — И при этом старался бы не попасть к нам в плен?
        — Конечно.
        — А если бы тебе не понравилось, как мы тебя встретили, ты бы в докладе своему начальству назвал нас враждебной расой?
        — Скорее всего, да.
        — Это все, что нам требовалось,  — подвел итог Паламин.  — Твои признания наглядно свидетельствуют о том, что ты шпион. И не имеет значения, получил ли ты приказ сунуть свой любопытный нос в нашу звездную систему, или ты сделал это по собственной инициативе. В любом случае ты действовал как шпион.
        Паламин обвел глазами шестерых соплеменников.
        — Вы согласны?
        — Согласны,  — хором отозвались они.
        — Для таких, как ты, существует лишь одна участь,  — закончил Паламин.  — Тебя отведут обратно в камеру, где ты будешь находиться вплоть до момента официальной казни.
        Он махнул охранникам.
        — Увести.
        Из-под Тейлора выбили стул и пинком заставили встать. Охранники вновь пытались заставить его двигаться быстрее, чем было в его силах. Тейлор зацепился за свои кандалы и чуть не упал. Однако он все же сумел задержаться на пороге, обернуться и бросить взгляд на вершителей правосудия. Ничего не изменилось в его бледных глазах. Они по-прежнему оставались ледяными.


        Когда пожилой надзиратель принес ему ужин, Тейлор спросил:
        — А как у вас здесь казнят?
        — А как казнят там, откуда ты прилетел?  — вопросом ответил тюремщик.
        — У нас не казнят.
        — Не казнят?
        Надзиратель даже заморгал от удивления. Поставив поднос на пол, он уселся на скамью рядом с Тейлором, оставив массивную зарешеченную дверь открытой. Рукоятка револьвера торчала из кобуры совсем близко от Тейлора — пленнику не составило бы труда до нее дотянуться.
        — Тогда как же вы расправляетесь с опасными преступниками?  — спросил надзиратель.
        — Тех, кто поддается лечению, мы лечим, применяя любые действенные способы, вплоть до операций на мозге. Это жестоко, но справедливо. Неизлечимых мы отправляем на далекую планету, откуда им не сбежать и где они могут сражаться насмерть с подобными себе.
        — Чудной у вас мир, если не врешь,  — высказал свое мнение тюремщик.
        Он как бы невзначай вытащил револьвер, направил на стену и нажал курок. Выстрела не последовало.
        — Не заряжен,  — сказал надзиратель.
        Тейлор не ответил.
        — Видишь, захватывать мое оружие бесполезно. И пытаться бежать отсюда бесполезно. Бронированные двери, куча замков, а дальше — охрана. Вот у нее револьверы заряжены до отказа.
        — Прежде чем думать о побеге, надо избавиться от кандалов,  — возразил Тейлор.  — Ты бы согласился их снять за взятку?
        — А что с тебя взять? У тебя нет ничего, кроме этой одежды.
        Да и ее сожгут после твоей казни.
        — Ладно, я пошутил.  — Тейлор звякнул кандалами и поморщился.  — Ты так и не рассказал мне, как я буду умирать.
        — Очень просто: публичная казнь через удушение,  — сообщил надзиратель. Он почему-то причмокнул губами.  — У нас все казни происходят публично. Власти считают: недостаточно, чтобы правосудие свершилось. Народ должен видеть, как он вершится. У нас все это видят. Казни оказывают превосходное воспитательное действие. А зрелище какое!
        Он снова причмокнул губами.
        — Не сомневаюсь,  — коротко ответил Тейлор.
        — Тебя поставят на колени, спиной к столбу, и привяжут за руки и за ноги,  — тоном университетского преподавателя продолжал надзиратель.  — В столбе, на уровне твоей шеи, просверлено отверстие. Тебе на шею накинут веревочную петлю, концы веревки пропустят сквозь это отверстие и прикрепят с другой стороны к палке. Палач возьмется обеими руками за палку и начнет ее поворачивать, стягивая петлю. Он может делать это быстро или медленно — все зависит от его настроения.
        — Наверное, когда палача охватывает вдохновение, он продлевает мучения жертвы, то ослабляя, то усиливая натяжение. Я угадал?
        — Нет, такое у нас запрещено,  — успокоил Тейлора тюремщик, не поняв издевки.  — Способ, о которым ты говоришь, применяется лишь к особо упрямым преступникам, чтобы добиться от них признаний, но только не во время казни. Гомбарцы — справедливый и добросердечный народ, понимаешь?
        — Ты меня здорово утешил,  — сказал Тейлор.
        — Не волнуйся, тебя умертвят быстро и умело. Я видел множество казней, и все они были исполнены профессионально. Когда палач вращает палку, тело казнимого вытягивается и напрягается так, что цепи врезаются ему в руки и ноги. Потом глаза вылезают из орбит, язык высовывается наружу, чернеет, и… все кончено. Палачи у нас искусные, свое дело знают. Так что можешь не беспокоиться.
        — Как видишь, я и не волнуюсь,  — сухо бросил ему Тейлор.  — Я просто на седьмом небе от радости, поскольку мне нечего терять, кроме последнего вздоха.  — Немного подумав, он спросил: — Осталось выяснить, когда я смогу доставить всем вам это удовольствие?
        — Сразу же, как только закончишь игру,  — ответил надзиратель.
        Тейлор решил, что ослышался.
        — Игру? Я что-то не понимаю. О какой еще игре ты говоришь?
        — По нашим законам осужденному дается право сыграть последний раз в жизни в какую-нибудь игру. Мы подбираем ему в противники хорошего, опытного игрока. Когда игра заканчивается, осужденного уводят и казнят.
        — Казнят, если выиграет, и казнят, если проиграет?
        — Исход игры не имеет значения. Осужденный должен быть казнен. Поэтому выиграет он или проиграет — его все равно казнят.
        — По-моему, это полнейшее безумие,  — нахмурился Тейлор.
        — Для чужеземца — возможно,  — ответил надзиратель.  — Но, думаю, даже ты согласишься, что осужденному на смерть нужно дать немножко уверенности… я бы даже сказал — привилегию побороться за свою жизнь.
        — Борьба-то бессмысленная, если от ее исхода ничего не зависит.
        — С одной стороны, да. Но приговоренному дорога каждая минута отсрочки.
        Надзиратель потер руки, предвкушая зрелище.
        — Скажу тебе: нет ничего более волнующего и захватывающего, чем смотреть, как обреченный на смерть ведет игру против опытного игрока.
        — Неужели?
        — Можешь мне верить. Вся штука в том, что приговоренный к смерти играет в особом состоянии. Его разум полон мыслей о неминуемом прощании с жизнью, а его противник ничего подобного не испытывает. Это одна особенность. Другая: осужденный изо всех сил стремится сделать так, чтобы не дать своему противнику ни выиграть, ни проиграть. Все свое умение, все способности он прилагает к тому, чтобы игра длилась как можно дольше. И при этом он ни на минуту не забывает о неизбежном конце.
        — На вас это действует как скипидар, впрыснутый в задницу,  — сказал Тейлор.
        Прежде чем причмокнуть губами, надзиратель их облизал.
        — Многие из виденных мною преступников играли в холодном поту, и отчаяние делало их изобретательными. Но рано или поздно их ход все равно оказывался последним. Я не раз видел, как осужденные теряли сознание и падали со стула. Их приходилось волоком тащить к столбу, обмякших, будто пустой мешок. И только у столба, когда на шею уже была накинута петля и палач готовился первый раз повернуть палку, к ним возвращалось сознание. Но зрелище было испорчено.
        — Похоже, не стоит особо и дергаться,  — заключил Тейлор.  — Никакому игроку все равно не продержаться долго.
        — Обычно все кончается быстро, но я видел и исключения. Среди осужденных попадались крепкие и опытные игроки, способные отодвинуть казнь на четыре-пять дней. Был один парень — профессиональный игрок в шизик. Естественно, он выбрал эту игру и умудрился продержаться шестнадцать дней. Я даже пожалел, когда игра прекратилась: он так здорово играл. А как сильно опечалились телезрители!
        — Значит, у вас эти игры показывают по телевидению?
        — Конечно. Более захватывающих передач ты не найдешь. Все сидят как приклеенные и смотрят.
        — M-да,  — Тейлор снова немного задумался.  — А если бы такому телегерою удалось продолжать игру в течение года или больше, ему бы позволили играть?
        — Обязательно. Я же говорил: осужденного нельзя казнить до тех пор, пока игра не закончится. Тебе это, верно, покажется глупостью, но таков наш закон. Скажу тебе больше: закон требует, чтобы в продолжение всей игры осужденного хорошо кормили. Если он захочет, то может пировать как король. Но все равно, они редко едят много.
        — Разве впроголодь играть лучше?
        — Нет, конечно, но осужденные так нервничают, что их желудки отказываются воспринимать пишу. Как-то одного из приговоренных вывернуло прямо посреди игры. Тут я сразу понял, что парню не дожить до следующего дня.
        — Хорошая у тебя работа. Сколько развлечений в служебное время,  — усмехнулся Тейлор.
        — Да уж, на работу не жалуюсь,  — согласился тюремщик.  — Но бывает такое — глаза бы не глядели. Попадаются скверные игроки. Эти на меня лишь тоску нагоняют. И от телезрителей потом одни жалобы. Только начнут игру и успеют сделать несколько ходов — как все уже кончено. Словно им не терпится, чтобы их задушили. Нет, мы любим настоящее зрелище, когда приговоренный борется до последнего.
        — Ну и положеньице у меня,  — протянул Тейлор.  — Ведь я не знаю гомбарских игр, а у вас не знают наших.
        — Это не беда. Любой игре можно быстро научиться. К тому же тебе предоставляется право выбрать игру. Разумеется, не такую, чтобы с тебя сняли кандалы и выпустили играть на улицу. Выбирать придется из настольных игр, поскольку играть ты будешь в закрытом и охраняемом помещении. Хочешь добрый совет?
        — Хочу.
        — Вечером сюда явится чиновник, узнать, какую игру ты выбрал. Ему нужно будет найти тебе стоящего противника. Не проси, чтобы тебя научили играть в нашу игру. Будь ты умницей из умниц, у твоего противника все равно останется преимущество: ему-то игра хорошо знакома, а у тебя — никакого опыта. Выбери одну из ваших настольных игр. Тогда преимущество будет за тобой.
        — Спасибо за предложение. Но что толку в преимуществах? Вот если бы проигрыш означал смерть, а выигрыш — жизнь.
        — Я уже говорил: исход игры не имеет значения.
        — В чем тогда преимущество выбора?
        — Ты выбираешь, умереть ли тебе этим утром либо умереть завтра или даже послезавтра.
        Надзиратель поднялся со скамьи, закрыл дверь и сказал уже через прутья решетки:
        — Я все равно принесу тебе книжку с описанием наших игр. У тебя вполне хватит времени прочитать ее до прихода чиновника.
        — Очень любезно с твоей стороны,  — сказал ему Тейлор,  — Но, думаю, мне она ничего не даст.
        Оставшись один, Уэйн Тейлор растянулся на скамье и задумался. Мысли были отнюдь не из приятных. Профессия космического разведчика отличалась повышенным риском, и никто не знал этого лучше самих космических разведчиков. Теоретически каждый из них охотно соглашался на эти опасности, руководствуясь древней как мир мудростью: беды всегда случаются с кем-то, но не со мной. А на практике… Тейлор засунул указательный палец за воротник рубашки, немного сдавливающий ему шею.
        Когда он спускался, продираясь сквозь пелену облаков, и два военных самолета гомбарцев вели по нему прицельный огонь, он успел нажать кнопку «D» и подать сигнал тревоги. Бортовой передатчик тут же послал в эфир короткое, но емкое сообщение с координатами планеты, идентифицирующее ее как враждебную территорию.
        Ранее, находясь за несколько тысяч миль от Гомбара, Тейлор сообщил о намерении совершить вынужденную посадку и передал координаты планеты. Следовательно, второе сообщение подтверждало первое и показывало, что его жизни может угрожать опасность. По подсчетам Тейлора, со времени нажатия кнопки «D» и до момента посадки сигнал тревоги успел повториться не менее сорока раз.
        Едва опустившись на поверхность планеты, Тейлор включил часовой механизм взрывного устройства и спешно покинул корабль. Самолеты гомбарцев жужжали где-то рядом. В момент взрыва один из них как раз пролетал на бреющем полете над кораблем. Самолет разнесло на кусочки. Второй самолет сразу же набрал высоту и стал кружить, выслеживая Тейлора. Вскоре он понял, что его угораздило сесть в военной зоне, где было полно болванов в форме, жаждущих крови. И все же Тейлору удалось шесть часов подряд играть с ними в кошки-мышки и пройти не менее двадцати миль. Зато потом взбешенные вояки отыгрались на нем и руками, и ногами.
        Он не знал, сумела хотя бы одна из приемных станций землян услышать поданный им сигнал тревоги. Хотелось бы думать, что да, поскольку такие сообщения передавались по спец-каналу, который прослушивался круглосуточно. Тейлор ни на секунду не сомневался в том, что свои обязательно придут ему на выручку. Вот только каким образом?
        Был и второй вопрос, беспокоивший его: когда? Не оказалась бы помощь запоздалой. Этот сектор патрулировал «Мак-лин» — самый крупный и грозный боевой звездолет землян. Если сейчас он выполнял штатное патрулирование и, по счастью, находился в ближайшей к Гомбару точке, тогда на путь сюда (при максимальной скорости) ему понадобится не менее десяти месяцев. Но если «Маклин» вернулся на базу и его временно заменяет какой-нибудь устаревший и тихоходный корабль, срок может растянуться до двух лет.
        Два года. Это безумно долго. Десять месяцев — и то слишком долго. Ему вряд ли удастся продержаться десять недель. Да что там недель, даже десять дней казались весьма проблематичными. Время, неумолимое время. Человеку его не растянуть, а кораблю не сжать.
        Вернувшийся надзиратель пропихнул между решетками двери обещанную книгу.
        — Вот, держи. Ты уже достаточно знаешь наш язык и поймешь, что в ней написано.
        — Спасибо,  — сухо поблагодарил его Тейлор.
        Он снова лег и быстро одолел принесенную книгу. Некоторые страницы он пролистывал, едва прочитав начальные строчки: там описывались слишком короткие и примитивные игры, годные разве что для детей. Тейлор не удивился, встретив описание гомбарских разновидностей игр, широко известных на Земле. Например, гомбарцы тоже играли в карты, но вместо четырех мастей у них было десять, а число карт в колоде насчитывало восемьдесят.
        Так и ализик, о котором он слышал от надзирателя, оказался более громоздкой и усложненной версией земных шахмат. Доска состояла из четырехсот клеток, и у каждого игрока было по сорока фигур. Неудивительно, что какой-то ушлый гомбарец сумел растянуть эту игру на шестнадцать дней. Похоже, ализик был самой длинной игрой из описываемых в книжке. Может, выбрать эту игру? Но выдержат ли власти (не говоря уже о телезрителях) его черепаший темп, когда он по десять часов будет обдумывать каждый ход? Сомнительно. Впрочем, даже такое ухищрение не помешает его опытному противнику тратить на ответный ход считанные секунды.
        Нет, ему нужна игра, сами условия которой вынуждали бы его противника играть медленно и где никакие ухищрения последнего не могли бы ускорить ход игры. Но именно игра, а не видимость игры, иначе и последний дурак моментально разгадает его замысел. Причем такая игра, которую противнику ни за что не удастся закончить ни с победой, ни с поражением.
        Однако подобной игры не существовало ни на трех планетах Гомбара, ни на сотне планет, населенных землянами, ни в миллионах других миров Вселенной. Ее не могло быть по одной простой причине: появись такая игра, в нее никто не стал бы играть. Что землянам, что другим разумным расам нужны результаты. Едва ли сыщутся чокнутые, согласные дни напролет терпеливо корпеть над доской или еще чем-нибудь, зная, что это никогда не кончится. А кому из зрителей понравится эта тягомотина?
        Неужели таких чокнутых нет и никогда не было?
        Никогда?
        Тейлору вдруг вспомнились строчки, вычитанные когда-то. Название книги давно стерлось из памяти, а они остались: «Последний ход будет означать исполнение Божьего Замысла. И в этот день, в этот час, в это самое мгновение с громом разверзнется бездна и поглотит Вселенную».
        Тейлор вскочил на ноги и, словно тигр, заметался по тесной камере. Глаза его оставались холодными и бесстрастными.
        У чиновника были необъятное брюхо, маленькие поросячьи глазки и приклеенная елейная улыбка. Манерами своими он походил на распорядителя циркового манежа, готовящегося объявить какой-нибудь коронный номер.
        — A-а,  — протянул он, заметив у Тейлора книжку.  — Изучаешь наши игры?
        — Да.
        — Надеюсь, ни одна из них тебе не подошла.
        — Ты надеешься?  — удивился Тейлор, не чувствуя ни малейшей необходимости говорить гомбарцу «вы».  — А почему?
        — Зрителям давно хочется увидеть что-нибудь новенькое, какую-нибудь игру, совершенно неизвестную у нас. Новая, оригинальная игра была бы настоящим удовольствием для всех. Разумеется, при условии,  — поспешил добавить чиновник,  — что она проста для понимания и что твой выигрыш не будет слишком быстрым.
        — Ну что ж,  — сказал Тейлор,  — признаюсь, я и сам предпочел бы играть в привычную мне игру.
        — Просто великолепно!  — расцвел толстый чиновник.  — Значит, ты хочешь сыграть в земную игру?
        — Да, хочу.
        — Правда, мы вынуждены внести ограничения в твой выбор.
        — Какие именно?  — поинтересовался Тейлор.
        — Один преступник, осужденный за убийство, выбрал такую игру, кто быстрее поймает солнечный луч и запихнет в бутылку. Конечно, мы не позволили ему эту бессмыслицу. Ты должен выбрать игру, в которую действительно можно играть.
        — Понимаю.
        — Далее, ты не имеешь права выбирать игру, требующую сложных и дорогостоящих приспособлений, которые нам пришлось бы долго изготавливать. Все необходимые приспособления должны быть недорогими и простыми, чтобы мы смогли сделать их как можно быстрее.
        — И это все ограничения?
        — Почти. Ты еще должен собственноручно, аккуратным почерком, написать правила игры. Пиши коротко и ясно, никаких двусмысленных толкований. Учти, что с самого начала игры и ты, и твой партнер будете обязаны строго соблюдать эти правила. Любые их изменения в процессе игры запрещены.
        — А кто одобрит мой выбор, когда я все это объясню и напишу?
        — Я сам.
        — Прекрасно. Тогда смотри, какую игру я хочу предложить.
        Попросив у чиновника ручку и бумагу, Тейлор нарисовал необходимые для игры приспособления и написал ее условия. Когда он закончил, гомбарец сложил листки и убрал к себе в карман.
        — Странная игра, однако на удивление простая,  — высказал свое мнение чиновник.  — Ты и впрямь считаешь, что сможешь продержаться целый день?
        — Надеюсь.
        — И даже два дня?
        — Если повезет.
        — Везение тебе определенно понадобится!
        Чиновник призадумался, потом неуверенно покачал головой.
        — Жаль, конечно, что у вас нет игры, подобной нашему ализику, только посложнее. Зрители были бы очень довольны, да и ты смог бы подольше продлить себе жизнь. Представляешь, как радовался бы наш народ, если бы ты побил существующие рекорды и заработал самую длинную отсрочку от казни?
        — А им-то чего радоваться?
        — Надо понимать чувства наших зрителей. Им кажется: если ты — из другой расы, то покажешь им что-то сверхнеобычное.
        — Думаю, я не обману их ожиданий.
        — Я тоже на это надеюсь,  — сказал чиновник.
        В его голосе Тейлор все же уловил какое-то недовольство.
        — В конце концов, это твоя жизнь, и тебе бороться за то, чтобы хоть ненадолго ее продлить.
        — Я это знаю, и, если конец будет скорым, я никого не стану винить, кроме себя.
        — Ты прав. Игра начнется завтра в полдень. Остальное будет зависеть от тебя.
        Чиновник протопал к двери и покинул камеру. Его тяжелые шаги по тюремному коридору становились все тише, затем и вовсе смолкли. Через несколько минут появился надзиратель.
        — Как называется игра, которую ты выбрал?
        — Абракадабра.
        — Ну и ну! Я что-то про такую не слыхал.
        — Это земная игра.
        — Тогда это просто здорово.  — Надзиратель радостно потер руки.  — Чиновник согласился?
        — Согласился.
        — Теперь, парень, держи ухо востро, чтобы тебя не удушили раньше времени. Самое главное — не попадись в ловушку.
        — В какую еще ловушку?  — спросил Тейлор.
        — Твой противник будет пытаться как можно быстрее выиграть. Он знает: для этого его и посадили с тобой играть. Но едва только он почувствует, что не может тебя победить, он сразу же начнет стремиться к проигрышу. И ты ни за что не угадаешь, в какой момент он переменил тактику. Многие попадались в эту ловушку, а когда соображали, что к чему, было уже поздно. Игра кончалась, и жизнь — тоже.
        — Но ведь мой противник должен соблюдать правила.
        — Естественно. Вы оба должны их соблюдать, иначе это уже будет не игра, а подделка.
        — Тогда все в порядке.
        Откуда-то извне донесся пронзительный крик, напоминающий истошное кошачье мяуканье. Тейлор представил себе рысь, наскочившую на кактус. Затем послышались шарканье ног, глухой удар. Что-то куда-то поволокли. Скрипнула далекая дверь и тут же с шумом захлопнулась.
        — Что у вас там?  — спросил Тейлор.
        — Должно быть, Лагартин отыграл свое.
        — Кто он такой?
        — Лагартин-то? А, политический преступник. Наемный убийца,  — Тюремщик взглянул на часы,  — Лагартин избрал рамсид — карточную игру. Продержался всего четыре часа. Хватит с него. Мне эту мразь ни капельки не жалко.
        — И теперь палач закручивает веревку на его шее?
        — Конечно,  — Надзиратель посмотрел на Тейлора.  — Что, пробрало?
        Тейлор пожал плечами и усмехнулся, хотя ему было не до смеха.


        Тейлор ожидал, что игра будет происходить в его камере, но ошибся. Состязание с осужденным на смерть преступником из далекой звездной системы, решившим играть в свою игру, гомбарцы сочли слишком важным событием. Тейлора привели в большое помещение со столом и тремя стульями. Вдоль стены располагалось еще шесть стульев. На каждом из них восседало по вооруженному мордовороту в форме. «Сногсшибательная и волочильная команда»,  — подумал Тейлор, вспомнив вчерашние звуки. Его «эскорт», готовый приступить к своим обязанностям, как только игра закончится.
        В другом конце помещения стоял большой черный шкаф с двумя окошками, за которыми поблескивали линзы. Внутри шкафа что-то пощелкивало и слышались приглушенные голоса.
        «Телекамера»,  — сразу понял Тейлор.
        Отодвинув один из стульев, он сел и безучастно обвел глазами охрану. Напротив него уселся гомбарец с узким лицом и крысиными глазками-бусинками. «Крысоглаз»,  — тут же мысленно окрестил его Тейлор. Оставшийся стул занял уже знакомый Тейлору толстый гомбарский чиновник. Некоторое время противники разглядывали друг друга: землянин — с холодной уверенностью, а гомбарец — с нескрываемой издевкой.
        На столе стояла доска с вделанными в нее тремя длинными деревянными штырями. На левом штыре была нанизана пирамида, состоящая из шестидесяти четырех дисков, Как и полагалось пирамиде, самый большой диск находился у ее основания, а самый маленький — наверху. В раннем детстве у Тейлора была такая же пирамида, только с меньшим числом дисков.
        Чувствовалось, что толстому чиновнику (Тейлор про себя называл его Брюхоносцем) не терпелось объявить начало игры. Но сперва он должен был еще раз напомнить игрокам ее правила.
        — Вы будете играть в земную игру под названием абракадабра. Перемещая диски с левого штыря на два других, вы должны заново собрать на одном из них всю пирамиду. В процессе перемещения диски должны сохранять прежний порядок, то есть любой верхний диск должен быть меньше находящегося под ним. Игрок, завершивший полное построение пирамиды на одном из штырей, считается победителем. Условия игры вам понятны?
        — Да,  — сказал Тейлор.
        Крысоглаз в ответ лишь хмыкнул.
        — В этой игре есть три правила, которые вы обязаны строго соблюдать,  — продолжал Брюхоносец.  — Свои ходы вы делаете попеременно. За один раз вы можете переместить только один диск. Нельзя нанизывать перемещаемый диск поверх диска меньшего диаметра. Вам понятны эти правила?
        — Да,  — сказал Тейлор.
        Крысоглаз вновь ответил хмыканьем.
        Брюхоносец извлек из кармана белый шарик и, не глядя, бросил на стол. Шарик пару раз подпрыгнул, закружился и покатился на сторону Крысоглаза.
        — Тебе начинать,  — сказал ему чиновник.
        Крысоглаз уверенным движением снял верхний диск пирамиды и переместил его на правый штырь.
        «Никудышный ход»,  — подумал Тейлор, сохраняя на лице полнейшее равнодушие. Сам он взял с пирамиды следующий диск и насадил на центральный штырь.
        Ухмыляясь (непонятно только, по какому поводу), Крысоглаз перенес самый маленький диск с правого штыря на центральный. Тейлор поспешно снял с пирамиды очередной диск и насадил на опустевший правый штырь.
        Где-то через час Крысоглаз сообразил, что в игре используются не два, а все три штыря. Ухмылка сползла с его лица, сменившись нарастающим раздражением. Еще бы: шел час за часом, но конца игре не было видно. Наоборот, ситуация на доске все более усложнялась.
        Время двигалось к полуночи, а игроки, как безумные, продолжали без какого бы то ни было успеха перемещать диски. Крысоглаз теперь с ненавистью взирал на левый штырь, особенно когда ему приходилось возвращать туда очередной диск. Наконец Брюхоносец, сохраняя на лице все ту же приклеенную улыбку, объявил, что игра прерывается до завтрашнего утра.


        Следующий день был долгим и утомительным: игра продолжалась с утра до вечера, не считая двух коротких перерывов на еду. Игроки не давали друг другу времени для раздумий. Со стороны могло показаться, будто каждый из них стремится поскорее закончить игру; так что телезрители вряд ли скучали и жаловались на вялость состязания. Крысоглаз допустил четыре ошибки, попытавшись нанизать свой диск поверх диска меньшего диаметра. Брюхоносец, выступавший в роли судьи, сразу же указывал ему на нарушение правил.
        За вторым днем прошел третий, потом четвертый, пятый, шестой. Самонадеянность давно оставила Крысоглаза; теперь он играл со смешанным чувством глубокого отчаяния и угрюмой подозрительности. Тейлор вполне понимал его состояние: все диски, снимаемые им с левого штыря, с завидной регулярностью туда возвращались. Если отбросить владевшие Крысоглазом чувства, этот гомбарец был далеко не глуп. Он прекрасно понимал, что какой-то прогресс в их игре все-таки есть. Крысоглаза бесила черепашья скорость и масса времени, уходившая на исправление каждого непродуманного хода. Что еще хуже, даже такая скорость с каждым днем становилась все меньше. Теперь Крысоглаз уже не видел возможности ни проиграть, ни тем более выиграть.
        К четырнадцатому дню Крысоглаз превратился в живой автомат, устало и без какого-либо интереса перемещавший диски. Он был похож на раба, обреченного выполнять ужасающе монотонную повинность. Играющий Тейлор напоминал бронзового Будду, что тоже не могло не злить Крысоглаза.
        Шестнадцатый день таил в себе опасность, хотя Тейлор и не знал об этом. Едва войдя в помещение, где они играли, он сразу же ощутил непривычное волнение гомбарцев. Все смотрели на него с особым интересом, словно чего-то ждали. Крысоглаз был мрачнее всех туч Гомбара. Брюхоносец важничал сильнее прежнего. Даже на тупых лицах охранников отражались признаки зачаточной умственной деятельности. Число присутствующих пополнилось за счет четверых свободных от дежурства надзирателей. Из черного ящика с телевизионной аппаратурой доносились беспрестанные щелчки и прорывались какие-то восклицания.
        Не обращая внимания на происходящее вокруг, Тейлор занял свое место. Игра возобновилась. Паршиво, конечно, тратить жизнь на перетаскивание дисков со штыря на штырь, но столб, петля и палка были еще паршивее. Он знал, что иного выхода у него нет. И Тейлор продолжал играть, перемещая диски. Его бледно-серые глаза все так же следили за противником.
        Ближе к вечеру Крысоглаз вдруг вскочил с места, подбежал к стене и со всей силой ударил по ней кулаком. Одновременно он выкрикнул что-то об удивительном сходстве землян с дерьмом. Разрядившись, Крысоглаз вернулся к столу и сделал очередной ход. Из черного ящика послышалось громкое верещание. Брюхоносец слегка пожурил соплеменника, хотя и заявил, что понимает его патриотические чувства. Под конец Крысоглаз совсем скис. Его лицо скорчилось в плаксивой гримасе, как у капризного ребенка, которого мамочка забыла поцеловать.
        Поздним вечером Брюхоносец остановил игру, подошел к телекамере и торжественно объявил:
        — Завтра — в семнадцатый день со времени начала игры — вас ждет ее продолжение.
        Тейлор так и не понял, почему Брюхоносец сделал особый упор на словах «семнадцатый день».
        Утром надзиратель принес завтрак позднее обычного.
        — Что-то ты сегодня не торопишься,  — заметил Тейлор, принимая от него еду.  — Меня вот-вот поведут играть.
        — Мне сказали, что раньше второй половины дня ты им не понадобишься.
        — Как так? С чем это связано?
        — Вчера ты побил рекорд,  — сообщил надзиратель, всеми силами стараясь не показывать своего восхищения.  — У нас еще никому не удавалось продержаться до семнадцатого дня.
        — Ты хочешь сказать, что в награду власти подарили мне это утро? Очень любезно с их стороны.
        — Этого я не знаю,  — сказал тюремщик.  — На моей памяти не было случая, чтобы прервали игру.
        — А ты не думаешь, что ее вообще прекратят?  — спросил Тейлор, чувствуя, как ему сдавливает шею.
        — Нет, такого они не сделают.  — Должно быть, надзиратель мысленно представил себе подобное кощунство, поскольку его передернуло от ужаса.  — Только еще нам не хватает проклятия предков! Осужденные сами должны выбирать время своей казни.
        — Почему?
        — Потому что так было всегда, от начала времен.
        Надзиратель отправился разносить завтраки другим заключенным, оставив Тейлора жевать и пережевывать смысл объяснения. «Потому что так было всегда». Неплохая причина, а для него — даже очень хорошая. В этом гомбарцы практически были схожи с землянами. Тейлору вспомнились нелепые, лишенные всякой логики земные обычаи, сохраняемые до сих пор. Опять-таки — «потому что так было всегда».
        Слова надзирателя немного успокоили его, но вскоре тревога вернулась. Свободное время не радовало, а все больше и больше настораживало. После шестнадцати дней беспрерывного перемещения дисков со штыря на штырь Тейлор продолжал заниматься этим даже во сне… Нет, что-то здесь не так. Перерыв в игре казался Тейлору предвестником зловещих событий.
        Вновь и вновь он возвращался к свербящему его подозрению, что гомбарские власти лихорадочно ищут способ прекратить игру, не нарушив своих законов. Как только они найдут такой способ (если, конечно, найдут), они тут же расправятся с пленником. Игру объявят законченной, а его поволокут к столбу, где палач постарается побыстрее и потуже затянуть у него на шее веревочный «галстук».
        Плавая в своих мрачных мыслях, Тейлор не заметил, как прошло время. Явившиеся в камеру охранники повели его в знакомое помещение. Игра возобновилась, словно и не было никакого перерыва. Однако длилась она всего полчаса. Потом из черного ящика дважды раздался какой-то сигнал, и Брюхоносец сразу же остановил игру. Тейлор вернулся в камеру, не зная, что и думать.
        Поздним вечером за ним снова пришли. Тейлор чувствовал себя совершенно измотанным. Внезапно начинающиеся и столь же внезапно кончающиеся сеансы утомляли и били по нервам куда сильнее, чем рутинная игра на протяжении целого дня. Раньше, выходя из камеры, он был уверен, что идет играть с Крысоглазом в абракадабру. Теперь выход из камеры вполне мог оказаться последними шагами в его жизни.
        В помещении Тейлору сразу бросились в глаза произошедшие перемены. Игровая доска с ее штырями и дисками по-прежнему находилась в центре стола, однако Крысоглаза за столом не было. Не было и вооруженных охранников. За столом сидели Брюхоносец, Паламин и еще один коротконогий, крепко сбитый гомбарец. Лицо последнего не вязалось с его внешностью. Этот гомбарец показался Тейлору несколько не от мира сего.
        Брюхоносец был хмур и озабочен, словно ему продали пакет акций несуществующего нефтяного месторождения. Паламин выглядел не лучше. Он пофыркивал, как беспокойная лошадь. Третий был и здесь и не здесь. Казалось, он одновременно созерцает нечто, находящееся на другом краю галактики.
        — Садись,  — отрывисто приказал Паламин.
        Тейлор сел.
        — Давай, Марникот, скажи ему.
        Коротышка прервал созерцание, спешно вернулся с небес на Гомбар и педантичным голосом обратился к Тейлору:
        — Я редко смотрю телевидение. Оно годится лишь для толпы, которая не знает, куда девать время.
        — Ближе к делу,  — потребовал Паламин.
        — Но услышав, что ты вот-вот побьешь давнишний рекорд, я вчера вечером смотрел вашу игру,  — невозмутимо продолжал Марникот.
        Он слегка махнул рукой, словно желая показать, что способен сразу проникнуть в суть любого явления.
        — Я тут же понял: количество ходов, минимально необходимых для окончания этой игры, выражается числом два в степени шестьдесят четыре минус один.
        Марникот вновь скрылся в неведомых далях, но быстро вернулся и приглушенно добавил:
        — Это огромное число.
        — Огромное!  — повторил Паламин и фыркнул так, что закачались штыри на доске.
        — А теперь предположим,  — продолжал Марникот,  — что вы оба станете перемещать диски с максимально возможной скоростью и будете делать это круглосуточно, не прерываясь на еду и сон… Сколько, по-твоему, понадобится времени, чтобы закончить игру?
        — Почти шесть миллиардов земных веков,  — ответил Тейлор таким тоном, будто речь шла о будущей неделе.
        — Мне неизвестны ваши меры времени. Зато я знаю, что не только ты, но и тысяча поколений твоих последователей не увидят конца этой игры. Верно?
        — Верно,  — согласился Тейлор.
        — Однако ты утверждаешь, что предложил играть в известную на Земле игру.
        — Утверждаю.
        Марникот беспомощно развел руками, всем своим видом показывая, что больше ему нечего сказать.
        Инициатива перешла к зловеще нахмурившемуся Паламину.
        — Игра только тогда считается игрой, если в нее действительно играют. Рискнешь ли ты утверждать, что на Земле играют в эту так называемую игру?
        — Рискну.
        — И кто в нее играет?
        — Жрецы одного из храмов в Бенаресе.[2 - Бенарес (современное название Варанаси)  — город с более чем миллионным населением, раскинувшийся на берегу Ганга (штат Уттар-Прадеш). Один из древнейших городов мира, почитаемый как святыня. Известен своими многочисленными храмами.  — Прим. перев.]
        — И как давно они играют?  — спросил Паламин.
        — Около двух тысяч лет.
        — Поколение за поколением?
        — Именно так.
        — Это что же, каждый игрок играет до конца жизни без всякой надежды увидеть результат?
        — Да.
        — Тогда зачем они играют?  — запыхтел Паламин.
        — Игра является частью их религиозных верований. Они верят, что когда последний диск займет свое место наверху пирамиды, Вселенная перестанет существовать.
        — Они что, сумасшедшие?
        — Они не безумнее гомбарцев, которые играют в свой ализик примерно столько же времени и ради пустяковых целей.
        — Наш ализик состоит из отдельных партий, а не из одной нескончаемой игры. Подобное действие, которому конца не видно, даже при самом смелом воображении нельзя назвать игрой.
        — Абракадабра не является нескончаемой. Она имеет вполне очевидный конец. Что ты скажешь?  — обратился Тейлор к Марникоту, считавшемуся у гомбарцев непререкаемым авторитетом.
        — Да, эта игра имеет конец, хотя он и бесконечно удален от нас,  — провозгласил Марникот, не смея отрицать очевидный факт.
        — Ага!  — визгливо воскликнул Паламин.  — Думаешь, ты очень умен?
        — До сих пор не жаловался,  — ответил Тейлор, хотя его одолевали сомнения по поводу своих умственных способностей.
        — Но мы умнее,  — ринулся в атаку Паламин.  — Ты приготовил нам свою западню, не думая, что попадешь в нашу. Твоя игра имеет конец, и Марникот это подтверждает. Значит, она будет продолжаться до своего естественного конца. Ты будешь играть дальше: дни, недели, месяцы, годы, пока не умрешь от старости и хронического отчаяния. Ты начнешь сходить с ума от одного вида этих дисков и станешь умолять нас о смерти. Но не жди от нас такого милосердия. Ты выбрал эту игру и будешь играть в нее до конца.
        Паламин торжествующе махнул рукой.
        — Увести его!  — громко крикнул он, чтобы услышали охранники.
        Тейлор вернулся к себе камеру.
        Надзиратель, принесший ему ужин, сказал:
        — Я узнал, что с завтрашнего утра игра полностью возобновляется. Не понимаю, зачем сегодня понадобилось ее прерывать.
        — Ваши власти решали мою судьбу,  — объяснил ему Тейлор.  — И решили, что я достоин наказания худшего, чем смерть.
        Надзиратель хлопал глазами.
        — Мне сказали, что я плохо себя веду,  — еще более запутал беднягу Тейлор.


        Крысоглазу явно велели сменить тактику, поскольку теперь он пытался отгородиться от монотонности игры, относясь к ней философски. Он играл ровно, но без интереса. И все равно длинные дни, заполненные повторяющимися движениями, подтачивали стены его выдержки, и однажды Крысоглаз сорвался.
        Это случилось на пятьдесят второй день игры, где-то сразу после полудня. Крысоглаз увидел, что большинство перемещенных дисков ему придется, один за другим, вернуть на левый штырь. Тогда он нагнулся и молча снял свои тяжелые, грохочущие башмаки. Затем Крысоглаз босиком четырежды обежал вокруг помещения, издавая странные звуки, похожие на овечье блеяние. Брюхоносец едва не свернул шею, следя за ним. Подоспевшие охранники увели Крысоглаза, не перестававшего блеять. Прихватить башмаки они позабыли.
        Тейлор оставался за столом. Он продолжал разглядывать ситуацию на доске, стремясь подавить нараставшее беспокойство. Что теперь? Если Крысоглаз угодил в психушку, гомбарцы могут объявить его проигравшим. Дальше понятно: игра в абракадабру сменится игрой «вздох — и сдох», и ходы будет делать один палач. Но можно истолковать случившееся и по-иному: незаконченная игра остается незаконченной даже в том случае, если один из игроков ныне пребывает в сумасшедшем доме и поливает себе голову сахарным сиропом.
        Если гомбарские власти изберут первую точку зрения, его единственной защитой будет настаивать на второй. Ему придется собрать в кулак все свои силы и упрямо твердить: раз он не выиграл и не проиграл, игра не может считаться оконченной. Только хватит ли у него сил протестовать, когда его поволокут по полу? Главное, на что надеялся Тейлор,  — это нежелание гомбарцев нарушать свой древний обычай. Властям придется задуматься, как они будут выглядеть в глазах миллионов телезрителей, если посягнут на священный предрассудок. Что ни говори, а в некоторых случаях «ящик для идиотов» — весьма полезная штука.
        Тейлор напрасно беспокоился. Раз гомбарцы решили устроить ему ад при жизни, они позаботились о замене Крысоглаза. Более того, они подобрали не одного, а целую группу игроков из заключенных, осужденных за мелкие преступления. Тем это обещало хоть какое-то разнообразие, а Тейлору — партнеров. Вскоре один из новой плеяды уже сидел напротив него.
        У новичка были бегающие, вороватые глаза, вытянутое лицо и обвислый двойной подбородок. Он чем-то напоминал исключительно тупого пса, а весь его лексикон состоял из трех гомбарских жаргонных слов, непонятных Тейлору. Должно быть, ему целый месяц вдалбливали в голову правила игры. Как ни странно, правила он усвоил. Игра возобновилась.
        Обалдуй (Тейлор и ему придумал имя) продержался неделю. Он играл медленно и боязливо, словно опасался, что его накажут за ошибку. Его раздражали щелчки, через равные промежутки времени доносившиеся из телевизионного шкафа. Тейлор догадался: игра стала менее захватывающей, и телезрителям показывали только фрагменты состязания.
        Неизвестно почему, но Обалдую было невыносимо, что его физиономию видят по всей планете. К концу седьмого дня он решил, что с него хватит. Без всякого предупреждения он выскочил из-за стола, подбежал к черному шкафу и несколько раз быстро взмахнул руками. Тейлору его жесты не сказали ничего, зато Брюхоносец едва не упал со стула. Охранники подхватили Обалдуя под руки и выволокли в коридор.


        Очередным противником Тейлора стал свирепый тип с квадратной челюстью. Он плюхнулся на стул, кольнул землянина таким же свирепым взглядом и пошевелил волосатыми ушами. Тейлор, всегда гордившийся тем, что он умеет шевелить ушами, не остался в долгу и продемонстрировал свое умение. После этого гомбарец побагровел и, похоже, был готов вцепиться ему в шею.
        — Этот паршивый землянин бросается в меня грязью!  — зарычал он, обращаясь к Брюхоносцу.  — Я что, должен терпеть?
        — Прекрати бросаться грязью,  — велел Тейлору Брюхоносец.
        — Я всего лишь пошевелил ушами,  — возразил Тейлор.
        — Это равнозначно бросанию грязью,  — загадочно проговорил Брюхоносец.  — Перестань оскорблять противника. А ты,  — сказал он гомбарцу,  — внимательно следи за игрой.
        Игра продолжалась. Диски покидали штыри и возвращались снова. Проходили дни и недели. Тейлор привык к частой смене противников. На двухсотый день он лишился общества Брюхо-носца. Тот вдруг стал крушить свой стул, намереваясь сложить на полу костер из обломков. Его увели. В тот же день появился новый судья. Он был еще толще прежнего, и Тейлор, не задумываясь, назвал его Брюхоносец-два.
        Тейлор и сам не знал, что помогает ему день за днем невозмутимо перемещать диски. Противники не выдерживали и ломались, а он продолжал играть. Умом он понимал, что его ставка слишком высока и он не имеет права сломаться. Но бывали ночи, когда он просыпался от жуткого сна. Он погружался в черные глубины гомбарского моря с огромным, точно жернов, диском на шее. Тейлор потерял счет дням. У него появилась дрожь в руках. Мало кошмарных снов — несколько раз по ночам его будили крики и шум, доносившиеся из тюремного коридора. В очередной раз он не выдержал, позвал надзирателя и спросил, что там происходит.
        — Да это Яско упирался. Не хотел идти. Пришлось его немного вразумить.
        — Его игра закончилась?
        — Да. Представляешь, этот дурак выставил пять якорей против пяти звезд, а когда увидел, что натворил, набросился на партнера и попытался его убить.
        Надзиратель неодобрительно покачал головой.
        — Ну, спрашивается, кому он сделал хуже? Только себе. Теперь будет стоять у столба весь в синяках и царапинах. А если он разозлил охранников, те нарочно попросят палача, чтобы крутил палку помедленнее.
        — Б-рр!  — вырвалось у Тейлора, представившего себе картину медленного удушения.  — Странно, почему никто из осужденных не выбрал мою игру? Сейчас, наверное, уже все ее знают.
        — Это запрещено,  — ответил надзиратель.  — Власти издали новый закон. Теперь можно выбирать лишь известные гомбарские игры.
        Тюремщик ушел. Тейлор вытянулся на скамье в надежде, что сумеет заснуть и проспать остаток ночи. Интересно, какой сейчас день и месяц по земному календарю? Сколько времени он уже сидит в этой клетке? И сколько еще сидеть? Неужели до конца жизни? Когда, на какой день самообладание изменит ему и он свихнется? И что станут делать гомбарцы, если он сойдет с катушек и не сможет играть?
        Прежде чем заснуть, Тейлор часто прокручивал в мозгу самые фантастические планы побега. Все они оставались плодами его воображения и не имели ничего общего с действительностью. Допустим, невзирая на все решетки, бронированные двери, замки, запоры, засовы и вооруженную охрану, он все же сумел бы выбраться из тюрьмы. Шанс — один из десяти тысяч. Хорошо, предположим, судьба улыбнулась бы ему. Но что дальше? Куда скроешься? Он оказался бы не в лучшем положении, чем кенгуру на нью-йоркских улицах. Вот если бы он хотя бы отдаленно напоминал гомбарца. Но он уже определил уровень сходства между землянами и гомбарцами. Тейлору не оставалось ничего иного, как продолжать играть, покупая себе дни жизни.
        И он продолжал. Ежедневно, с утра до позднего вечера, с перерывами на еду и сон. К трехсотому дню игры Тейлор чувствовал себя тряпкой, порядком изъеденной молью. К четырехсотому дню он был почти уверен, что играет уже пять лет подряд и обречен играть вечно. Четыреста двадцатый день для него ничем не отличался от остальных. Тейлор провел этот день как обычно, даже не догадываясь, что сегодня играл в последний раз.


        Утром четыреста двадцать первого дня охранники не пришли за ним. Тейлор провел в напряженном ожидании два долгих часа. Никого. Может, гомбарцы решили доконать его и изменили тактику? Решили измотать его непредсказуемостью своих действий? Чем не психологическая пытка? И действует не хуже древней земной пытки каплями воды. Заслышав в коридоре шаги надзирателя, Тейлор подбежал к решетке двери и спросил, почему за ним не приходят. Надзиратель ничего не знал и был озадачен не меньше самого Тейлора.
        К полудню ему принесли еду. Тейлор едва успел проглотить последний кусок, как в камеру явились охранники во главе с офицером. Охранники молча сняли с Тейлора все кандалы и цепи. Тейлор вспоминал почти забытую свободу движений. Он вращал руками и ногами и с наслаждением потягивался. Потом он забросал гомбарцев вопросами. Офицер молчал, а громилы в форме так же молча выволокли Тейлора из камеры и повели по коридору. Вот и знакомая дверь помещения, где он играл. Но охранники не остановились возле нее, а подтолкнули его, чтобы шел дальше.
        Наконец, пройдя массивную и напичканную замками дверь, они очутились в тюремном дворе. Там посередине стояли шесть коротких стальных столбов. В верхней части каждого столба виднелось отверстие, а у основания лежали грубые подстилки под колени. Охранники равнодушно направились в сторону столбов. Тейлор похолодел. Внутри у него все сжалось. Миновав столбы, его подвели к воротам. Желудок Тейлора благодарно заурчал.
        За воротами тюрьмы стоял военный транспорт. Землянина втолкнули внутрь и повезли к космопорту, находившемуся на окраине города. Там ему велели выйти. Пройдя через контрольно-пропускной пункт, Тейлор и гомбарцы вышли на залитое бетоном поле космопорта.
        Впереди, в полумиле отсюда, Тейлор увидел земной корабль, опиравшийся на стабилизаторы. По своим очертаниям и размерам корабль этот не мог быть ни боевым звездолетом, ни разведывательным судном. Вдоволь насмотревшись на этот кусочек родного мира, Тейлор вспомнил, что так выглядит спасательная шлюпка боевого звездолета. Ему захотелось неистово плясать и выкрикивать разные глупости, а потом со всех ног броситься к своим. Но охранники тут же окружили его плотным кольцом, не позволяя сделать ни шагу.
        Ожидание растянулось на четыре долгих, изнурительных часа. Наконец из облаков вынырнула еще одна спасательная шлюпка землян и опустилась рядом с первой. Из открывшегося люка почему-то стали выпрыгивать гомбарцы. Тейлор хотел было спросить, что все это значит, но охранники толкнули его вперед.
        Обмен пленными произошел где-то на полпути. Навстречу Тейлору двигалась цепь угрюмых гомбарцев. В основном это были шишки из высшего офицерства. Тейлор глядел на их сердитые физиономии; ни дать ни взять свора полковников, которым только что объявили о переводе из столицы в захолустье. Среди военных он заприметил одного штатского и узнал в нем Боркора. Когда они поравнялись, Тейлор выразительно шевельнул ушами.
        Чьи-то руки с готовностью подхватили его и помогли забраться в переходной шлюз. Тейлор оказался в кабине спасательной шлюпки, набиравшей высоту. Молодой, энергичный лейтенант объяснял ему, как все происходило, однако Тейлор слышал лишь половину.
        — …Опустились, захватили в плен двадцать гомбарцев и повезли проветриться в космосе. Там устроили им перекрестный допрос, насколько это позволяло общение знаками… немного удивило, что вы до сих пор живы… освободили одного с предложением обменять остальных на вас. Девятнадцать гомбарских придурков за одного землянина. По-моему, неплохая сделка?
        — Да,  — рассеянно отозвался Тейлор, разглядывая стены и впитывая глазами каждую мелочь.
        — Вскоре мы доставим вас на борт «Громовержца»… «Мак-лин» не мог сюда лететь; он получил повреждение вблизи Лебедя… отправились сразу же, как поймали сигнал…
        Лейтенант с восторгом и восхищением глядел на Тейлора.
        — Еще несколько часов, и вы отправитесь домой… Я же совсем забыл. Вы, наверное, проголодались.
        — Ничуть. Что-что, а голодом меня там не морили.
        — Хотите чего-нибудь выпить?
        — Спасибо, я не пью.
        Лейтенант изо всех сил стремился быть гостеприимным.
        — А не желаете ли сыграть в шашки, чтобы скоротать время?  — предложил он.
        Тейлор вдруг почувствовал, что ему трудно дышать, и оттянул пальцем воротник рубашки.
        — Извините, лейтенант, я не умею играть в шашки и не хочу учиться. Сказать по правде, у меня отвращение к настольным играм.
        — Ничего, потом вы измените свое отношение к ним,
        — Если это произойдет, я повешусь. Честное слово,  — ответил Тейлор.



        Кнопка устрашения

        — Закон судьбы гласит: никто не может пребывать в состоянии хронического невезения,  — задумчиво изрек Лагаста.
        Он обладал внешностью типичного антареанца:[3 - Вероятно, автор поселил своих героев на планете (или планетах), вращающейся вокруг звезды Антарес — ярчайшей звезды зодиакального созвездия Скорпиона. В переводе с греческого ее название означает «соперник Марса», поскольку звезда имеет красноватый цвет. Антарес в 300 раз больше нашего Солнца и удален от нас на 230 световых лет.  — Прим. перев.] рыхловатый, с лоснящейся кожей, точно она была смазана густым слоем масла. Таким же ленивым и маслянистым был и его голос.
        — Рано или поздно, но в нашей жизни обязательно должен наступить момент, когда в груде дерьма блеснет драгоценный камень.
        — Говори за себя,  — буркнул Казниц, которого ничуть не вдохновил нарисованный Лагастой образ.
        — Могут сказать больше: этот момент уже наступил. Давай порадуемся.
        — Вот я и радуюсь,  — с прежним равнодушием ответил Казниц.
        — Оглянись вокруг,  — предложил Лагаста. Он сорвал травинку и стал ее жевать, не опасаясь проглотить чужеродные бактерии.  — Мы нашли девственную планету, идеально подходящую для нашей жизни. Правда, ученые головы утверждают, что во Вселенной таких планет не меньше сотни миллионов, однако поисковым экспедициям они почему-то попадаются крайне редко. Сам знаешь, как велик и обширен космос.
        Лагаста дожевал травинку, сорвал новую и продолжал:
        — Но нам повезло. Эта планета будет принадлежать нашей расе. Мы — первооткрыватели, герои, труд которых должен быть достойно вознагражден. Вспомни, что мы видели, кружа над планетой? Ничего, кроме нетронутой природы! Ни города, ни селения, никаких дорог, мостов и возделанных полей. Я же говорю: девственная планета!
        — Не забывай, пока мы облетели лишь освещенную часть планеты,  — возразил Казниц.  — Необходимо произвести более тщательную проверку и обследовать обе стороны.
        Из корабля к ним спустился Хаварр.
        — Я приказал экипажу сделать новую серию разведывательных полетов. Они вылетят немедленно, как только пообедают.
        — Прекрасно!  — заулыбался Лагаста.  — Это должно успокоить нашего Казница. А то он до сих пор отказывается верить, что на планете отсутствует разумная жизнь.
        — Я могу верить или не верить во что угодно,  — парировал Казниц.  — Но мне, да и вам, думаю, тоже нужны факты.
        — Вскоре у нас будут факты,  — пообещал Хаварр.  — Однако я и без них совершенно спокоен. По всем признакам эта планета не имеет разумной жизни.
        — Нельзя строить умозаключения на основе одного облета, каким бы длительным и тщательным он ни был,  — не сдавался Казниц.  — Отсутствие крупных городов и поселений еще не означает, что на планете вообще нет разумных обитателей. Их могут быть единицы, но и этого будет достаточно.
        — Ты имеешь в виду землян?  — спросил Хаварр, подергивая своими лошадиными ушами.
        — Да.
        — Земляне стали его навязчивой идеей с тех самых пор, как Плакстед обнаружил их поселение на В-417, — усмехнулся Лагаста.
        — Ты напрасно ухмыляешься! Плакстед очень долго летел к той планете. Я вполне понимаю его досаду. Но земляне высадились там первыми. Мы узнали, что они тоже занимаются аналогичными поисками, отправляют свои экспедиции и спешно захватывают ничейные планеты. Как вы помните, нас предупредили, чтобы мы ни при каких обстоятельствах не вступали с ними в конфликты. Существует право первооткрывателей, и нам было строжайше приказано его уважать. У землян, кстати, есть даже изречение: «Кто первым сел, тот первым съел».
        — Это не лишено смысла,  — поддержал сказанное Хаварр.  — Невзирая на годы наших случайных контактов с землянами, мы по-настоящему не знаем друг друга. Каждая сторона сообщает другой лишь минимум необходимой информации. Они не знают, каковы результаты наших поисков, а мы — что удалось найти им. И это неизбежно. Завоевание космоса — дело нелегкое, и никакая разумная раса не станет раскрывать другим расам все стороны своей жизни. Зачем же себя ослаблять? Точно так же разумная раса не станет затевать войну с потенциальным противником, не зная его сил и возможностей. Как, по-твоему, мы должны поступить с землянами? Оторвать им головы?
        — Нет, конечно,  — ответил Казниц.  — Но я был бы куда счастливее, если б знал наверняка, что на противоположной стороне планеты мы не наткнемся на внушительный поисковый отряд землян. До этого времени я поостерегусь называть планету нашей.
        — Неизлечимый пессимист,  — вздохнул Лагаста.
        — Тому, кто не тешит себя надеждами, не приходится разочаровываться,  — ответил ему Казниц.
        — Это не образ жизни, а образ медленного умирания,  — воскликнул Лагаста.  — Извращенное удовольствие от негативных результатов.
        — Не вижу ничего негативного в признании факта, что кто-то должен первым ступить на эту планету.
        — Вот здесь ты совершенно прав. И на сей раз первыми оказались мы. Мне не терпится увидеть угрюмые физиономии землян, которые прилетят сюда завтра, через месяц или через год и обнаружат, что мы уже здесь. А твое мнение, Хаварр?
        — Не думаю, что эта тема вообще заслуживает спора,  — дипломатично ответил Хаварр, не желая принимать ничью сторону,  — Разведывательные полеты так и так скоро внесут сюда необходимую ясность,  — Хаварр поднялся и побрел в сторону корабля.  — Пойду потороплю экипаж.
        Лагаста проводил его хмурым взглядом.
        — Ну и окружение у меня! У одного нет собственного мнения, другой упивается пораженческими мыслями.
        — А ты радостно виляешь хвостом перед дверью, которая неизвестно когда откроется,  — парировал Казниц.
        Не обращая внимания на его слова, Лагаста сорвал новую травинку и принялся ее жевать. Оба сидели молча, пока в воздух не поднялся первый самолет-разведчик. Раздался обычный стартовый грохот, перешедший затем в пронзительный визг реактивных двигателей. Вскоре в небо взмыл второй самолет, а затем — через равные промежутки — и остальные восемь.
        — Напрасная трата времени, топлива и такое же напрасное испытание терпения,  — заявил Лагаста.  — Кого они найдут, если мы — первооткрыватели?
        Казниц не стал ловиться на его наживку. Он глядел вдаль, где за ломаной линией горизонта медленно опускалось красное солнце.
        — Очень скоро на другой стороне планеты наступит день. Наши самолеты вернутся только на рассвете. Ты как хочешь, а я сейчас пойду и с удовольствием залягу спать. Давно пора хорошенько выспаться.
        — Удивительно, что при всех твоих треволнениях ты еще способен в чем-то находить удовольствие,  — язвительно заметил ему Лагаста.
        — Фаталисты, кстати, всегда спят спокойно. Я не буду торчать здесь всю ночь, жевать траву и разрываться между желанием подтвердить свою правоту и страхом оказаться неправым.
        Произнеся эти слова, Казниц двинулся к кораблю, чувствуя у себя за спиной хмурый взгляд Лагасты. Переутомление последних дней действовало лучше любого снотворного, и Казниц быстро захрапел. Вскоре после наступления темноты его разбудил включившийся радиомаяк. В каюте послышалось слабое, но вполне различимое бип-бип-бииби-бип. Через несколько часов его снова разбудили: это Хаварр заваливался спать. Потом явился и оптимист Лагаста.
        К рассвету все трое так крепко спали, что даже не услышали десятикратно повторившегося рева вернувшихся самолетов. Они лишь храпели и сопели, когда внутри корабля появились девять пилотов. Всем своим видом они показывали, что напрасно проболтались в воздухе. Десятый не сразу выбрался из кабины своего самолета, а когда вышел, все увидели, что он изрядно рассержен. Он шел, резко дергая ушами. Ботинки пилота яростно подминали под себя траву.
        Один из девяти, увидев товарища, попробовал пошутить:
        — Что, Яксид, падаль оказалась невкусной?
        — Земляне!  — зло сплюнул Яксид.  — Эти дерьможранцы уже здесь!
        Слово это было очень вульгарным и вообще-то несвойственным для лексикона Яксида.


        — А теперь рассказывай все по порядку,  — потребовал Лагаста, оптимизм которого сменился нескрываемым раздражением.
        — Он видел землян. Тебе этого мало?  — спросил Казниц.
        — А ты не вмешивайся?  — рявкнул на него Лагаста.  — Сядь задом на колючку, если нечем заняться.
        Он повернулся к Яксиду и повторил:
        — Подробно расскажи обо всем, что ты видел.
        — Пролетая над одной долиной, я заметил строение. Тогда я снизился и несколько раз облетел его. Это был домик, совсем небольшой, квадратный. Его выстроили из местного камня, скрепив куски цементом. Из домика вышел землянин. Скорее всего, он услышал звук моего самолета. Он стоял и смотрел, как я кружу, а когда я пролетел над ним, он помахал мне рукой.
        — И ты, разумеется, не удержался и тоже ему помахал,  — самым издевательским тоном, на какой только был способен, произнес Лагаста.
        — Я скорчил ему рожу,  — зло ответил Яксид.  — Правда, едва ли он меня видел. Самолет летел очень быстро.
        — В той долине только один дом?
        — Да.
        — Ты назвал его домиком. Он что, действительно маленький?
        — Да.
        — А поточнее?
        — Я не знаю, как точнее. Говорю вам: небольшая каменная хижина.
        — И изнутри вышел только один землянин?
        — Я же говорил, что один. Если внутри были другие, они не захотели показываться.
        — Если ты называешь домик хижиной, их там может быть раз, два и обчелся,  — предположил Лагаста.
        — Вы правы. Самое большее — шестеро.
        — Ты заметил поблизости корабль или самолет?
        — Нет, ничего подобного. Только этот домишко и больше ничего,  — сказал Яксид.
        — И каковы были твои дальнейшие действия?
        — Я подумал, что одинокий домишко может являться форпостом землян, а где-то поблизости должно находиться их поселение. Я повел тщательное наблюдение, постоянно увеличивая круги облета. Наконец обследуемая территория достигла двадцати горизонтов. Но я больше ничего не обнаружил.
        — Ты в этом уверен?
        — Полностью. Я шел на малой высоте и смог бы засечь любое поселение землян, как бы они его ни маскировали. Повторяю, больше мне ничего не попалось.
        Лагаста молча и с явным недоверием смотрел на Яксида.
        — Тут что-то не так. Не может гарнизон землян уместиться в каком-то жалком домишке.
        — Вот и я так подумал,  — согласился Яксид.
        — А если он не может уместиться в одном домишке, то должен находиться где-то в другом месте.
        — Вы правы. Однако там, где я пролетал, не было никаких признаков землян. Может, кто-то из остальных пилотов пролетал над поселением землян, но просто не заметил.
        — Это возможно лишь в двух случаях: либо пилот абсолютно слеп, либо он заснул за штурвалом. Оба случая, как понимаешь, полностью исключаются.
        — Ну почему же полностью?  — вмешался Казниц.  — Мы сели на планету под вечер, и у пилотов не было времени выспаться. В таком состоянии трудно всесторонне контролировать свои действия.
        — Мы должны были, не мешкая, провести проверку,  — защищаясь, сказал Лагаста.
        — Это для меня новость.
        — Ты о чем?
        — По-моему, не так давно ты убеждал меня, что проверка — это напрасная трата времени, топлива и напрасное испытание терпения.
        — Не, приписывай мне то, чего я не говорил,  — взвился Лагаста.
        — Какой теперь смысл выяснять, кто что говорил или не говорил?  — вклинился в их перепалку Хаварр,  — Мы имеем дело с конкретной ситуацией. Мы сели на эту планету, намереваясь объявить ее своей. Яксид обнаружил землян. Следовательно, земляне оказались здесь раньше нас. Весь вопрос — что нам теперь делать.
        — Нет неразрешимых сложностей,  — сказал Казниц, прежде чем Лагаста успел раскрыть рот.  — Нам дали настолько простые и ясные приказы, что их понял бы и круглый дурак. Если мы садимся куда-то первыми, мы объявляем планету своей, обосновываемся на ней, и если вслед за нами там появляются земляне, им остается лишь целовать собственные зады. Но если мы прилетаем и видим, что земляне оказались первыми, нам приказано без всякого шума убираться с такой планеты и лететь искать другую.
        — И где же находится эта другая планета?  — вкрадчиво спросил Лагаста.  — И сколько времени мы потратим на ее поиски? Необитаемые планеты не висят в космосе гроздьями, будто спелые плоды. Разве не так?
        — Успокойся, так. Но что ты предлагаешь взамен немедленного старта с планеты?
        — Думаю, нам стоит получше поискать гарнизон землян и оценить его силу.
        — Это было бы допустимо, находись мы с землянами в состоянии войны или имей разрешение начать боевые действия,  — сказал Казниц.  — Но такого нам никто не разрешал и не разрешит. Нам строжайше предписано избегать столкновений.
        — Я придерживаюсь такого же мнения,  — вмешался Хаварр,  — И потом, прежде чем начинать войну, надо знать, каковы силы противника.
        — Но нам не давали инструкций, запрещающих сбор полезной информации,  — стоял на своем Лагаста.
        — Ты же знаешь, нам бесполезно накапливать сведения военного характера. Пока мы вернемся домой, пройдет не один год, и все они безнадежно устареют.
        — Значит, по-твоему, мы должны отказаться от этой планеты? Забыть, сколько времени ухлопали на поиски, сколько сил? И все потому, что увидели какого-то жалкого землянина и его поганую хижину?
        — Ты ведь прекрасно знаешь, он здесь не один.
        — Не знаю. Я знаю лишь то, что мне рассказали. Яксид обнаружил один дом и одного землянина. Ни он, ни остальные ребята больше нигде не видели следов землян. Необходимо провести новую серию тщательных поисков и уже по их результатам делать выводы.
        — Почему?
        — Возможно, кроме него, здесь никого нет.
        — Возможно, но очень маловероятно,  — скептически поморщился Казниц.  — Не могу поверить, чтобы земляне на каждой найденной ими планете оставляли только по одному человеку.
        — Может, все было совсем не так. Представьте, что он попал сюда случайно. Допустим, на его корабле что-то произошло, и ему единственному удалось на спасательной шлюпке добраться до этой планеты. Аварийная посадка — это вам не целенаправленный поиск. Мы легко смогли бы бесследно стереть с лица планеты и землянина, и его убогое жилище. Попробуй, докажи, что они здесь когда-то были. И наши действия отнюдь не назовешь столкновением. Один землянин против экипажа в шестьсот антареанцев?
        — Теоретически это возможно, но…
        — Если мы предпримем новую серию облетов и все-таки обнаружим других землян, мы незамедлительно уберемся с планеты и больше не будем вспоминать о ней. Но если окажется, что других землян здесь попросту нет…
        Лагаста многозначительно умолк.
        — Подумайте: один живой кусок мяса. Эго все, что преграждает нам путь к владению планетой,  — заговорщически докончил он.
        Казниц немного подумал и сказал:
        — Мне тоже не улыбается отказываться от этой планеты. Приказы приказами, но мы же не автоматы. Однако мне еще больше не улыбается, если потом вся вина падет на нас. Окажется, что мы устроили заваруху, из которой наши власти не знают, как выпутаться. Сами знаете, чем это попахивает.
        — Вина падет тогда, когда есть кому обвинять, а мертвые не говорят. Даже мертвые земляне,  — заметил Лагаста.  — Ты, мой дорогой Казниц, слишком много беспокоишься. Если тебе решительно нечем занять свои мозги, начни терзаться по поводу несовершенства собственных ног.
        Он повернулся к Хаварру.
        — Ты что-то отмалчиваешься. Разве у тебя нет своего мнения на этот счет?
        Хаварр встрепенулся:
        — Пока мы здесь, надо вести себя поосторожнее,  — сказал он.
        — А с чего ты взял, что я намерен действовать очертя голову?  — спросил Лагаста.
        — У меня об этом даже мысли не было.
        — Тогда к чему твои советы?
        — Ты спрашивал мое мнение. Я тебе его высказал. Могу повторить: я не доверяю землянам.
        — А кто доверяет?  — Лагаста махнул рукой, показывая, что тема исчерпана.  — Ладно. Сейчас дадим нашим пилотам хорошенько выспаться, а потом еще раз пошлем их на облеты. Пусть на свежую голову посмотрят и поищут. Сейчас нам важно знать наверняка: есть ли на планете другие земляне и, если есть, каковы их силы.
        — Силы — слишком широкое понятие. Нельзя ли поточнее?  — спросил Казниц.
        — Пожалуйста. Я имею в виду космические корабли, передатчики дальнего радиуса действия и прежде всего — количество землян. Если их слишком много, бесследного уничтожения не получится.
        — Действуй, как знаешь,  — сказал Казниц.
        — Знаю,  — заверил его Лагаста.


        Первый из вернувшихся пилотов вновь сообщил о полном отсутствии землян и вообще каких-либо признаков разумной жизни. Аналогичными были и доклады остальных восьми. Один из них заявил, что решил проверить слова Яксида, посчитав его рассказ о землянине обманом зрения. На обратном пути этот пилот специально изменил курс и пролетел над указанным сектором. Да, и он тоже собственными глазами увидел небольшую каменную хижину. Но вокруг не было никаких признаков жизни.
        Последним вернулся Яксид.
        — Я направился прямо туда и вновь облетел дом. И снова оттуда вышел землянин. Он помахал мне рукой.
        — Это был тот же самый землянин?  — строго спросил Лагаста.
        — Трудно сказать. Может быть, и он. Утверждать не могу. Трудно различить черты лица, когда летишь на такой высоте. К тому же для меня все земляне на одно лицо.
        — Хорошо. Что было потом?
        — Я снизился и начал систематический облет территории, увеличив ее площадь в десять раз. Я даже частично перекрыл секторы, определенные седьмому и восьмому самолетам. И нигде — никаких других домов. Я не заметил даже палатки, не говоря уже о крупном поселении.
        Лагаста несколько минут переваривал услышанное.
        — Меня настораживает странное поведение обитателя, или обитателей, этого дома. Если он там один, то ему должно было бы осточертеть ненавистное одиночество, и он бы запрыгал от радости, заметив наш самолет. Если в эту хижину напихано шесть, десять или двенадцать землян, они бы обязательно высыпали наружу, чтобы поглазеть на самолет Яксида. Но что мы имеем? В первый раз показывается только один землянин и во второй раз — тоже. Это означает, что, кроме него, там больше никого нет.
        — Я тоже так считаю,  — согласился Яксид.
        — Он и тогда, и сейчас махал тебе рукой,  — сказал Казниц.  — Как ты думаешь, он просил о помощи?
        — Нет.
        — А так ли уж это важно?  — спросил Лагаста.
        — Поставьте себя на место этого землянина. Предположим, он один уцелел после какой-то катастрофы. Устал от одиночества, отчаялся, начал дичать. Чем для него был бы самолет Яксида? Шансом на спасение. Так разве он не стал бы руками, ногами, всем телом показывать Яксиду, чтобы тот спустился и забрал его оттуда?
        — Вовсе не обязательно. Землянин сразу заметил, что самолет принадлежит не его расе, и решил не соприкасаться неведомо с кем.
        — Тогда зачем он вылез? Почему не спрятался в хижине?
        — Да потому, что он не мог спрятать от нас и хижину,  — теряя терпение, ответил Лагаста.
        — Я не согласен с твоим доводом,  — уперся Казниц.  — Когда пытаешься укрыться от потенциального врага, думаешь не о доме, а о том, как самому унести ноги.
        — Казниц, иногда ты начинаешь раздражать меня сверх всякой меры. Какие еще мысли забрели в твою неуемную голову?
        — Смотри, ты считаешь, что в этой хижине живет только один землянин. И не только в хижине. Он один на всей планете. Так?
        — Так.
        — Он мог попасть сюда одним из двух способов: либо случайно, либо намеренно. Согласен?
        — Согласен.
        — Если он не просит о помощи, его случайное появление на планете исключается. Выходит, он появился здесь намеренно. С этим ты тоже согласен?
        Лагаста уклонился от прямого ответа.
        — Мне все равно, как он здесь появился. Мне нужно точно знать другое: один он здесь или нет. И если этот гнусный землянин здесь один, ничто не заставит меня покорно убраться с планеты.
        — Я думаю, тут не все так просто. Тут обязательно кроется что-то еще,  — добавил Казниц.
        — Очень может быть. Я ведь не дурак, Казниц, и моя подозрительность к землянам ничуть не меньше твоей. Но я не желаю улепетывать, едва увидев одного из них.
        — И что же, по-твоему, нам делать?
        — У нас на борту восемь антареанцев, достаточно владеющих земной тарабарщиной. Мы должны поговорить с этим типом. Если он оказался здесь не просто так, нужно попытаться незаметно выведать у него причину.
        — А потом?
        — Возможно, мы убедимся в целесообразности прекратить его существование. Печальная необходимость. Но ты же без конца твердишь мне, Казниц, что жизнь полна печальных событий и действий. И этот землянин, если у него есть мозги, должен ожидать, что рано или поздно и в его жизни наступит черный день. Когда он и его убогое жилище исчезнут с лица планеты, пусть кто-нибудь попробует оспорить наше право первооткрывателей.
        — Не знаю почему, но мне кажется, что нам будет не так-то просто избавиться от этого землянина,  — сказал Казниц.
        — Я уже говорил: мы должны вести себя с предельной осторожностью,  — напомнил им Хаварр.  — Но я не вижу ничего опасного, если мы побеседуем с землянином. Это не вызовет возражения ни у его, ни у наших властей. Мы не получали приказов, запрещающих нам говорить с землянами.
        — Хвала звездам небесным хотя бы за малую частицу чистосердечной поддержки,  — благочестиво произнес Лагаста.  — Мы переместим корабль и опустимся вблизи его дома. Незачем грузить на борт самолеты. Пусть сопровождают нас в качестве эскорта. Так мы будем выглядеть внушительнее.
        — Мне что, приказать экипажу готовиться к перемещению?  — спросил Хаварр.
        — Да. Не будем терять время. Мы пригласим нашу потенциальную жертву на обед. Как известно, многие из его соплеменников обожают крепкие напитки. Мы попробуем его напоить, чтобы у него развязался язык. Если он выложит достаточно сведений, то, возможно, спасет себе шкуру. Если разболтает излишне много, это может стоить ему жизни. Все будет ясно при встрече. Пока не стоит загадывать.
        — Ставлю свое десятидневное жалованье на то, что вы только напрасно потеряете время,  — сказал Казниц.
        — Согласен,  — моментально ухватился за предложение Лагаста.  — С удовольствием взгляну на твою мрачную физиономию, когда твои денежки перекочуют ко мне в карман.
        Корабль кружил над хижиной землянина, выбирая место для посадки. Лагаста стоял возле иллюминатора и смотрел на каменное строение.
        — М-да, построено прочно и даже с каким-то изяществом. Допускаю, что землянин все это выстроил сам. Предположим, дверь и окна снял со спасательной шлюпки. Камни, разумеется,  — это местный материал, а то, что Яксид принял за цемент, вероятнее всего,  — просто глина.
        — Ты все еще цепляешься за версию о том, что он оказался здесь после катастрофы в космосе?  — спросил Казниц,  — Все погибли, а он один уцелел?
        — Она дает вразумительный ответ на вопрос, почему на этой планете обитает один и только один землянин,  — Лагаста повернулся к Казницу.  — У тебя есть более убедительное объяснение?
        — Да. Земляне изолировали на планете переносчика какой-нибудь заразы. Например, чумы.
        — Что-о?
        — А почему нет? Много ли мы знаем об их болезнях?
        — Казниц, ну почему в твоей голове всегда рождаются какие-нибудь жуткие образы?
        — Просто кому-то надо принимать в расчет и такое. Когда почти ничего не знаешь о другой расе, остается лишь пускаться в умозрительные рассуждения. Единственный доступный уму заменитель фактов.
        — Они не должны быть столь отталкивающими.
        — И ложно успокоительными они тоже не должны быть. Наша главная цель — не рисковать понапрасну.
        — Но послушай, если этот тип нашпигован чужеродными бактериями, против которых у нас нет иммунитета, ему ничего не стоит уложить нас всех. И никакого оружия не надо.
        — Такое вполне может быть,  — с воодушевлением согласился Казниц.
        — Вот что, Казниц, ты со своей болезненной подозрительностью завел нас в тупик. Теперь изволь сам искать выход.
        — Каким образом?
        — Я официально приказываю тебе отправиться в этот милый домик и побольше разузнать о землянине. Прежде чем допустить его на борт, ты должен убедиться в его здоровье и вменяемости.
        — Но он может отказаться идти к нам. Почувствует, что мы заманиваем его в ловушку, и не пойдет.
        — Если он откажется, мы сами его навестим. Твоя основная задача, Казниц,  — проверить, насколько с ним безопасно общаться. Я не горю желанием помереть от какой-нибудь земной болезни.
        Корабль опустился. Под хвостовыми стабилизаторами громко захрустел песок. Десять самолетов-разведчиков сделали еще один круг и тоже сели, образовав ровную цепь. Лагаста еще раз посмотрел на дом, до которого теперь было не более двухсот ярдов. Землянин стоял на пороге и глазел на их прибытие, но разглядеть его лицо мешала густая тень.
        — Счастливого пути, Казниц.
        Казниц вздохнул, обреченно пожал плечами и направился к выходному шлюзу. Сотни пар глаз следили, как он медленно спустился по трапу, добрался на хижины и остановился у порога. Казниц что-то сказал землянину, тот ответил, после чего они оба скрылись внутри. Минут через двадцать Казниц и землянин вышли и двинулись к кораблю. Лагаста встретил их в дверях шлюза.
        — Нашего гостя зовут Леонард Нэш,  — представил землянина Казниц,  — Он хочет, чтобы мы называли его просто Лен.
        — Очень рад с вами познакомиться,  — с напускной искренностью произнес Лагаста.  — Нам редко доводится встречать землян.
        Произнося эти слова, он внимательно разглядывал землянина. Невысокого роста, смуглый, плотный. Особенно Лагасту поразили глаза гостя. Беспокойные, бегающие, они как будто стремились разом увидеть все, что происходило вокруг. От этого землянина исходило что-то неуловимо странное. Что именно — Лагаста не понимал. И все-таки этот… Лен чем-то отличался от своих соплеменников.
        Лагаста решил разобраться в этом после и продолжал:
        — Знаете ли, за всю жизнь я встретил не более двадцати землян, и то видел их лишь мельком.
        — Неужели?  — удивился Лен.
        — Представьте себе,  — сказал Лагаста.
        — Плохо дело,  — резюмировал Лен и опять скользнул глазами по сторонам.  — Есть мы где будем?
        Вопрос слегка обескуражил Лагасту, но он не подал виду.
        — Прошу за мной. Я провожу вас в офицерскую кают-компанию. Для нас большая честь принимать вас у себя.
        — Приятно слышать,  — ответил Лен, идя вслед за ним.
        За столом Лагаста усадил гостя по правую руку от себя и шепнул Хаварре:
        — Твоих знаний языка землян хватит, чтобы поддерживать беседу. Садись рядом с ним. А ты,  — обратился он к Хаварру,  — садись от меня слева. Мне нужно будет переговорить с тобой.
        Офицеры экипажа расселись по местам. Лагаста представил гостю каждого их них. Лен равнодушно смотрел на их лица, ограничиваясь короткими кивками. Подали обед. К первому блюду землянин отнесся настороженно. Он поморщился и бесцеремонно отодвинул от себя тарелку. Следующее кушанье понравилось ему намного больше, и он начал усердно наполнять свою тарелку. Лен оказался беззастенчивым обжорой, которому было наплевать, как на него посмотрят другие.
        Лагаста воспользовался представившей возможностью и нагнулся к Казницу.
        — Ты уверен, что его не высадили здесь из-за какой-то опасной болезни?
        — Да.
        — Откуда ты это знаешь?
        — Он ждет, что вскоре за ним прилетят и увезут домой. У него даже записана дата возвращения, и он отмечает каждый прошедший день.
        — Ага! Так земляне знают, что он здесь?  — Лагаста удержался, чтобы не нахмуриться.
        — Конечно. Они же сами приволокли его сюда.
        — Одного?
        — Представь себе.
        — С какой целью?
        — Он не знает.
        Переварив слова Казница, Лагаста почти прорычал:
        — Это же бессмыслица какая-то. По-моему, землянин врет.
        — Возможно,  — коротко ответил Казниц.
        Слуги принесли бутылки. К выпивке Лен отнесся так же, как и к пище: он с явным подозрением сделал первый глоток, затем одобрительно причмокнул губами и залпом осушил бокал. Он с жадностью оглядывал каждое новое блюдо, подаваемое к столу, и внимательно следил за тарелками других — не превосходят ли их порции его собственную. Он исправно подставлял свой бокал, жадно проглатывая вино. Судя по манерам землянина, он стремился взять от дармового угощения все, что только мог. Такое поведение не понравилось Лагасте, однако не особо его удивило. Жизнь в одиночестве, возможно впроголодь. Чему ж тут удивляться? И все равно Лагасте было не по себе от этого зрелища. Он вообще не любил землян, а Лен вызывал у него чувство, близкое к отвращению.


        Когда продолжительный обед закончился и офицеры покинули кают-компанию, гость остался в обществе Лагасты, Казница и Хаварры. Все трое, рассчитывая на более содержательную беседу, распорядились подать еще вина. К этому времени Лен вполне освоился на корабле антареанцев. Он развалился в кресле, держа наполненный до краев бокал. Лицо землянина стало красным от обильных возлияний и оказанного ему внимания. Землянин явно успокоился и был настроен поболтать.
        — Когда приходится вести столь уединенную жизнь, как ваша, должно быть, приятно оказаться в обществе,  — вежливо начал Лагаста и добавил: — Даже в обществе тех, кто очень отличается от ваших соплеменников.
        — Это уж точно,  — согласился Лен.  — Бывало, такая тоска зажрет, что часами болтаешь сам с собой. Так и свихнуться можно, если перебрать.
        Он приложился к бокалу.
        — Но слава богу, у меня на стенке написано, когда все это кончится.
        — Значит, время вашего пребывания здесь ограничено?
        — Меня запихнули сюда на четыре года. Осталось всего ничего. Еще семь месяцев — и каюк. Полечу домой.
        Чувствуя, что обходные пути не дают желаемого результата, Лагаста решил действовать напрямую.
        — А как вообще вы оказались на этой планете?
        — Да дело нехитрое. Мотал я, значит, свой третий срок, ну и…
        — Простите, что вы мотали?
        — У меня уже были две отсидки в тюряге, но тут вляпался в третью. Мне светило двадцать лет, но судья попался хороший: дал только пятнадцать. Зато их пришлось бы мотать от звонка до звонка. Что такое камера, думаю, объяснять не надо.
        Лен умолк и задумчиво потягивал вино.
        — Так вот, не проторчал я в камере и недели, как меня вызывают в тюремную канцелярию. Там уже сидели двое парней, меня дожидались. Кто такие? Они не представились. Начали гнать свою телегу. Дескать, смотрим мы на вас; вы в хорошем состоянии и еще достаточно молоды. И всякая такая музыка. Спрашивают, не жалко ли мне губить лучшие годы. Я сначала подумал, может, проповедники. Будут опять охмурять: покайся да раскайся. А они вдруг спрашивают: как мне понравится четыре года уединенной жизни?
        — Очень интересно. И что же было потом?  — спросил Лагаста, ухитрявшийся понимать три четверти слов землянина.
        — Естественно, я у них спросил: не чокнутые ли они? Мне и так впаяли пятнадцать из двадцати возможных. Или они еще чего-то нарыли и хотят мне срок добавить? Они даже руками замахали. Нет, говорят, не добавить, а четыре года вместо пятнадцати. Если я соглашусь, то они меня из тюряги заберут. И еще: после четырех лет моя судимость полностью гасится, и я буду чист, как стеклышко.
        — И вы согласились?
        — Я ж не вша последняя, верить им с первого слова. Поползал и вдоль и поперек, все искал, какой же им привар меня освобождать. А привар определенно должен быть, раз закон пошел им на уступку.
        — Так что они вам сказали?
        — Сказали, что хотят прокатить меня на космическом корабле, а потом высадить на пустой планете. Они толком не знали, пустая она или нет. Как они говорили? А, предположительно пустая. Еще они сказали: все, что от меня надо,  — это торчать здесь четыре года и быть паинькой. А когда я тут свой срок отмотаю, они отвезут меня обратно на Землю, и гуляй себе свободным человеком.
        — Значит, вы — преступник?
        — Был когда-то. Теперь нет. Официально я — уважаемый человек. Точнее, скоро буду.
        — Надеюсь, вы и после возвращения намерены оставаться уважаемым человеком?  — осторожно спросил Казниц.
        — Поживем — увидим,  — засмеялся Лен.
        Лагаста посмотрел на него так, будто видел впервые.
        — Если бы изоляция от общества являлась действенной мерой для исправления преступника, это можно было бы сделать и в тюрьме. Для этого не надо было бы отправлять его на необитаемую планету, тратя громадные средства. Следовательно, ваше перевоспитание не являлось главной целью. Обязательно должна существовать некая скрытая и важная причина, заставившая этих людей поместить вас сюда.
        — А мне-то что до этого?  — равнодушно спросил Лен.  — Пока все играет в мою пользу, с какой печали я буду ломать голову?
        — Значит, вы находитесь здесь уже три с половиной земных года?
        — Ага, правильно сосчитали.
        — И за все это время никто вас не навестил?
        — Ни одна душа,  — подтвердил Лен.  — Вы первые.
        — Так как вам удается здесь жить?  — допытывался Лагаста.
        — А чего тут хитрого? Когда корабль сел, парни из экипажа сразу стали искать воду. Нашли, пробурили скважину и на этом месте построили дом. В подвал впихнули небольшой атомный двигатель — вот вам свет, отопление, водичка для душа. Ну, само собой, жратвы мне оставили, книг, игр, магнитофонных записей и прочей дребедени. Жизнь почти как на курорте.
        — И что же, они оставили вас здесь четыре года жить в свое удовольствие?
        — Вот-вот. Лопай, спи, развлекайся.  — Немного подумав, Лен добавил: — Ну и еще наблюдай.
        — А-а!  — воскликнул Лагаста, дергая своими длинными ушами.  — За кем наблюдать?
        — За тем, кто здесь появится.
        Откинувшись на спинку кресла, Лагаста с плохо скрываемым самодовольством оглядел соплеменников. Умело заданные вопросы плюс влияние выпивки — и этот ничтожный землянин выложил свой секрет. Чем больше наворочено лжи, тем больше вероятность проболтаться.
        — Трудная у вас работа,  — опасливо елейным голосом произнес Лагаста.  — Одному следить за целой планетой.
        — Как видите, я не поседел от забот,  — ухмыльнулся Лен.
        Он протянул руку с пустым бокалом, который Хаварр сразу же наполнил.
        — Если вдуматься,  — продолжал Лагаста,  — у вас здесь не такая уж беззаботная жизнь. Вы ведь не можете вести наблюдения круглосуточно, забывая о еде и сне. Даже сравнительно небольшой участок планеты, ограниченный прямой видимостью, и тот требует от вас немало сил.
        — И не говорите,  — согласился Лен.
        — Но вам-то поручено наблюдать за всей планетой. Я не представляю, как это можно сделать. У вас нет ни самолета, ни разведывательного космического корабля.
        — Вы прямо в точку попали,  — осклабился землянин.  — Я тех парней тоже спрашивал. Я им сказал: я же не этот… дальновиден какой-нибудь, чтобы сечь за всей планетой.
        — И что они вам ответили?
        — Они сказали: «Не бери в голову, парень. Если кто-то высадится хоть на северном, хоть на южном полюсе, на твоей стороне или на другой, днем или ночью — не надо их искать. Они сами тебя найдут».
        Лен криво усмехнулся. Лагасте стало откровенно тошно от этой ухмылки.
        — Вроде те парни оказались правы, а?
        Ощущение скорого торжества исчезло, и внутри Лагасты зашевелилась тревога. Он быстро взглянул на Казница и Хаварру. Вид у обоих был растерянный и ошеломленный.
        — В таком случае едва ли можно вашу работу назвать наблюдением. Вы просто сидите и ждете, пока кто-то постучит вам в дверь,  — сказал Лагаста.
        — He-а,  — уверил его порядком захмелевший Лен.  — Когда мне постучат в дверь, я должен нажать кнопку.
        — Какую кнопку?
        — На стене. Над кнопкой есть такой синий стеклянный колпак, а внутри — лампочка. Если кто появится, я должен давить на кнопку, пока лампочка не загорится. Если свет не горит, значит, я плохо давил на кнопку. Но я так впечатал эту кнопку, что лампочка сразу загорелась.
        — Я предполагаю, что вы, увидев нашу посадку, поспешили нажать кнопку?  — спросил Лагаста.
        — Я ее нажал дня два назад. Я услышал шум над крышей. Высунулся в окно, смотрю — самолет чешет. Самолет чужой и пилот тоже не наш. Ну, я сразу сделал, как они велели: нажал кнопку. Потом я вышел и помахал ему. Он чего-то сразу затрепыхался. Может, подумал, я в беду попал и прошу меня спасти?
        Оставив вопрос гостя без ответа, Лагаста задал свой:
        — А что происходит после нажатия кнопки?
        — Хоть убей, не знаю. Они мне не сказали, а я забыл спросить. У меня все равно голова не варит в технике.
        — У вас на крыше нет даже антенны,  — продолжал подталкивать землянина Лагаста.
        — А на кой она там сдалась?
        Лен посмотрел содержимое бокала на свет и одобрительно чмокнул губами.
        — Совсем другой вкус. Эта бутылка куда лучше, чем прежняя.
        — Кнопка, насколько понимаю, включает передатчик. Но для передачи сигнала нужна еще и антенна.
        — Вы, наверное, в таких вещах волокете, поэтому я вам верю.
        — Скорее всего, нажатием кнопки вы не передаете сигнал. У нее какое-то другое назначение,  — закинул новую наживку Лагаста.
        — Я же вам говорил: она зажигает лампочку внутри синего колпака.
        — А что толку от зажженной лампочки?
        — Мне очень много толку. Эта лампочка зарабатывает мне свободу. Я освобожусь, отмотав всего четыре года, а не пятнадцать, которые мне впаял судья.
        Ударив по невидимым струнам воображаемого музыкального инструмента, Лен гнусаво пропел несколько слов о серой и тесной камере. Потом он, слегка шатаясь, встал с кресла.
        — Хорошая выпивка у вас, ребята. Понюхаешь — так воняет, как лак для ногтей. Но забористая. И не сразу берет, а постепенно. Знаете, потопаю-ка я домой, пока ноги ходят. А то через час вам самим придется меня тащить.
        Антареанцы тоже встали. Лагаста сказал:
        — Возьмите бутылочку с собой. Когда мы улетим, вы поднимете тост за отсутствующих друзей.
        Лен благодарственно прижал к груди бутылку.
        — Правильно вы сказали: за друзей. Был очень рад познакомиться с вами. Даже не представляете, как мне осточертело одному. По мне, так оставайтесь здесь навсегда.
        Нетвердыми шагами Леонард Нэш последовал за Казницем в коридор, но на пороге обернулся и добавил:
        — Забыл сказать. Я спрашивал тогда у тех парней: что мне делать, если сюда прилетит другая раса и попытается смухлевать со мной? Они мне сказали: «Не волнуйся. Им в этом нет никакой выгоды».
        Землянин попытался изобразить улыбку, но количество выпитого превратило ее в гримасу.
        — Чес-слово, а те парни — настоящие пророки. Что ни удар, то в цель.
        Осторожно прижимая к груди бутылку, гость удалился. Лагаста повалился в кресло и уставился в стену. Хаварр — тоже. Никто из них не шевельнулся до самого возвращения Казница.


        — Если бы не кнопка, я бы без колебаний размозжил этому идиоту его пьяную голову,  — прошипел Лагаста.
        — Возможно, про кнопку он наврал,  — предположил Хаварр.
        — Не наврал,  — возразил Казниц.  — Он сказал правду. Я собственными глазами видел и кнопку, и синий стеклянный колпак. И атомный двигатель — тоже не выдумка. Я слышал легкое гудение откуда-то снизу.
        Казниц замолчал, будто что-то припоминая.
        — Почему нас должно удивлять отсутствие антенны? Да, для нашего передатчика она была бы нужна. А если земляне научились обходиться без антенн? Мы же не станем утверждать, что их путь научно-технического развития во всем совпадает с нашим.
        — Зато логика везде одинакова,  — отрезал Лагаста.  — Давайте логически оценим все, что мы узнали. Интеллектуальным развитием этот Лен не обременен. Он и не пытался никого из себя разыгрывать. Преступник, асоциальный, ограниченно развитый тип. С этим, думаю, вы оба согласны. Тут возникают три вопроса. Первый: почему земляне высадили на планету всего-навсего одного человека, а не гарнизон достаточной численности? Второй: почему они выбрали столь заурядную личность? И третий: зачем им понадобилось отправлять сюда преступника?
        — По первому вопросу мне нечего сказать, а вот по остальным есть кое-какие соображения,  — сказал Казниц.
        — Давай, выкладывай.
        — Они отправили сюда заурядную личность, поскольку в пустой голове этой личности нет никаких ценных и важных сведений. Ему бесполезно подстраивать интеллектуальные ловушки. Никакие «пилюли правды», никакой гипноз и даже пытки не дадут результатов. Земляне не знают, каким арсеналом средств мы располагаем, но одно они знают наверняка: никакая сила во Вселенной не сумеет извлечь из черепной коробки то, что туда не было вложено.
        — Здесь я с тобой согласен,  — сказал Лагаста.
        — Рассуждаем дальше. Почему земляне предпочли послать сюда преступника, а не просто тупицу? У того, кто торчит здесь несколько лет и день за днем еще больше тупеет от такой жизни, обязательно должен быть какой-то сильный стимул, чтобы в нужный момент не забыть нажать кнопку. Лен правильно сказал: этой кнопкой он зарабатывает себе свободу. Сильнее стимула не придумаешь.
        — Хорошо,  — согласился Лагаста, без возражений принимая доводы Казница.  — Теперь давайте поговорим о самой кнопке. Мы почти ничего о ней не знаем, кроме одного существенного момента: кнопку земляне установили не просто так. Они сделали это с какой-то целью. Чуждый нам разум тоже имеет свои цели. Ставить кнопку, просто зажигающую лампочку, было бы абсурдным. Значит, нажатие кнопки обязательно дает и другие результаты. Что ты думаешь об этом?
        Казница опередил Хаварр:
        — Подача сигнала тревоги — вот единственно возможный результат. Где и в какой форме принимают этот сигнал — уже не столь важно.
        — Я тоже так думаю,  — поддержал его Хаварр.
        — И я тоже,  — сказал Лагаста.  — Но сигнал — не только оповещение о противнике. Каков его скрытый подтекст? Сигнал подтверждает, что в момент нашего появления на планете земной наблюдатель Лен был жив и находился в здравом уме. А если мы запихнем этого Лена в какую-нибудь дыру или просто лишим жизни, то выдадим себя с головой. Земляне будут знать, что их наблюдатель исчез вскоре после нашего появления на этой планете. И в случае необходимости они докажут факт незаконного захвата планеты.
        Лагаста глотнул воздуха и раздраженно закончил:
        — Весьма вероятно, что экспедиционный корпус землян уже мчится сюда. Все зависит от того, где находится их ближайшая база.
        — Даже если они и появятся, чего нам опасаться?  — вдруг спросил Казниц,  — В чем мы перед ними провинились? Гостеприимно встретили их наблюдателя и ни единым словом не заикнулись о своих правах на планету.
        — А я очень хочу заикнуться о своих правах на планету!  — закричал Лагаста,  — Только как теперь я это сделаю?
        — Никак,  — ответил Казниц.  — Узнать о существовании кнопки и рисковать?
        — Мы можем вляпаться в крупный космический скандал с непредсказуемыми последствиями. Если бы решение зависело от меня одного, я бы знал, как поступить,  — сказал Хаварр.
        — И как же?
        — Незамедлительно убрался бы отсюда. Возможно, нам повезет, и мы найдем другую планету, где высадимся первыми. Потом мы будем только радоваться, что не задержались здесь и лишнего часа.
        — Мне ненавистно думать, что придется уступить наше открытие другим,  — заявил Лагаста.
        — А мне ненавистно думать, что придется уступить другим два открытия подряд,  — с непривычной твердостью ответил ему Хаварр.
        — Ваша взяла,  — взревел Лагаста.  — Прикажи пилотам, чтобы заводили самолеты в ангар. Экипажу подготовиться к старту.
        Хаварр ушел. Лагаста повернулся к Казницу и прошипел:
        — Будь они прокляты!
        — Кто? Экипаж?
        — Не экипаж. Земляне.
        Он несколько раз тяжело прошелся по кают-компании.
        — Дерьможранцы!  — процедил сквозь зубы Лагаста.


        Описывая над каменной хижиной плавную кривую, корабль землян шел на посадку. Он не отличался внушительными размерами военного корабля, поскольку не был таковым. Спускающийся корабль представлял собой быстроходное курьерское судно с небольшим экипажем. Опустившись легко и бесшумно, корабль открыл шлюз и выставил трап.
        Первыми вниз сбежали двое техников, которые сразу же поспешили в дом, чтобы проверить состояние атомного двигателя и электрических сетей. За ними вразвалку сошел сменщик, прибывший сюда на четыре года. Он прошаркал по траве и остановился, с любопытством озираясь вокруг. Обликом своим человек этот напоминал медведя. У него была тяжелая, отвисшая челюсть и небольшие впалые глаза. Крупные волосатые руки были щедро разукрашены татуировкой.
        Экипаж проворно выносил из грузового отсека корабля ящики и картонки и перетаскивал их в дом. Самым внушительным грузом был запас сигарет: сорок тысяч штук в специальной герметичной упаковке. Вся эта пропасть сигарет предназначалась для нового сменщика — головореза, с трудом умеющего писать простые слова. Этот верзила, осужденный за убийство, был заядлым курильщиком.
        Леонард Нэш быстро зашагал к трапу корабля. Поравнявшись со своим преемником, он язвительно улыбнулся, не произнеся ни слова. Экипаж управился с разгрузкой. Техники тоже закончили осмотр. Стоя в дверях шлюза, офицер давал верзиле последние наставления:
        — Запомни, ты должен давить на кнопку до тех пор, пока не зажжется синий свет. Постарайся держаться подальше от местных баров и увеселительных заведений с девочками, а не то здоровье подорвешь. До встречи через четыре года!
        Тяжелая дверь шлюза наглухо закрылась. Корабль резко оторвался от поверхности и взмыл в небо. Человек, оставленный наедине с целой планетой, быстро уменьшился до размеров карлика, потом точки и наконец совсем исчез из виду.
        Штурман Рис сидел в переднем отсеке и рассеянно глядел на тьму, усыпанную звездами. Дверь открылась, и в отсек вошел второй пилот Маккечни, решивший составить ему компанию. Погрузившись в пневматическое кресло, Маккечни с наслаждением вытянул свои длинные ноги.
        — Я немного потрепался с этим типом, которого мы взяли с собой. Не скажу, чтобы он был безумно счастлив. Эмоций у него — как у валуна. И мозгов не больше. Держу пари: он не знает, куда девать свою свободу. Не пройдет и года, как он опять угодит в объятия копов.
        — Не жаловался на трудности одинокой жизни?
        — Об этом вообще ни слова. Да, рассказал, что месяцев шесть или семь назад туда прилетали какие-то инопланетяне. Зазвали его на обед, щедро напоили и вообще излили на него лавину братской любви. А вскоре по непонятной причине свалили. Говорит, они очень спешили.
        — Возможно, торопились куда-нибудь, предполагая натолкнуться на необитаемую планету.
        — А может, это мы их подстегнули. Наверное, доперли-таки, что мы находим в семь раз больше необитаемых планет, чем они. Думаю, нашего парня навещали антареанцы. Они до сих пор действуют по старинке. Корабль находит планету, шлет радостное сообщение домой и сидит на этой планете, как клуша, пока не прибудет армейский контингент. Ожидание растягивается на пять, десять, а то и двадцать лет. И на все это время корабль выведен из активных поисков. Мы действуем по-иному. Скажем, обнаруживает наш корабль планету А. Высаживает там человечка, потом быстро летит к планете В, высаживает там другого человечка, а сам продолжает поиски новых планет. К тому времени, когда ему удается найти планеты С и D, на планету А уже прибывает гарнизон. Самая большая проблема — время, и решается она все тем же древним способом: не терять время понапрасну.
        — Ты прав на сто пятьдесят процентов,  — согласился Рис.  — Однако рано или поздно они должны разгадать нашу стратегию. Удивительно, что они не кокнули этого парня и не объявили планету своим открытием.
        — Они видели, как он нажимал кнопку, и потому не осмелились,  — сказал Маккечни.
        — Кнопку? Какую еще кнопку?
        — В том домишке есть кнопка. Когда ее нажимаешь, под синим стеклянным колпаком загорается лампочка.
        — Ну и что? Загорается, а дальше?
        — А дальше ничего. Просто от нажатия кнопки вспыхивает синий свет.
        Рис наморщил лоб, пытаясь уловить смысл в словах второго пилота.
        — Слушай, я что-то тебя не понимаю,  — наконец откровенно признался он.
        — Не ты один. Незваные гости тоже не поняли, потому и поспешили убраться.
        — Все равно не понимаю.
        — Смотри, для освоения космического пространства любая раса должна обладать достаточно высоким уровнем интеллекта. Согласен?
        — Да.
        — В отличие от разного рода свихнутых и повернутых разумные существа предсказуемы. Не во всем, но в главном: они всегда действуют разумным образом. Никогда, ни при каких обстоятельствах они не сделают ничего заведомо бессмысленного. А значит, кнопка и синий свет должны обязательно иметь какую-то цель, причем разумную цель.
        — Уж не хочешь ли ты сказать, что мы обвели антареанцев вокруг пальца с помощью бутафорской штучки и они на нее всерьез клюнули?
        — Нет, парень, одной штучкой тут не обойдешься. Знаешь, чем мы их обдурили? Мы подыграли их стереотипу мышления. Тому самому, что ты демонстрируешь мне сейчас.
        — Я?  — вспыхнул Рис.
        — Только не сходи с ума и не относись к этому чересчур серьезно. Такой стереотип мышления вполне естествен. Ты — штурман, человек космической профессии, живущий в эпоху освоения космоса. Поэтому ты с большим уважением относишься к физике, астронавтике и прочим наукам космической эры. Ты так благоговеешь перед точными науками, что забыл о другой, не менее важной науке.
        — Интересно, о какой же?
        — О психологии. Она ведь тоже наука,  — сказал Маккечни.



        Коллекционер

        Корабль дугой пробил золотое небо и приземлился с громом и воем, прорезав в буйной растительности угольно-черный шрам в добрую милю длиной. Финальный выхлоп его хвостовых дюз испепелил еще полмили местной флоры. Любой бульварный листок уделил бы четыре колонки столь эффектному прибытию. Однако от ближайшего репортера этот уголок космоса отделяли десятки, а то и сотни световых лет, и красочный эпизод остался незамеченным. Корабль послушно замер в конце выжженной полосы, по сторонам которой по-прежнему вздымалась сочная зелень, а низкое небо все так же безмятежно лучилось золотым светом.
        Стив Эндер сидел в пилотском кресле под прозрачным колпаком из транспекса и усиленно размышлял. У него была застарелая привычка тщательно обдумывать ситуацию. Лишние пять минут раздумий предотвратили немало разрывов легких, шоковых остановок сердца и тому подобных неприятностей. В особенности это касалось переломов костей, а Стив чрезвычайно ценил свой скелет. Не то чтобы он чересчур им гордился, полагая наилучшим из возможных, но за истекшие годы изрядно к нему привык и имел твердое намерение уберечь его от любых поломок.
        Поэтому, пока хвостовые дюзы корабля остывали с резким характерным потрескиванием, Стив сидел перед контрольной панелью, разглядывая пейзаж за прозрачным куполом, и старательно размышлял. Во время посадки он успел получить примерное представление о планете. Раз в десять больше Земли, судя по всему, однако его собственное тело не кажется ему слишком тяжелым.
        Конечно, довольно трудно судить о весе, если тебя три недели мотает от невесомости к многократным перегрузкам, но все-таки можно положиться на мускульную реакцию. Если чувствуешь себя слабым и вялым, как сатурнианский слизень, твой вес заметно выше земной нормы. А если кажешься себе всесильным суперменом, то наоборот.
        Нормальный вес свидетельствует о том, что у данной планеты примерно земная масса, невзирая на вдесятеро больший объем. Что, в свою очередь, означает отсутствие массивного металлического ядра и легкую плазму. Иными словами, здесь недостает тяжелых элементов. Нет тория. И никеля тоже нет. А следовательно, не будет никакого никель-ториевого сплава.
        Однако атомарные двигатели Кингстон-Кейна не могут работать без никель-ториевого сплава. Они потребляют его в виде ниторовой проволоки десятого калибра, которая подается непосредственно в распылители. На худой кон ей, сгодился бы и чистый плутоний, но в природе самородный плутоний не встречается.
        На подающей шпуле Кингстон-Кейнов осталось ровно три ярда и девять с четвертью дюймов нитора, Почти ничего. Назад на таком огрызке не вернешься.
        Интересная все-таки штука — логика, заключил он. Начинаешь с невинного предположения, что твои ягодицы расплющены при сидении не больше, чем обычно, и к какому же выводу приходишь в конце? Что тебе придется заделаться туземцем!
        — Черт меня побери,  — мрачно буркнул Стив и скорчил ужасную гримасу.
        Особо напрягаться ему не пришлось, поскольку природа одарила его некрасивой физиономией, а теперь еще и красноватой от космического загара. Длинное, сухое, унылое лицо, укомплектованное острыми скулами, впалыми щеками и тонким крючковатым носом. Волосы и глаза у него были темные, и благодаря перечисленным особенностям Стив Эндер ужасно походил на ястреба. Когда ему случалось бывать в гостях, хозяева заводили речь о типи и томагавках, чтобы он почувствовал себя как дома.
        Но Стив вовсе не собирался чувствовать себя как дома в чужепланетных джунглях. Разве что здесь обнаружится какая-то форма разумной жизни, достаточно глупая для того, чтобы обменять несколько сотен ярдов новенького блестящего нитора на пару старых грязных башмаков. А может быть, какая-то поисковая группа, составленная из идиотов, которая изберет именно эту планету из всей звездной пыли и грязи галактики.
        Он прикинул, что шанс на спасение у него примерно один на миллион. С таким же успехом можно плюнуть в Эмпайр Стейт
        Билдинг, рассчитывая с первого раза угодить в пятнышко размером с цент.
        Стив вздохнул, включил портативный бортовой журнал и рассеянно проглядел последние записи.


        ДЕНЬ 18-й. Пространственный катаклизм отшвырнул корабль за Ригель. Меня уносит в неисследованные регионы галактики. ДЕНЬ 24-й. Корабль по-прежнему несет в неизвестность. Не могу выбраться из вихря гравитационных искажений. Поперечник его, по моим прикидкам, никак не менее семи парсеков. Навигационный компьютер отказал. Измерительные приборы показывают чушь. Направление движения сегодня менялось семь раз.
        ДЕНЬ 29-й. Вырвался из зоны катаклизма и частично восстановил контроль над электроникой. Скорость корабля за пределами шкалы астрометра. Осторожно провожу торможение носовыми дюзами. Резерв горючего: 1400 ярдов.
        ДЕНЬ 37-й. Направляю корабль к ближайшей планетарной системе.


        Нахмурившись, он взял электростило и принялся медленно и разборчиво выводить на контактном дисплее:


        ДЕНЬ 39-й. Совершил посадку на неизвестной планете. Основные параметры и химический состав неизвестны. Стандартное наименование галактического региона и номер пространственного сектора неизвестны. Наблюдение звездного неба непосредственно перед посадкой: ни одной знакомой космической формации. Состояние корабля: рабочее. Резерв горючего: 3 и 1/4 ярда.


        Он выключил бортовой журнал, убрал на место стило и с мрачной ухмылкой пробормотал:
        — Ну что ж, теперь пора проверить помещение.


        Согласно регистратору Рэнсона, в наружной атмосфере содержалось около 20 процентов кислорода, а ее давление на уровне поверхности составляло 730 миллиметров ртутного столба. Стив воспринял эту информацию с чувством глубочайшего удовлетворения. На простой двухцветной шкале — половинка белая, половинка красная — стрелка остановилась в центре белого диапазона.
        — Можно дышать,  — заключил он, вынимая из стенного шкафчика легкий защитный комбинезон. Натянув его, он за два шага пересек тесную кабину, сдвинул металлическую панель на стене и заглянул в маленькое уютное купе с мягкой обивкой.
        — Ну-ка выходи, красотка!
        — Стив любит Лору?  — спросил капризный женский голос.
        — Еще как!  — откликнулся он с искренним чувством, сунул руки в купе и извлек оттуда огромного, аляповато окрашенного в ослепительно красное и голубое попугая макао.  — А Лора любит Стива?
        — Ха! Ха!  — хрипло крикнула птица, проворно взбираясь по его левой руке на плечо. Когти у нее были мощные, но хватка деликатная. Утвердившись на любимом месте, попугаиха искоса обозрела Стива круглым блестящим глазом и нежно потыкалась головой в его левое ухо.  — Эгей, тор-р-ропись! Вр-р-ремя не ждет!
        — Не надо,  — сказал он с укором, поднимая руку, чтобы взъерошить красные перышки на макушке Лоры,  — Мне и без тебя все об этом напоминает.
        Стив обожал Лору. Она была не просто ручным попугаем. Она была самым настоящим астронавтом и законно получала свое денежное и продуктовое довольствие. Каждый корабль-разведчик имел на борту двух членов экипажа: человека и макао. Впервые узнав об этой традиции, Стив насмешливо расхохотался, но получил весьма разумное объяснение.
        «У косморазведчиков, которые летают в полном одиночестве, очень быстро возникают тяжелые психологические проблемы,  — сказал ему профессор Хаггарти.  — Психика человека нуждается в своеобразном якоре, привязывающем его к Земле, и попугай макао превосходно исполняет эту роль. Из всей земной фауны макао наилучшим образом переносит космический полет; вес птицы невелик, она способна сама позаботиться о себе. В качестве компаньона макао превыше всех похвал: и поговорит, и развеселит, и почует опасность прежде человека. Фрукты и любую другую пищу, которой соблазнился твой попугай, можешь употреблять без всякой опаски. Эти птицы спасли множество жизней, мой мальчик! Береги свою красотку, как зеницу ока, а уж она убережет тебя».
        И они с Лорой беззаветно берегли друг друга, как землянин землянина. Это был почти классический симбиоз. До начала эры астронавигации никому не приходило в голову ничего подобного, но в старину, по слухам, практиковались сходные союзы: шахтеры и канарейки.
        Стив не позаботился включить помпу, отпирая миниатюрный воздушный шлюз: при столь малой разнице внутреннего и внешнего давления в том не было смысла. Он просто открыл оба люка разом, промедлил на пороге ровно столько, сколько понадобилось корабельному воздуху, чтобы вырваться наружу, и спокойно спрыгнул вниз. Лора слетела с его плеча, суматошно хлопая крыльями, и снова вцепилась в специальную наплечную накладку в тот самый миг, когда подошвы Стива коснулись грунта.
        Неразлучная пара обошла вокруг корабля, молча оценивая его состояние. Передние тормозные дюзы — нормально, боковые управляющие — в норме, хвостовые дюзы вспомогательной и главной тяги — порядок. Вид неприглядный, повсюду вмятины, но работать будут. Обшивка корабля вся исцарапана, однако цела.
        С трехмесячным запасом пищи и тысячей ярдов нитора этот корабль мог долететь до Земли. Но только теоретически, на сей счет у Стива не было никаких иллюзий… Как проложить курс неизвестно откуда неизвестно куда? Разве что помолясь…
        — Ну что же,  — заключил он, возвращаясь к входному люку.  — По крайней мере, у нас есть где жить, цыпленок. На Земле с нас бы содрали сотню кусков за шикарное цельнометаллическое бунгало с обтекаемыми обводами. А тут мы отхватили его бесплатно! Здесь я разобью клумбу, там повешу качели, а на заднем дворе устрою бассейн. А ты, красотка, наденешь миленький фартучек и возьмешь на себя все завтраки, обеды и ужины.
        — Мр-р-рак!  — презрительно сказала Лора.
        Стив остановился и оглядел ближайшие заросли, состоявшие из растений разной высоты, разнообразных форм и всех мыслимых оттенков зеленого цвета. Кое-где темная зелень явно ударяла в синеву. В этих растениях было что-то странное, как ему показалось, но Стив не мог с определенностью сказать, что именно. Конечно, все они выглядели совершенно чужими и незнакомыми, как и полагается в каждом новом мире, но их объединяло нечто общее, неуловимое. Какая-то неправильность, которую он был не состоянии определить.
        Зеленая травка торчала у самых его ног. Однодольная, с виду совершенно нормальная. Неподалеку произрастал темно-зеленый куст с иголками и бледно-восковыми ягодами. Рядом с ним — почти такой же, только иглы длиннее и ягоды пунцовые. Подальше — кактусоподобный уродец и нечто вроде каркаса от зонтика, пустившего бледно-салатовые ростки. Каждый представитель здешней флоры сам по себе выглядел вполне приемлемым, но все вместе они составляли мучительную головоломку.
        Пожав плечами, Стив выбросил из головы эту проблему. Что бы там ни было, есть вещи и поважней. Скажем, местоположение и чистота ближайшего источника воды.
        Примерно в миле отсюда, как он знал, находилось озерцо жидкости, которая могла быть водой. Стив заметил его при снижении и постарался посадить корабль как можно ближе. Если это не вода… Значит, не повезло, и придется поискать где-нибудь еще.
        На самый худой случай последнего куска проволоки хватит на один виток вокруг планеты. Потом корабль встанет навеки, но воду так или иначе необходимо найти. Если, конечно, он не желает закончить жизнь жалкой подделкой под мумию какого-нибудь Рамзеса.
        Подпрыгнув, Стив ухватился за верхний ободок люка и подтянулся на руках. Повозившись с минуту внутри, он появился на пороге с четырехгаллонной термоканистрой и сбросил ее вниз. Потом он пристегнул к поясу кобуру с заряженным разрывными пулями пистолетом-пулеметом, сунул в набедренный карман запасную обойму и спустил из люка лесенку.
        На сей раз она ему понадобится. Крайне неосторожно подтягиваться на семифутовую высоту с помощью одной руки, держа в другой канистру с водой весом в пятьдесят фунтов.
        Аккуратно задраив оба люка, он спустился по лесенке и поднял канистру. Озеро должно быть впереди, прямо по ходу посадки — похоже, за теми дальними деревьями. Лора покрепче ухватилась за его плечо, когда Стив отправился в путь. Канистру он нес в левой руке, а правая покоилась на рукояти пистолета. Это была самая нервная из его рук.
        Путь к озеру оказался нелегким. Местность не была чересчур пересеченной, это правда, но джунгли покрывали ее настолько густо, что Стиву постоянно приходилось переступать через одни растения, продираться через другие, обходить третьи и проползать на карачках под четвертыми.
        Проделывая все это, Стив мрачно размышлял о том, что предусмотрительный человек перед посадкой развернул бы корабль кормой к озеру. Или, по крайней мере, дал пару выхлопов из носовых дюз после нее. И прошагал бы полпути по выжженной полосе, начисто лишенной потенциально опасной флоры и фауны!
        Не успел он подумать об опасности, как узрел перед собой раскачивающиеся лианы. Косморазведчики не раз встречались с такими, что не хуже боа-констриктора обвивают и душат живые существа. Бдительные макао обычно разражаются душераздирающими воплями ярдов за пятьдесят до подобных сюрпризов природы, но Лора продолжала хранить спокойствие. Весьма утешительно, однако он на всякий случай сжал пальцы на рукояти пистолета.
        Продравшись сквозь заросли на крошечную полянку, он присел на камень отдохнуть. Странность местной фауны, не поддающаяся определению, беспокоила его все больше. Испытывая отвращение к собственной тупости, Стив хмуро уставился на канистру, стоящую у ног, и внезапно заметил неподалеку что-то блестящее.
        Это был жук, да такой огромный, какого еще не видали глаза человека. Встречаются, конечно, твари и покрупнее, но только не данного типа. Крабы, к примеру, бывают здоровенными, но при виде этого жука, деловито пересекающего поляну, любой из них приобрел бы тяжкий комплекс неполноценности.
        Стив не питал отвращения к насекомым, хотя и не приветствовал назойливую мошкару. В детстве он был счастливым обладателем трехлюймового жука-оленя, по имени Эдгар, и вынес из этого знакомства убеждение, что все крупные жуки довольно дружелюбны. Поэтому он без раздумий опустился на колени перед ползущим гигантом и протянул ему руку ладонью вверх. Тот деликатно обследовал ее трепещущими усиками, заполз на ладонь и остановился.
        Блестящий хитиновый панцирь отливал голубовато-синим металлом, а весило это великолепное создание никак не менее трех фунтов. Насмотревшись, Стив аккуратно поставил жука на траву, и тот отправился по своим делам. Лора проводила аборигена внимательным, но равнодушным взглядом.
        — Scarabaeus Anderii,  — с мрачным удовлетворением произнес Стив.  — Я нарекаю тебя собственным именем, пусть даже никто об этом не узнает.
        — Нибирисьбе фхолаву!  — хрипло завопила Лора с ужасающим акцентом, импортированным прямиком из Абердина.[4 - Графство в Шотландии.  — Прим. перев.] — Нибири! Нидрибизди, жэншшына! Фушах свирбыт! Нидриби…
        — Заткнись!  — гаркнул Стив и дернул левым плечом так, что попугаиха на миг потеряла равновесие.  — И от кого ты только подцепила этот варварский диалект?!
        — Мак-Джилликади!  — радостно заверещала Лора над самым его ухом.  — Мак-Джилли-Джилли-Джилликади! Здор-р-ровенный волосатый…  — И она закончила таким словцом, что брови Стива взлетели на лоб, а птица, казалось, и сама обалдела. Прикрыв глаза мигательной перепонкой, она задумчиво потопталась на его плече, снова открыла глаза и издала пару неопределенных звуков. Помолчав, она покрепче ухватилась когтями и, откинув голову, вдохновенно завела:
        — Здор-р-ровенный…
        Но ей не удалось ввернуть чудесное новое словечко. Стив резко дернул плечом, и Лора с протестующим кудахтаньем свалилась под зеленый куст. Из-за куста появился блистательный Scarabaeus Anderii и укоризненно уставился на попугая макао.
        И вдруг неподалеку раздался трубный глас, и нечто неведомое свершило шаг, потрясший землю. Scarabaeus Anderii мигом нырнул под куст, а Лора в панике взлетела. Она еще не успела вцепиться в левое плечо Стива, а его правая рука с пистолетом уже указывала на север, откуда донеслись эти звуки. Еще один шаг непонятно чего, и почва опять содрогнулась. А потом настала тишина.
        Стив продолжал стоять, как статуя.
        Последовал оглушительный свист, словно гигантский архаичный локомотив поспешно выпустил пары. Нечто полускрытое густой растительностью — приземистое, широкое и совершенно невероятной длины — стремительно пронеслось сквозь джунгли, своей тяжестью сотрясая твердь планеты. Оно бежало по прямой, не разбирая пути, и проскочило, как скорый поезд, ярдах в двадцати от Стива.
        Его пистолет ни на секунду не выпустил чудище из прицела, но так и не выстрелил. Стив сумел разглядеть лишь синевато-серое туловище с зазубренным гребнем на спине. Вырванные с корнем кусты и деревья разлетелись в стороны, и позади монстра осталась вытоптанная полоса шириной с первоклассную скоростную магистраль.
        Когда колебания почвы наконец сошли на нет, он левой рукой достал носовой платок и вытер пот с лица и шеи. В правой он по-прежнему держал пистолет, заряженный разрывными пулями. Это были очень специальные пули, каждая из них могла вырвать из носорога кусок мяса в двести фунтов весом, а угодив в человека, полностью рассеивала того по ландшафту. Вероятно, дюжина таких пуль способна причинить галопирующему монстру некоторое неудобство, заключил Стив, но базука калибром семьдесят пять миллиметров все-таки не в пример эффективнее. К сожалению, в разведывательном корабле совсем нет места для артиллерии. Он убрал платок в карман и поднял с земли канистру.
        — Хочу к маме,  — жалобно проговорила Лора, но он не отозвался и зашагал дальше. Взъерошенная птица покрепче вцепилась в его плечо и погрузилась в мрачное молчание.
        В озере оказалась вода. Холодная, чуть зеленоватая, с небольшой горчинкой, но кофе прекрасно замаскирует этот привкус. На самом деле вкус его только улучшится, ведь Стив предпочитал кофе черным, крепким и совсем без сахара. Но, разумеется, сперва надо проверить эту местную жидкость, и в особенности на кумулятивные яды.
        Наполнив канистру, он доставил ее к кораблю гораздо быстрее, чем рассчитывал, и все благодаря чудовищу, проложившему свою магистраль неподалеку от кормы. И тем не менее, добравшись до лесенки, Стив тяжело дышал и весь обливался потом.
        Поднявшись наверх, он снова задраил оба люка, включил вентиляцию и вскипятил воду из остатков в резервуаре. Золотое небо потускнело до оранжевого, кое-где над горизонтом появились лиловые разводы. Глядя на эту картину через транспекс, Стив обнаружил, что флюоресцирующая атмосферная дымка успешно скрывает заходящее солнце и запад можно определить лишь по более яркому свечению над горизонтом.
        Он разложил откидной столик и установил подле него официальный насест. Лора немедленно заняла свое законное место, ревниво следя за тем, как Стив наливает воду в одну миску, сыплет семечки арбуза и подсолнуха в другую, а изюм, кусочки вяленой дыни и очищенные грецкие орехи — в третью. Великосветскими манерами попугаиха не отличалась и принялась жадно есть, не дожидаясь своего визави.
        Для себя Стив разогрел стандартный рацион, заварил большую кружку растворимого кофе и приступил к еде, размышляя обо всем, что увидел.
        — Я обнаружил самого большого в своей жизни жука,  — сообщил он вслух, покончив с едой и наливая себе кофе.  — И несколько мелких. Один жук продолговатый и коричневый, второй — округлый и черный в красную крапинку, третий… В общем, все разные… А также пурпурный паук и крошечный зеленый, они совсем друг на друга не похожи. И еще я видел букашку, смахивающую на тлю. Но я не встретил ни одного муравья.
        — Мур-р-равей, мур-р-равей!  — подхватила Лора, выронив кусок ореха. Спрыгнув на пол, она поспешно склевала потерю,  — Чер-р-рт!
        — Ни одной пчелы тоже не было.
        — Пчш-шела!  — Попугаиха вспорхнула на насест и с энтузиазмом повторила: — Пчш-шела! Мур-р-равей! Лора любит Стива!
        — Да заткнись ты, обжора,  — грубо сказал Стив.  — Дай подумать! Так о чем я?.. Ах да. Что-то здесь неладно с растениями. И с жуками! Но что именно, никак не могу понять. Может, я уже немного чокнулся?
        — Чокнемся, чокнемся!  — радостно заорала Лора.  — Твое здо-р-р-ровье!
        И тут внезапно пала ночь. Оранжевое, золотистое, лиловое смыла с небес непроглядная беззвездная тьма без единого случайного проблеска. Стив не видел ни зги, за исключением огоньков на контрольной панели.
        — Мр-р-рак!  — жалобно вскрикнула Лора из-под стола.
        Стив нашарил выключатель и зажег настенную лампу. Лора немедленно вернулась на насест и деловито занялась семечками, предоставив компаньона собственным мыслям.
        — Scarabaeus Anderii, и мелкие жуки, и парочка пауков — но все разные. А на другом конце шкалы? Гигантозавр! Однако нет муравья и нет пчелы. Вернее, нет ни муравьев, ни пчел.  — У Стива возникла странная уверенность, что он каким-то образом прикоснулся к корню загадки, но…
        Он решил подумать над этим позже и занялся делами. Убрал со стола, помыл посуду, взял образчик воды из канистры и отправил его в анализатор. Горьковатый привкус, как оказалось, объяснялся крайне незначительным присутствием сульфата магния. Можно пить!
        Да, это уже кое-что: еда, вода и убежище — три столпа выживания. Запасов пищи должно хватить на шесть или семь недель, а после останутся лишь озеро и корабль.
        Включив бортовой журнал, Стив начал подробно излагать события дня, в манере сухой, четкой и лишенной всяческих эмоций. Дойдя до середины отчета, он задумался, как бы назвать планету.
        Эндера? М-да… Если он все же вернется, использовав единственный шанс на миллион, то надолго станет всеобщим посмешищем косморазведки. Жук — это одно, а планета — совсем другое! Не назвать ли ее именем Лоры? Гм. Не слишком удачная мысль… Особенно для тех, кто хорошо знает Лору. Но тут он вспомнил о золотой дымке в небесах и решительно начертал: ОРА.[5 - Or (англ.). геральдический термин, обозначающий цвет золота.]
        Когда он закончил писать, Лора уже спала, спрятав голову под крыло. Стив поглядел на нее с глубокой нежностью. Если бы только не эти ее словечки, в особенности последняя новинка… Нет уж, когда он вернется, жуткий трепач Мендес и его вулканический дружок Мак-Джилликади горько поплатятся за свою деятельность на ниве просвещения!
        Вздохнув, он убрал журнал, разложил складную койку, выключил свет и отправился на покой. Лет десять назад, очутившись на новой планете, он не смог бы уснуть от волнения, но за прошедшие годы у Стива выработался стойкий иммунитет. Он закрыл глаза, предвкушая сладкий здоровый сон, и немедленно отключился… Ровно на два часа.


        Что именно пробудило Стива, так и осталось загадкой, но он внезапно пришел в себя и обнаружил, что сидит в темноте на краю койки. Нервы его были напряжены до предела, руки дрожали, уши тревожно вслушивались в тишину. Он испытывал ту странную смесь возбуждения и тупого шока, которая обычно приходит вслед за избавлением от смертельной опасности.
        Ни разу в жизни со Стивом не случалось ничего подобного. Его правая рука нашла верный пистолет, в то время как разум, блуждая, пытался припомнить бессвязные сонные видения. А между тем он прекрасно знал, что не подвержен ночным кошмарам! Лора тоже беспокойно топталась на насесте, не вполне бодрствуя, но уже не во сне, и это было совсем на нее не похоже.
        Отвергнув гипотезу кошмара, он встал и посмотрел наружу через транспекс: глубочайшая чернота, настолько непроницаемая, насколько это можно себе представить. И невероятная тишина! Он начал медленно поворачиваться, чтобы полностью обозреть невидимый пейзаж… И замер на месте: где-то там, за кормой корабля, двигалось сияние, мерцающее, высокое и величественное. Расстояние до него Стив определить не мог, но сердце его сжалось, а душа затосковала.
        Он подавил эмоции усилием воли, разглядывая странное сияние прищуренными глазами. Какова же природа этого феномена, если он воздействует на тело и душу человека?.. Теперь уже левая рука Стива поискала в темноте и вернулась с мощными бинокулярами для ночного видения. Сияние продолжало двигаться справа налево, медленно и целеустремленно. Стив надел бинокуляры и отрегулировал, наводя линзы на фокус.
        Огромная мерцающая колонна словно прыгнула ему навстречу. Почти как полуденное небо, не сверкай в этой колонне маленькие, но ослепительные серебряные вспышки. Это был золотой смерч, закрутивший серебряные звезды… Стройный золотой ствол с туманной листвой и серебряными плодами… Нет, это было ни на что не похоже. Ни одно разумное существо доселе не видело подобного зрелища!
        Неужели оно живое?..
        Возможно, это действительно одна из форм жизни, хотя и невероятная с земной точки зрения, сказал себе Стив. И все же гораздо логичней рассматривать его как локальное явление. Что-то вроде «песчаных дьяволов» Сахары?..
        Когда гигант удалился настолько, что сияние растаяло во тьме, он снял бинокуляры и сел на койку, сотрясаясь от нервного озноба. Лора совсем проснулась и разразилась жалобными криками, но у Стива не было ни малейшего желания включать свет и делать свой корабль маяком. Поэтому он просто коснулся ее рукой, и Лора поспешно перебралась к нему на койку. Бедняжка была сильно напугана и жаждала утешения. Остаток ночи они проспали вдвоем, и больше их ничто не побеспокоило.


        Когда Стив проснулся, небо над куполом снова лучилось золотом. Встав на койку, он внимательно обозрел окрестности: со вчерашнего дня ровным счетом ничего не изменилось. За завтраком в голове Стива крутились разнообразные мысли, но более всего он задавался вопросом о том, что же, собственно, заставило его вскочить глубокой ночью.
        Лора выглядела на редкость вялой и подавленной. Он только раз видел ее в таком настроении, а было это после совместного визита в интерпланетарный зоопарк. Тогда он показал Лоре крестового орла из системы Вега, и орел окинул ее взглядом, исполненным презрительного достоинства.
        Странным образом Стив ощущал настоятельную необходимость поторопиться, хотя, если подумать, у него вся жизнь была впереди. Вооружившись пистолетом и канистрой, он совершил полную дюжину ходок до озера и обратно, не теряя ни единой лишней минуты и не глазея на загадочные деревья и жуков. Чтобы наполнить пятидесятигаллонный резервуар, потребовалась добрая половина дня, зато теперь запасы воды и пищи на корабле примерно соответствовали друг другу.
        Гигантозавра он больше не видел, равно как и любых других животных. Один раз он заметил нечто крылатое, летящее в небесах, но существо было слишком далеко, и Стив не смог определить, похоже ли оно на птицу, или на летучую мышь, или на птеродактиля. Лора проводила загадочного летуна острым, но спокойным взглядом.
        В данный момент попугаиху более всего занимали незнакомые фрукты. Стив уселся в проеме внешнего люка, свесив ноги наружу, и внимательно наблюдал, как Лора исследует небольшие деревца ярдах в тридцати от корабля. Пистолет-пулемет лежал у него под рукой и был готов в любой момент пришибить каждое местное существо, буде оно проявит нечестивое намерение покуситься на его драгоценную Лору.
        На одном из деревьев висели плоды, напоминающие сильно уменьшенные кокосы в синей скорлупе. Лора распробовала один, с явным удовольствием съела и схватила другой. Стив опрокинулся на спину, закинул назад руку и выудил из кабины пластиковый мешок. Потом спрыгнул вниз, подошел к дереву и сорвал орех. Мякоть его оказалась сочной, очень сладкой и приятно отдавала лимоном. Не теряя времени даром, он наполнил мешок орехами и зашвырнул его в люк.
        Рядом стояло другое деревце, не вполне такое же, но очень похожее, и орехи на нем были крупнее. Стив сорвал один орех и предложил Лоре: та с недоверием попробовала его и тут же с отвращением выплюнула. Сорвав второй орех, он расколол его и осторожно лизнул мякоть. На человеческий вкус этот плод ничем не отличался от плодов первого дерева, но Лора думала иначе. Стив выбросил неправильный орех, вернулся на свой насест и принялся размышлять.
        Эта пара ореховых деревьев, как он чувствовал, в компактном виде отражала загадку местной флоры и фауны. И если удастся сообразить, почему — с точки зрения попугая — на одном плоды съедобные, а на другом никуда не годятся… Стиву казалось, что главный секрет Оры уже у него в кулаке, но он не может понять его, поскольку не в силах разжать пальцы.
        Нахмурившись, он вернулся к ореховым деревьям и подверг их скрупулезному визуальному обследованию. Зрение говорило, что перед ним два экземпляра одного вида, в то время как шестое чувство Лоры уверенно утверждало, что каждое дерево представляет отдельный вид. Следовательно: не верь глазам своим? Но эта истина давно известна косморазведке, и та справедливо требует, чтобы разведчик объяснил, почему не стоит полагаться на зрение. А он не может выяснить даже этого!
        У Стива окончательно испортилось настроение. Он запер оба люка корабельного шлюза, призвал на плечо Лору и снова пустился в путь, но теперь в противоположном направлении.
        Правила, регламентирующие первое исследование незнакомой планеты, чрезвычайно просты и разумны. Продвигайся вперед медленно, возвращайся быстро и помни, что от тебя требуется лишь предварительное заключение о потенциальной пригодности (или полной непригодности) для человеческой жизни. Лучше тщательно обследовать небольшой участок, чем поверхностно — обширную территорию, поскольку это дело картографов и ученых, которые приходят вслед за разведкой. Используй корабль в качестве стационарной базы и не перелетай на другое место без настоятельной нужды. Не отходи от базы дальше чем на половину дневного перехода и запирайся в корабле с наступлением темноты.
        Пригодна ли Ора для человеческой жизни? Очень большой вопрос. Не говоря обо всем прочем, странная штуковина, что бродит тут по ночам… Стив интуитивно ощущал в этом феномене нечеловеческое, пугающее могущество. Может ли обычный человек бороться, к примеру, с колоссальным водоворотом? А если здешний сияющий Ороворот еще и разумен?.. Что ж, тем хуже для долговременных планов Земли! Так или иначе, решил он, но оценить опасность — служебный долг разведчика. Даже если ему придется бегать за этой штукой в кромешной тьме!
        Привычка — вторая натура, поэтому Стив совершенно забыл, что его службе на благо человечества пришел конец и вряд ли еще что-нибудь земное долетит до Оры в ближайшую тысячу лет. Устало шагая с пистолетом в правой руке, он поднял левую и взглянул на хронометр: ровно час в пути, а когда он уходил, оставалось чуть больше пяти часов до темноты. Два с половиной часа туда и столько же обратно. Только десять миль вперед и десять назад. Да, слишком уж много времени заняла доставка воды! Если завтра отправиться с утра…
        Все мысли мигом вылетели у Стива из головы, потому что он дошел до места, где закончились зеленые джунгли. Кончались они не так, как положено,  — чахлыми кустиками и ростками, прозябающими на каменистой почве, а совсем иначе: изумительно ровной линией, словно прорубленной мачете, и сразу за этой границей начиналась другая поросль, мелкая и кристаллическая.


        На каждой планете всегда найдутся свои сюрпризы. Земные стандарты неприложимы к космосу, ибо в природе нет ничего ненормального, если только явление не вступает в противоречие с локальными условиями. Кроме того, Стиву уже случалось видеть нечто подобное на Марсе.
        Нелепым был сам переход от зеленых растений к кристаллическим. Стив отступил на несколько шагов и заново обозрел границу между двумя типами флоры: она была слишком явной. Плантация?.. В природе можно найти что угодно, но только не такие прямые линии! Присев на корточки, он рассмотрел ближайшие кристаллы и доверительно поведал Лоре:
        — Сдается мне, цыпленок, что эти штучки были здесь посажены. Или посеяны? Интересно, кто бы мог это сделать?
        — Мак-Джилликади!  — немедленно предположила она.
        Стив вытянул указательный палец левой руки и постучал ногтем по игольчатому зеленоватому объекту примерно в дюйм высотой. Кристалл завибрировал и тонким приятным голоском пропел: ДЗИИИНННЬ!
        Стив постучал по соседнему кристаллу, и тот откликнулся пониже: ДЗАААННГ!
        Стив постучал по третьему… и эта штука рассыпалась на тысячу крошечных осколков.
        Он встал, не отрывая взгляда от кристаллов, и почесал в затылке левой рукой. Один ДЗИНЬ. Один ДЗАНГ. И одна кучка кристаллической пыли. Два ореха, съедобный и ядовитый.
        Если бы он только смог разжать пальцы и взглянуть на то, что уже лежит у него на ладони!..
        Потом он поднял глаза и увидел, довольно высоко, нечто беспорядочно порхающее над кристаллической плантацией. Лора сорвалась с его плеча с хриплым кудахтаньем и устремилась к неизвестному летуну, мощно взмахивая широкими ало-голубыми крыльями. Взлетев повыше, она спикировала, прижимая существо к земле, и в конце концов летун пронесся всего лишь в нескольких футах над головою Стива. Это оказалась бабочка, почти такая же большая и яркая, как сама Лора.
        Попугаиха снова изобразила атаку, пугая гигантское насекомое, но Стив велел ей вернуться и двинулся вперед. Кристаллы с тихим попискиванием и хрустом крошились под его тяжелыми башмаками.


        Через полчаса, когда он с натугой взбирался по заросшему кристаллами склону, его наконец озарило. Стив остановился так резко, что Лора, не удержавшись, была вынуждена взлететь. Совершив нечто вроде круга почета, птица вернулась на свой насест и высказала несколько едких замечаний на неизвестном языке, но Стив не обратил на них никакого внимания.
        — Один такой, один сякой,  — пробормотал он.  — Не пара, не тройка и не дюжина… Ну конечно! Абсолютно все, что я здесь видел, существует в одном-единственном экземпляре. Выходит, на всей планете лишь один гигантозавр, один Scarabaeus Anderii… И всяких прочих тварей тоже по штуке. Каждая особь совершенно уникальна, оригинальна, индивидуальна. И что же за этим кроется?!
        — Мак-Джилликади!  — радостно подсказала Лора.
        — Ради всего святого, забудь о Мак-Джилликади!
        — Р-р-ради всего святого! Р-р-ради всего святого!  — вскричала птица в восторге от новой фразы.
        Стив свирепо дернул левым плечом, и Лора снова отправилась в полет.
        — Мутации,  — сказал он себе.  — Постоянный, непрерывный, всеохватывающий мутационный процесс. И крайне интенсивный, поскольку каждый вид производит нечто новое. То есть не существует никаких доминирующих признаков, которые обязательно передаются по наследству!  — Стив нахмурился, обнаружив очевидную нестыковку в своей теории.  — Да, но как же тогда они размножаются? Что способствует оплодотворению?
        — Мак-Джилли…  — начала было Лора, но передумала и благонравно умолкла.
        — Более того,  — задумчиво сказал Стив.  — Если ни один организм не копирует себя в потомках, возникает серьезная пищевая проблема. То, что съедобно в одном растении, легко может стать ядовитым у его отпрысков. Сегодня пища — завтра отрава. Черт побери, если я правильно понял, эта планета не в силах прокормить и пару ежей!
        — Нет, сэр-р-р! Никаких ежей, сэр-р-р! Лора не любит ежей!
        — Тихо!  — раздраженно рявкнул Стив.  — И что же у нас получается? Планета, которая не может прокормить двух ежей, способна содержать гигантозавра?.. Нет, что-то здесь не так. Что-то не сходится. Гора живого мяса способна процветать где угодно, была бы еда, но только не на Оре. По всем законам этому монстру давно уже следовало отдать концы!
        В раздумьях он добрался до гребня пологой гряды… и обнаружил упомянутого монстра лежащим на ее противоположном склоне. Чудовище со всей очевидностью уже отдало концы.
        Стив удостоверился в этом факте самым быстрым, простым и эффективным способом: вогнал разрывную пулю в одну из огромных, тусклых, желтоватых плошек, которыми глазела на него драконоподобная башка размером со спасательный бот. Из дырки в черепе вылетели обрывки и осколки, но невероятное туловище, растянувшееся поперек всего склона, даже не вздрогнуло.
        Башмаки Стива продолжали с хрустом крушить кристаллы, пока он спускался вниз, сделав солидный крюк, чтобы обогнуть чудовищный труп. Времени оставалось в обрез, и в данный момент гигантозавр не слишком интересовал Стива. Он может вернуться сюда завтра с голографической камерой и запечатлеть ящера в лучших традициях косморазведки, а покамест зверюга подождет.
        Следующий подъем оказался гораздо выше и круче, и взбираться по нему было значительно труднее. Но Стив наметил гребень второй гряды конечной точкой маршрута, поскольку ему страшно хотелось взглянуть на то, что находится за ним. С одной стороны, чисто человеческое любопытство, унаследованное от полудиких предков, с другой…
        Во-первых, с высоты открывается прекрасный вид на окрестности. Во-вторых, эта штука, что бродит по ночам, скрылась примерно за этой грядой. Конечно, колонна золотистой дымки, позаимствованной у здешних небес, может двигаться совершенно бесцельно, однако инстинкт продолжал нашептывать ему, что это был не просто смерч и что он явно куда-то направлялся.
        Интересно, куда?..
        Совсем запыхавшись, Стив вскарабкался наверх и бросил взгляд вниз, в широкую долину.
        И наконец он увидел.


        По ту сторону гребня кристаллическую поросль ограничивала та же идеальная прямая, будто вычерченная по линейке. Ниже начиналась чистая, без единого камешка суглинистая почва, которая плавно опускалась в долину и вновь поднималась вверх по противоположному склону. На склонах там и сям сидели какие-то странные желеобразные комки, трепещущие под золотистым светом неба.
        Своим окончанием долина упиралась в высокий холм, а из холма выступало обширное блестящее строение с плоской кровлей и плоским фасадом, в середине которого зияла огромная квадратная дыра. Издали это выглядело так, словно в кучу песка воткнули продолговатый брусок из полированного молочно-белого пластика.
        Ни единого окна, ни единого рельефа на гладких стенах. Ни дороги, ни даже тропинки, ведущей к зияющей дыре. У Стива по спине поползли мурашки — это здание, как ему вдруг показалось, старательно прикидывается пустым, потому что на самом деле его населяют духи.
        Впрочем, одно было совершенно ясно: на Оре существует разумная жизнь. Другое вполне возможно: ее представителем является золотая колонна, гуляющая по ночам. Третье весьма вероятно: у массивных землян и туманных обитателей Оры слишком мало общего, чтобы найти основу взаимопонимания… В то время как для вражды не требуется ни базиса, ни веских причин!
        Жгучее любопытство и осторожность раздирали его на части. Одно чувство властно тянуло в долину, другое понукало убраться отсюда, пока не поздно. Стив взглянул на хронометр: до темноты осталось меньше трех часов. За это время он должен дойти до корабля, составить отчет и приготовить ужин. До белой постройки на глазок не менее двух миль, примерно час ходьбы туда и обратно… Нет уж, пускай подождет, никуда не денется.
        Разумная осторожность восторжествовала, и Стив напоследок обратил внимание на ближайший комок желе в виде сплющенного пузыря около ярда в диаметре. В зеленоватой полупрозрачной массе виднелись голубые прожилки и множество миниатюрных пузырьков. Желе неторопливо пульсировало, резко вздулось горбом от прикосновений башмака, но вскоре опять расслабилось. Не амеба, решил он; тоже низшая форма жизни, но устроена посложнее.
        Лоре эта форма жизни явно не понравилась. Когда Стив наклонился, чтобы рассмотреть пузырь поближе, она раздраженно соскочила с его плеча и размолотила мощным клювом несколько невинных кристаллов.
        Насколько он мог судить, зеленоватый пузырь отличался от своих соседей, а те, как и следовало ожидать, не походили друг на друга. Все тот же принцип — каждой твари по штуке! Бросив прощальный взгляд на загадочное здание в долине, он кликнул Лору и отправился в обратный путь.
        При виде корабля Стив заторопился к нему с пылким нетерпением блудного сына. За время их отсутствия неподалеку от шлюза появились крупные, глубоко вдавленные в почву следы. Три крючковатых пальца и нечто вроде шпоры. Что-то большое, тяжелое и двуногое. Наверное, животное — ни одно разумное существо не приблизится к огромному незнакомому предмету; сперва покружит в стороне, дабы хорошенько рассмотреть. Кто бы тут ни топтался, это единственный на планете экземпляр…
        Поднявшись на корабль, Стив задраил шлюз, разогрел ужин и накормил Лору. Поел, записал в журнале события дня и поглядел на небо: фиолетовые струйки поднимались над горизонтом, образуя легкие облачка. Он задумчиво обозрел уже знакомый пейзаж. Интересно, какие растения были предками нынешних? И какими станут их потомки? И как же размножается вся эта флора, черт бы ее побрал?!
        Массовый радикальный мутагенез предполагает изменение генов в результате постоянного воздействия жесткой радиации значительного уровня. Однако на планетах с малой плотностью, где нет тяжелых элементов, подобной радиации нет и быть не может, если только гамма-лучи не падают прямо с неба. Однако здесь, на Оре, лучи не падали с неба и не поступали из какого-либо другого источника. На самом деле на Оре практически не было радиации.
        В этом Стив был совершенно уверен, потому что специально проверял, имея особый интерес: проникающая радиация указывает на наличие радиоактивных элементов, которыми, в случае крайней нужды, можно заменить стандартное топливо. На корабле среди прочего добра имелось соответствующее оборудование, но все эти счетчики и датчики после посадки не издали ни единого обнадеживающего щелчка. Даже ионизация атмосферы оказалась невероятно низкой!
        — Кажется, с теорией у меня полный швах,  — пожаловался он Лоре.  — Тупая башка! Совсем не желает работать.
        — Не желает р-работать!  — подхватила попугаиха и с хрустом разгрызла земляной орех,  — Говор-рю тебе, на этом корабле пр-ро-клятие! Вуду, вуду! Не полечу, и не пр-роси! Дело дрянь. Др-рянь! Др-рянь! Кто пьян? Кто пьян? Здор-ровенный…
        — Лора!!!
        — Мак-Джилликади,  — упрямо закончила птица и защелкала клювом.  — Кольца кр-руче, чем у Сатур-рна,  — подумав, сообщила она.  — Кто вр-рет? Я не вру. Крепкий ор-решек!
        Стив в упор посмотрел на свою напарницу и сказал:
        — Помолчи, Лора.
        — Ор-решек,  — нежно проворковала она.  — Хочешь орешек? Лора любит орехи.
        — Ладно, давай,  — со вздохом согласился он, протягивая руку.
        Попугаиха склонила голову в одну сторону, потом в другую, разглядывая миску с арахисом, потом порылась в ней с серьезным видом и, выбрав орех, положила ему на ладонь. Стив разломил его и принялся жевать ядрышки, старательно изображая удовольствие. Он машинально включил свет, и ночь, словно того и ждала, немедленно упала на джунгли.
        И вместе с ней явилось острое беспокойство.
        Стив не очень понимал, что мог сотворить гравитационный флаттер с электрохимической системой затемнения транспекса. Так или иначе, но система отказала, а чтобы разобраться, в чем дело, пришлось бы, скорее всего, демонтировать весь купол.
        Поэтому прозрачный транспекс сиял, как маяк в ночи, а маяки для того и существуют, чтобы привлекать внимание. При нынешних обстоятельствах Стиву совсем не хотелось быть центром внимания. И уж тем более ночью.
        Профессиональный опыт выработал у него снисходительное отношение к инопланетным животным, сколь бы ужасными те ни выглядели, но инопланетный разум… Это совсем другое! Голос инстинкта столь настойчиво твердил ему об интеллектуальной мощи ночного гостя, что Стиву даже не пришло в голову спросить себя, есть ли у колонны светящегося тумана глаза или иной орган, позволяющий видеть.
        Но если бы такая мысль его посетила, то не принесла бы успокоения. Чуждый могущественный разум, холодно взвешивающий и оценивающий тебя каким-то невероятным способом? Это гораздо хуже, чем есть, спать и беседовать с Лорой под пристальным взглядом чужака.
        Что же делать? Как поступить? В голове была какая-то каша. Он выключил свет, разложил свою койку и улегся спать.


        Этой ночью ничто его не разбудило, но утром Стив проснулся в холодном поту и обнаружил Лору у себя под боком. За приготовлением завтрака он постарался привести свои вчерашние мысли в порядок. Позавтракав и опустошив две кружки крепчайшего кофе, он заговорил с Лорой.
        — Я еще недостаточно спятил, цыпленок, чтобы установить трехсменное дежурство. А именно это, согласно инструкции, мне и надлежит сделать при столкновении с неизвестной силой, которой я не могу противостоять. Нашим отважным воякам в мягких креслах недурно бы хоть раз побывать в ситуации, не предусмотренной их правилами.
        — Др-рянь!  — сочувственно сказала Лора.
        — Самое главное в профессии разведчика — это вовремя смыться,  — продолжил Стив.  — Весьма разумное правило, когда есть такая возможность… Но у нас с тобой, цыпленок, подобной возможности нет.
        — Р-разрази меня гр-ром!  — гаркнула Лора.
        — Для дамы твои манеры просто ужасны,  — меланхолически заметил Стив,  — Знаешь, красотка, что-то у меня нет желания провести остаток жизни, постоянно оглядываясь через плечо. Каков наилучший способ отделаться от неизвестной силы? О, это очень просто, надо всего лишь узнать ее! Чем раньше мы покончим с этим маленьким дельцем, тем лучше, как молвил дядюшка Джонатан, впихивая оболтуса Вилли в кабинет дантиста.
        — Нибирисьбе фхолаву,  — хрипло посоветовала Лора.  — Ни-бири!
        Стив с неодобрением посмотрел на нее.
        — А значит, придется помахать красной тряпкой перед носом быка… Иногда эта тактика неплохо срабатывает.  — Поднявшись, он решительно сграбастал Лору, сунул ее в походное купе и аккуратно задвинул панель.  — Сейчас мы с тобой немного полетаем, детка!
        Усевшись в пилотское кресло, он пристегнулся, включил подачу энергии и разогрел хвостовые дюзы на вспомогательном горючем, а когда неритмичные выхлопы перешли в равномерный рев, положил руку на рычаг бустера главной тяги. Корабль завибрировал всем корпусом и медленно оторвался от земли. И тогда он резко двинул рычаг вперед и назад.
        Полумильный огненный выхлоп выбросил корабль в небеса. За считанные секунды он пронесся над джунглями, кристаллическими плантациями, холмами и долиной, в то время как Стив лихорадочно отрабатывал тормозными дюзами. Это была ювелирная работа, но Стив, как и большинство его товарищей, освоил немало головоломных трюков, которые был способен выполнить маленький разведывательный корабль.


        Единственное, чего недоставало косморазведчику, так это толпы восторженных зрителей, когда он усадил свое суденышко точнехонько в центр молочно-белой крыши загадочного здания, выступающего из холма. Крыша оказалась чересчур гладкой, и корабль заскользил, но у самого края наконец-то остановился.
        — Порядок,  — выдохнул Стив.  — Ну разве я не молодец?  — И, подумав, счел нужным добавить: — Разве я не слишком молод и хорош собой, чтобы умереть так бездарно?!
        Он продолжал сидеть, погладывая то на крышу, то на корабельный хронометр, в томительном ожидании неизвестно чего. Громовые эффекты, сопутствовавшие прибытию корабля, могли бы пробудить и мертвеца, и если кто-то из хозяев дома… Будь Стив на их месте, он непременно выскочил бы посмотреть, какой негодяй швырнул ему на крышу стотонную бутылку.
        Никто не появился, но он дал им еще полчаса. Лицо его обострилось, глаза смотрели холодно и цепко, и сейчас Стив действительно походил на ястреба. Назначенное время истекло, но ничего не случилось.
        — Ну и ладно,  — сказал он, вставая, и первым делом освободил Лору.
        Вид у нее был крайне раздраженный, словно у вдовствующей герцогини, которой предложили в отеле трехместный номер вместо люкса. Но Стив проигнорировал эти женские штучки, поспешно экипировался, проверил пистолет, открыл входной люк и спрыгнул на крышу здания. Лора неохотно последовала за ним и уселась ему на плечо с выражением величайшего неодобрения.
        Стив дошел до края крыши над фасадом и поглядел вниз. Да уж, ничего себе… Голая, отвесная, абсолютно гладкая стена высотой не менее пятисот футов. Прямо под его ногами футов на четыреста вздымалась огромная дыра, а сам он стоял на перекрывающей ее стофутовой притолоке. Единственная возможность спуститься вниз состояла в том, чтобы дойти до холма, к которому примыкала противоположная часть постройки, и на склоне его немножко заняться альпинизмом.
        Развернувшись на сто восемьдесят градусов, он отшагал четверть мили, разглядывая молочно-белую поверхность, по которой ступали его башмаки, и не обнаружил в ней ни трещинки, ни выбоины. Похоже, все колоссальное здание было сделано из цельного куска, что только усилило его дурные предчувствия. Какие бы существа ни возвели в долине эту невероятную конструкцию, их никак нельзя было назвать примитивными — уж это точно.
        Снизу вход выглядел еще грандиознее, чем с крыши. Будь в противоположной стене здания такая же дыра, он мог бы спокойно влететь на корабле с одной стороны и вылететь с другой. При том условии, конечно, что внутри здания не обнаружится никаких препятствий.
        При этаких размерах портала отсутствие дверей уже не казалось Стиву странным. Трудно вообразить, какова должна быть дверь, которая полностью закрывает гигантский проем и при этом обладает идеальнейшим балансом, чтобы кто-то — или что-то?  — мог открыть и закрыть ее без всякого труда. Лично он вообразить такого не мог.
        Окинув напоследок внимательным взглядом долину, которая казалась совершенно безжизненной, Стив храбро вступил в портал и тут же остановился, моргая глазами. Когда зрение адаптировалось, он обнаружил, что внутри здания вовсе не так темно. Бледное, призрачное зеленоватое свечение исходило от пола, стен, потолка, и весь колоссальный внутренний холл был освещен хотя и слабо, но четко и без теней. Очень сильно пахло озоном… И еще там витали другие, едва заметные запахи, которые ему не удалось определить.
        Стив стоял в центральном проходе, а по правую и левую руку от него высились грандиозные штабеля, составленные из прозрачных ящиков. Он подошел к тому, что справа, и внимательно осмотрел: правильные кубы с ребром примерно в ярд, сделанные из чего-то наподобие транспекса. В каждом кубе — слой суглинистой почвы, из которой торчит кристалл. Мелкий или крупный, округлый или продолговатый, игольчатый или ветвистый… И разумеется, ни один из них не походит на другой!
        Не зная, что и думать, он обошел этот штабель и обнаружил за ним второй. И третий, и четвертый, и пятый, и так далее — все с кристаллической порослью. Стив попытался определить количество кристаллов и оценить их разновидности, но эта задача оказалась выше его сил. В каждом штабеле он мог исследовать лишь два нижних ряда, а контейнеры громоздились друг на друга почти до самого потолка.
        Слева от прохода было то же самое: тысячи и тысячи прозрачных кубов с кристаллами, составленные в штабели. Решив рассмотреть поближе особо затейливый экземпляр, Стив заметил на передней стенке куба несколько небольших пятнышек. Проверка показала, что на каждом контейнере с наружной стороны есть похожие метки, которые различаются лишь числом и расположением пятен. Вне всякого сомнения, какой-то классификационный код.
        — Музей естественной истории Оры?  — шепотом спросил он у себя.
        — Ты вр-р-решь! Вр-р-решь!  — громко заверещала доселе хранившая молчание Лора.  — Говор-р-рю тебе, это вуду!..  — Она осеклась, оглушенная собственным криком, который многократно прокатился по холлу, приобретая глубокие органные тона.
        — Ты можешь чуть-чуть помолчать?  — зашипел на нее Стив, пытаясь наблюдать за всеми направлениями разом. Никто, однако, не появился, чтобы обвинить их в незаконном вторжении, а громогласное эхо затихло и растворилось вдали.
        Обогнув последний штабель кристаллов, Стив устремился к следующей секции. Пузыри из желе! Тысячи и тысячи — мелкие, крупные, средней величины и совсем крохотные.
        Но ни один не пульсировал.
        Третья, четвертая и пятая секции увели его на целую милю в глубь здания. Мхи. Лишайники. Грибы или нечто очень на них похожее. Все экземпляры в превосходной, изумительной сохранности. Стив предположил, что в шестой окажутся растения, но ошибся.
        Там были насекомые — жуки, бабочки, мелкая мошкара и какие-то странные хитиновые создания, немного смахивающие на колибри. Он не обнаружил законсервированного двойника Scarabaeus Anderii, но, возможно, тот находился где-нибудь под потолком. А может, для пока еще живого Scarabaeus Anderii уже приготовлен пустой контейнер?
        Интересно знать, кто делает эти прозрачные ящики.
        Интересно знать, не изготовлен ли один из них для Стива Эндера? И еще один для Лоры?
        Стив ярко вообразил самого себя, навеки застывшего, но совсем как живого, в семидесятом контейнере двадцать пятого ряда десятого штабеля черт знает какой секции… И скривился, словно раскусил большой лимон. Эта картина ему очень сильно не понравилась.


        Честно говоря, Стив даже не представлял, что ищет, но упрямо шагал вперед, все дальше и дальше углубляясь в загадочную коллекцию. Ни звука, ни души. Ни малейшего следа чьего-нибудь присутствия. Только всепроникающий запах озона и тусклый, ровный зеленоватый свет. И все-таки у него создалось впечатление, что это место посещается часто, хотя и ненадолго.
        Теперь он шагал мимо контейнеров с животными. В одном из них пребывало нечто вроде носорога с бизоньей головой, другие ящики, аккуратно помеченные пятнышками, содержали еше более химерические создания. Стив удостоил беглого взгляда диковинные экспонаты.
        В конце концов он уперся в гигантский, перегораживающий весь холл контейнер, который пришлось обходить. В нем содержался, похоже, праотец всех деревьев. Или праматерь всех змей. Но позади контейнера, ради разнообразия, возвышались металлические стеллажи с выдвижными ящиками; назвать комодом конструкцию пятисотфутовой высоты у Стива просто не повернулся язык. Полированную поверхность каждого ящика украшали несколько групп расставленных в загадочном порядке пятнышек и весьма заманчивая кнопка.
        Подумав, он с большой осторожностью нажал на кнопку ближайшего ящика, и тот выдвинулся с резким щелчком. Внутри не оказалось ничего интересного: стопка тонких стекловидных пластин, испещренных все теми же непонятными пятнышками.
        — Каталог,  — сказал Стив, возвращая ящик на место.  — Картотека. Этот старый чудак, профессор Хаггарти, отдал бы свою правую руку, чтобы в ней порыться.
        — Хаггарти,  — повторила Лора дрожащим голоском.  — Ради всего святого!
        Стив внимательно посмотрел на нее. Птица была взъерошена, суетливо вертела головой и выказывала все признаки возрастающего возбуждения.
        — В чем дело, цыпленок?
        Лора быстро взглянула на него и тут же устремила взволнованный взгляд туда, откуда они явились. Перышки на ее шее встали дыбом. Попугаиха нервно переступила лапами, резко щелкнула клювом и внезапно попыталась прижаться к его груди.
        — Черт!!!
        Резко развернувшись на каблуках, Стив бросился бежать вдоль металлических стеллажей картотеки и укрылся в свободном пространстве между ее крайней секцией и боковой стеной. Его правая рука с пистолетом автоматически приняла боевую позицию, левая успокаивающе похлопывала Лору, которая норовила спрятать голову под его подбородком.
        — Тише, тише, детка,  — прошептал он.  — Сиди спокойно, слушайся Стива, и все будет в порядке.
        Лора сидела очень тихо, дрожа всем телом. Сердце его забилось учащенно, хотя он по-прежнему не видел и не слышал ничего подозрительного. Потом, в абсолютной тишине, зеленоватое сияние просветлело, стало наливаться золотом — и Стив внезапно понял, что сейчас произойдет.
        В попытке сделаться как можно меньше и незначительней он инстинктивно припал на одно колено. Сердце Стива бешено трепыхалось в груди, и никаким сверхусилием воли он не смог бы замедлить его до нормального ритма. Что было самым невыносимым, так это тишина, ужасная тишина. Тяжелые шаги или грозный стук копыт показались бы ему истинным облегчением… Колоссы просто не имеют права подкрадываться, как духи!
        И вот наконец явилось золотое сияние и разгорелось, как золотое небо. Ярче неба! Невыносимое, всепроникающее, оно не оставило ни единого клочка темноты, ни единого уголка, где можно укрыться… Даже самому маленькому, незначительному существу.
        Он отчаянно сражался за свой рассудок — и потерпел поражение. Что-то взорвалось в его мозгу, и Стив упал вперед, утопая в облаке крошечных блестящих пузырьков.
        Он тонул, он уходил в неведомую глубину, а мириады разноцветных пузырьков бешено вращались вокруг, убегая к поверхности. Но мало-помалу их вращение замедлилось, потом совсем остановилось… и радужный вихрь изменил направление. Теперь уже пузырьки заторопились вниз, а он неспешно всплывал к поверхности. В странном трансе, оцепеневший, он снова возвращался к жизни.


        Стив обнаружил, что лежит на полу, вытянувшись во весь рост, а Дора притулилась у него под боком. Глаза его были воспалены, коленки дрожали, сердце колотилось неровно. Он чувствовал себя измочаленным, словно его хорошенько побили, и продолжал лежать, собираясь с мыслями.
        Никакого золотого сияния. Снова тусклый, зеленоватый свет. Подняв руку, он взглянул на хронометр и вздрогнул: прошло два часа!
        Измученный, он поднялся на ноги — не без труда. Выглянул из-за стеллажа и увидел, что поблизости ничто не изменилось. Жуткий золотой гость ушел, Стив был уверен в этом, и они с Лорой опять остались одни.
        Хотелось бы знать, заметила ли золотая громада его присутствие? И не она ли раздавила его сознание? А если нет, то в чем тогда причина? И не случилось ли чего дурного с кораблем на крыше?..
        Стив поднял с пола бесполезное оружие, задумчиво покрутил в руках и сунул в кобуру. Погладил вялую птицу, помог ей взобраться на плечо. Вернулся в центральный проход и упрямо зашагал в глубь здания.
        — Думаю, все в порядке, цыпленок,  — сказал он Лоре.  — Мы слишком маленькие, как мышки, чтобы обращать на нас внимание. Кто будет гоняться за мышами, когда его ждут великие дела? (Не слишком-то лестное сравнение, сказал себе Стив и скорчил гримасу, но лучшего ему в голову не пришло.) Ну а мы с тобой, как маленькие мышки, поищем свой кусочек сыра. Ведь мы же не станем сдаваться лишь потому, что какой-то великан пытался нас напугать?
        — Нет,  — сказала Лора без всякого энтузиазма,  — Я не боюсь, не боюсь. Пр-росто не полечу. Говорю тебе, это вуду! Дур-рак! Дур-р-рак!
        — Не смей обзывать меня дураком!
        — Дур-р-рак! Мак-Джилликади, здор-р-ро…
        — Цыц!!!
        Лора немедленно заткнулась, а Стив постарался ускорить шаг. Даже самому себе он не желал признаться, что испытывает слабость от нервного шока. Но он сказал себе, честно и откровенно, что очень, очень не хочет снова встретиться с сияющим гигантом. Один раз еще туда-сюда. Более чем достаточно. Не то чтобы Стив особенно боялся; тут крылось нечто иное, чему он затруднился дать определение.
        Обогнув последний ряд стеллажей, он узрел перед собой машину.
        Это было сложное, причудливое сооружение, и оно работало, изготовляя кристаллический росток. Рядом с ней другая машина, совершенно иной конфигурации, фабриковала небольшую рогатую ящерку. Ошибиться было невозможно: оба объекта находились в состоянии полуготовности, потихоньку обретая форму прямо на его глазах.
        Часа через два, пожалуй, а то и меньше, прикинул он, эти изделия будут полностью завершены. И тогда все, что им еще понадобится… понадобится…
        Волосы зашевелились у него на голове, и Стив устремился вперед. Машины. Бесконечные машины, ряд за рядом. И все они изготовляют насекомых, птиц, растения, животных. Принцип работы неясен, но Стив был готов поклясться, что происходит не синтез, а сборка: атом за атомом, молекула за молекулой, плюс подключение биологического роста. В каждую машину заложена программа (или шифр, или код), определяющая образец, по которому изготовляется продукция. И параметры такого образца, очевидно, обладают неисчерпаемой вариативностью!
        Кое-где ему попадались на глаза пассивные аппараты, по-видимому, полностью завершившие свое задание. Кое-где причудливые устройства стояли в частично разобранном виде, то ли в процессе ремонта, то ли в ожидании модификации.
        Стив задержался у одной машины, которая только что закончила работу. В прозрачной ванночке сидел изысканно расцвеченный мотылек, словно крошечная филигранная статуэтка, украшенная драгоценной инкрустацией. На его взгляд, создание было безупречно, а если чего-то и не хватает, так это… это… Крупные капли пота выступили у него на лбу.
        Мотыльку не хватало лишь искры жизни!
        Усилием юли он подавил смятение и приказал себе не думать об этом. Чтобы взять себя в руки, надо переключить внимание, и Стив поспешно перешел к соседней машине. Это была огромная полуразобранная конструкция, являвшая взору все свои потроха. И среди прочего какие-то массивные катушки, типа трасформаторных, с тускло-серой проволочной обмоткой. Куски той же проволоки валялись кругом на полу.
        Стив поднял короткий кусок и удивился его тяжести. Озаренный догадкой, он поднес его к хронометру и нажал на шпенек браслета: индикатор радиации энергично замигал. Непростительное упущение! Он должен был взглянуть на корабельные индикаторы, как только очутился на крыше!
        Неизвестный металл, несомненно, был потенциальным горючим. Сердце Стива радостно подпрыгнуло при одной этой мысли.
        Что делать? Демонтировать катушку и доставить ее на корабль? Но она чересчур тяжела, и к тому же, если проволока подойдет, ее понадобится гораздо больше. А если исчезновение катушки будет замечено? Тогда он запросто может угодить в ловушку, вернувшись за второй порцией!
        Если у тебя есть время остановиться и подумать — остановись и подумай, и тебе воздастся сторицей. Это базисный постулат философии космопроходцев. Прихватив с собой образчик серой проволоки, Стив отправился на поиски других разобранных машин.


        Поиски завели его еще глубже в здание, которое казалось бесконечным, и чем дальше, тем труднее Стиву было удержать внимание на конкретной задаче. Ему все время что-то мешало, например собака, застывшая в напряженной позе. Это бьш земной пес! Стив просто не мог его не заметить, как старого знакомого в толпе чужих лиц.
        Он обзавелся уже семью образцами разной проволоки, когда поиски пришлось прекратить. Все дело было в какаду. Тот браво стоял в своей ванночке, как стойкий оловянный солдатик: яркий хохолок, алая грудь, блестящие глаза устремлены туда, где не существует ни жизни, ни смерти. Увидев попугая, Лора зашлась в истерике, и гигантский холл ответил ей многократным эхом.
        На сегодня вполне достаточно, решил Стив; на месте Лоры он, вероятно, отреагировал бы точно так же.
        Обратный путь по холлу он проделал рысью, не глядя ни направо, ни налево, и вскарабкался на холм почти так же быстро, как спускался с него. Стив совсем запыхался, когда забрался в корабль, но первым делом тщательно его обследовал на предмет возможного вторжения.
        К счастью, никаких признаков вторжения не обнаружилось. Стив убедился также, что корабельные индикаторы фиксируют заметный уровень радиации. Впрочем, эта информация все равно не подсказала бы ему, где и что необходимо искать.
        Лору Стив накормил до отвала, но сам ограничился легкой закуской и тут же приступил к исследованию радиоактивных образцов. Все куски проволоки были разного калибра, а один из семи даже на глазок выглядел слишком толстым, чтобы протиснуться в фидеры Кингстон-Кейнов. Стив растягивал его полчаса, чтобы добиться приемлемого диаметра.
        Сперва он опробовал темно-серую проволоку, которую нашел первой. Скормил ее фидеру, установил минимальную интенсивность подогрева, включил энергопитание… Никакой реакции, кроме крепкого словца, слетевшего с его уст. Эти проклятые Кингстон-Кейны чересчур разборчивы, пожаловался Стив: мало, что ли, радиоактивности и высокой плотности, так им еще подавай специфический материал!
        Вернувшись к фидеру, он извлек из него образец и увидел, что конец проволоки расплавился. Дохлый номер! Он вставил другой кусок проволоки, тоже серой, но не такой тусклой, вернулся к контрольной панели и снова включил питание: двигатель негромко, но ровно засвиристел. Шестьдесят процентов от нормы!
        Кто угодно сошел бы с ума от радости, но только не Стив, который с бесстрастным выражением ястребиного лица методично продолжил эксперимент.
        Третий образец. Пустышка. Четвертый. Тоже пустышка. Пятый дал неожиданную реакцию: корабль задергался от неравномерных выхлопов из дюз, а показатели мощности заплясали в интервале от нуля до 120 процентов. Извлекая проволоку из фидера, Стив усмехнулся, представив корабли косморазведки скачущими в космосе на манер кенгуру. С шестым образцом Кингстон-Кейны радостно взревели — сто семьдесят процентов нормальной мощности! Седьмой опять оказался пустышкой.
        Он выбросил все образцы, кроме шестого. Эта проволока была примерно двенадцатого калибра, то есть в пределах допуска. Металл глубокого медного цвета, но не такой мягкий и тяжелый, как медь. Если внизу найдется хотя бы тысяча ярдов… если он сумеет дотащить проволоку до корабля… если золотой гигант не захочет или не успеет вмешаться… Тогда ему, вполне вероятно, удастся стартовать и долететь до более цивилизованной планеты. Если, конечно, он сможет ее отыскать!
        Если… Если… Слишком много «если», и от каждого из них зависело будущее Стива Эндера.


        Как доставить моток проволоки из холла на корабль? Самый простой и очевидный способ заключается в том, чтобы пробить в крыше дыру, спустить вниз веревку, привязать к ней конец проволоки и спокойно смотать ее на приемную катушку маленькой корабельной лебедки.
        Как пробить крышу монолитного здания, не имея под рукой подходящей взрывчатки? Сперва просверли небольшое отверстие, опорожни в него парочку пистолетных патронов, а после помолись и воспламени порошок электрической искрой.
        Сверло ручной дрели мгновенно затупилось, как при контакте с алмазом. Тогда он вытащил пистолет и выстрелил: пуля взорвалась с резким треском, осколки с визгом улетели в небеса, а на молочно-белом материале появилось темное пятно и крошечная царапинка.
        Ничего не оставалось, кроме как спуститься вниз и взвалить на плечи столько проволоки, сколько можно унести. И сделать это надо прямо сейчас, пока еще не стемнело! Встретиться с золотым гигантом в призрачном свечении холла довольно жутко, но если сияющая колонна бесшумно нагонит его в ночи… Стиву даже думать об этом не хотелось.
        Он запер корабль, оставив Лору в ее купе, и вернулся назад. Мимо прозрачных контейнеров, мимо металлических стоек, прямо к машинной секции. Глаза бы его на все это не глядели. Проволока, только проволока. Много проволоки. От мыслей о банальной проволоке человеческие мозги не съезжают набекрень.
        Приступив к методичным поискам, он через десять минут нашел то, что искал: огромный проволочный моток, сплетенный в форме овоида, на полу рядом с одной из разобранных машин. Слишком большой. Слишком тяжелый, чтобы справиться с ним в одиночку.
        Придется разрезать моток на куски и затащить это богатство на крышу по частям. Четыре ходки, если не пять, до темноты никак не успеешь… Стив буркнул себе под нос одно из непристойных Лориных словечек. И достал из кармана кусачки.
        Прежде чем приступить к делу, остановись и подумай! Подумав, он решил продолжить поиски, и это было мудрое решение, поскольку через сотню шагов обнаружился второй моток псевдомеди, поменьше и незатейливо скрученный кольцом. Тоже слишком тяжелый, но невероятным усилием — все мышцы Стива протестующе взвыли — он ухитрился поставить его на ребро и покатил, как огромное колесо.
        Несколько раз он останавливался на минутку передохнуть, прислонив драгоценный моток к ближайшему контейнеру. В последний раз прозрачный ящик дрогнул под навалившейся тяжестью, а его блестящий паукообразный обитатель шевельнулся в жутковатой пародии на жизнь. Стив не любил пауков — он немедленно продолжил путь и без остановки дошагал до самого выхода.


        Фиолетовые облака уже сгустились на горизонте, когда он выкатил свою добычу из гигантского портала и добрался до подножия холма. Там он опустил моток на землю, нашел свободный конец проволоки и вскарабкался с ним наверх. Моток продолжал раскручиваться без всякого сопротивления, пока он шагал к кораблю. Включив лебедку, Стив благополучно смотал всю проволоку на приемную катушку и тут же перемотал ее на подающую шпулю Кингстон-Кейнов.
        Как только он покончил с этим делом, пришла ночь. Пальцы Стива слегка дрожали, когда он с флегматичным выражением лица тщательно заправлял проволоку в автоматический инжектор. Потом Стив открыл дверцу Лориного купе и дал ей свежих фруктов, которые они насобирали на Оре. Попугаиха взглянула на миску с отвращением. Она по-прежнему была удивительно вялой и не выказывала желания разговаривать.
        — Потерпи еще немного, дорогая,  — сказал он ей.  — Сейчас мы улетим отсюда и вернемся домой.
        Он снова запер купе, устроился в пилотском кресле и включил носовой прожектор: белый луч пронзил темноту и упал на вершину холма. Потом он подал энергию на двигатели и начал прогревать дюзы на вспомогательном горючем. Их ровный, могучий рокот звучал успокаивающе. Но Стив напомнил себе, что при стасемидесятипроцентной главной тяге надо быть очень, очень осторожным, дабы не расплавить ненароком хвост у собственного корабля.
        И все же его снедало лихорадочное нетерпение, словно на счету была каждая минута и даже секунда. Стив постарался подавить тревогу и дал короткий, очень осмотрительный импульс боковыми дюзами: корабль вздрогнул и слегка повернулся. Еще выхлоп, еще, и нос корабля наконец развернулся на сто восемьдесят градусов. Теперь перед ним был уже не холм, а крыша здания, обрывающаяся над фасадом, а за ней — совершенно свободное пространство.
        Что-то светлое почудилось ему в непроглядном мраке. Словно какая-то дымка, и Стив выключил прожектор, чтобы ее рассмотреть. Слабое желтоватое свечение! Очевидно, на дальней гряде, замыкающей долину… Пока он напрягал глаза, свечение усилилось и плавно соскользнуло вниз.
        Руки Стива закостенели на пульте управления, по спине поползли обильные струйки пота. Лора перестала возиться в своих апартаментах, и наступила мертвая тишина. Наверное, съежилась в углу, мельком подумал он, невероятным усилием воли приказывая рукам подчиниться.
        Мозг Стива оцепенел от ужаса, но руки уже думали за него: из кормовых дюз вылетел язык пламени, корабль завибрировал и скользнул по крыше вперед, и почти сразу же на полную мощность громовым ударом врубился бустер главной тяги. С оглушительным ревом, чудовищным эхом прогремевшим в холмах, крошечное суденышко устремилось в небо на верхушке огромной огненной стрелы.
        За какую-то долю секунды он успел увидеть искаженный, приплюснутый, летящий навстречу образ невероятной сияющей колонны, но уже через мгновение его корабль пробил атмосферу и устремился в бескрайний звездный простор.
        Стив чуть было снова не сомлел, но на сей раз от невероятного облегчения. Он не мог рационально объяснить свой панический ужас перед золотым гигантом, и все же облегчение было настолько велико, что сейчас ему было совершенно наплевать, куда направляется корабль и долго ли продлится это безумное путешествие.
        Впрочем, в глубине души Стив уже догадался: если лететь по гигантской, слабо изогнутой дуге, ориентируясь на центр галактики, то рано или поздно он услышит позывные одного из маяков косморазведки. Любой маяк, где бы тот ни находился, выведет корабль из галактического лабиринта и укажет путь к Земле.


        Он по-прежнему находился неизвестно где, среди вовсе незнакомых созвездий, когда слабенькая пульсация, исходящая от Гидры-3, долетела до его корабля. Это произошло на двадцать седьмой день свободного полета.
        Услышав жалобное попискивание, Стив издал громогласный, торжествующий вопль. Потом он закрыл лицо руками и разрыдался. Непростительная слабость, но все равно его могла услышать только Лора.
        Но Стив ошибался, его услышал кое-кто еще.


        Далеко-далеко в глубинах галактики, на планете по имени Ора, в причудливой мастерской в огромном здании, уходящем в глубь холма, таинственный золотой гигант внезапно замер, словно прислушиваясь. Потом сияющая колонна легко и бесшумно скользнула мимо бесконечных рядов машин и остановилась у одного из стеллажей картотеки. С громким щелчком открылся ящик, выдвинулись две прозрачные пластинки.
        Странная искрящаяся субстанция прикоснулась к ним, оставив после себя созвездия мелких пятнышек. Потом пластинки вернулись на место, ящик закрылся, а золотое сияние, украшенное серебряными звездами, спокойно поплыло назад в мастерскую.
        Если бы кто-то смог перевести эти заметки гиганта на человеческий язык, то выглядели бы они примерно так:


        ДВУНОГИЙ ПРЯМОХОДЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК РАЗУМНЫЙ, ТИП Р-739. РАСЦВЕТКА: РОЗОВАТЫЙ. ВНЕДРЕН НА СОЛ-3 ГАЛАКТИЧЕСКОГО РУКАВА ВДВ. КОНТРОЛЬНАЯ ОЦЕНКА: ВПОЛНЕ УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНО.
        ДВУКРЫЛЫЙ КРУПНЫЙ КРЮЧКОВАТОКЛЮВЫЙ ПОПУГАЙ АРА МАКАО, ТИП К-8. РАСЦВЕТКА: КРАСНО-ГОЛУБОЙ, ВОЗМОЖНЫ ВАРИАНТЫ. ВНЕДРЕН НА СОЛ-3 ГАЛАКТИЧЕСКОГО РУКАВА БД Б. КОНТРОЛЬНАЯ ОЦЕНКА: ВПОЛНЕ УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНО.


        Но галактический конструктор уже позабыл про Стива с Лорой. Он был ужасно занят, вдувая искру жизни в изысканного многоцветного мотылька.



        Конец радуги

        Ловушка была незаметна и выглядела совершенно невинно. Жертвы уверенно, даже с охотой и рвением входили в нее — и так и не успевали понять, что нанесло им удар.
        Что касается уверенности, охоты и рвения, то все это в полной мере относилось к четырем членам экипажа разведывательного судна 87D, о чем свидетельствовало хотя бы то, как они приземлялись. Они возникли в ясном голубом небе и понеслись вниз в своем золотистом судне с малиновыми узорами на бортах и номером, крупно выведенном на остром носу. Грохот регулярно повторяющихся взрывов топлива в хвосте судна был настолько силен, что на мили вокруг на деревьях задрожали листья и смолкли испуганные птицы.
        С агрессивной самоуверенностью они посадили корабль на травянистую равнину и выбрались наружу; шум, вызванный их появлением, медленно затихал, снова и снова отдаваясь эхом среди холмов и долин. В космосе они сжились и сейчас стояли тесной группой, радуясь свежему воздуху и твердой земле под ногами — всему тому, чего так долго были лишены.
        — Вот здорово!  — жизнерадостно воскликнул Рид Винграув, навигатор.  — До чего же симпатичный сгусточек плазмы! Не иначе как нас повысят до капитанов первого ранга за то, что мы его нашли.
        Рид был молод, высок, полон сил и лелеял надежду со временем стать большой «шишкой».
        — Более похоже, что мы окажемся в тюрьме,  — задумчиво произнес Джаскью Дройллард, шаря взглядом по сторонам.  — Что ни говори, мы вышли за официально дозволенные пределы, пусть и не намного. Мы не имели права залетать так далеко. К тому времени, когда мы вернемся, нас спишут как погибших.
        — Или как дезертиров,  — добавил Билл Мегвайр.
        — Я несу всю ответственность за то, куда мы летим или не летим,  — напомнил остальным капитан Вальтер Сиэл.
        Этот крупный человек произносил слова медленно, предпочитая не говорить, а думать.
        — Джаскью уже наверняка слышит, как с ужасным шумом уносятся в прошлое год за годом.  — Билл Мегвайр устремил на Дройлларда взгляд темных глаз, и на его веснушчатом ирландском лице заиграла добродушная усмешка.  — Он никогда в жизни не забудет то золотое время и прекрасных девушек, так и не дождавшихся космического бродягу.
        — Может, ему повезет, и он найдет тут что-нибудь другое,  — уже более серьезно откликнулся Рид Винграув и указал на юг.  — Под этими холмами есть уран. И немало, судя по тому, как щелкали счетчики, когда мы проносились над ними. Может, это месторождение столетия, обнаруженное, когда в нем больше всего нужды, за пределами той области, где ведутся изыскания. Такое богатство нельзя тут оставлять, чего бы это ни стоило,  — Он пробежал взглядам по лицам и добавил: — Пусть даже на это уйдут лучшие годы нашей жизни.
        Мегвайр встретился с ним взглядом.
        — Мы долгие месяцы тряслись в тесной, жаркой грохочущей консервной банке. И то же самое нам предстоит на обратном пути. Разве этого недостаточно, чтобы чувствовать себя здесь счастливыми?  — Приглаживая рыжие волосы, он с удовольствием втянул носом воздух и двинулся вперед по высокой, мягкой траве.  — Пошли. Давайте избавимся от раздражения, вызванного долгим пребыванием в космосе, и будем радоваться жизни в перерыве между мучениями.
        — Скажите, пожалуйста, они страдают!  — Капитан Сиэл по очереди обвел всех взглядом,  — А кто вас заставлял? Вы подписали контракт на десять лет, с обязательством держать глаза широко открытыми.
        — Лично меня обманул весь этот вздор насчет великолепия Каллисто,  — проворчал Дройллард.  — Хотя я предпочел бы штук двадцать увеселительных поездок туда и обратно. Тридцать месяцев, чтобы добраться сюда, тридцать на возвращение, плюс двенадцать на ожидание подходящего планетарного транспорта. Получается шесть лет на одну «прогулку». Шесть лет в аду — это долго.  — Он поскреб голубоватый от щетины подбородок.  — Слишком долго ради какого-то ломтя урана, все равно, большого или маленького.
        — Если нам удастся заполучить его,  — сказал Мегвайр.  — Может, у этого урана есть хозяин, который не желает его продавать.  — Он махнул рукой в сторону.  — Гляньте-ка, мы тут, оказывается, не одиноки!
        Прислонившись к краю теплого двигателя, он расстегнул кобуру и, пожевывая стебелек сочной травы, следил взглядом за приближающимся незнакомцем.
        Остальные повели себя точно так же; все были наготове, но не испытывали серьезных опасений. Во внешнем облике представителя высокоразвитой жизненной формы этого мира не было ничего пугающего. Кроме того, их не покидала уверенность в собственной силе — уверенность, порожденная тем, что люди уже сумели закрепиться на множестве миров, из которых одни были враждебны, а другие просто недоступны пониманию. И конечно, они находились в блаженном неведении по поводу ловушки.
        К ним приближался маленький гуманоид, но это никого не удивило. Человек, систематически грабящий космос, пресыщен всяческими сюрпризами и теряет способность удивляться. Он знает, что ожидать можно чего угодно, хоть даже встречи с крошечной копией самого себя, и остается равнодушным ко всему. Вот почему никто не вскинул удивленно брови при виде первого представителя этого мира.
        Он двигался прямо в их сторону, не выказывая ни малейшего страха, просто изучая с детским простодушием. Маленький, не выше трех футов, с лицом, чем-то напоминающим птичье, и пронзительным бегающим взглядом. Голову украшала конусообразная фетровая шляпа малинового цвета, натянутая так низко, что остроконечные уши торчали из-под нее. На длинных, узких зеленых ботинках поблескивали серебряные пуговицы. Единственным его оружием была сучковатая палка, на которую он опирался, внимательно разглядывая пришельцев блестящими, похожими на бусинки глазами.
        — Ну и малыши,  — пробормотал Винграув.  — Можно было догадаться об этом — судя по игрушечному городу, который мы заметили прямо перед приземлением.  — Стараясь завоевать доверие карлика, он с улыбкой ткнул себя пальцем в грудь: — Рид Винграув.
        Продолжая бросать на него быстрые пронзительные взгляды, чужеземец не отвечал. Прервав неловкое молчание, представились и все остальные. Опираясь на посох и сохраняя полную неподвижность, если не считать постоянного движения глаз, карлик, казалось, размышлял.
        — Рифкин,  — произнес он спустя некоторое время негромким, писклявым голосом.
        — Ну, по крайней мере, он может говорить,  — прокомментировал это событие Дройллард,  — Уже хорошо. Нам не придется объясняться на пальцах. Теперь только и требуется, что выучить его язык или научить его нашему.
        — Не вижу в этом никакой необходимости,  — на превосходном английском заявил Рифкин.
        Эффект был потрясающий. От флегмы космических волков, которых уже ничто на свете удивить не способно, не осталось и следа. Дройллард подскочил на фут. Капитан Сиэл выхватил пистолет, но тут же засунул его обратно, с сердитым видом оглядываясь в поисках чревовещателя. Мегвайр заерзал, нечаянно прикоснулся рукой к более горячей части двигателя, обжегся и вскрикнул.
        Взяв себя в руки, Винграув спросил:
        — Вы знаете наш язык?
        — Конечно,  — ответил Рифкин с обезоруживающей небрежностью.
        Используя свою крючковатую палку, он сбил головку похожего на маргаритку цветка.
        — Какого черта?..  — пробормотал капитан Сиэл, по-прежнему озираясь.
        — Медленно соображаешь,  — заметил Рифкин.
        Ни у кого не нашлось остроумной ответной реплики: что тут можно было возразить? Медленно — это еще мягко сказано.
        — Откуда ты знаешь наш язык?  — спросил наконец Винграув.
        — Я могу фахнать его,  — сообщил Рифкин таким тоном, словно объяснял очевидные вещи ребенку.  — Неужели непонятно? Как людям общаться между собой, если они не в состоянии фахнать речь друг друга?
        — Morbleau![6 - Черт возьми! (фр., устар.)] — воскликнул Дройллард, подозрительно оглядываясь, в подражание Сиэлу.  — A chaque saint sa chandelle![7 - Каждому святому своя свеча! (фр.)]
        — Si chacun tire de son cote,[8 - Если каждый занимается своим делом (фр.).] — с обезоруживающей беспристрастностью согласился Рифкин.
        Дройллард вскинул голову, отбросив назад волосы, сел на корточки и начал есть траву — словно пытался таким образом дать разрядку обуревавшим его чувствам. Капитан Сиэл некоторое время наблюдал за ним со все возрастающим раздражением, но потом не выдержал.
        — Прекрати!  — рявкнул он. Дройллард замер, выпрямившись.  — Что за чушь ты сейчас молол?
        — Это по-французски,  — точно во сне ответил Дройллард.  — Я родом из Канады,  — Он перевел затуманенный взор на карлика.  — Он знает и этот язык!
        — Как я могу его знать?  — возразил Рифкин.  — Нельзя знать то, чему никогда не учился! Я фахнал его.
        — Ладно, допустим!  — рявкнул Сиэл.  — Как ты фахнаешь его?
        — Прекрасный вопрос.  — Рифкин задвигал остроконечными ушами.  — О многом говорит мне. Если ты не знаешь ответа, очевидно, что ты не в состоянии фахнать сам.
        — Что, нельзя вопрос задать?  — взорвался Сиэл.
        — А если ты не можешь фахнать сам,  — продолжал Рифкин,  — то не существует способа объяснить тебе, как это делается.  — Пронзительный взгляд его маленьких глаз встретился со взглядом Сиэла.  — Может лишенный ушей камень воспринять игру на флейте?
        — Не может,  — признал Сиэл.
        — Ну, вот тебе и ответ!  — Рифкин навалился на посох.  — Сомневаюсь, что даже сама Мэб сможет объяснить тебе это. Или сама Моргана, если уж на то пошло. Твое желание невыполнимо.
        — Давай оставим эту тему и подумаем лучше, как нам повезло,  — предложил Винграув явно неудовлетворенному Сиэлу.  — Мы здесь, приземлились без всяких происшествий, и не прошло и часа, как уже общаемся с туземцами. Спорю, это рекорд.
        — Оставь это мне,  — приказал Сиэл и посмотрел на Рифкина.  — Нам хотелось бы как можно больше узнать о вашем мире и…
        — Зачем?  — спросил Рифкин.
        Неужели капитану не почудилось, что в этих пронзительных глазках мелькнул проблеск понимания? Искорка цинизма и хитрости? Трудно сказать.
        — Взаимопонимание — основа дружбы,  — терпеливо продолжал Сиэл,  — которая чрезвычайно важна, чтобы мы могли ко взаимной выгоде развивать отношения.  — Он замолчал, но если его слова и возымели действие, это ни в чем не проявилось,  — Если бы один из моих людей мог нанести визит вежливости в ближайший город…
        — Ему будут рады,  — заверил капитана Рифкин и добавил после недолгого раздумья: — В Баллигулоне.
        — Где?!  — воскликнул Мегвайр; рыжие волосы у него на голове встали дыбом.
        — В Баллигулоне,  — повторил Рифкин.
        — Что тебе не нравится?  — спросил Сиэл, сердито глядя на Мегвайра.
        Вытаращив глаза, тот ответил:
        — Бог мой, я же там родился!
        — Естественно,  — заметил Рифкин, ничуть не удивившись непониманию столь очевидных вещей.
        Капитан сжал кулаки, так что побелели суставы.
        — Почему естественно?  — спросил он Рифкина.  — Как такое возможно — чтобы он родился здесь? До нашего прибытия никто и не знал о существовании этой планеты.  — Его недоумевающий, настороженный взгляд заскользил по сторонам,  — Тут определенно творится что-то странное.
        — Город называется, как кому вздумается,  — объяснил Рифкин, снова тоном воспитателя в детском саду.  — Одни зовут его так, другие эдак. Сегодня у него одно название, завтра другое. Редкий случай, когда на протяжении одной недели трое называли бы его одинаково. И то из-за лености ума.
        — Ущипни меня, чтобы я проснулся.  — Дройллард протянул руку Винграуву.
        — Какое это имеет значение?  — спросил Рифкин.  — В любой момент всякий может фахнуть название, данное городу другим.
        — Выходит сегодня, в среду, он называется Баллигулон?  — слабым голосом спросил Мегвайр.
        — Если тебе нравится это название. А оно тебе нравится. Поглядев на тебя, я фахнул и понял, что оно будет тебе приятно.
        — С этим разобрались!  — рявкнул Сиэл, вперив в Мегвайра холодный, властный взгляд,  — Кто-то же должен быть первым. Легче всего это сделать туземцу по рождению. Можешь отправляться.
        — Кто?  — изумленно спросил Мегвайр.  — Я?
        — Ты!  — хором ответили все.
        Мерцая глазами, Рифкин повел его прочь.


        Прошло десять дней, прежде чем Билл Мегвайр вернулся. Экипаж уже готовился к решительным действиям. Тяжело дыша, Мегвайр просунул голову в люк и спросил, глядя на трап, по которому только что поднялся:
        — Кто растянул ступени?
        Оторвавшись от чистки пистолета, капитан вперил в Мегвайра сердитый взгляд.
        — Вовремя ты появился. Еще бы чуть-чуть, и мы бы разнесли бы этот карликовый город на части, чтобы найти тебя живым или мертвым.
        — Не знал, что меня так высоко ценят,  — ответил Мегвайр.
        — Один человек — это четверть моего экипажа,  — по-прежнему очень серьезно продолжал Сиэл.  — За потерю придется отвечать. Что тебя задержало?
        — Вино, женщины и песни,  — с блаженным видом ответил Мегвайр.
        — Вот как!
        Дройллард встал и щелкнул пальцами; опять манна сыпалась с небес, и опять не надо мной — вот какое было у него выражение лица.
        — Сидеть!  — прикрикнул на него Сиэл, снова повернулся к явно ни в чем не раскаивающемуся блудному сыну и язвительно спросил: — Надо полагать, мысль об истинной цели нашей миссии ни разу не посетила твой ум?
        — He-а. С какой стати?  — продемонстрировал Мегвайр полное нежелание каяться.  — Как можно думать о новых пограничных фортах, расширении территории или залежах минералов, проводя время с Мэб?  — Он восторженно присвистнул.  — Она высокая, темноглазая, грациозная — аж мурашки бегут по коже. Мне хочется остаться здесь. Ну, чтобы не потерять ее.
        — Чем тебя опоили?  — спросил капитан Сиэл, пристально вглядываясь в его лицо.
        — Они называют это наливкой. Изготавливается из меда, трав и утренней росы. Это самая замечательная…
        — Не бывает меда без пчел,  — вклинился в разговор Винграув.  — Хочешь заморочить нам головы, убеждая, что здесь есть пчелы, такие же, как на Земле?
        — Миллионы,  — заявил Мегвайр.  — Большие, толстые, трудолюбивые — и ручные, как деревенские кошки. Местные жители разговаривают с ними, и пчелы отвечают им. Они фахнают друг друга, понимаете?
        — Нет, не понимаю.  — Сиэл сделал Винграуву знак молчать.  — Но, по правде говоря, это меня не волнует.  — Он по-прежнему сверлил Мегвайра взглядом.  — Кто такая Мэб? Похоже, она смыла напрочь кашу, которая у тебя была вместо мозгов.
        — Одна из дочерей-близнецов Рифкина,  — нисколько не обиделся Мегвайр.  — Лучшая в этой паре. Другую зовут Пег, и она тоже нечто! Если бы не мое воспитание, я мог бы…
        — Нет, не мог бы. С тебя и одной за глаза хватило.  — Сиэл говорил, глядя в сторону и ни к кому конкретно не обращаясь.  — Похоже, встреча с этим рыжеволосым чудом ничего хорошего нам не принесла. Ну и что теперь?
        — Отпустите теперь меня,  — горячо произнес Дройллард.
        Его темные глаза пылали, как у человека, боящегося упустить последнюю возможность.
        Мегвайр попытался охладить его пыл:
        — Уймись, Казанова. С тобой девочки не пойдут.  — Он вдруг пригляделся к письменному столу, удивленно нахмурился и согнулся, рассматривая пол.  — Кому вздумалось поднимать мебель? Больше нечем было заняться?
        — Никто не прикасался к письменному столу,  — ответил Винграув.  — Он кажется больше, потому что ты стал ниже ростом. Как только ты вернулся, я сразу же заметил, что ноги у тебя будто слегка укоротились. Гоняясь за чем угодно, только не за тем, ради чего мы сюда прилетели, ты потерял не меньше двух дюймов.
        — С моими ногами все в порядке.  — Мегвайр поднял ногу и внимательно осмотрел ее,  — Это стол поднялся на дюйм-другой.
        — Тебе надо протрезветь, вот что,  — возразил Винграув.  — Ты перебрал медового пойла. Нехорошо быть таким жадным.
        — Хватит спорить!  — нетерпеливо вмешался в перепалку Сиэл, неодобрительно глядя на Мегвайра.  — Что ты там сболтнул? О том, что с ним женщины не пойдут?
        — Они пришли со мной, просто прогуляться захотелось. Я оставил их снаружи. Сказал, что не задержусь.
        — Черт возьми!  — Дройллард рванулся к двери, отталкивая остальных, чтобы выбраться наружу, прежде чем Сиэл попытается остановить его.
        Было слышно, как он торопливо сбегает по лестнице. Потом стало ясно, что идет разговор — звучали низкий мужской голос и два других, мелодичных, похожих на звон колокольчика. Снова шаги на лестнице, и тут же появился Дройллард, в сопровождении двоих гостий, которых ему никто не разрешал приводить.
        — Вот они, кэп!  — У него был возбужденный вид человека, внезапно ощутившего новый интерес к жизни.
        Сиэл оглядел их — медленно, тщательно, с подозрительностью слона, исследующего волчью яму. Обе были маленькие, с пепельными волосами, пышными формами и похожи как две капли воды. Ростом не выше тридцати дюймов. На обеих малиновые шляпки и ярко-зеленые, отделанные серебром мантии. Глаза со слегка опущенными уголками, большие, голубые и простодушные. И было еще что-то в этих глазах — что-то такое, для чего капитан не сразу нашел подходящее слово. Да, вот оно: волшебные.
        — Которая из вас Мэб?  — спросил он.
        — Я,  — ответила та, что слева.
        Капитан откинулся в кресле и вздохнул.
        — Это она-то высокая и темноглазая?  — спросил он Мегвайра.
        — А разве нет?  — Чувствовалось, что Мегвайр не видит тут никакого противоречия.
        Все снова уставились на Мэб и разглядывали ее долго. Не вызывало сомнений, что она маленькая и голубоглазая. Ямочки у нее на щеках стали заметно глубже.
        Спустя некоторое время Сиэл произнес:
        — Нет!
        Мэб засмеялась — словно колокольчик зазвенел.
        — У него поехала крыша,  — высказал предположение Дройллард.  — Слишком долго пробыл в космосе.  — Сам он не отрывал взгляда от Пег,  — Однако я его не осуждаю. Я и сам готов сойти с ума из-за этой вот зеленоглазой, с длинными каштановыми локонами.  — Его взгляд затуманился.  — Она похожа на девушку, о которой я всегда мечтал.
        Рид Винграув слегка толкнул его локтем и спросил:
        — Это кто тут с длинными каштановыми локонами?
        — Раскрой пошире гляделки,  — ответил Дройллард, продолжая пожирать глазами объект своего внимания.
        — Мои, во всяком случае, раскрыты достаточно широко,  — вклинился в разговор Мегвайр.  — Пег — блондинка с голубыми глазами.
        — Ну, ты даешь,  — усмехнулся Дройллард.  — Не видишь даже того, что прямо у тебя под носом.
        Капитан Сиэл сделал глубокий вдох, потом молниеносно собрал пистолет и покачал его на ладони, чтобы почувствовать тяжесть оружия. Потом он заговорил, медленно, обдумывая каждое слово и обращаясь только к тем, чей разум был пока не затуманен.
        — Рид, покажи девушкам выход. Запри за ними дверь и не открывай ни на какие просьбы.  — Мегвайр и Дройллард заметно напряглись, и дуло пистолета поднялось.  — Стоять, идиоты! Ни с места! Это приказ.  — Мегвайр попятился от капитана в сторону двери. В голосе Сиэла зазвучали жесткие нотки.  — Поостерегись, Билл. Не заставляй меня прибегать к оружию, а я буду вынужден сделать это, если ты ослушаешься.
        — Ты не сможешь,  — возразила Мэб нежным, мелодичным голоском.  — Я фахнаю, что даже в самом крайнем случае ты не решишься сделать это.
        Держась за руки, малютки вышли. Зазвучали легкие, быстрые шаги. Мегвайр последовал за ними, точно лунатик. И Дройллард тоже.
        Рид Винграув молча запер за ними дверь и, тяжело ступая, вернулся на свое место. В воздухе ощущался слабый нежный запах, аромат женственности; он манил, звал за собой. Капитан Сиэл сидел у стола, по-прежнему сжимая бесполезное оружие и мрачно уставившись в стену.
        Прошло несколько минут, прежде чем Винграув заговорил:
        — Вы не заметили, какой любопытный рисунок на их серебряных пуговицах? В точности как у Рифкина. Вроде как четыре сердца, а их кончики сходятся в центре круга, в который они заключены. В этом есть что-то знакомое, но вот что? Никак не могу вспомнить.
        Сиэл не отвечал. Продолжая обдумывать ситуацию, он все так же смотрел в стену, ничего не видя перед собой.


        Прошло три недели, а об ушедших не было никаких вестей. Винграув вернулся с одной из своих коротких прогулок, в последнее время вошедших у него в привычку, и опустился на траву рядом с угрюмым капитаном, радуясь тому, что тень корабля защищает от солнечного света.
        — Как насчет того, чтобы отпустить меня в город, капитан? Может, я там что-нибудь обнаружу.
        — Нет.
        — Ну, тогда сходи сам.
        — Нет.
        — Ну, и ладно.  — Винграув лег на спину и прищурился, вглядываясь в сияющее небо.  — Все никак не успокоишься?
        — Да.  — Сиэл пожевал нижнюю губу.  — Я рассматриваю то, что произошло, под всеми возможными углами и каждый раз упираюсь в одну и ту же точку. Минимальный штат для управления этим кораблем — четыре человека; в крайнем случае, можно справиться втроем. Но вернуться домой вдвоем… Нет, это невозможно.
        — Нуда.
        — Выходит, мы застряли на этой планете до тех пор, пока хоть один из этих придурков не надумает вернуться.
        — Могло быть и хуже.  — Винграув кивнул на лазурное небо, на буйную растительность вокруг.  — Чем дольше я здесь, тем больше чувствую себя как дома.  — Он повернулся на бок, сорвал цветок и принялся разглядывать его.  — Похоже на… колокольчик.
        — Ну и что с того?  — Сиэл скользнул взглядом по цветку.
        — На Земле тоже растут колокольчики.
        — Не трави душу,  — с сожалением сказал Сиэл.
        — И здесь есть маргаритки, и лютики, и мята. Я нашел их, бродя среди холмов.  — Винграув удивленно хохотнул.  — Это просто фантастика — чтобы огрубевший космический волк вдруг проявил интерес к маргариткам и лютикам. Наверное, дело в том, что нам очень многого недостает.
        — Чего нам недостает?  — хмуро глядя на Винграува, спросил Сиэл.
        — Я слышал птичьи трели у водопада,  — продолжал Винграув, игнорируя вопрос.  — Замечательная песенка. Я поискал и нашел птицу. Похожа на дрозда. Дрозды тоже есть на Земле. Странно, не правда ли?
        — Схожие условия дают схожие результаты.
        — Может быть,  — не стал возражать Винграув.  — Но у меня такое чувство, что это еще не все. Слишком большое сходство, и этому существует другое, лучшее объяснение.  — Он помолчал, жуя травинку.  — Я снова видел сегодня тот узор с четырьмя сердцами, в самых разных местах, на стенах, деревьях и скалах. По-моему, это какой-то племенной тотем. Каждый раз при виде него я испытываю чувство узнавания. Жаль, что не могу вспомнить, откуда знаю о нем.
        — Ты не приближался к городу?
        — Нет, кэп. Я держусь от него подальше, как ты велел.
        — И никого не встречал?
        — Прямо головоломка какая-то — этот узор с четырьмя сердцами.  — Винграув перекусил стебелек,  — Он не дает мне покоя.
        — Ты никого не встречал?  — допытывался Сиэл.
        — Я видел эти четыре сердца на Земле, и не раз, но ют где…
        Сиэл встал, широко расставил ноги и посмотрел на Винграува из-под тяжелых бровей.
        — Хватит! Хватит уверток. Ты больше недели шлялся тут и днем, и утром. Уходил с ясным взглядом, а по возвращении выглядел точно зомби. С кем ты встречался?
        — С Мелузиной,  — неохотно признался Винграув, сел и отшвырнул стебелек.
        — Ага!  — Сиэл впечатал правый кулак в ладонь левой руки.  — Еще одна очаровательная лилипутка?
        — Она очаровательна, да, но она не лилипутка,
        — Это ты так думаешь!  — с горечью сказал Сиэл и принялся расхаживать туда и обратно.  — А ведь я тебя предупреждал! Снова и снова повторял, какими способностями они обладают. Способностями, которых мы лишены и которые даже понять не в состоянии.
        Винграув не произнес ни слова.
        Сиэл остановился перед ним.
        — Ты ведь понимаешь, что эта Мелузина делает с тобой. Ее облик — идеал, извлеченный из твоего сознания. Она заморочила тебе голову, представляясь созданием из плоти и крови, но в точности таким, о каком ты давно мечтал. Комбинация телепатии и гипноза или что-то в этом роде. Психологическое оружие, и весьма грозное, поскольку оно находит самые незаметные трещинки в чужой броне. Под его воздействием человек обманывается по одной-единственной причине — потому что желает быть обманутым. Это отвратительно!
        — Это чудесно,  — глядя в небо, ответил Винграув.
        — Ты собираешься бросить меня, как остальные?
        — Пока нет.  — Винграув выпрямился, сорвал колокольчик и принялся вертеть его в пальцах.  — Я разрываюсь, не зная, что делать. Почему? Может, я более упрям, или более дисциплинирован, или более восприимчив, чем Билл и Джаскью. А может, сама Мелузина мягче и не торопится увести меня отсюда.  — Его взгляд на мгновение остановился на Сиэле,  — Думаю, ей не нравится мысль, что ты останешься тут совсем один.
        — Очень благородно с ее стороны,  — с иронией сказал Сиэл.  — В особенности если учесть, что она не знает точно, смогу я улететь отсюда самостоятельно или нет.
        — Ничего у тебя не получится.
        — Мы оба понимаем это. Но она — нет. Здешний народ хочет, чтобы о его мире никто ничего не знал. И для достижения этой цели расставляет ловушки для всякого, кто забредает сюда. Никаких бомб, никаких пуль, никакой крови. Достаточно лишь предложить парню то, о чем он всю жизнь мечтал. Женские губы закроют ему рот и заставят молчать.
        — Ах!  — вздохнул Винграув.  — Что за прекрасная судьба.
        — Это не смешно!  — рявкнул Сиэл, выходя из себя.  — Это очень, очень серьезно. Это диверсия против Земли. Ты знаешь, что происходит и почему это происходит. Понимаешь, что самым вульгарным образом обманут, и, однако, эта Мелузина по-прежнему влечет тебя!
        — И еще как!
        — Хотя ты все время сознаешь: она не такая, какой выглядит.
        — А какая разница? Мне важно, какой она выглядит. В точности такой, как мне всегда хотелось, включая самые мелкие привычки, незначительные жесты и манеру вести себя. Она не подходила бы для меня лучше, даже если бы была собрана по моему собственному замыслу.
        — Тупица! Она и собрана по твоему замыслу!  — взорвался Сиэл.
        — Знаю.  — Неожиданно Винграув перешел в контратаку: — Стал бы ты желать чего-то еще, если бы имел самое лучшее?
        — Меня только во все это не втягивай,  — сказал Сиэл.  — Судя по тебе, они даже сильнее, чем я думал. Сильнее, хитрее, коварнее, искуснее.
        — Ты и половины их способностей не знаешь,  — отозвался Винграув.  — Нет, тебе определенно нужно попробовать самому. У Мелузины есть подруга по имени Ниветта. Мелузина готова ее привести…
        — Ага, вот почему она не торопится!  — прохрипел Сиэл.  — Вот почему она позволяет тебе возвращаться сюда! Она хочет поймать сразу двух птичек! Не только тебя, но и меня. Успокоится только тогда, когда здесь останется лишь пустой корабль. Будет себе лежать и разлагаться под солнцем, словно скелет.
        — Ох, прямо не знаю, кэп. Мы долгие годы заселяли другие миры. В конце концов, можно сделать по-другому — привезти их…
        — Никогда в жизни вы не привезете их на Землю,  — категорически объявил Сиэл.  — Да и сами ее не увидите. Никогда в жизни,  — Надвигаясь на Винграува, он с жаром продолжал: — Послушай, Рид, мы нашли тут золотое дно — залежи урана. Отыскивать такие вещи — работа, за которую нам платят. Сообщить о находке на Землю — наш святой долг. Если мы не вернемся, пройдет от пятидесяти до пятисот лет, прежде чем другой земной корабль обнаружит планету. Ты отдаешь себе в этом отчет?
        — Спорим, что отдаю.
        — Тогда осознай и вот что. Если эти недомерки в состоянии фахнать нашу речь — что бы это слово ни означало — и вытаскивать картинки из нашего сознания, им наверняка все известно о наших целях и мотивах. Если они не одобряют их, а так, по-видимому, и обстоит дело, для них лучше всего было бы уничтожить нас или, по крайней мере, помешать нам вернуться. Для этого нужно только завладеть экипажем — и корабль превратится в груду железа. Он сгниет и рухнет, а вместе с ним рухнут и планы Земли.
        — Лучше пусть сгниет корабль, чем экипаж,  — возразил чей-то голос.
        Сиэл резко повернулся.
        Это был Мегвайр, в красной шляпе, зеленом одеянии и ростом не выше четырех футов.
        Рядом с ним теснились дюжина коротышек, как мужчин, так и женщин. Сиэл узнал Рифкина и Мэб, которая держала Мегвайра за руку. Все они ростом были по плечо Мегвайру, хотя прежде едва доходили ему до пояса.
        Две красавицы с влажными глазами вышли вперед, двигаясь с грацией балерин. Одна вложила крошечную руку в огромную лапу Винграува.
        — Мелузина,  — сказал он, глядя на капитана.
        Капитан медленно отступал к корабельному люку.
        — Ты уменьшился и все еще уменьшаешься,  — сказал он, обращаясь к Мегвайру.  — Скоро провалишься в собственные сапоги.
        — Знаю,  — ответил Мегвайр.  — Здесь такое происходит со всеми, если не жить почти безвылазно под прикрытием металла.  — Он с равнодушным видом пожал плечами.  — Думаешь, меня это волнует? Нисколько! Так гораздо лучше, чем быть большим и безобразным. То же происходит с Джаскью. И Ридом. И с тобой — пока ты за пределами корабля.
        Капитан поставил ногу на нижнюю ступеньку трапа, собираясь рвануть наверх.
        — Я хочу получать удовольствие от жизни, пока молод,  — продолжал Мегвайр.  — И мне хорошо, и другим никакого вреда. Значит, пусть все идет как идет. Между прочим, я обручился с Мэб.
        — Мои поздравления,  — с иронией сказал Сиэл, лихорадочно думая, сможет ли он быстро схватить Мегвайра и забросить его в корабль. И сможет ли проделать то же самое с Винграувом. Троих вполне хватит, чтобы вернуться домой. Дройлларда можно будет забрать позже. Готовясь к броску, он вцепился в перила трапа.
        — Он хочет захватить вас!  — закричал Рифкин.
        Мегвайр с усмешкой спросил Сиэла:
        — Какой толк строить козни, если мы в состоянии фахнать тебя?
        Расслабившись, Сиэл проворчал, обращаясь исключительно к Мегвайру:
        — На кой черт вы пришли?
        — Джаскью тоже обручился, и теперь у нас праздник. Здешние праздники — на редкость забавное зрелище. Мы хотим, чтобы ты пошел с нами.
        — Зачем?
        — А почему бы и нет? Какой смысл торчать тут в одиночестве, когда все остальные предаются веселью? Что хорошего это тебе даст? Пошли, кэп. Мы хотим, чтобы ты был с нами…
        — Лучше убирайтесь отсюда!  — прервал Мегвайра Сиэл.  — И делайте это побыстрее. Пока еще я не занес в бортовой журнал ничего такого, за что вас уволят со службы. Но мое терпение на исходе.
        — Ой, как страшно!  — фыркнул Мегвайр,  — Меня с позором выгонят из армии. Ха! Джаскью тоже не сильно опечалится, когда узнает. Он собирается жениться на Пег и открыть забегаловку под названием «Всякая вкуснятина». Мы будем есть свежие продукты, а не эти опостылевшие протеины в тюбиках и витаминные таблетки. Мы будем пить медовую наливку, а не дистиллированную воду. Мы будем петь песни и напрочь выкинем из головы наш корабль-разведчик.  — Он перевел взгляд на Мегвайра.  — Точно так же поведет себя и Рид, если поймет, что для него хорошо.  — Он снова посмотрел на Сиэла.  — Хватит сопротивляться, кэп. Поверь, лучше уступить по доброй воле.
        — Убирайтесь к черту!  — воскликнул Сиэл.
        Крошечные сияющие глаза мгновение разглядывали его, а потом коротышки и впрямь скрылись. Он сел на нижнюю ступеньку трапа, упер локти в колени, обхватил голову руками и уставился на зеленую траву между подошвами и склонивший голову колокольчик.
        Ушли Мегвайр, и Мэб, и Рифкин. И Винграув со своей Мелузиной и ее подругой. Он остался один. Ужасно! Один — с бесполезным кораблем за спиной. Капитан просидел в такой позе долго, очень долго.
        Следующие двадцать два дня прошли в компании с сушеными продуктами и дистиллированной водой. И в полном молчании. Капитан делал записи в корабельном журнале, бродил вокруг, не отходя далеко от корабля, размышлял и играл с дружелюбно настроенным бронзовым жуком, который, однако, не мог ни слышать, ни говорить.
        На двадцать второй день он почувствовал, что сыт по горло. Он сидел на нижней ступеньке трапа в той же самой позе, в какой его оставили много дней назад,  — локти упираются в колени, голова зажата между ладонями. Даже жук уполз по каким-то своим делам.
        Легкий шорох травы. Он приподнял взгляд и увидел зеленые туфельки с серебряными пуговичками. Очень маленькие, очень изящные.
        — Прочь отсюда!  — хрипло сказал он.
        — Посмотри на меня.
        — Убирайся!
        — Посмотри на меня.
        В ее голосе не слышался звон колокольчика, как в голосах остальных. Он звучал мягко, нежно; где-то капитан уже слышал такой голос…
        — Говорю же, уходи.
        — Ты боишься меня… Вальтер?
        Воспоминания нахлынули на него, он вздрогнул. И против воли поднял взгляд. Однако он увидел ее не такой, какой она была на самом деле. Перед ним стояла блондинка с волосами, отливающими бронзой, черноглазая, с полными губами. Он медленно встал, не отрывая от нее взгляда. На лбу выступил пот, руки сами сжались в кулаки.
        — Бетти погибла, когда корабль разбился на Луне. Да, ты выглядишь, как она… в точности как она… проклятая ведьма!  — Он с трудом проглотил ком в горле, пытаясь не потерять контроля над собой. Это было нелегко.  — Но я знаю, что ты не Бетти. Это просто невозможно.
        — Конечно.  — Она подошла поближе, легкой подпрыгивающей походкой, которую он так хорошо помнил.  — Я Ниветта — сегодня. Но завтра мое имя может измениться.  — Она заправила за ухо золотистый локон, тоже очень хорошо знакомым жестом,  — Если я — образ, который ты хранишь, воспоминание, которым дорожишь, разве не могу я на самом деле стать этим образом и этим воспоминанием? Навсегда? Разве я не стану тогда… Бетти?
        Сиэл приложил руку к глазам, чтобы не видеть ее. Но все равно чувствовал знакомый аромат. Слова хлынули из него потоком.
        — Я не рассказывал Винграуву, надеясь, что он сам найдет это и подтвердит мою догадку. Пока он уходил на прогулки, я тоже бродил туг, неподалеку. И однажды нашел дольмен,[9 - Древнее погребальное сооружение в виде огромных камней, поставленных на ребро и сверху накрытых каменной плитой.] похожий на сказочный стол. На нем выгравированы четыре сердца, с отходящим из центра стебельком. Едва увидев изображение, я понял, что это четырехлистный клевер.
        Сейчас ее аромат ощущался сильнее, она подошла еще ближе. Он продолжал говорить, словно человек, для которого дорога каждая минута.
        — Потом мне припомнилось, что Мэб и Пег — любимые имена у вашего народа, так же как и Моргана, или, точнее говоря, фея Моргана. Существует легенда, что в далекие, почти забытые времена ваш народ ушел, потому что чувствовал себя обиженным, нежеланным. Уйдя, вы унесли с собой семена трав, плодовых растений и цветов, ну и, конечно, свое непостижимое искусство, которое многие называют магией. Вы ушли на поиски дружественного мира, похожего на родной; ушли на поиски того, что скрывается за концом радуги.
        Когда Сиэл закончил, она не произнесла ни слова. Однако он почувствовал прикосновение ее руки, легкое, как прикосновение бабочки. Указательным пальчиком она обхватила его большой. Это был исключительно интимный жест, известный только им двоим. Выходит, она и впрямь… Бетти!
        На него нахлынули чувства, и он не стал сопротивляться ностальгии, потому что так было легче и приятнее. Его одиночество закончилось. Он посмотрел ей в глаза — в те глаза, которые так хорошо помнил.
        Рука об руку они шли по цветущим лугам, все дальше и дальше от корабля, все дальше от уже почти забытого мира.


        Самоуверенность и нахальство четырех членов разведывательного судна 114К не знали границ. Выскочив из корабля, они отпускали грубые шутки и тыкали друг друга под ребра, с наслаждением вдыхая свежий воздух, радуясь красивым пейзажам и своему успешному приземлению.
        В нескольких сотнях ярдов к северу двое обнаружили груду истлевшего металла, имеющую смутно цилиндрическую форму. Не придав никакого значения находке, они попинали ногами бесформенные, рассыпающиеся в порошок куски и, опережая друг друга, помчались к кораблю.
        — Парни, вот повезло!  — воскликнул Густав Бернере, крупный швед, обращаясь к капитану Джеймсу Хейварду. Тот похохатывал низким грудным смехом, глядя, как два других члена экипажа устроили шутливый боксерский поединок.  — Когда космический шторм на долгие месяцы забросил нас за пределы исследованного пространства, я было решил, что все, мы конченные люди. Кто же мог предположить, что мы попадем в такое роскошное местечко? Ну прямо как дома.
        — Дом,  — эхом повторил Хейвард.  — В ушах любого космического бродяги это слово звучит музыкой.
        — Урана здесь хватит на миллион лет,  — продолжал Бернере.  — Стоит перебраться через вон тот холм, и, считай, каждый из нас уже на миллион кредитов богаче. Протяни руку и бери. И никаких тебе тупоголовых аборигенов, с которыми нужно сражаться за эти сокровища.
        — Не суди сгоряча,  — ответил Хейвард.
        — Вот именно,  — сообщил один из боксирующих, перестав лупить противника по животу.  — Гляньте-ка туда.
        Все взволнованно обступили появившегося карлика. Это был человек в малиновой шляпе и зеленой мантии с серебристой окантовкой.
        — Мелкота,  — прокомментировал появление чужака Хейвард.  — Пигмеи-полуварвары. Я сужу по игрушечному городу, который мы заметили прямо перед приземлением.  — Одарив гнома сердечной улыбкой, он ткнул себя пальцем в грудь и сказал: — Джеймс Хейвард.
        Вперив в него пронзительный взгляд, чужак не отвечал. Заполняя паузу, остальные космонавты тоже представились, как и их капитан. Чужак не двигался, опираясь на сучковатый посох, поблескивая глазами и размышляя. Спустя некоторое время он сказал тонким, пронзительным голосом:
        — Вальтскин.
        — Ха!  — воскликнул один из космонавтов.  — Давайте звать его Вальтером!  — Понятия не имея, насколько пророчески это звучит, он запел: — «Вальтер, Вальтер, веди меня к алтарю!»
        — По крайней мере, он умеет говорить,  — заметил Хейвард.  — Нам не придется выворачивать пальцы, объясняя на них то, что мы хотим довести до его понимания. Нужно только выучить его язык или научить его нашему.
        — Ни в том ни в другом нет нужды,  — заявил чужак; произношение у него было прекрасное.
        Все ошарашенно воззрились на него. Когда вдоволь нагляделись, Бернере прошептал на ухо Хейварду:
        — Это облегчает дело. Так же просто, как утащить конфету с кухни.
        — Ты все перепутал,  — ответил Хейвард.  — Ты имел в виду — так же просто, как забрать у ребенка испорченную рыбу.  — Он усмехнулся и перевел взгляд на карлика,  — Откуда ты знаешь наш язык?
        — Я не знаю его. Я его фахнаю. Как людям общаться между собой, если они не в состоянии фахнать речь друг друга?
        Для Хейварда это было слишком сложно.
        — Не понимаю, о чем ты. Я много чего повидал, но это что-то новенькое.  — Он устремил взгляд на далекий город, спрашивая себя, есть ли шанс слегка расслабиться,  — Да, нам будет о чем рассказать, когда вернемся.
        — Когда вы вернетесь куда?  — спросил Вальтскин.
        В солнечном свете блестел узор из четырех сердец на его серебряных пуговицах.
        — Когда мы вернемся домой,  — ответил Хейвард.
        — О да,  — сказал чужак и повторил фразу капитана, слегка сменив ударение.  — Когда вы вернетесь домой.
        Сбив концом посоха головку похожего на маргаритку цветка, он замер в ожидании, пока беседа свернет на тропу, ведущую к неизбежному концу. И когда это время пришло, он, мерцая глазами, увел свою первую жертву.



        Копуши

        Очередной вызов в Отдел заданий он воспринял спокойно и сейчас шел туда неторопливой, уверенной походкой. Это спокойствие и уверенность объяснялись долгими годами службы, большим опытом и высоким чином. Когда-то срочный вызов сюда заставлял его волноваться и краснеть. Теперь точно так же краснели и волновались другие мальчишки, недавно пришедшие в Военно-космический флот. Небеса милосердные, как давно это было. Очень давно. Он поседел, в уголках глаз поселились морщинки, а погоны украшали серебряные дубовые листья. Он многое повидал, многого наслышался и многое узнал, чтобы чему-то удивляться.
        И все же Маркхэм приготовил ему сюрприз. Такая уж была у Маркхэма работа: рыться в куче обрывочных, запутанных, искаженных или экстравагантных донесений, выуживать наиболее проблемные и спускать их на того, кто оказывался под рукой и обладал необходимыми качествами для решения космических головоломок. Практика эта была довольно варварской. Жертвы Маркхэма могли возмущаться, приходить в ярость, топать ногами и стучать кулаками — словом, испытывать любые состояния, кроме скуки. Нестандартные проблемы подчас требовали фантастических решений.
        Когда он поравнялся с дверью, она бесшумно распахнулась. В этом не было ничего волшебного: просто дверной анализатор уловил тепло его тела и подал сигнал запорному механизму. Вошедший сделал несколько шагов в глубь кабинета, сел на один из стульев и флегматично посмотрел на грузного человека, вызвавшего его сюда.
        — A-а, коммодор Лей,  — любезным тоном произнес Маркхэм.
        Он пошелестел бумагами, сложил их стопкой и внимательно пробежал глазами самый верхний лист.
        — Мне сообщили, что ремонт «Громовержца» закончен. Экипаж уже на борту, и корабль, надо полагать, готов к новым полетам.
        — Совершенно верно.
        — Вот и отлично. У меня есть для вас задание.
        Эти слова он сопроводил своей обычной зловещей улыбкой. За годы копания в сообщениях разведчиков он утвердился во мнении, что все задания бывают интересными и увлекательными, если дело обходится без сражений, стрельбы и жертв.
        — Итак, вы готовы к новому полету и, думаю, преисполнены энтузиазма.
        — Я всегда готов,  — ответил коммодор Лей.
        Что касалось энтузиазма, с ним он расстался лет двадцать назад.
        — У меня тут собраны самые последние донесения пилотов-разведчиков,  — продолжал Маркхэм, недовольно морща лоб.  — Вы знаете, что это за парни. Немногословные и малость повернутые. Могу по пальцам пересчитать те счастливые дни, когда мы получаем по-настоящему толковый и скрупулезный отчет.
        — Чтобы составлять такие отчеты, надо быть ученым,  — заметил коммодор Лей,  — А разведчикам так же далеко до ученых, как их кораблям — до вашей базы. Согласен, странный они народ. Бродят себе по космическим дебрям. Месяцами словом перекинуться не с кем. Но им нравится бродяжничать. Такие люди полезны и необходимы. Попробуйте загнать ученого в одиночный разведывательный полет. А эти летят, смотрят и, как умеют, сообщают об увиденном. Скудость сведений — штука поправимая. Достаточно направить экспедицию.
        — Именно так,  — с подозрительной быстротой согласился Маркхэм.  — В одну из таких экспедиций вы и полетите.
        — Что на этот раз?
        — Мы получили последнее сообщение от Бойделла. Он забрался в жуткую глушь, потому что его сообщение прошло через несколько промежуточных станций.  — Маркхэм раздраженно забарабанил пальцами по бумаге.  — Не знаю, почему за этим Бойделлом закрепилось прозвище Болтунишка. На самом деле из него слова не вытянешь. Он так экономит слова, будто каждое стоит ему не менее пятидесяти долларов.
        — Надо понимать, его отчет недостаточно подробен?  — улыбаясь, спросил Лей.
        — Недостаточно? Да он вообще почти ничего не написал!  — Маркхэм сердито фыркнул.  — Представляете, побывал на восемнадцати планетах, и о каждой — по нескольку скупых слов. Эти планеты находятся в семи звездных системах, куда мы еще ни разу не залетали, а этому скупердяю хватило меньше полстранички, чтобы рассказать о них!
        — При таком темпе у него, наверное, просто не было времени на подробности,  — предположил Лей.  — Вас же интересуют факты, а не домыслы и предположения. Для этого нужно пробыть на планете какое-то время, познакомиться с ее обитателями, если они там есть.
        — Возможно и так. Но все равно пора напомнить этим бродягам, что их посылают не на прогулку.  — Маркхэм ткнул пальцем в нижнюю часть листа.  — А как вам понравится это? С позволения сказать, отчет об одиннадцатой планете. Бойделл назвал ее Пулок, никак не объяснив свой выбор имени. В отчете всего четыре слова: «Берите ее и наслаждайтесь». Может, вы мне объясните, как это понимать?
        Лей задумался.
        — Он хотел сказать, что до него земляне не высаживались на эту планету. Туземное население, скорее всего, настроено дружественно. Нам ничто не мешает завладеть планетой. Однако, по мнению Бойделла, она того не стоит.
        — Почему, коммодор? Почему?
        — Не знаю. Я там не был.
        — Но Бойделл-то знал причину,  — вскипел Маркхэм.  — И должен был бы написать о ней простым и понятным языком. Недопустимо, чтобы после разведчика оставались подобные тайны. Уж больно они, простите за грубость, зловонны.
        — А почему бы не расспросить самого Бойделла, когда он вернется на базу своего сектора?
        — Его можно дожидаться месяцами. Возможно, что и годами, если на какой-нибудь отдаленной базе он сумел разжиться топливом и запасными частями. У разведчиков нет жесткого графика. Это вам не боевые корабли. Улетают и прилетают когда вздумается. Галактические кочевники — так они себя называют.
        — Они выбрали свободу,  — пожал плечами Лей.
        Не обращая внимания на его слова, Маркхэм продолжал:
        — Вопрос с Пулоком — мелочь. С ним вполне справится кто-нибудь из младших офицеров. Пусть набираются опыта. А загадки посложнее и, возможно, поопаснее придется решать людям с вашим опытом и знаниями.
        — Давайте без обиняков, Маркхэм.
        — Четырнадцатая планета в списке Бойделла. Он дал ей имя Этерна, но не спрашивайте меня почему. Код планеты красноречивее: 0-1.1-D.7. Это значит: там можно жить без скафандров. Планета земного типа, на одну десятую превосходящая Землю по массе. Населена разумными существами, менталитет которых отличен от человеческого, но теоретически равнозначен. Обитателей планеты он назвал… копушами. Понимаю ваше удивление. Этот парень не утруждает себя поиском названий. Лепит первое, что взбредет ему в голову.
        — Он что-нибудь сообщает об обитателях?
        — Б-рр!  — скорчил гримасу Маркхэм.  — Одно слово. Только одно.  — Маркхэм выждал, будто не хотел произносить это слово, затем все же произнес: — Непобедимые.
        — Что?
        — Непобедимые,  — повторил Маркхэм.  — Такого слова вообще не должно существовать в языке разведчика.
        Маркхэм раздраженно выдвинул ящик письменного стола, достал записную книжку и перелистал страницы.
        — На сегодняшний день нами открыта, нанесена на звездные карты и помещена в каталог… четыреста двадцать одна планета. Сто тридцать семь из них оказались пригодными для жизни людей, и туда отправились поселенцы. Мы подчинили своему влиянию шестьдесят две расы.
        Маркхэм швырнул книжку на стол.
        — И теперь этот косноязычный бродяга, видите ли, находит планету с непобедимыми обитателями!
        — Мне на ум приходит лишь единственная причина, почему Бойделл выбрал такое слово.
        — Интересно, почему?
        — Возможно, они и в самом деле непобедимы.
        Маркхэм не верил своим ушам.
        — Если это шутка, коммодор, то крайне неудачная. Кому-то она даже может показаться подрывной.
        — Может, у вас есть свои соображения на этот счет?
        — Я не собираюсь забивать себе голову догадками. Потому-то я поручаю это задание вам. Большой совет специально просил, чтобы его не давали никому другому. Там считают: если чужая раса столь зацепила нашего разведчика, что он окрестил их непобедимыми, мы должны побольше узнать об этой расе. И чем раньше, тем лучше.
        — Сомневаюсь, чтобы туземцы всерьез испугали Бойделла. Тогда бы он не поскупился на слова. Настоящая угроза заставляет говорить самых завзятых молчунов.
        — Вы строите гипотезы,  — сказал Маркхэм.  — Но они нам не нужны. Нам нужны факты.
        — Не спорю.
        — Смотрите, что получается. До сих пор ни одна инопланетная раса не могла противостоять нам. И потом, я не вижу причин для противостояния. Любое существо с зачатком здравого смысла довольно скоро должно понять, кто намазывает маслом их хлеб. Разумеется, если они едят хлеб и любят масло. Мы — не рабовладельцы. Мы покупаем их труд к взаимной выгоде обеих сторон. Только сумасшедший может жаловаться, что его жизнь стала значительно лучше. Взять хотя бы планеты в системе Сириуса. Да, местные жители целый день работают на наших шахтах. Зато под вечер они улетают домой на собственных вертолетах, которые их предкам даже не снились. Так на что им жаловаться?
        — Я не понимаю, зачем вы перечисляете общеизвестные вещи?  — сухо спросил Лей.
        — Я хочу подчеркнуть: с помощью силы, принуждения, доводов, уговоров, наглядных примеров, обращения к здравому смыслу или любой другой тактики, приемлемой в конкретных условиях, мы можем подчинить своему влиянию любую инопланетную расу. Справедливость этой теории подтверждается тысячью лет практики. Мы заставши эту теорию быть жизнеспособной. Стоит нам один раз отступить и признать свое поражение, как начнется наш закат. Мы сойдем на нет и исчезнем, как исчезали другие цивилизации.
        Маркхэм сдвинул бумаги в сторону.
        — Бойделл признал поражение. Возможно, он сошел с ума. Однако сумасшедшие умеют сеять панику. Большой совет не на шутку встревожен.
        — Итак, от меня требуется, чтобы я нашел успокоительное? Опроверг бы пораженческий вывод Бойделла?
        — Да. Зайдите к Пэрришу в картографический отдел. Он даст вам координаты этой чертовой Этерны.
        Маркхэм встал и протянул коммодору пухлую руку.
        — Легкого вам пути и мягкой посадки, коммодор.
        — Благодарю вас,  — коротко ответил Лей.


        «Громовержец» висел на стационарной орбите. Корабельные офицеры разглядывали незнакомый мир, расстилавшийся внизу. То была Этерна — вторая планета в системе, чья звезда очень напоминала Солнце. Судя по наблюдениям, из четырех планет системы жизнь существовала только на Этерне.
        Зрелище было впечатляющим: большой зелено-голубой шар, залитый ярким полуденным светом. В отличие от Земли здесь было больше суши и меньше океанских просторов. Отсутствовали высокие горы с заснеженными вершинами, зато Этерна изобиловала реками и озерами. И те и другие располагались преимущественно среди холмов, густо поросших лесом. Низменностей было не так уж много. Над планетой, словно пухлые клочья ваты, плавали облака.
        Мощная корабельная оптика позволяла разглядеть города и деревни. В основном они находились на открытых пространствах, окаймленных рядами деревьев, которые неизменно тянулись до ближайших рек. Среди зелени змеились ниточки дорог, мелькали тонкие, будто сотканные из паутины, мосты. Похоже, между крупными городами существовало и железнодорожное сообщение, но, поскольку корабль находился на значительном расстоянии от поверхности планеты, говорить об этом наверняка было рано.
        Социолог Паскоу оторвался от окуляров стереотрубы и сказал:
        — Скорее всего, эта планета достаточно однородна, и ночная сторона почти не отличается от дневной. Я прикинул, что население Этерны не должно превышать ста миллионов. Я говорю это по опыту аналогичных подсчетов на других планетах. Когда знаешь, сколько горошин помещается в той или иной бутылке, предположения становятся достаточно точными. Сто миллионов — это максимум.
        — Маловато для планеты с такой обширной территорией и плодородными почвами,  — заметил коммодор Лей.
        — Почему маловато? В давние времена население Земли едва ли было больше. Это теперь мы расселились по всему космосу.
        — Вы считаете копуш сравнительно молодой расой?
        — Возможно. А может быть, совсем наоборот: это старая и быстро вымирающая раса. Или у них невелика рождаемость и потому прирост населения незначителен.
        — Я не согласен, что они — вымирающая раса,  — возразил геофизик Уолтерсон,  — Тогда бы мы видели признаки их былого величия. Наследие прошлого оставляет свои следы на многие века. Помните развалины древнего города, который мы нашли на Геркулесе? Местные жители и не догадывались о его существовании. Разумеется, для этого нам понадобилось высотное сканирование.
        Коммодор и специалисты вновь прильнули к окулярам, пытаясь что-нибудь разглядеть среди лесов. Поиски не дали результатов.
        — Либо молодая раса, либо низкая рождаемость,  — заключил Паскоу.  — Другого мнения у меня нет.
        Бросив еще один хмурый взгляд на Этерну, Лей довольно мрачным тоном сказал:
        — Мы не первый год летаем и знаем, что расу численностью в сто миллионов сильной не назовешь. Тут даже рядовой чиновник не задергается, не говоря уже о Совете.
        Заметив дежурного связного, коммодор повернулся к нему:
        — Что там у тебя?
        — Сообщение из девятого сектора, сэр.
        Развернув сложенный листок и увидев, что сообщение уже расшифровано, Лей прочел его вслух:
        — Отправлено в девятнадцать двадцать по космическому времени. Главный штаб военно-космических сил — командованию боевого корабля «Громовержец». Для дальнейшего обследования планеты Пулок в ваш сектор направлен легкий крейсер «Пламя» под командованием лейтенанта Меллори. Двадцатый эскадрон тяжелых крейсеров следует на базу Арлингтон в девятом секторе. При чрезвычайных обстоятельствах вам разрешается вызвать упомянутый эскадрон себе на подмогу и командовать им по своему усмотрению. Командующий оперативным отделом ГШ ВКС Рэтбоун. Земля.
        Лей убрал послание и пожал плечами.
        — Похоже, высокое начальство готово пойти на риск,  — сказал он.
        — Да,  — с оттенком иронии согласился Паскоу.  — Неплохое подкрепление, только не слишком-то близко от нас. Кораблю Меллори — и то добираться до нас почти два месяца. А эскадрон даже на максимальной скорости будет лететь все пять. За это время нас успеют сварить, съесть, выплюнуть косточки и забыть.
        — Не понимаю, почему мы обязательно должны ожидать каких-то неприятностей?  — удивился Уолтерсон,  — Не съели же они Бойделла. Кто знает, а вдруг они искренне обрадуются нашему появлению?
        Паскоу одарил геофизика сочувственным взглядом.
        — Чужак-одиночка едва ли кого-нибудь испугает. Здесь разведчики обладают неоспоримым преимуществом. Вспомните, что случилось на Реми II. Такой же бродяга, как и Бойделл, но только его фамилия была Джеймс, совершил там посадку, подружился с местными жителями, прошел ритуал кровного братания. Когда он улетал, его провожали чуть ли не с королевскими почестями. А через некоторое время туда прилетели три наших корабля, полные солдат и оружия. Им почему-то не стали устраивать радушный прием. Ремианцы сочли, что земляне злоупотребили гостеприимством. Результаты общеизвестны: мы вляпались в затяжную войну, стоившую нам немало сил и средств.
        — Я достаточно хорошо знаю историю освоения космоса,  — ответил Уолтерсон.  — Мы тогда сами были не лучше дикарей. Бесцеремонные космические пехотинцы повсюду вели себя как хозяева, а о специалистах по налаживанию контактов с инопланетянами никто даже не задумывался.
        — История имеет тенденцию повторяться.
        — Это-то меня и заботит,  — сказал Лей.  — Как туземцы воспримут чужой корабль длиной в целую милю? Вдруг это спровоцирует какую-нибудь заваруху и жертвы с обеих сторон? Не разумнее ли послать на поверхность спасательный корабль, чтобы не шокировать жителей? Чертовски жаль, что Бойделл был так скуп на слова.
        Коммодор взял трубку интеркома и вызвал отсек связи.
        — Не было ли вестей от Бойделла?
        — Нет, коммодор. В девятом секторе и не рассчитывают их получить. Они недавно уведомили нас, что Бойделл не отвечает на их запросы. Возможно, он вне досягаемости. Его последнее сообщение дает все основания так думать.
        — Понятно.  — Лей бросил трубку и опять прильнул к иллюминатору.  — Семь часов мы висим на их орбите, и до сих пор никто не сделал попыток подлететь к нам и познакомиться поближе. Да и на поверхности — никаких признаков того, что наше появление их взбудоражило. По-моему, у их цивилизации нет космических кораблей. Возможно, нет даже примитивных самолетов. Противовоздушных сил в нашем понимании у них тоже нет. Получается, мы столкнулись с довольно отсталой цивилизацией.
        — Возможно, их цивилизация прошла по иному пути развития,  — предположил Паскоу.
        — Именно это я и хотел сказать.  — Лей нетерпеливо махнул рукой.  — Мы торчим у них на виду. Думаю, в телескопы или подзорные трубы нас вполне можно заметить. Отреагируй копуши на наше появление, мы бы сразу это почувствовали. Я не склонен проверять особенности их цивилизации, посылая на поверхность безоружный спасательный корабль. Я принял решение совершить посадку. Надеюсь, наше появление не сведет их с ума.
        Коммодор поспешил в командный отсек, чтобы отдать необходимые распоряжения.
        Местом посадки избрали вершину каменистого отвесного холма, где не росли деревья. В девяти милях к северу от него раскинулся довольно большой город. Вряд ли можно было бы найти более удачное место. Посадить тяжеленную махину длиной более мили, не помяв посевов и не повредив ничьих владений,  — это ли не демонстрация добрых намерений землян? Ну, а если без пафоса, просто в рыхлой почве «Громовержец» мог увязнуть. К тому же вершина холма обеспечивала орудиям корабля чисто стратегическое преимущество.
        Хотя город копуш находился не так уж далеко, увидеть его мешали холмы. Через долину пролегала узкая дорога, по которой не наблюдалось никакого движения. Дорога эта не была единственной; ближе к подножью холма земляне заметили двухколейную железную дорогу с плоскими рельсами, отливавшими серебристым блеском. Ширина каждой колеи не превышала двадцати дюймов. Рельсы не имели ни стыков, ни шпал и, скорее всего, были просто вделаны в основание из бетона или схожего прочного материала.
        Длинный черный силуэт «Громовержца» был истинным воплощением грозной мощи землян. Все его люки были плотно задраены, а орудийные щели — полностью открыты. Лей задумчиво поглядывал на железную дорогу и ждал результатов от корабельных метеорологов. Вскоре поступили данные анализов. Лей взял трубку интеркома и услышал голос Шеллома.
        — Коммодор, воздух вполне пригоден для дыхания.
        — Ну, это для нас не новость. Раз Бойделл остался жив, значит, все в порядке.
        — Да, коммодор,  — терпеливо согласился Шеллом.  — Но вы ведь просили результаты анализа.
        — Естественно. Мы же не знаем, сколько Бойделл пробыл здесь. Может, всего день или неделю. Срок явно недостаточный. Возможно, подыши он этим воздухом месяц-другой, его легкие забили бы тревогу. Во всяком случае, нам нельзя основываться только на предположениях. Нам важно знать, могут ли земляне постоянно дышать здешним воздухом.
        — Могут, коммодор. Правда, воздух отличается несколько повышенным содержанием озона и аргона, но в остальном почти схож с земным.
        — Прекрасно. Тогда мы откроем люки и дадим экипажу поразмяться.
        — Хочу обратить ваше внимание на интересную деталь,  — продолжал Шеллом.  — Орбитальные наблюдения за планетой продолжались семь часов двадцать две минуты. За это время долготное смещение произвольно выбранной экваториальной точки составило примерно три десятых градуса. Это значит, что время обращения Этерны вокруг оси, грубо говоря, равно земному году. Их дни и ночи длятся по шесть месяцев.
        — Спасибо, Шеллом.
        Не проявив никакого удивления, Лей отключился, затем связался с главным машинным отсеком и приказал Бентли открыть входные люки. Следующим коммодор вызвал лейтенанта Хардинга, командующего космическими пехотинцами, и дал разрешение отпустить четвертую часть контингента на прогулку, поставив обязательным условием, чтобы пехотинцы были вооружены и держались в радиусе дальности корабельных орудий.
        Покончив с распоряжениями, коммодор повернул пневматическое кресло к иллюминатору, уперся вытянутыми ногами в его кромку и стал неторопливо рассматривать пейзаж чужой планеты. Уолтерсон и Паскоу нервозно расхаживали по каюте, чувствуя себя словно на пороховом складе, куда в любую минуту мог влететь зажигательный снаряд.
        Шеллом позвонил еще раз, сообщив гравитационные и магнитометрические данные. Спустя несколько минут он вновь нарушил созерцание Лея, доложив о влажности воздуха, колебаниях атмосферного давления и радиационном фоне. Шеллом был устроен так, что его волновали лишь показания стрелок на шкалах и зубцы экранных кривых. Он был свято убежден: никакая опасность не может вторгнуться незамеченной, предварительно не заявив о себе пляской стрелок или вспышками на экране.
        Тем временем двести человек шумно спустились с холма и вступили на природный газон, поросший не травой, а чем-то вроде густого клевера. Пехотинцы гоняли футбольный мяч, боролись или просто тихо наслаждались, лежа на зеленом покрове и глядя на небеса и солнце. Немногочисленная группа, пройдя около полумили, занялась исследованием пустой железной дороги. Люди осторожно трогали рельсы, потом стали по ним ходить, балансируя руками на манер цирковых канатоходцев.
        С корабля сошли и четверо офицеров из команды Шеллома. Двое из них несли ведерки и лопаты, точно детишки, решившие поиграть на пляже. Третий размахивал ящиком для ловли насекомых, а у четвертого в руках был сцинтиллоскоп.[10 - Сцинтиллоскоп — прибор для получения сцинтиграммы (особой диаграммы, отражающей распределение радиоактивного индикатора в исследуемой среде).  — Прим. перев.] Первые двое, наполнив ведерки почвой Этерны, понесли их на корабль для почвенного и бактериологического анализа. Ловец насекомых поставил ящик и улегся рядом спать. Офицер со сцинтиллоскопом, двигаясь зигзагами, стал медленно огибать подножье холма.
        Через два часа резкий свисток Хардинга позвал первую партию счастливчиков назад. Те неохотно вернулись внутрь металлической бутылки. На волю вырвались еще двести пехотинцев, которые повели себя аналогичным образом, включая и разгуливание по блестящим рельсам.
        К тому времени, когда и эта партия исчерпала свой лимит свободы, корабельные сирены возвестили об обеде. После него часть пехотинцев, которых ожидала скорая вахта, улеглась на койки и погрузилась в глубочайший сон. На волю выпустили еще двести жаждущих. Неутомимый Шеллом сообщил, что поймано девять видов крошечных, размером с блоху, насекомых, ожидающих аудиенции у энтомолога Гарсайда, когда тот соблаговолит проснуться.
        Наконец последние двести пехотинцев, нагулявшись по окрестностям, поднялись по трапам «Громовержца». Паскоу шатало от усталости. Он тер воспаленные глаза, отчаянно борясь со сном, и жаловался Лею:
        — Более семи часов мы висели на орбите. Еще восемь прошло после посадки. И каковы результаты? Что мы успели за это время узнать?
        — Не забывайте, люди устали от монотонности полета. Их обязательно нужно было выпустить наружу,  — укоризненно заметил ему Лей.  — Первое правило командира корабля: сначала люди, потом — внешние заботы. Без подходящих средств нам не решить никаких загадок. А главные средства — люди. Да, люди, но никак не корабль, целиком или по частям. Люди строят корабли, однако ни один, даже самый совершенный корабль не в состоянии создать самого захудаленького человечка.
        — Согласен. Экипаж нагулялся, конечно, в пределах разумного. Люди отдохнули, у них повысилось настроение и так далее. Все, как требуют психологи. Что дальше?
        — Если не произойдет ничего из ряда вон выходящего, я дам экипажу как следует выспаться. Первая вахта уже храпит. Затем наступит черед второй и третьей.
        — Это значит, что мы еще просидим без дела восемнадцать часов,  — возмутился Паскоу.
        — Вовсе нет. Копуши могут появиться в любое время, в любом количестве, с неизвестными нам намерениями и неизвестными способами осуществления этих намерений. Тогда уже будет не до сна. Дел хватит всем.
        Лей махнул рукой в сторону двери.
        — Идите-ка вздремнуть, пока условия позволяют. А то, если вдруг у нас начнется жаркое времечко, придется спать урывками. Утомленные солдаты — уязвимые солдаты.
        — А вы?
        — Как только Хардинг загонит на корабль последнего гуляку, я с удовольствием грохнусь спать.
        Паскоу хмыкнул и взглянул на Уолтерсона, ища у него поддержки. Однако геофизик и так почти спал стоя. Паскоу хмыкнул еще раз, уже громче, и отправился к себе в каюту. Уолтерсон поплелся следом.
        Вернувшись через десять часов, оба увидели отдохнувшего и свежевыбритого Лея. Коммодор благоухал одеколоном. Пейзаж за стеклом иллюминатора ничуть не изменился. Около двадцати космических пехотинцев бродили вокруг корабля. Солнце находилось практически в той же точке небосвода, что и десять часов назад. Шоссе оставалось совершенно пустым, железная дорога — тоже.
        — Вот отличный пример того, как можно сделать безосновательные выводы,  — задумчиво протянул Паскоу.
        — Это вы о чем?  — с интересом спросил Лей.
        — Город находится всего в девяти милях от нашего корабля. Мы могли бы добраться туда пешком за каких-нибудь три часа. У жителей было более чем достаточно времени, чтобы поднять по тревоге войска и явиться сюда.
        Социолог обвел рукой мирный пейзаж.
        — Где они?
        — Это уже по вашей части,  — напомнил ему Уолтерсон.
        — Любая раса, способная строить шоссейные и железные дороги, непременно должна иметь не только глаза и руки, но и мозги. Они наверняка видели нас либо в воздухе, либо во время посадки. И тем не менее они намеренно не показываются. Значит, они нас боятся. Какой из этого следует вывод? Они считают себя намного слабее. Либо они это поняли, увидев наш корабль, либо еще раньше, соприкоснувшись с Бойделлом.
        — Здесь я с вами решительно не согласен,  — заявил Лей.
        — Почему?
        — Если копуши видели нас на орбите или при спуске, что они могли увидеть? Какой-то корабль и не более. У них не было оснований посчитать нас соплеменниками Бойделла, хотя было бы разумно это предположить. Но разумно с нашей точки зрения. У них она своя. И мы для них — просто куча пришельцев, свалившихся с небес.
        — Ваши слова не противоречат моим,  — сказал Паскоу.
        — У меня есть два контрдовода,  — не сдавался Лей.  — Первый. Не увидев и не оценив нас, почему они должны считать себя слабее? И второй. Бойделл сам назвал их непобедимыми. Значит, они сильны. И очень сильны.
        — Послушайте. Не так уж и важно, считают ли они себя сильнее или слабее нас. Если они и могли бы справиться с нами, то вся человеческая раса их просто подомнет. Сейчас нас должен прежде всего интересовать один вопрос: дружественно они к нам настроены или враждебно?
        — И что дальше?
        — Если дружественно, мы бы давным-давно сидели и болтали с ними. Тем не менее окрестности холма пусты. Следовательно, мы им не по нраву. Они затаились, ибо им не хватает сил на решительные действия. Они ждут, надеясь, что мы покинем корабль. Тогда они попытаются на нас напасть.
        — Я придерживаюсь альтернативной теории,  — сказал Уолтерсон.  — Как и утверждает Бойделл, они сильны и могущественны. Они достаточно мудры, чтобы выбрать наиболее выгодные для них условия сражения. Если они не показываются, значит, выжидают. Либо мы выберемся из своей крепости, либо так и будем сидеть. Они рассчитывают, что нам надоест торчать внутри, мы выйдем и окажемся у них в ловушке. Тогда жжик — и готово дело.
        Геофизик выразительно чиркнул пальцем себе по горлу.
        — Чушь!  — крикнул Паскоу.
        — Вскоре сама жизнь подтвердит, какая из теорий верна,  — примирительно сказал Лей.  — Я приказал Уильямсу подготовить вертолет к вылету. Уж его-то копуши обязательно заметят. Если они его не собьют, мы узнаем массу интересного.
        — А если собьют?  — спросил Паскоу.
        — Тогда и будем отвечать на этот вопрос,  — убежденно произнес Лей,  — Вы не хуже моего знаете: чтобы говорить о враждебности, нужно сначала увидеть ее проявление.
        Коммодор подошел к иллюминатору, в который уже раз оглядел поросшие деревьями холмы. Потом вдруг схватился за бинокль и стал быстро вертеть окуляры, наводя его на резкость.
        — Небеса милосердные!  — прошептал Лей.
        — Что случилось?  — спросил подбежавший к нему Паскоу.
        — Сюда что-то движется. Честное слово, это поезд,  — Лей передал бинокль социологу.  — Полюбуйтесь сами.


        Десяток землян вовсю орудовали напильниками, собирая с рельсов блестящий порошок для последующего анализа. Заслышав странные звуки, все распрямились, прикрыли ладонями глаза и… застыли как вкопанные.
        С востока к ним приближался поезд. Он находился в двух милях от места рельсовредительства, двигаясь со скоростью… полторы мили в час. Космические пехотинцы, разинув рты, десять минут недоуменно глазели на диковинный состав, который за это время успел проехать целую четверть мили.
        В воздухе надрывно завыла сирена «Громовержца», и все десять, уже без жалоб на строгое начальство, понеслись к кораблю, хотя такое спешное карабканье по склону не стоило того.
        Опасность была сильно преувеличена. Хорошо, что кто-то из десятерых все же догадался захватить с собой порошок. Позднее Шеллом проанализировал его и объявил, что рельсы сделаны из титанового сплава.
        Внушительный и грозный, «Громовержец» замер в ожидании первого официального контакта с копушами. К каждому иллюминатору прилепилось не менее трех землян. На корабле не сомневались, что у подножья холма поезд обязательно остановится и делегация копуш направится к кораблю для переговоров. Никто не допускал и мысли, что поезд может проехать мимо.
        Тем не менее поезд проехал мимо.
        Поезд состоял из четырех вагонов и не имел локомотива. Трудно сказать, какая сила заставляла крутиться его колеса. Вагончики были почти игрушечными, по высоте они уступали человеческому росту. В каждом сидело два десятка пассажиров — существ с ярко-малиновыми лицами и совиными глазами. Кто-то из них рассеянно смотрел в пол, кто-то — друг на друга, но почему-то никто даже головы не повернул в сторону грозного пришельца из далекого мира, черневшего на вершине холма.
        С момента, когда земляне впервые заметили поезд, прошло почти полтора часа. За это время состав сумел поравняться с подножьем холма и поползти дальше.
        Коммодор Лей опустил бинокль.
        — Вы хорошо их рассмотрели?  — ошеломленным тоном спросил он у Паскоу.
        — Да. Краснолицые, носы как птичьи клювы и немигающие глаза. У одного рука была слегка высунута из окна. Я заметил, что у копуш тоже пять пальцев, но тоньше наших.
        — Поезд ползет медленнее пешехода,  — сказал Лей.  — Представляете? Даже с мозолями на обеих ногах я смог бы идти быстрее.
        Он опять прильнул к биноклю, разглядывая диковинный поезд. Пока коммодор смотрел, поезд успел проехать сорок ярдов.
        — Если Бойделл был в здравом уме, называя копуш непобедимыми, вероятнее всего, он имел в виду их особую хитрость и смекалку.
        — То есть как?
        — А так. Если они не в состоянии взять наш корабль силой, они будут пытаться выманить нас наружу.
        — С какой стати нам покидать корабль?  — возразил Паскоу.  — По-моему, ни у кого еще не появилось безумного желания догнать поезд. Сделать это можно в любую минуту и без малейшего напряжения сил. Честно говоря, я не понимаю скрытого смысла их затеи. Ну, ползут себе с черепашьей скоростью. Так что, мы выскочим из корабля и побежим окружать поезд?
        — Тактика отвечает их логике, а не нашей,  — заметил Лей.  — Возможно, в мире копуш такое ползанье провоцирует атаку. Я сейчас скажу странную вещь, но мне в голову пришла такая мысль. Может, копуши считают нас кем-то вроде волков или бродячих собак? Если тем встречается еле плетущееся животное, они нападают и разрывают его на куски. Знаете, меня насторожил один эпизод. Уж больно нарочито копуши старались не смотреть на наш корабль. Эго выглядело очень неестественно и подозрительно.
        — Вам показалось!  — отмахнулся Паскоу, приготовившись возражать.
        Лей оборвал его на полуслове.
        — Знаю: глупо судить о неизвестной расе по своим меркам. Но, наверное, у всех разумных рас есть в поведении что-то общее. Странно, когда разумное существо имеет глаза и не пользуется ими.
        — На Земле,  — внес свою лепту Уолтерсон,  — у некоторых людей есть руки, ноги, глаза и даже мозги, однако они не пользуются этим богатством. Почему? Потому что они неизлечимо больны.
        Ободряемый молчанием Лея и Паскоу, геофизик продолжал:
        — Что, если этот поезд курсирует между городом и каким-то санаторием или больницей? Вдруг это специальный поезд, перевозящий только больных?
        — Вскоре мы об этом узнаем.  — Лей взял трубку интеркома.  — Уильямс, как вертолет? Готов?
        — Он уже собран, коммодор. Сейчас его заправляют. Через десять минут поднимется в воздух.
        — Кто полетит?
        — Огилви.
        — Скажите ему, пусть полетит впереди поезда и разведает, куда ведут рельсы. Это он должен сделать до облета города.
        Повернувшись к собеседникам, Лей сказал:
        — Пока мы находились на орбите, Шеллом сделал несколько аэроснимков. Наблюдения Огилви дополнят их.
        — Что может быть медленнее медленного?  — вдруг спросил стоящий у иллюминатора Паскоу.
        — Мне сейчас не до ребусов.
        — Если нечто ползет даже не с черепашьей скоростью, а со скоростью улитки, как узнать, что это нечто собирается тормозить? Возможно, у меня разыгралось воображение, однако я заметил, что поезд каждый час снижает скорость. Надеюсь, столь «резкое» торможение не сбросит никого из пассажиров на пол.
        Лей пригляделся. За это время поезд проехал менее полумили. Умопомрачительно низкая скорость поезда и легкая близорукость коммодора не позволяли ему проверить, прав Паскоу или нет. Лею пришлось потратить еще четверть часа, прежде чем он согласился с мнением социолога.
        Послышалось знакомое тарахтенье вертолетных винтов. Огилви быстро догнал поезд и устремился вперед. Вскоре пластиковая яйцевидная кабина вертолета казалась не более чем росинкой на дереве.
        Лей позвонил в отсек связи и приказал:
        — Подключите прямую трансляцию. Я должен слышать все донесения Огилви.
        Потом он вернулся к иллюминатору и продолжил наблюдение за поездом. Все, кто не спал и не находился на вахте, делали то же самое.
        — В шести милях от корабля есть деревня,  — раздался в динамике голос Огилви.  — Стоит по обе стороны от железной дороги. Еще в четырех милях — вторая деревня, за нею, в пяти милях — третья. Лечу на высоте восемь тысяч футов. Продолжаю подниматься.
        Через пять минут пилот вертолета доложил:
        — Вижу поезд из шести вагонов. Движется на восток. Правда, с такой высоты он кажется неподвижным, но, возможно, он все-таки движется.
        — Встречный поезд, который тоже ползет еле-еле,  — сказал Паскоу, уставившись на Уолтерсона.  — Интересно, он тоже везет больных? Что-то мне не верится.
        — Высота двенадцать тысяч футов,  — сообщил Огилви.  — За холмами вижу город, к которому ведет эта железная дорога. Там она заканчивается. Расстояние до корабля — двадцать семь миль. Если не последует приказаний вернуться, буду продолжать полет.
        Лей и не подумал возвращать Огилви. Динамик надолго замолчал. Поезд успел отъехать менее чем на милю и теперь двигался со скоростью одного ярда в минуту. Наконец он полностью остановился, простоял пятнадцать минут и покатился в обратную сторону. Ему пришлось проехать целых двадцать ярдов, пока на корабле заметили, что поезд изменил направление. Лей следил за ним в свой сильный бинокль. Поезд действительно возвращался к подножью холма.
        — Ну и странности я вижу,  — гремел из динамика голос Огилви.  — На улицах полно копуш, но все они как будто замороженные. То же самое я наблюдал в деревнях, над которыми пролетал. Конечно, может, для них я летел слишком быстро и они не успели меня заметить.
        — Тут уж наш пилот хватил,  — буркнул Паскоу.  — С двенадцати тысяч футов не разглядишь таких подробностей.
        — Сейчас я завис над центральной улицей этого города. Трехрядная дорога. На тротуарах буквально толпа,  — продолжал Огилви.  — Если кто-нибудь или что-нибудь движется, я просто этого не вижу. Прошу разрешения снизиться до пятисот футов.
        Включив дополнительный микрофон, Лей спросил:
        — Ты видел хоть какие-то оборонительные сооружения? Самолет? Огневую точку? Пусковую ракетную площадку?
        — Нет, коммодор. Ничего подобного.
        — Тогда можешь спускаться, но не сбрасывай скорость слишком быстро. В случае обстрела немедленно уходи.
        В отсеке снова стало тихо. Лей в очередной раз взглянул на поезд. Тот со скоростью паралитика неустанно двигался к подножью холма. Коммодор прикинул время: бесконечное приближение продлится еще не меньше часа.
        — Нахожусь на высоте пятисот футов,  — докладывал Огилви,  — Старина Юпитер и все его спутники! Такого я никогда не видел. Копуши и в самом деле двигаются, но чтобы это заметить, нужно хорошенько приглядеться… Верьте или нет, но в этом городе есть нечто вроде трамвая. Скорость такая, что любой младенец запросто мог бы догнать их трамвайчики.
        — Возвращайся назад,  — решительным тоном приказал Лей,  — Разведай обстановку в ближайшем от нас городе.
        — Как прикажете, коммодор.
        Чувствовалось, что пилот не горел особым желанием выполнять приказ.
        — Какой смысл заставлять его возвращаться?  — спросил Паскоу. Социолог был похож на расстроенного мальчишку, которому не дали дослушать приключенческую радиопостановку.  — Ему там ничто не угрожает. Какая разница, в каком месте добывать сведения?
        — Я хочу знать, характерна ли подобная картина для всей планеты, или мы попали в какое-то диковинное место. Сейчас это самое главное, что мы должны выяснить, и как можно скорее. Когда Огилви обрисует обстановку в ближайшем к нам городе, я отправлю его за тысячу миль от корабля. Это будет третья и окончательная проверка… Представьте, если бы в древности на Землю залетел марсианин и приземлился в какой-нибудь резервации для прокаженных. Не удосужившись взглянуть на другие места, он бы удивился, ужаснулся и поспешил прочь от этих жутких землян. Мы не имеем права делать поверхностные выводы. Мы ведь ничего не знаем об устройстве здешней жизни. Что, если мы оказались в своеобразном заповеднике для местных паралитиков?
        — Что угодно, только не это,  — с видимым беспокойством возразил Уолтерсон.  — Если мы угодили в карантинную зону для больных, лучше поскорее убраться отсюда. Меня не привлекает перспектива подцепить какую-нибудь местную заразу и отдать концы. Шесть лет назад я едва унес ноги с Гермеса. Помните эту историю? За три дня погибли все, кто покинул корабль, а на их телах поселился какой-то вонючий и прожорливый местный гриб.
        — Дождемся сообщений Огилви,  — решил коммодор.  — Если он обнаружит иные, более привычные для нас условия, мы переместимся туда. Если картина везде окажется одинаковой,  — задержимся здесь.
        — Задержимся,  — повторил Паскоу, морщась от недовольства.  — Наверное, вы выбрали самое подходящее слово — задержимся.
        Он махнул в сторону ползущего поезда.
        — Если все, что мы видели и слышали, вообще имеет какой-то смысл, то мы по уши вляпались в неразрешимую головоломку.
        — Именно головоломку,  — подхватил Уолтерсон.  — Мы можем проторчать здесь миллион лет или вернуться домой, но факт останется фактом: впервые за всю свою победоносную историю мы основательно сели в лужу. Мы ничего не узнаем об этом мире по одной простой причине. Наша жизнь слишком коротка, чтобы разобраться в здешней жизни.
        — Я не собираюсь делать поспешных выводов,  — сказал Лей.  — Подождем вестей от Огилви.


        Вскоре динамик снова ожил. Чувствовалось, что пилот не верил своим глазам:
        — Этот город тоже полон «ползунков». И здесь их транспорт движется еле-еле. У меня язык не поворачивается назвать это скоростью. Прикажете совершить посадку и собрать дополнительные сведения?
        — Нет,  — сжимая в руке микрофон, ответил Лей,  — Теперь лети по плавной кривой на восток. Дальность рассчитывай так, чтобы хватило горючего на обратный путь. Удели особое внимание любым разительным переменам в ландшафте или в постройках копуш и особенно — в их поведении. Обо всем необычном сразу же сообщай.
        Лей отложил микрофон и сказал:
        — Нам остается лишь немного подождать.
        — Вот-вот!  — подхватил Паскоу.  — Никак не могу поверить, чтобы Бойделл просто сидел на одном месте и ковырял в зубах, пока это ему не осточертело.
        Уолтерсон вдруг залился смехом.
        — Что тебя рассмешило?  — спросил Паскоу, недоуменно глядя на сослуживца.
        — Прошу прощения, иногда мне в голову забредают идиотские мысли. Сейчас я подумал: если бы лошади были улитками, им не понадобилась бы упряжь. Интуитивно я чувствую: мысль эта пришла мне не напрасно, но мне никак не извлечь ее суть.
        — В сорока двух милях к востоку от корабля вижу город,  — сообщил Огилви.  — И здесь прежняя картина. Два вида скорости: мертвецки медленная и та, что еще медленнее.
        Паскоу посмотрел в иллюминатор.
        — Поезд опять ползет еле-еле. Похоже, они решили остановиться напротив нашего корабля.  — Немного подумав, он добавил: — Если так, один важный момент ясен уже сейчас: они нас не боятся.
        Лей взялся за интерком и вызвал Шеллома.
        — Мы выходим наружу. Записывайте на пленку все донесения Огилви. Если он где-нибудь заметит какое-либо быстрое перемещение, просигнальте нам сиреной.
        После Шеллома коммодор отдал распоряжение Нолану, Хофф-наглу и Ромеро — корабельным специалистам по контактам с инопланетными расами:
        — Возьмите с собой карты Кина и приготовьтесь к возможному контакту с копушами.
        — Вообще-то устав требует, чтобы коммодор оставался на корабле до тех пор, пока контакты не выявят дружественные намерения инопланетной расы или, по крайней мере, отсутствие враждебности,  — напомнил ему Паскоу.
        — Бывают ситуации, не предусмотренные ни в каком уставе,  — резко ответил Лей,  — Сейчас — одна из таких ситуаций. Я хочу сам навестить этот поезд. Давно пора сдвинуться с мертвой точки. Решайте оба, идете ли вы со мной или останетесь здесь.
        — Пролетел над четырнадцатью деревнями,  — донесся далекий голос Огилви.  — Как только они не помрут со скуки от своего ползанья? Лечу к городу, который вижу на горизонте.
        Специалисты по контактам уже стояли возле трапа, вооруженные толстыми пачками карт. Это было их единственное оружие. Считалось, что бросающаяся в глаза незащищенность контактеров должна вызывать к ним доверие со стороны инопланетян.
        Практика многократно подтверждала эту теорию. Правда, на одной планете туземцы все же сожгли контактеров вместе с картами Кина.
        — А как быть нам?  — спросил у коммодора Уолтерс.  — Брать оружие или не брать?
        — Рискнем явиться к ним безоружными,  — решил Лей.  — Раса, у которой хватает мозгов, чтобы строить железные дороги и ездить в поездах, должна сообразить, чем может для них кончиться попытка захватить нас в плен. И потом, пока длятся наши переговоры, копуши будут находиться под прицелом корабельных орудий.
        — Что-то я не верю в их способность мыслить в нашем ключе,  — сказал социолог.  — Цивилизованность — не больше чем оболочка, и за ней может скрываться отъявленное коварство. Достаточно вспомнить планеты в системе Сириуса.  — Он усмехнулся: — Зато я верю в быстроту собственных ног. Пока эти краснолицые начнут меня окружать, я уже буду далеко от их поезда.
        Лей тоже улыбнулся, и они начали спускаться по трапу. И снова экипаж «Громовержца» приник к иллюминаторам.
        Орудийные расчеты замерли возле пушек, понимая, что дула орудий сейчас годятся лишь для устрашения копуш. Стрелять по поезду было опасно: можно было ненароком задеть кого-то из своих. Вот разворотить рельсы впереди и позади поезда — другое дело. Тогда уже точно поезд никуда не двинется, и копуши испытают на себе могущество землян. Хотя видимые признаки опасности и отсутствовали, среди старших офицеров корабля все равно сохранялось какое-то нервозное возбуждение. Те по собственному опыту знали, насколько обманчивой бывает мирная обстановка на чужих планетах.
        Когда шестерка землян достигла железной дороги, поезд находился от них в двухстах ярдах. Лей решил идти навстречу составу. Поскольку поезд не имел локомотива, кабина машиниста находилась в головном вагоне. За ее широким стеклом (или прозрачным пластиком) виднелась фигура машиниста. Обе его руки лежали на кнопках управления. Машинист, конечно же, видел стоящих на рельсах шестерых землян, однако его руки не сдвинулись ни на дюйм.
        Лей первым достиг дверцы кабины и потянулся к ручке. Неужели у копуш и машинисты набирались из числа неизлечимо больных? Открыв дверь, коммодор приветливо улыбнулся и столь же приветливо произнес:
        — Привет!
        Машинист не ответил. Его глаза смотрели куда-то в сторону, а поезд продолжал ползти, увлекая за собой руку Лея. Коммодору пришлось пойти в ногу с поездом. Все это время он не сводил глаз с машиниста.
        Затем голова машиниста стала поворачиваться. Лей сделал очередной шаг. Машинист еще немного повернул голову. Новый шаг. Пятерым спутникам коммодора не оставалось ничего иного, как присоединиться и пойти рядом. Это было не так-то просто: любой шаг сразу же выводил их вперед. Так что их перемещение скорее напоминало короткие прыжки с долгим топтанием на месте.
        Когда голова машиниста повернулась наполовину, длинные пальцы его правой руки стали отрываться от кнопки, которую нажимали. Наконец кнопка полностью поднялась из углубления. Машинист явно предпринимал какие-то действия. Возможно, это у копуш называлось экстренным торможением.
        Лей продолжал идти вровень с кабиной. Остальные пятеро двигались следом. У Паскоу на лице красовалась скорбно-разочарованная гримаса, будто он явился на похороны богатого дядюшки и только тут узнал, что покойный изменил завещание и лишил его наследства. Лей представил себе, какие издевательские и откровенно грубые шуточки отпускает сейчас в их адрес экипаж корабля.
        Вопрос сохранения собственного достоинства коммодор решил довольно просто: он забрался в кабину. Правда, его телу лучше от этого не стало. Вместо шажков и подпрыгиваний Лею пришлось стоять, согнувшись в три погибели, либо становиться на колени. Последнее и вовсе никуда не годилось.
        Лей не знал, сколько времени понадобилось машинисту, чтобы полностью повернуться в его сторону. Кнопка теперь поднялась окончательно. Шипение под полом прекратилось. Поезд двигался только по инерции, вероятно, уменьшенной силой тормозов. Скорость упала до дюймов, потом до долей дюйма.
        — Привет!  — повторил Лей, чувствуя, насколько глупо это слово звучит здесь, в кабине инопланетного поезда.
        Машинист раскрыл розовый овал рта, обнажив узкие зубы. Языка внутри не было. За это время землянин успел бы выкурить половину сигареты. Лей напряг слух, ожидая услышать ответное приветствие. Изо рта машиниста не донеслось ни одного звука, членораздельного или нечленораздельного. Коммодор все же решил немного подождать, надеясь, что ответное слово не придется ждать целую неделю. Губы копуши чуть дрогнули, искривившись наподобие полудохлых червяков. И это все.
        — Коммодор, поезд остановился,  — окликнул Лея Уолтерсон.
        Лей выпрыгнул из кабины, встал, засунул руки в карманы и стал удрученно следить за машинистом. Безучастное лицо копуши наконец-то стало приобретать признаки удивления и даже интереса. Однако интерес был апатичным, как у ленивого хамелеона, постепенно меняющего окраску.
        — Тут есть еще на что посмотреть, коммодор,  — толкнул Лея Паскоу, указав головой на ручки вагонных дверей. Все они утратили горизонтальное положение и со скоростью одного градуса в минуту поднимались вверх.
        — Сейчас пассажиры попадают из вагонов,  — сказал Паскоу.
        — Помогите им открыть двери,  — попросил Лей.
        Хоффнагл, стоявший возле одной из дверей, услужливо повернул ручку и дернул дверь на себя. Она распахнулась вместе с пассажиром, который держался за ручку с внутренней стороны. Было ясно, что копуша вот-вот рухнет вниз. Бросив свои контактные карты, Хоффнагл проворно подхватил беднягу и поставил на ноги. Потом Ромеро, наблюдавший за этой сценой, сообщил, что через сорок восемь секунд на лице копуши начало появляться удивление.
        Остальные двери земляне открывали с осторожностью проводника, которому сообщили, что в вагоне находится подозрительно тикающий предмет. Вечно нетерпеливый Паскоу решил ускорить процесс и стал попросту вытаскивать копуш из вагона и опускать вниз. Самый проворный из них через двадцать восемь секунд заметил, что каким-то образом оказался вне вагона. Возможно, еще через два часа он сумел бы разгадать эту загадку.
        Вокруг опустевших вагонов стояли двадцать три пассажира. Никто из них не был выше четырех футов и никто не весил больше шестидесяти фунтов. Все копуши были нарядно одеты, но их одежда не позволяла угадать пол. Судя по почти одинаковому росту, в поезде ехали одни взрослые. Ни у кого из них земляне не заметили предметов, хотя бы отдаленно похожих на оружие.
        Теперь, когда Лей сумел внимательно разглядеть копуш, он понял: при всей своей непостижимой медлительности они не были умственно отсталой расой. Их странные ярко-красные лица свидетельствовали о весьма развитом интеллекте. Косвенные доказательства земляне получили еще на орбите планеты. Настало время прямых доказательств. Время знакомства с теми, кто построил цивилизацию Этерны.
        «Большой совет,  — подумал коммодор,  — имел все основания для беспокойства, но не в привычном для землян плане». Если все копуши похожи на тех, кто сейчас стоял возле поезда, тогда их можно счесть вполне безобидной расой. Их цивилизация никоим образом не угрожала космическим интересам землян.
        И в то же время от них исходила угроза совсем иного свойства, о которой Лею очень не хотелось думать.
        Разложив свои простые и понятные карты, контактеры приготовились объяснить копушам, кто, откуда и зачем пожаловал к ним в гости. Как и на любой другой планете, объяснение происходило на языке картинок и жестов, апробированном при контактах со многими инопланетными расами. Торопливый Паскоу и тут решил ускорить процесс, расставив копуш, точно сонных кукол, вокруг карт.
        Тем временем Лей и Уолтерсон решили осмотреть поезд. Если пассажиры и были против подобного осмотра, им бы просто не хватило времени на какие-либо действия.
        Крыши всех вагонов были из прозрачного бледно-желтого пластика. Они плавно изгибались, доходя до уровня дверей. Под пластиком находились многочисленные силиконовые ячейки, похожие на вафли. Внутри вагонов, под пластинами центральных проходов, располагались ряды цилиндриков. Скорее всего, это были элементы на основе какого-то никелевого сплава. Двигателей земляне не увидели; они скрывались под полом кабины машиниста. Такая кабина была в каждом вагоне.
        — Солнечные батареи,  — сказал Лей.  — Недаром у них все крыши вагонов нашпигованы этими батареями.
        Пройдя по всей длине вагона, коммодор сообщил Уолтерсо-ну результаты своих подсчетов.
        — Длина вагона двадцать футов, ширина — четыре. Прибавим еще элементы на боковых изгибах крыш. Получается шестьсот сорок квадратных футов приемной поверхности.
        — Ничего тут нет удивительного,  — равнодушно ответил геофизик.  — В земных тропиках у нас есть штучки помощнее, да и на Драмонии и Уэрте тоже.
        — Знаю. Однако здешняя ночь длится полгода. Какие аккумуляторы способны сохранять заряд в течение шести месяцев? Как копушам удается передвигаться на ночной стороне Этерны? Или они дружно погружаются в спячку и весь транспорт останавливается?
        — Над этим пусть ломает голову наш Паскоу. Мне думается, для них шесть месяцев — что для нас одна ночь. Какой смысл гадать? Рано или поздно мы доберемся до ночной стороны и все узнаем.
        — Конечно. И все же мне интересно: сумели ли копуши превзойти нас по части сохранения энергии.
        — Для этого пришлось бы повредить один из вагонов,  — сказал Уолтерсон.  — Возможно, Шеллом и его ребята с удовольствием включились бы в эту гнусную работенку. Но тогда получится, что мы сами провоцируем враждебность копуш. Даже если они и не смогут нам помешать, им это очень не понравится.
        — Я не говорил, что мы должны вести себя как взломщики,  — упрекнул геофизика Лей,  — За повреждение собственности, принадлежащей инопланетной расе, которая не проявила к нам никакой враждебности, я могу загреметь под военно-космический трибунал. Зачем мне эти беды? Мы могли бы устроить взаимовыгодный обмен информацией. Вы когда-нибудь слышали, чтобы разумные существа отказывались обмениваться знаниями?
        — Нет,  — признался Уолтерсон.  — Но я не слышал, чтобы кто-то пять лет расплачивался за то, что получил за пять минут.
        Геофизик злорадно ухмыльнулся и добавил:
        — Сначала мы попробуем узнать, какие открытия сделал здесь Бойделл. Тогда хоть будет понятно, какие научно-технические секреты мы можем выторговать у копуш. Но для этого опять надо немножко подождать.
        — Не хочу с вами спорить. Чутьем понимаю, что вы правы на сто пятьдесят процентов,  — примирительно сказал Лей,  — Но в целом это уже будем определять не мы, а Совет. Пока же нам с вами лучше всего вернуться на корабль. Зачем мешать контактерам? Опять-таки, без их первичных сведений мы все равно никуда не продвинемся.
        Они зашагали к кораблю. Вскоре к ним присоединился и Паскоу, оставив контактеров наедине с копушами, картами Кина и языком жестов.
        — Какие успехи у наших толмачей?  — спросил Лей.
        — Не ахти какие,  — ответил Паскоу.  — Вы бы попробовали ради интереса. Свихнуться можно.
        — А в чем основная сложность?
        — В несовпадении ритмов. Попробуйте растянуть на долгие минуты то, что должно происходить в считанные секунды. Хоффнагл попытался объяснить им вращение Земли. При обычной скорости копуши никак не отреагировали. Они даже не поняли его действий. Тогда он стал показывать медленнее — опять безрезультатно. Он еще сбросил скорость.
        Паскоу сердито фыркнул.
        — Думаю, трое наших бедняг провозятся весь день, а то и неделю, пока отработают жесты, понятные копушам. Получается, они никого ничему не учат, поскольку вынуждены учиться сами. Постижение особенностей пространственно-временного восприятия у копуш. Материала для изучения — хоть отбавляй.
        — Тем не менее это необходимо сделать,  — твердо сказал Лей.  — Даже если придется потратить всю жизнь.
        — Чью жизнь, коммодор?  — ехидно спросил Паскоу.
        Лей вздрогнул. Он попытался найти подходящий ответ, но не сумел.
        В углу коридора им встретился энтомолог Гарсайд. Это был невысокий, шумноватый человечек, чьи глаза за толстыми стеклами очков казались вдвое крупнее. Насекомые составляли главную страсть его жизни. Их размеры, внешний облик, цвет, происхождение — все это будоражило его сильнее загадок Вселенной.
        — А я вас везде искал, коммодор,  — воскликнул Гарсайд, весь лучась энтузиазмом.  — Удивительное открытие, просто потрясающее! Девять видов различных местных насекомых. Внешне — просто букашки, ничего особенного. Но у всех наблюдается какая-то странная апатичность. Если это свойственно всем насекомым Этерны, поневоле напрашивается вывод, что обмен веществ в здешних условиях…
        Лей потрепал энтомолога по плечу.
        — Замечательно, Гарсайд. Запишите это в свой отчет, и как можно подробнее.
        Оторвав Гарсайда от себя, коммодор поспешил в отсек связи.
        — Огилви сообщал о чем-нибудь необычном?
        — Нет, коммодор. Все его донесения повторяют самые первые, Сейчас он возвращается на корабль. Должен прилететь где-то через час.
        — Сразу же пошлите его ко мне.
        — Будет исполнено, сэр.
        В обещанное время появился Огилви — долговязый, скуластый парень с вечной раздражающей ухмылкой на лице. Он вошел в каюту, держа руки за спиной и склонив голову. С притворным отчаянием пилот произнес:
        — Коммодор, я должен покаяться в страшном грехе.
        — Это я уже понял по твоей клоунаде. Что ты натворил?
        — Я совершил самовольную посадку на площади самого крупного из городов, какие мне встретились.
        Лей вскинул брови.
        — И что же?
        — Копуши собрались вокруг и стали на меня глазеть.
        — И только?
        — Видите ли, сэр, им понадобилось минут двадцать, чтобы заметить меня и собраться. За это время подходили все новые и новые зеваки. Мне и самому хотелось увидеть их дальнейшие действия, но тогда бы я застрял там на неделю. Я прикинул: если бы копушам взбрело в голову взять веревку, заарканить мой вертолет и оттащить его в другое место, то где-то через год они бы с этим справились.
        — Ну и ну! И так везде?
        — Да, сэр. Я пролетел над парой сотен их городов и деревень, сделав никак не меньше тысячи двухсот миль. И везде история повторялась без малейших изменений.
        Выдав раздражающую ухмылку, Огилви добавил:
        — Была еще парочка деталей. Возможно, они вас заинтересуют.
        — Давай, выкладывай.
        — Копуши разговаривают при помощи ртов, но беззвучно. Точнее, наше ухо их звуков не слышит. Вертолет оснащен сверхзвуковым конвертером «Летучая мышь» для полетов вслепую. Да вы и сами знаете. Когда я оказался в самой гуще их толпы, то настроил приемник на весь диапазон. Ни звука, ни шороха, ни писка. Следовательно, версия с ультразвуком отпадает. Не думаю, чтобы их речь была инфразвуковой. Должно быть, они общаются каким-то иным способом.
        — У меня самого был односторонний разговор с машинистом поезда,  — сообщил пилоту Лей.  — Возможно, мы стремимся найти нечто скрытое и потому упускаем очевидное.
        Огилви заморгал, будто мальчишка у доски.
        — Поясните, сэр,  — попросил он.
        — Копушам совсем не обязательно использовать какие-то невообразимые способы общения. Очень может быть, что они переговариваются зрительно. Смотрят собеседнику в рот и по движению его десен читают. Допустим, ты бы мог разговаривать, двигая своими желваками. Ладно, довольно об этом. Что еще тебя удивило?
        — Отсутствие птиц,  — ответил Огилви.  — Казалось бы, если на планете есть насекомые, то должны водиться и птицы или хотя бы какие-то летающие существа, напоминающие птиц. Единственное летающее существо, встреченное мной, была перепончатокрылая ящерица. И то она не летала, а спрыгивала с дерева и парила в воздухе. На Земле она не смогла бы поймать и дохлого комара.
        — Ты это заснял?
        — Нет, сэр. В аппарате оставалась последняя пленка, и я не захотел тратить ее на ящериц. Мало ли, попадется что-нибудь более важное.
        — Хорошо. Иди отдыхай.
        Лей проводил пилота глазами, затем поднял трубку интеркома и вызвал Шеллома.
        — Если изображение на пленках окажется достаточно резким, сделайте копию для отсека связи. Пусть отправят ее по видео-лучу в девятый сектор с просьбой срочно переслать на Землю.
        Не успел он положить трубку, как в каюту влетел опечаленный Ромеро.
        — Коммодор, можно ли из имеющихся на корабле средств соорудить гибрид фенакистоскопа[11 - Фенакистоскоп — созданное в 1832 г. французом Жозефом Плато устройство для показа движущихся изображений. Состояло из двух дисков, располагавшихся на одной оси. На первом диске по кругу были изображены картинки, каждая из которых представляла какую-то одну фазу движения. Второй диск имел окошки точно по размеру картинок. Диск с картинками вращался, и в окошках второго, жестко закрепленного диска возникало движущееся изображение.  — Прим. перев.] со счетчиком оборотов?
        — Можно соорудить что угодно,  — сладкозвучно ответил стоявший возле иллюминатора Паскоу.  — Всего несколько столетий — и вы получите желаемый гибрид.
        Не обращая внимания на колкость социолога, Лей спросил:
        — Зачем вам понадобилась такая штука?
        — Хоффнагл и Нолан считают, что тогда мы смогли бы точно определить, на какой скорости копуши воспринимают изображения. Нам было бы легче устанавливать с ними контакты.
        — А разве корабельные кинопроекторы не годятся?
        — Там нет регулировки скорости в широких пределах,  — возразил Ромеро.  — К тому же они стационарные, а не переносные. Их не заставишь работать от батарей. Фенакистоскоп не требует электричества. Крути себе ручку, и все. Вдобавок он гораздо меньше весит.
        — Нет, чем дальше, тем больше сюрпризов,  — вмешался Паскоу.  — Обрисуйте поподробнее свою штуку, тогда я попробую представить, как это выглядит.
        Вновь пропустив его слова мимо ушей, Лей связался с Шел-ломом и изложил ему просьбу Ромеро.
        — Моисей-праведник!  — воскликнул Шеллом.  — Каких только чудес от нас не требуют. Какому умнику понадобился фенакистоскоп с прицепом?.. Ладно, дня через два сварганим.
        — Через два дня,  — повторил Лей, обращаясь к Ромеро.
        Контактер был на грани отчаяния.
        — Чего нос повесил?  — усмехнулся Паскоу.  — Два дня на подготовку к измерению зрительной реакции — это чертовски быстро для здешнего мира. Ты же на Этерне. Привыкай, мой мальчик, приспосабливайся!
        Лей неодобрительно взглянул на социолога.
        — Что с вами, Паскоу? За последние два часа вы как будто утратили всякое терпение и сдержанность.
        — Еше не совсем. Несколько кусочков терпения у меня осталось. Когда они испарятся, можете сажать меня в изолятор, потому что я свихнусь.
        — Не надо так трагично. К тому времени мы начнем действовать.
        — Не надо сказок, коммодор,  — дерзко возразил Паскоу.
        — Мы вытащим патрульный вездеход, поедем в город и посмотрим, что к чему.
        — Давно пора,  — согласился социолог, идя на попятную.
        Бронированный восьмиместный вездеход скатился по пандусу и замер. Тяжелые гусеницы утонули в зеленом покрове. Только короткий раструб на капоте и еще один в задней части машины указывали на то, что она вооружена пулеметами с кнопочным управлением. На крыше, за пуленепробиваемым стеклом, скрывалась автоматическая кинокамера. Рядом торчал штырь антенны.
        Можно было бы отправиться в город и на вертолете, однако в его кабину помещалось только четверо человек плюс необходимое оборудование. К тому же для путешествия по городским улицам вертолет не годился.
        Места рядом с водителем заняли сам коммодор и лейтенант Хардинг. За ними сидели двое солдат и Паскоу. В задней части вездехода помещались стрелок и радист. Уолтерсону, Гарсай-ду и остальным специалистам пришлось остаться на корабле.
        Вездеход проехал мимо копуш с поезда. Теперь они сидели, скрестив ноги, и внимательно смотрели на карту Кина, которую им показывал Нолан. Сам контактер находился в полном отчаянии. Невдалеке от него сидел Хоффнагл. Тот кусал ногти, пытаясь определить, какую часть урока копуши смогли усвоить и сколько осталось за пределами их понимания. На перемещение вездехода туземцы просто не обратили внимания.
        Дергаясь и подпрыгивая, вездеход перевалил через рельсы позади замершего поезда и выбрался на шоссе. Дорога оказалась превосходной; машину не трясло. Шоссе копуш вполне могло соперничать с любой скоростной магистралью на Земле. Проехав чуть больше половины пути до города, земляне наконец-то увидели первую туземную машину, двигавшуюся им навстречу.
        Машина была рассчитана на одного пассажира. Продолговатая, с низкой посадкой, она являла собой пародию на гоночный автомобиль. Управлявший ею водитель полулежал. Вероятно, он двигался на предельной скорости; лицо копуши было напряжено, глаза выпучены, руки мертвой хваткой вцепились в рулевое колесо. Фотоэлектрический датчик засек, с какой скоростью ехал копуша. Две с четвертью мили в час!
        Паскоу обернулся назад и еще некоторое время следил за туземной машиной.
        — Как социолог скажу вам: часть копуш на редкость беспечны. Он же рискует жизнью, мчась на такой скорости. Этот малый так торопится, что свои тридцать миль до соседнего города одолеет всего за двенадцать часов.  — Потом уже более серьезным голосом он добавил: — Если у них повсюду такие скорости, наверное, и им знакомы свои заторы и пробки на дорогах.
        Прежде чем кто-то из семерых успел согласиться или возразить Паскоу, водитель резко затормозил, потом поехал намного медленнее. Вездеход достиг окраин города. Тротуары были полны пешеходов, а улицы — местного транспорта. Водитель нехотя переключил двигатель на первую передачу. Новый (и весьма нелегкий) способ вождения ему в прямом смысле пришлось осваивать на ходу.
        Краснолицые копуши неопределенного пола и возраста переходили улицу, где им вздумается. В противоположность земным нарушителям правил уличного движения от здешних можно было ожидать, что они, того и гляди, улягутся посреди проезжей части и заснут. Некоторые пешеходы отличались зачатками проворства, но они, пожалуй, создавали еще больше трудностей для водителя вездехода. Никто не поворачивался и не вытягивал шею, чтобы разглядеть незнакомую машину. Большинство копуш удивленно замирало лишь тогда, когда вездеход успевал отъехать на целую милю.
        Лея и его спутников так и подмывало соотнести медлительность с умственной отсталостью копуш. Всем восьмерым приходилось подавлять это искушение: то, что они видели, свидетельствовало как раз об обратном.
        Улицы города были ровными, прямыми, с добротным покрытием, дренажной системой и решетками ливнестоков. По обе стороны тянулись широкие тротуары. Высота зданий не превышала шестидесяти футов, но все они были построены прочно, надежно и без малейших намеков на примитивность. Машин (по земным меркам) было не слишком много, однако их конструкция говорила о весьма высоком уровне техники. Городские трамвайчики работали на солнечных батареях и двигались медленнее, нежели поезд. В вагон помещалось около дюжины пассажиров.
        Вездеход задержался на несколько минут возле строящегося дома. Земляне с интересом наблюдали за каменщиком, кладущим кирпичи. В среднем на укладку каждого кирпича у него уходило двадцать минут. Три кирпича в час.
        Сделав мысленные подсчеты, Лей сказал:
        — Если учесть, что их день и ночь длятся по шесть месяцев, и предположить, что их рабочий день эквивалентен нашим восьми часам, получается интересная вещь. В пересчете на нашу скорость этот парень укладывает больше тысячи кирпичей в час!
        Коммодор даже присвистнул.
        — Я не знаю ни одну расу, способную строить хотя бы с половиной их скорости. Даже на Земле подобные темпы по силам только роботам.
        Спутники Лея молча выслушали его слова, и вездеход покатил дальше. Впереди показалась автостоянка, на которой находилось около сорока машин. Зрелище было впечатляющее. Вездеход проехал мимо двух служащих, облаченных в форму, и занял свободное место в конце ряда. Через несколько минут у служащих начали округляться глаза.
        — Водитель, стрелок и радист остаются в машине,  — сказал Лей.  — Если кто-то из копуш попытается проникнуть в кабину, оттащите его на сотню ярдов, и пусть начинает все сначала. Если вы заметите, что они собираются нанести удар сверху, передвиньте вездеход на другой конец стоянки. Когда они начнут повторять свои маневры, возвращайтесь на прежнее место.
        — Куда вы собрались, коммодор?  — спросил Хардинг.
        — Хочу нанести визит вон туда.  — Лей указал на здание, отличавшееся от жилых домов.  — Ради экономии времени я предлагаю вам, вашим солдатам и Паскоу отправиться в другие места. Пусть каждый выберет себе какое-нибудь здание, зайдет внутрь и посмотрит, есть ли там что-нибудь, достойное нашего внимания.
        Коммодор посмотрел на часы.
        — Всем вернуться к вездеходу ровно в три. Никаких задержек. Опоздавшим придется топать девять миль пешком.
        Отойдя от вездехода, Лей увидел в двадцати ярдах одного из служащих автостоянки. Тот приближался, выпучив круглые, как у совы, глаза. Коммодор подошел к нему, взял талонную книжку (служащий и не подумал сопротивляться), оторвал один талон, вернул книжку вместе с земной серебряной монетой и пошел дальше. Эпизод этот позабавил и развеселил Лея. К тому времени, когда он пересек площадь и оказался у дверей здания, копуша сосредоточенно разглядывал монету.
        В три часа все пятеро землян вернулись к стоянке. Площадь была запружена копушами. Вездеход исчез. По коротким сигналам, подаваемым водителем, машину обнаружили на одной из соседних улиц, где она стояла возле тротуара.
        — При всей их медлительности они здорово умеют заполнять собой пространство,  — сказал водитель.  — Их столько набилось вокруг вездехода, что еще немного, и мне было бы не выехать. Да и то нам пришлось силой оттащить более полсотни этих малюток, чтобы освободить проезд. Надо двигать отсюда, пока они не перекрыли дорогу.  — Он махнул в сторону площади.  — Посмотрите, теперь ползут сюда. Прямо как та черепаха, догоняющая зайца.
        Один из солдат Хардинга, полуседой ветеран нескольких космических войн, поморщился.
        — По мне, так уж лучше сражаться с какой-нибудь враждебной расой, умеющей воевать. Там пробиваешься к цели, и все понятно. А здесь,  — он опять поморщился,  — успеешь сдохнуть, пока они додумаются тебя окружить. Не нравится мне этот цирк. Ад какой-то, а не планета. Умника, который ее выискал, надо бы сослать сюда навечно.
        — Ты хоть что-нибудь нашел?  — спросил у солдата Лей.
        — Ага. Дюжину копов.
        — Кого?
        — Копов,  — повторил солдат.  — Там у них полицейский участок. Я это понял, потому что все были в одинаковой форме и с дюралюминиевыми дубинками. Еще на стенке я увидел… не знаю, как назвать. В общем, снимки нескольких физиономий, а под ними — какая-то чертовщина вместо нормальных букв. Не скажу чтобы один отличался от другого, для меня все копуши выглядят одинаково. Но почему-то я решил, что этих парней пришпилили на стену не в награду за их примерное поведение.
        — Эти полицейские — они проявили к тебе хоть какую-то враждебность?
        — Куда им!  — пренебрежительно усмехнулся ветеран космических войн,  — Я там проболтался минут двадцать, ходил из угла в угол, а они только потом меня заметили. Да если бы какого-то копушу угораздило на меня напасть, я бы спустил ему штаны раньше, чем он поднял руку.
        — Зато я попал просто в сказочное место,  — сообщил Пас-коу,  — На местный переговорный пункт.
        Лей обернулся к социологу.
        — Выходит, они все-таки умеют переговариваться. Ультразвук?
        — Нет. У них визуальное общение. Камеры и трехдюймовые экранчики. Я не ограничился одним копушей. Я, образно говоря, заглянул в пасть двум десяткам его соплеменников. Добавлю, что иногда они отрывают руки от экрана и делают жесты, похожие на нашу азбуку глухонемых, только все намного медленнее. Мне почему-то показалось, что некоторые из их пальцевых вывертов используются для особо сильных выражений и неприличных ругательств.
        — Коммодор, если мы проторчим здесь еще несколько минут, нам точно будет не выехать,  — встревоженно сказал водитель.
        — Тогда заводи мотор.
        — Возвращаемся на корабль, сэр?
        — Пока еще нет. Давайте-ка поищем какой-нибудь местный завод. Мне интересно, как у них устроена промышленность.
        Вездеход медленно двинулся, объезжая пешеходов. Избегая плотно забитой копушами площади, решили свернуть на другую улицу, параллельную главной магистрали.
        Устроившись поудобнее, Паскоу скрестил руки на животе и без тени ехидства спросил:
        — Никто из вас часом не набрел на местное пожарное депо?
        Увы, в этом судьба никому не улыбнулась.
        — Я бы не пожалел никаких денег, чтобы увидеть, как они выезжают на пожар. Представляете? Машина с парочкой насосов, пожарные с крюками и лестницами спешат к дому, который полыхает в миле от них. Думаю, скорость горения в их мире ничем не отличается от нашей. Удивительно, как еще ни один их город не сгорел дотла.
        — Возможно, у них и такое бывало,  — предположил Хардинг.  — И они привыкли к пожарам. В конце концов ко всему привыкаешь.
        — Верно сказано: в конце концов,  — согласился Паскоу.  — Казалось бы, их цивилизация давно могла бы сгинуть во тьме времен. А она уцелела.
        Он взглянул на коммодора.
        — А вас куда занесло?
        — В публичную библиотеку.
        — Так это ж кладезь информации. Много вам удалось зачерпнуть?
        — Почти ничего,  — неохотно признался коммодор.  — Единственное, я узнал, что у них иероглифическая письменность, и состоит она, по самым грубым подсчетам, где-то из трех тысяч значков.
        — Ободряющая новость,  — сказал Паскоу, возводя глаза к небу.  — Любой опытный лингвист и даже толковый контактер быстро смогут усвоить основные иероглифы. Пусть Хоффнагл и займется. Он у нас самый молодой. За каких-нибудь две тысячи лет он освоит эту премудрость.
        Дальнейший разговор был прерван вызовом с корабля. Рация замигала красным огоньком. Радист щелкнул тумблером, и в динамике послышался голос Шеллома.
        — Коммодор, к нам только что прибыл копуша. По внешнему виду — важная шишка. Похоже, он очень торопился и ехал на гоночной машине. Возможно, его уполномочили вести переговоры с нами. Пока это лишь наше предположение, но мы пытаемся каким-нибудь способом добыть подтверждение. Я счел необходимым поставить вас в известность.
        — Как идут эти… переговоры?
        — Ничуть не лучше, чем с пассажирами поезда. Возможно, копуши прислали сюда самого смышленого парня. Нолан полагает, что где-то через месяц он сумеет убедить этого копушу, что «у девочки Мери ягненочек был».[12 - «У девочки Мери ягненочек был» (Магу Had a Little Lamb)  — известное детское стихотворение, написанное в 1830 г. американской писательницей, издательницей и феминисткой Сарой Джозефой Хейл (Sarah Josepha Hale) (1788-1879). Хейл знаменита своей неустанной борьбой за право женщин на высшее образование, а также тем, что по ее инициативе президент Линкольн сделал День благодарения (отмечается в последний четверг ноября) общенациональным праздником. Что касается стихотворения, оно в виде душещипательной песенки вошло в радиопостановку о Томе Сойере. Но это было давно — в 50-е годы прошлого века.  — Прим. перев.]
        — Хорошо, пусть продолжает. Мы скоро вернемся.
        Связь прекратилась.
        — Мы не угадали. Оказывается, этот парень ехал в своей сардельке, чтобы нанести нам визит вежливости,  — сказал Лей.
        Он слегка толкнул водителя.
        — Притормози. Вроде мы наткнулись на большую фабрику. Пойду взгляну, что они там производят.
        Лей беспрепятственно проник на фабрику и спустя несколько минут вернулся.
        — У них здесь нечто вроде мукомольно-упаковочного комбината. Только они размалывают не зерно, а целые горы орехов. Вероятно, в лесу у них богатейшие заросли орешника. В подвале я видел пару больших двигателей. Странные машины. Таких я еще не встречал. Пошлю сюда Бентли. Моторы — это по его части. Пусть посмотрит.
        — Не слишком ли большое предприятие для мукомольни?  — спросил Хардинг.
        — Она не совсем обычная. Копуши из этой муки делают не менее двадцати разных видов продуктов. Один я даже попробовал.
        — И как на вкус?
        — Напоминает сырое тесто.
        Коммодор снова толкнул водителя в бок.
        — Вот и еще какой-то завод. Остановись. Хардинг, идемте со мной.
        Через пять минут они оба вернулись.
        — Обувная фабрика. Делает сапоги, туфли и шлепанцы. Причем быстро.
        — Что значит быстро?  — встрепенулся Паскоу.
        — Быстрее, чем они это делали бы руками. Фабрика полностью автоматизирована. В случае каких-то неполадок линии сами останавливаются. Конечно, она не настолько совершенна, как наши предприятия на Земле, но уровень очень приличный.
        Лей прищурился, глядя сквозь ветровое стекло вездехода.
        — Мне пора на корабль. Желающие погулять по городу могут остаться и добираться своим ходом.
        Желающих не нашлось.
        В каюте Лея ожидало расшифрованное и аккуратно отпечатанное сообщение.


        «От командира легкого крейсера “Пламя командиру боевого корабля “Громовержец”.
        Согласно приборному анализу, атмосфера планеты Пулок вполне пригодна для дыхания. Согласно нашим носам — в воздухе стоит неистребимая вонь. Экипаж считает, что было бы правильнее назвать эту планету Вонючкой. Если в нашем присутствии на Этерне нет необходимости, возвращаемся на базу в Арлингтоне, подсектор 88.137.
        Меллори».

        Паскоу, стоя позади Лея, тоже прочел сообщение.
        — Удивительный тип этот Бойделл,  — сказал социолог.  — Обязательно найдет самую дрянь и еще гоняет других на проверку. И почему никто его не придушит?
        — Мы открыли четыреста двадцать одну планету,  — напомнил ему Лей, постукивая пальцами по массивному звездному атласу.  — Но две трети иначе как «дрянь» не назовешь.
        — Можно было бы сэкономить немало времени и сил, если бы разведчики сообщали лишь о тех планетах, которые действительно достойны нашего внимания.
        — За прогресс надо платить. Сами знаете.
        Снаружи послышалось тарахтенье вертолетного двигателя. Коммодор бросился к иллюминатору, после чего схватился за интерком.
        — Куда направляется наш вертолет?
        — Гарсайд и Уолтерсон настаивали, что им нужен дополнительный материал для исследований. Одному букашки, а другому — камешки.
        — Хорошо. Пусть летят. Пленки уже проявлены?
        — Да, коммодор. Все замечательно вышло, с приличной резкостью. Хотите посмотреть прямо сейчас?
        — Пожалуй. Я скоро буду в просмотровом зале. И пусть займутся пленкой из нашего вездехода. Мы накрутили больше половины.
        — Будет исполнено, сэр.
        Позвав остальных корабельных специалистов, которых на «Громовержце» было свыше шестидесяти, Лей вместе с ними направился в просмотровый зал. Когда на экране промелькнули последние кадры хроники, отснятой Огилви, и вспыхнул свет, зрители сидели в тягостном молчании. Комментировать увиденное было бессмысленно.
        — Забавное кино,  — криво усмехнулся Паскоу, когда они вернулись в главный отсек.  — За последнюю тысячу лет род человеческий стал полностью технизированным. Даже какой-нибудь зеленый мальчишка, пришедший служить на задрипанный корабль, и тот обязан иметь технические знания. Причем в прежние времена объем его знаний считался бы чуть ли не капитанским.
        — И что дальше?  — вздохнул Лей, которому сейчас было не до рассуждений социолога.
        — Мы превратились в мозги,  — продолжал сыпать соль на раны Паскоу.  — И поскольку мы превратились в мозги, мы с презрением стали поглядывать на простой физический труд. Мы ведь выше того, чтобы вручную обтесывать доски или черпать ведром воду из колодца.
        — Я что-то не понимаю, в чем суть ваших рассуждений.
        Это ничуть не обескуражило Паскоу.
        — Мы отправили поселенцев на сотни планет. Но каких поселенцев? Разного рода начальников, инспекторов, консультантов, советников. И только малый процент людей занимается настоящей работой.
        Лей молчал.
        — Представьте, что Уолтерсон и другие найдут на этой чертовой планете обширнейшие залежи нужных нам полезных ископаемых. Но кто будет управлять экскаваторами, грузовиками и прочей техникой? Копуши наверняка согласились бы на нас работать. Только на что нам их помощь, если на простейшую работу они будут тратить десять, двадцать, а то и пятьдесят лет? Везти сюда за тридевять земель рабочих? Но кто из людей согласится поселиться здесь и быть рабочей скотиной технической эры?
        — Огилви пролетал над большой дамбой, похожей на плотину гидростанции,  — задумчиво проговорил Лей.  — На Земле такое сооружение можно было бы построить за пару лет, если не быстрее. А здесь? За двести? За четыреста? Или понадобилось бы еще больше времени?
        Он нервно забарабанил пальцами по столу.
        — Это-то меня и тревожит.
        — Вы неверно выразились, коммодор. Мы все испытываем не тревогу, а подавленность. Это разные вещи.
        — Говорю вам, я встревожен. Этерна похожа на горящий фитиль, который долгое время не замечали и вдруг заметили. Я не знаю, куда он тянется и какой силы взрыв может последовать, когда он догорит.
        — Это подавленность,  — гнул свое Паскоу, совершенно упуская из виду то, до чего успел додуматься коммодор.  — Нам прижали хвост, и нам это не понравилось. Неодолимая сила наткнулась на нечто неподвижное и непознаваемое. Взрыв, о котором вы говорите, раздастся у нас в мозгу. Этот мир не в силах физически уничтожить нас. Копуши слишком медлительны даже для того, чтобы простудиться.
        — Меня не волнует угроза с их стороны. Они волнуют меня своим существованием.
        — Копуши существовали везде и всегда, даже в нашем мире. Иначе у нас в языке не было бы такого слова.
        — Верно!  — горячо подхватил Лей,  — Это-то и заставляет меня настораживаться.
        Из динамика донеслось вежливое покашливание.
        — Сэр, говорит Огилви. Мы взяли образцы гранита, кварца и других камней. В настоящее время вертолет находится на высоте шестнадцати тысяч футов. Отсюда нам виден и корабль, и то что вокруг. Так вот, сэр, то, что вокруг, мне очень не нравится.
        — Что там еще?
        — Из города, куда вы ездили, наблюдается массовый исход копуш. Из близлежащих деревень — тоже. Копуши заполонили все дороги и направляются в сторону корабля. Первые волны достигнут вас где-то через три часа… Ничто не говорит об их враждебных намерениях или о каких-то организованных акциях. Насколько мне кажется, все эти толпы подстегивает обыкновенное любопытство. Но если позволить копушам окружить корабль плотным кольцом, вы не сможете стартовать без того, чтобы не сжечь несколько тысяч заживо.
        Лей задумался над словами пилота. Длина корабля превышала милю. При старте волны раскаленного воздуха тянулись на полмили в обе стороны и еще на такое же расстояние отлетали выбросы из хвостовой части. Следовательно, для безопасного старта кораблю требовалось пространство площадью в две квадратных мили.
        На борту «Громовержца» находилось тысяча сто человек. Шестьсот из них были нужны для обеспечения старта. Значит, из оставшихся пятисот придется устроить оцепление и расставить по периметру тех самых двух квадратных миль, а затем… перебрасывать их вертолетом на место новой посадки. Технически это возможно. Но какую напрасную трату времени и горючего вызовут многочисленные полеты туда и обратно.
        — Прежде чем они сюда доберутся, мы стартуем и перелетим на новое место,  — сообщил Лей пилоту.  — Не очень далеко, миль сто. На пару дней это оттянет визиты вежливости!
        — Прикажете возвращаться, сэр?
        — Да, и побыстрее.
        — Мои пассажиры против. Говорят, что хотят собрать дополнительные образцы. Так что я повременю с возвращением. Если я не увижу, куда вы переместились, я легко вас найду по радиомаяку.
        — Хорошо.
        Лей включил интерком.
        — Дайте сигнал общего возвращения на борт. Проверить численность экипажа. Подготовиться к старту.
        — Правило седьмое гласит,  — назидательным тоном произнес Паскоу,  — что любое действие, повлекшее за собой причинение вреда расе, не являющейся враждебной, рассматривается как серьезное нарушение Кодекса контактов. Что же получается? К нам ползут несметные полчища любопытных ленивцев, а мы показываем им хвост и скрываемся.
        — Вы можете предложить более удачное решение?  — раздраженно спросил коммодор.
        — Хуже всего, что не могу.
        Раздался оглушительный вой корабельной сирены. Вскоре начался прогрев двигателей, сопровождавшийся слабой, но все же ощутимой вибрацией. В главный отсек вбежал растрепанный Хоффнагл. В кулаке он сжимал пачку мятых карт Кина. Глаза яростно блестели.
        — Кто придумал стартовать?  — закричал контактер, забыв про всякую субординацию.  — Мы провозились с копушами две вахты подряд, забыв про отдых. Наконец-то один сумел правильно повторить круговое движение, обозначающее орбиту. И вдруг — все насмарку.
        Тяжело сопя, Хоффнагл ждал ответа.
        — Мы перемещаемся.
        — Перемещаемся?  — Контактер будто впервые слышал подобное слово.  — Куда?
        — На сто миль отсюда.
        Хоффнагл, не веря своим ушам, проглотил слюну, открыл рот, закрыл, после чего открыл снова.
        — Но тогда нам придется все начинать заново.
        — Боюсь, что так,  — подтвердил Лей,  — Мы могли бы забрать ваших подопечных на новое место. Однако нам пришлось бы очень долго втолковывать им, зачем и почему мы их перемещаем. Куда проще начать заново.
        — Нет!  — отрезал Хоффнагл, приходя в ярость.  — Ни за что! Только не это!
        — Что вообще происходит?  — спросил подошедший Ромеро.
        Как и Хоффнагл, он тяжело дышал и, судя по ввалившимся щекам, изрядно устал.
        Хоффнагл попытался сообщить ему трагическую новость, но сумел издать лишь несколько слабых и нечленораздельных звуков.
        — Контактер, оказавшийся не в состоянии вступить в контакт с другим контактером,  — резюмировал Паскоу с бесстрастием кабинетного ученого.
        — Они перемещают корабль,  — с усилием выдавил Хоффнагл.
        После риторического «что?» лицо Ромеро сделалось еще краснее, чем у копуш. Во всем остальном он походил на настоящего пучеглазого и оцепенелого копушу.
        — Шли бы вы отсюда оба,  — не сдержался Лей.  — Не ждите, когда явится Нолан и вытащит вас за шкирку. Идите к себе и успокойтесь. Кстати, вы не единственные, кому внезапный старт спутал все планы.
        — Может, и не единственные,  — горестно промямлил Хоффнагл.  — Но только на нас лежало бремя…
        — Каждый несет свое бремя,  — возразил Лей.  — Поверьте, вряд ли кто-нибудь хлопает в ладоши и подпрыгивает от радости. Идите к себе. Не ждите, когда у меня лопнет терпение и я просто прикажу вас выдворить.
        Контактеры удалились, со злости едва не хлопнув дверью. Лей уселся за стол, закусил нижнюю губу и стал просматривать официальные бумаги. Прошло двадцать минут. Взглянув на стенной хронометр, коммодор вызвал по интеркому Бентли.
        — Почему мы не стартуем?
        — Нет сигнала из штурманского отсека.
        Лей переключился на штурманский отсек.
        — Чего вы ждете?
        — Коммодор, пассажиры из поезда до сих пор находятся на опасном расстоянии. Либо им никто не сказал, чтобы возвращались и уезжали, либо они переваривают новость и готовятся к отъезду.
        Лей редко позволял себе ругаться, но сейчас не выдержал и вслух произнес некое заковыристое словцо. После этого он вызвал Хардинга.
        — Лейтенант, отрядите два взвода ваших пехотинцев. Пусть дотащат пассажиров до поезда, рассадят по вагонам и поскорее возвращаются на корабль.
        Лей снова углубился в бумаги. Паскоу сидел в углу, грыз ногти и тихо посмеивался. Спустя полчаса коммодор вторично произнес то самое словцо, после чего схватил трубку интеркома.
        — Что теперь?
        — Штурманский отсек по-прежнему не дает сигнала,  — ответил Бентли тоном человека, примирившегося с неизбежным.
        — Штурманский отсек, я же приказывал стартовать немедленно, как только всех копуш перетащат в поезд. Почему медлите?
        — Один копуша по-прежнему остается в опасной зоне, сэр.
        — Хардинг, разве я не приказывал убрать в вагоны всех копуш? Всех, понимаете?
        — Так точно, сэр, приказывали. Еще пятнадцать минут назад все пассажиры были возвращены на свои места в вагонах.
        — Что вы мне городите? Один из них до сих пор болтается возле корабля и задерживает старт.
        — Этот не из поезда, сэр,  — терпеливо объяснил Хардинг.  — Он прибыл на машине. Относительно него вы не дали никаких распоряжений.
        Лей вцепился обеими руками в стол и зарычал:
        — Уберите его прочь. Посадите его в эту гоночную сардельку и разгоните ее, как следует. Выполняйте!
        Откинувшись на спинку кресла, коммодор пробормотал что-то себе под нос.
        — Коммодор, как вы насчет того, чтобы уйти в отставку и купить домик в глуши?  — невинным тоном спросил Паскоу.


        Новым местом посадки избрали единственный голый холм, который удалось обнаружить на многие мили вокруг. Обгоревшие пни свидетельствовали о лесном пожаре. Скорее всего, он выжег лес на вершине, после чего пополз вниз по склонам, пока что-то его не погасило. Наверное, то были обильные дожди.
        Куда ни глянь — везде поднимались поросшие лесом холмы. Железных дорог поблизости не было. Правда, по долине проходило шоссе, за которым змеилась река. В четырех милях от новой гавани «Громовержца» находилась пара деревень, в одиннадцати милях к северу — город.
        Некоторый опыт, приобретенный землянами, позволил им куда быстрее освоиться на новом месте. Эрншоу, второй пилот вертолета, отправился в полет вместе с Уолтерсоном и четырьмя другими специалистами. С корабля вновь спустили вездеход, на котором Паскоу и несколько его коллег поехали в город. Трое ботаников и дендролог углубились в лес. Хардинг выделил им десяток своих пехотинцев для охраны и переноски собранных образцов.
        Хоффнагл, Ромеро и Нолан пешком двинулись в ближайшую деревню. Там на маленькой деревенской площади они разложили многострадальные карты Кина, моля небеса о том, чтобы среди местных копуш отыскался какой-нибудь гений, способный менее чем за неделю усвоить смысл основных жестов. Несколько корабельных инженеров решили обследовать линии электропередач, чьи ажурные мачты тянулись на юг и запад. Ихтиолог, докучавший всем рассказом о том, что рождение под знаком Рыб определило его профессию, часами просиживал на берегу реки, закинув удочки. Он постоянно менял виды наживки, так и не зная, какую рыбу сможет поймать и хватит ли ему на это жизни.
        Все это недолгое время, пока собирались данные, Лей оставался на корабле. Его мучили недобрые предчувствия, и они (увы!) подтвердились. За последние тридцать часов Эрншоу, чередуясь с Огилви, совершил два вылета и сейчас опять находился в воздухе. Лей получил его вызов, когда пилот находился на высоте пятнадцати тысяч футов.
        — Коммодор, у меня скверные новости. Копуши вновь приближаются к кораблю. Похоже, на этот раз быстрее. Возможно, соплеменники их сумели предупредить.
        — Как по-твоему, сколько им добираться до корабля?
        — Деревенские жители достигнут его примерно через два часа. Городской толпе понадобится от пяти до шести. Я вижу, как спешно возвращается наш вездеход.
        — Тогда побыстрее доставь на корабль тех, кто у тебя сейчас на борту, и слетай в деревню за тремя контактерами,  — распорядился Лей.  — После этого подбирай всех наших, кто бродит в окрестностях.
        — Будет исполнено, сэр.
        Окрестные холмы и долина огласились ревом главной корабельной сирены. В ближайшей деревне Хоффнагл оборвал на полужесте свою пантомиму и произнес страстную тираду, повергшую копуш в изумление. Правда, это случилось два дня спустя. В лесу дендролог, услышав сирену, свалился с дерева прямо на голову пехотинцу, который тоже взревел.
        Известие о скором появлении копуш было подобно брошенному в пруд камню, только вместо кругов по воде к небесам устремлялись мощные волны междометий и прилагательных.
        Итак, копуши поперли снова, и на этот раз их отделяло от корабля куда меньшее расстояние. А солнце продолжало упорно торчать высоко в небе, перемещаясь за двадцать четыре земных часа всего на один градус.
        Измотанная третья вахта улеглась спать. Корабельные специалисты торопились собрать последние данные, ощущая, как ни парадоксально, жуткую спрессованность времени на планете, где никто никуда не спешил. Лей впервые послал Огилви на ночную сторону Этерны. Оказалось, что там все погружено в сон, а улицы городов и дороги абсолютно пусты.
        Прошло еще двадцать часов. Море копуш, растянувшееся на мили, ползло к кораблю, предвкушая зрелище. Сирена «Громовержца» взвыла еще раз, после чего последовал новый взрыв эмоций и сопутствующих им выражений. Корабль взмыл в воздух и пролетел четыреста миль, опустившись на ночной стороне планеты.
        Лей полагал, что этот хитроумный маневр должен принести желаемые результаты. Если снедаемые любопытством копуши с дневной стороны захотят добраться сюда, им понадобится целых двенадцать дней. Но сначала на ночной стороне должен найтись какой-нибудь страдающий бессонницей соплеменник, который бы заметил спуск корабля и сообщил о его новом местонахождении. Впрочем, пришельцы с Земли сами выдавали свое присутствие. Все иллюминаторы «Громовержца» были ярко освещены, а в небе разливалось непривычное сияние.
        Вскоре коммодор убедился, что некоторая опасность раскрытия тайны внезапного исчезновения корабля все же существует. В его каюте появился Нолан. Пальцы контактера извивались так, будто он собирался кого-то задушить, но чрезвычайно медленно, как это сделал бы копуша. На лице Нолана отражалась целая гамма чувств: гнев, подавленность, обида и желание отомстить. Ни дать ни взять — классический злодей из балаганного представления на ярмарке.
        — Коммодор, вы должны сознавать,  — начал он, с трудом выдавливая из себя каждое слово,  — как тяжело налаживать контакты с существами, у которых мыслительный процесс вместо долей секунды растянут на долгие часы.
        — Да, я это сознаю и искренне сочувствую вам,  — сказал Лей, пристально глядя на контактера.  — С чем вы ко мне пришли?
        — Я пришел,  — повышая голос, ответил Нолан,  — сообщить вам об успехе, достигнутом нами в деревне.  — Он опять задергал пальцами.  — Нам хотя бы удалось пробудить тамошних копуш.
        — Потому нам и пришлось спасаться бегством,  — напомнил ему Лей.  — В сонном состоянии они для нас не помеха.
        — Тогда каким образом, уважаемый коммодор, вы намерены устанавливать контакты с туземцами?  — выпалил Нолан.
        — Никаким. Я отказался от этой затеи. Если вы желаете продолжать, это ваше дело. Но принуждать ни вас, ни Хоффнагла с Ромеро я не буду.  — Коммодор прошелся по каюте и мягко, словно говорил с обиженным малышом, добавил: — Я отправил подробное донесение на Землю, описав ситуацию, в которой мы оказались. Теперь уже не я, а высокое командование будет решать наши дальнейшие шаги. Ответ придет через несколько дней. А пока нам придется сидеть тихо, добывать те сведения, что мы в состоянии добыть, и не замахиваться на недосягаемое.
        — Мы с Хоффнаглом сходили тут в одну деревушку,  — с болью в голосе сообщил Нолан.  — Местные жители не просто крепко спят. Их не добудиться. С ними можно играть как с куклами, сгибать им руки и ноги, сажать, ставить, и это ничуть не нарушит их сна. Потом мы позвали с собой врачей. Они осмотрели копуш и сказали, что те находятся в состоянии полной каталепсии.
        — Что еще говорили врачи?
        — По их мнению, копуши активны… естественно, по-своему… только пока светит солнце. Когда оно заходит, они впадают в спячку.
        Нолан поморщился, переживая момент внутренней борьбы, потом с надеждой в голосе сказал:
        — Если бы вы согласились протянуть туда с корабля электрический кабель и дали бы нам пару мощных ламп типа «искусственное солнце», мы сумели бы разбудить нескольких копуш и начать с ними работать.
        — Это нецелесообразно,  — сказал Лей.
        — Но почему?
        — Прежде чем вы добьетесь хоть какого-нибудь успеха, мы, скорее всего, получим приказ возвращаться домой.
        — Сэр, выслушайте меня,  — сказал Нолан, делая последнюю, отчаянную попытку.  — Все остальные специалисты добились каких-то результатов. Они улетят не с пустыми руками. Они повезут на Землю результаты измерений и анализов, образцы букашек, орехов, плодов, трав, деревьев, почвы и камней, снимки и рулоны кинопленки. Словом, все, кроме туземных скальпов. И только мы, трое контактеров, повезем собственный провал, случившийся, однако, не по нашей вине, а потому, что нам не дали по-настоящему заняться делом.
        — Ладно.  — Лей поднял брошенную ему перчатку.  — Поскольку никто лучше вас троих не разбирается в вашей работе, давайте прикинем. Скажите честно: сколько времени вам нужно, чтобы по-настоящему заняться делом?
        Такого удара Нолан не ожидал. От переминался с ноги на ногу, бросал сердитые взгляды на стены, после чего погрузился в созерцание собственных пальцев.
        — Так сколько? Пять лет?  — спросил Лей.
        Нолан молчал.
        — Может, десять?
        Ответа не было.
        — Или двадцать?
        — Ваша взяла,  — буркнул Нолан и медленно вышел.
        Чувствовалось, что он по-прежнему жаждал смерти коммодора.
        «Ваша взяла»,  — подумал Лей и усмехнулся. Черта с два. Настоящими победителями оказались копуши. Это они неопровержимо доказали землянам со всей земной чудо-техникой ужасающую кратковременность человеческой жизни. Они владели грозным оружием — временем.
        Спустя четыре дня девятый сектор переслал Лею ответ Земли.


        «Главный штаб военно-космических сил — командованию боевого корабля “Громовержец ”.
        Возвращайтесь по маршруту D-9 в распоряжение штаба четвертого сектора. Если найдется доброволец, согласный остаться представителем Земли на Этерне, пусть остается. Однако предупредите его, что его пребывание будет бессрочным.
        Командующий оперативным отделом ГШ ВКС Рэтбоун. Земля».

        В просторной каюте, находящейся в центральной части корабля, Лей собрал всех старших офицеров и корабельных специалистов. Значительная часть времени ушла на выслушивание сообщений о собранных данных, начиная с пространного доклада Уолтерсона о радиоактивных формах жизни до пуганых замечаний «господина Рыболова» (так за глаза именовали корабельного ихтиолога) о местных видах креветок. Пора было подводить итоги.
        Все сошлись во мнении, что цивилизация Этерны несравненно старше земной. Продолжительность жизни копуш также значительно превышала человеческую и в эквивалентном пересчете составляла от восьмисот до тысячи двухсот лет. Невзирая на свою чудовищную медлительность, раса была вполне разумной, развивающейся и находилась примерно на том же уровне, на каком находилось человечество за сто лет до выхода в космос.
        Здесь начались ожесточенные споры о том, способны ли копуши совершить хотя бы кратковременный космический полет, если у них появятся корабли с быстродействующей автоматикой. Большинство собравшихся высказывалось отрицательно, хотя все соглашались, что никому из присутствующих не дожить до этого события.
        — Наше высокое земное начальство предложило оставить на Этерне… посла,  — сообщил Лей.  — Разумеется, если найдется доброволец.
        Коммодор обвел глазами сослуживцев, ожидая увидеть признаки интереса.
        — Оставлять здесь нашего поселенца почти бессмысленно,  — заявил кто-то.
        — Копуши, как и большинство инопланетных рас, развивались совсем иным путем, сильно отличающимся от нашего,  — объяснил Лей.  — Мы значительно их опередили. Мы знаем много такого, чего они еще не знают или вообще не узнают. Но и у них есть свои секреты, которые нам не мешало бы выведать. Например, принцип работы их двигателей и удивительно емкие аккумуляторы. Возможно, у них есть еще немало полезных изобретений, ускользнувших от нас при первом и поверхностном знакомстве. К тому же нам ничего не известно об их теоретических разработках. Если мы и усвоили хотя бы один из уроков, что преподносит нам космос, то это урок уважительного отношения к чужим цивилизациям. Раса, считающая себя слишком большой и могущественной, чтобы учиться, очень скоро становится малочисленной и слабой.
        — И потому?
        — И потому кому-то приходится решать многотрудную задачу по… систематическому выдаиванию из чужих рас любых мало-мальски важных сведений. Мы месяцами и годами странствуем по космическим далям. Мы охотимся за знаниями, перенимаем их и учимся применять.
    &