Сохранить .
С чистого листа главы 100-165 Ролли Лоусон
        С чистого листа #2
        Лампа Аладдина возвращает меня в мое прошлое – в юношеские годы. Почему я загадал именно это желание? Допущу ли я старые ошибки, сделаю новые или же перепишу свою жизнь по другому.

        С чистого листа
        100-165 глава

        Глава 100. Гонка началась

        Первое, что мы с Брюстером сделали – это начали расходовать бюджет. Еще в войсках первым делом обучают разведке. В бизнесе это работает точно так же. Если собираешься победить, или хотя бы удерживать свои позиции, нужно знать, с кем воюешь, и каковы их планы. В армии к этому можно также добавить и шпионаж. В мире бизнеса это не одобряется, по крайней мере, когда на этом ловят, так что в целом мы избегали этого, но я знал о компаниях, которые этим промышляют.
        Так почему политика чем-то должна отличаться? Энди Стюарт не собирался проводить уважительную компанию, ни против Билла Уорли, который уже объявил о своем участии в первом туре выборов, и уж точно не в общих выборах против меня. Чем больше информации о нем у нас было, тем лучше. Первое, на чем мы сошлись с МакРайли и нашим финансистом, так это на том, что нам необходимо разузнать о Стюарте.
        Одной из основных задач был поиск моментов, где он бы говорил одно, а затем делал совершенно иное. Зачем бы преданному слуге народа так поступать? Не хотелось бы показаться циничным, но, вероятно, что ему платили, чтобы он менял убеждения. Что приводило нас ко второму пункту про финансирование кампании Стюарта. Кто вкладывал в него деньги, и что могли получить взамен?
        Что нас интересовало, так это его финансы, как и небольшое информирование обо всем остальном? А точнее, как мог человек, никогда не работавший в частной сфере, а только в государственных структурах, стать мультимиллионером? Пытливые умы жаждали разобраться! Нам нужно было нанять независимую экспертизу, и желательно не спрашивать, какими именно способами они добудут интересующую нас информацию.
        Кто бы проделал все эти чудесные вещи? Простым способом было бы нанять пресс-службу, чтобы они прошерстили журналы и газеты и нашли что-нибудь, что писали о Стюарте. Джон предложил, чтобы мы немного расщирили запрос и искали еще что-либо обо мне, поскольку Энди бы непременно этим занялся. Нам требовались профессионалы для добычи информации по финансам, но для множества других задач нам нужны были волонтеры. Я никак не мог себе позволить оплачиваемым специалистам всем этим заниматься, это бы очень быстро разбазарило бы наш бюджет. Мне нужны были волонтеры, и срочно. Одним из основных приоритетов после выдвижения моей кандидатуры был сбор команды. МакРайли составил график и план действий. Мы бы начали с первичной аудитории – местных групп республиканцев. Проблемой было, что в нашем округе была всего парочка колледжей, а именно общинный колледж Кэрролла и колледж Западного Мэриленда в Вестминстере. Из студентов колледжа получаются отличные волонтеры, но минус в том, что они зачастую являются Демократами. Где-то найдешь, где-то потеряешь. Я бы сам больше положился на любые ресурсы, которые смогли бы
предоставить местные республиканские общества.
        Моим преимуществом были финансы кампании. Мы получили информацию от Республиканского Комитета, что стоимость кампании в Конгресс в этом году бы составляла около трехсот пятидесяти тысяч долларов, но это была средняя цифра. Я знал, что эта цифра взлетит к небесам; Я вспомнил (еще с первой жизни), что в 2010-м году стоимость бы увеличилась втрое, а потом в 2020-м еще вдвое. Кампании в Сенат бы с легкостью стоили еще в пять или шесть раз больше. Для типичного конгрессмена каждый день состоит из продумываний, где достать денег на следующую кампанию. Вот, в чем их работа, и если они попутно еще работают над законами или улучшением ситуации в стране, это тоже здорово. Им нужно доставать как минимум по пятьсот баксов в день на протяжении двух лет, чтобы у них был хотя бы шанс. Если участвовать в первичных выборах, или же у вас богатый соперник, то смело можно увеличивать сумму вдвое или втрое.
        Необходимость платить за дом и школу в штате Колумбия только ухудшала ситуацию. Различные этические законы позволяли учитывать некоторые выступления не как доход, а как личные образовательные дискуссии, которые могли бы считаться доходом. Доходом, который бы направлялся на оплату ипотеки. Доход с продаж книг тоже был доходом и не распределялся на кампанию. Денег никогда не хватало.
        Так как же добыть эти деньги? Конгрессмены постоянно проводят различные акции и обеды со сбором средств, где они могут выставить шапку и собирать деньги. Стодолларовый ужин с пятьюдесятью гостями набирает пять тысяч долларов, из которых дай бог половина отправится в казну. Это покроет пять дней, но в целом можно позволить не слишком-то много обедов и акций с выступлениями. Президенты набирают десять тысяч и больше, желающие в Конгресс, может быть, получат пятьдесят баксов. В результате приходится все время стоять с протянутой рукой.
        Добавим лоббиста. Он будет счастлив вложиться в твою кампанию, потому что он знает, что в ответ вы будете счастливы выслушать пожелания его группы и принять их во внимание. Принцип услуги за услугу очевиден – сделай, как мы требуем, или денег больше не будет. В Вашингтоне есть тысячи подобных лоббирующих свои интересы групп. Кто-то соревнуется друг с другом, а некоторые уподобляются третьим. Деньги же поступают из различных корпораций. Даже Большой Боб и Дома Лефлеров нанимали лоббистов. Они платили небольшие суммы за каждый дом, проданный в Ассоциацию Изготовленных Домов Нью-Йорка в Олбани, откуда часть средств направлялась в Институт Изготовления Домов в Вашингтон, и было еще как минимум полдюжины похожих групп лоббистов, о которых я знал, не считая групп по строительству и недвижимости.
        Другим вариантом было избирать богатых людей, которые были в состоянии обеспечить свою кампанию самостоятельно. Да, мы бы с радостью принимали пожертвования, и мы с Брю работали над идеей нескольких акции по сбору средств, но если вы можете выписать большой чек сами, или привлечь на помощь пару богатых друзей, процедура становится намного легче. Конгресс очень быстро превращался в клуб миллионеров; а Сенат был таковым уже кучу лет. Брю предположил, что мне нужно набрать средств намного больше среднего, поскольку Стюарт имел влияние на Банковский Комитет, и он однозначно наберет кругленькую сумму от банков, которым он импонировал. Нам бы потребовался почти миллион долларов, подумал он.
        На что были бы пущены все средства? В основе любой кампании всегда имеется кучка оплачиваемых профессионалов, как, например, Брюстер и наш финансист, Майк Финнеган. Добавьте туда еще парочку медиа-консультантов и социологов. И присыпьте еще несколькими юристами для аромата. Были также и расходы на штаб кампании – наш располагался в торговом центре в Вестминстере, который нашла для нас Андре – и прилагающиеся расходы на его поддержание. Кто-то должен оплачивать изготовление листовок, плакатов и рекламы. Огромной частью расходов была реклама, а именно по телевидению и радио. Фактически нам нужно было сравняться с Энди Стюартом плечом к плечу. Его кампания стоила по меньшей мере полтора миллиона, хотя возможно, что треть из этого он бы потратил на противостояние с Биллом Уорли. Мы даже шутили, не вложиться ли нам в Уорли, чтобы Стюарт потратил еще больше!
        Итак, поскольку официальное начало гонки было только в конце февраля, до этого мы занимались подготовкой. Например, я начал посещать все обеды и ужины в округе! Я не знал, насколько Стюарт был в курсе обо мне, да и в то же время журналисты за нами также не гонялись. Мы предполагали, что как только мы начнем набирать волонтеров, как минимум один из них окажется засланным от Стюарта. Так что вся самая важная информация была только у меня, наемных профессионалов и давно проверенных людей, таких, как председатели местных комитетов.
        Я спросил у Брюстера, нужно ли мне будет проводить дебаты со Стюартом в какой-либо момент. Обычно они всегда происходят на президентских выборах, и подобное часто ожидается даже на выборах министров. А что насчет конгрессменов и сенаторов?
        Брю рассмеялся:
        – Самое последнее, чего хочет Стюарт, так это оказаться на фотографии стоящим рядом с тобой. Ему шестьдесят три года, собирается жить еще сотню лет, и у него только заменено бедро. Без макияжа и раскраски он выглядит, как ходячий труп! А ты, напротив, молод, энергичен и стоек.
        – По утрам я себя таким не ощущаю, позволь сказать. Ты же заметил трость, так?
        Он снова расхохотался.
        – И что? Ты раненый военный герой, а он юрист. Он что-нибудь скажет, так ты его тростью отдубасишь.
        – Я пострадал, а не был ранен.
        – Какая разница. Всем плевать!
        Девятый Округ Мэриленда граничил с Пенсильванией на севере. По направлению на юг район имел примерную форму полукруга. Он охватывал Северный Балтимор примерно до Кокисвилля, а затем уходил на запад через середину Рейстерстауна и на юг Вестминстера, прежде чем снова уйти на север вокруг Тармонта. В большинстве своем это были районы Северного Балтимора и Кэрролла с небольшой частью Фредерика, где мне нужно было проводить кампанию. Контингент и пейзажи менялись с продвижением по округу. Балтимор был относительно пригородным и сложным по строению, Кэрролл был чем-то похож, но с нотками сельской местности, а северный Фредерик может быть весьма умеренным. Направляясь дальше на запад, можно уткнуться в Аппалачские районы, и местами они выглядели так, как в фильме «Избавление».
        Вскоре после того, как мы подали заявление в январе, я начал выступать перед некоторыми республиканскими группами, продвигаясь на запад. Одним из типичных примеров было выступление в местной старшей школе. Меня представляли как «награжденного солдата, местного предпринимателя, человека, который живет в округе, не покидающего штата, и человека, чьи дети ходят в такую же школу, как и вы. Он национально известен, и вы наверняка читали его книги и видели его на передачах «Встреча с Прессой» и «На Неделе с Дэвидом Бринкли». Полагаю, некоторое сходство все-таки есть. Затем я выходил на сцену, или где тогда проходила встреча, махая рукой, и направлялся к подиуму. Мы подготовили довольно средненькую речь, которая говорила немного, но отлично звучала.
        Я произносил свою речь, и потом по запланированному «спонтанному» движению начинал ходить вокруг подиума с микрофоном, чтобы отвечать на вопросы аудитории. В зависимости от того, что было рядом, я или опирался на подиум, либо же садился на край стола. А затем по окончанию я просил всех о помощи. Я не мог сделать это в одиночку. Мне нужна была их помощь, их деньги, их поддержка, их время. И так далее, и тому подобное…
        Когда аудитория только заходила в помещение, каждого просили подписаться и указать свое имя и адрес. В волонтерских листах было то же самое. Брюстер сказал, что мы можем наблюдать правило 80/20 с волонтерами; из каждых ста человек, кто согласится помогать, восемьдесят человек слиняют, и двадцать помогут. И все же имена и номера получены. Мы можем позвонить им с просьбой о пожертвовании и продать или отдать данные о них различным республиканским фондам, а все, кто согласился помочь, будут внесены с отдельную категорию, с кем можно связаться во время переизбрания.
        Были основные правила, которым нужно было обязательно следовать. К счастью, некоторые из них я уже знал из своего опыта продаж с первой жизни. Каждый спонсор получал благодарность от форменного письма до рукописного. Большие спонсоры получали письмо и звонок. Если они хотели помочь, я должен был лично им позвонить и спросить, когда и как они могут помочь. Если я не смог дозвониться, я должен был оставить сообщение. Брюстер установил в штабе компьютерную систему со стареньким софтом для учета всего этого, и он же давал мне ежедневные списки с номерами людей для обзвона и благодарности/просьб/задабривания.
        Я задумался, что бы подумал Ларри Эллисон, если бы я предложил Oracle разработать программное обеспечение для базы данных, которое бы вело учет спонсоров и волонтеров, и автоматизировало бы коммуникацию. Ушел ли я вперед событий, или же наоборот – опоздал? Я никогда в прошлом об этом не задумывался. Это бы заняло слишком много времени, чтобы помочь мне сейчас, но что будет в будущем? Кто мог знать? Первым делом нужно было пережить эти выборы.
        Брюстер коротко изложил мне, что бы делали волонтеры.
        Он сказал:
        – Все думают, что они отвечают за пчелиный улей. Кто-то из них действительно пчелки-трудяги. Они будут делать знаки, размахивать ими, ставить их, совершать звонки по телефону, гонять людей на всевозможные опросы, гоняться с диктофонами за Стюартом, что скажешь… Чем их больше – тем лучше.
        – Пчелы-трудяги – понял! – ответил я.
        – Следующая категория – пчелы-королевы. Эти ребята уже частично занимаются менеджментом. Они разбирают, куда ставить эти знаки, кому и как звонить, и контролировать трудяг. Они также могут и работать с трудягами, не раздражая последних. Очень полезно, – продолжил он.
        – Королевы, – кивая, сказал я.
        – Самая худшая категория – это трутни. Они суются в волонтерство не пойми зачем, может быть, чтобы просто сказать, что они работали над кампанией, но по факту они не работают, и только раздражают тех, кто работает.
        – Так зачем их держать? – переспросил я.
        – Затем, что они могут быть знакомы с кем-то полезным, например, каким-нибудь крупным спонсором или главой местной компании. Ты ведь наверняка не хочешь взбесить кого-нибудь через посредника.
        Я только закатил глаза на это.
        – Еще пчелы?
        – Пчелы-убийцы! Те, от кого ты избавляешься! Пчелы-убийцы – это чудесные люди, которых ты не хочешь рядом с собой видеть, например, осужденный насильник или порнозвезда, которая просто разделяет твои политические взгляды и хочет помочь.
        – Ужас! И такие бывают?
        Брюстер с ухмылкой кивнул.
        – Жуткая мысль, да? Твоя, как и моя, впрочем, тоже, главная задача – определить, в какую ктегорию кого определить. Все разрастется очень быстро, и нас двоих для этого уже не будет хватать. Нам нужно как можно скорее обрасти королевами!
        В конце каждого выступления мне задавали вопросы. Какие-то вопросы были прямолинейны.
        Как вы собираетесь выравнивать бюджет?
        – Сократить расходы и в рамках принятия проектов требовать, чтобы все последующие программы имели четкое объяснение, как именно они будут финансироваться.
        Что вы думаете об оборонном бюджете?
        – Нам нужно держать крепкий оборонный бюджет, но самым лучшим способом будет поддержание сильной экономики – слабая экономика будет означать слабую страну.
        Серьезные вопросы мы проработали заранее.
        Какие-то из вопросов были довольно тривиальными.
        В какую школу ходят ваши дети?
        – Начальная школа Пятого Округа.
        Сколько вам лет?
        – Тридцать четыре, но к моменту выборов мне будет тридцать пять.
        Ваша жена сейчас здесь?
        – Нет, она дома с детьми.
        Какие-то вопросы вообще были глупыми:
        Боксеры или плавки?
        – Только моя жена будет знать ответ!
        От каких-то вопросов я мог отшутиться:
        Насколько вы богаты?
        – Очень, очень богат!
        А некоторые вообще были убийственными! Пролайф или за выбор? Верю ли я в эволюцию? Купался ли я в крови агнца? Большинство подобных вопросов поднималось в более консервативной северо-западной части округа, хотя про аборты спрашивали везде. Иногда все шло хорошо, иногда – не очень. Типичным примером был диалог с одним малым в Тармонте. Мы проводили встречу в зале, предоставленном Торговой Палатой. В части с ответами на вопросы этот парень встал и поинтересовался, выступаю ли я за про-лайф или же за выбор.
        – За выбор, – ответил я.
        Как я и предполагал, в толпе пронесся неодобрительный шепоток. Такое бывало, но в данном случае этот малый хотел со мной поспорить. Я дал ему поразглагольствовать около минуты, прежде чем жестом прервал его:
        – Извините, я знаю, что это важно для вас. Как вас зовут?
        – Зачем вам нужно это знать? – воинственно переспросил он.
        – Потому что я вежливый парень, и намного приятнее называть вас по имени, чем просто говорить «эй, вы!» – с улыбкой ответил я.
        В зале послышалась пара хохотков, и он уже менее настороженно ответил:
        – Тим Тиммерман.
        – Тим, я Карл. Приятно познакомиться. Ладно, как я уже сказал, я знаю, что для вас это важно. Для вас аборт – это неправильно. Мы обрываем жизнь. Я понимаю это. Правда понимаю. Для меня же важно здоровье женщины и ее право на управление собственным телом. Теперь же, скорее всего, мы никогда не согласимся, я прав?
        – Это неправильно! Убийство нерожденного – грех!
        Здорово, парень на религии.
        – Хорошо, Тим, я понимаю вас, но как я уже сказал, я с вами не согласен. И возникает пара вопросов к вам. Готовы?
        Он ошарашенно взглянул на меня:
        – Что?
        – Во-первых, это все, что вас волнует? Я имею ввиду, вообще все! Потому что если это так, я буду вас уважать, но тогда скажу вам прямо сейчас, не голосуйте за меня, потому что не думаю, что изменю свое мнение на этот счет.
        Поднялся ажиотаж. Политик сказал не голосовать за него? Должно быть, от меня ожидали, что я скажу нечто сладкоречивое и пообещаю подумать над этим, или что-то подобное. Я видел нескольких переглядывающихся в изумлении. Я же продолжил:
        – И второй вопрос, который стоит себе задать. Вы думаете, что Энди Стюарт с вами согласится? На этот вопрос ответ вы уже знаете.
        Я перестал говорить с Тимом и обратился уже ко всем.
        – И это то, над чем всем вам стоит подумать. Давайте будем честны. Вероятно, будут какие-то моменты, с которыми, как я думаю, вы можете не согласиться. Это может быть бюджет, или программы вроде пенсии или Medicare, или Welfare, или оборона. Это может быть что-то еще, вроде абортов или ношения оружия. Будут какие-то вещи, в которых мы сможем согласиться или разойтись во мнениях. Вам нужно задать себе вопрос, сможете ли вы жить с этим, или же вы пойдете за неким Иксом – и вы знаете, что он будет куда более либеральным в этих вопросах, чем я. Я здесь для того, чтобы сказать вам, что я думаю и как собираюсь работать. Я не собираюсь сидеть здесь и вешать вам лапшу на уши, говоря о том, во что не верю.
        Иногда это отлично разряжало обстановку. Помню, как после встречи, когда я пожимал руки, я снова встретился в Тиммерманом. Он пытался убедить меня в ужасе абортов, и я снова поговорил с ним на эту тему.
        – Тим, в каких-то моментах я согласен с тобой. Мы с женой любим своих детей. У нас их трое. В прошлом году мы попали в автокатастрофу и потеряли четвертого, когда Мэрилин была беременна, и мы были опустошены. Это было просто ужасно, и теперь мы больше не можем иметь детей. Кстати, Мэрилин с тобой согласна. Она полностью за про-лайф. Наши с ней мнения на этот счет расходятся, и я думаю, что мы с тобой тоже не согласимся.
        Он растерялся, поняв, что у меня нет чертяцких рогов и хвоста, пожал мне руку и исчез. Несколько минут спустя я увидел, как он направился в сторону банки для пожертвований, мы оставляли ее на столе, и опустил туда двадцатку. Он увидел, что я смотрю на него и мы кивнули друг другу.
        (На следующий день я нашел его лист, позвонил ему, чтобы поблагодарить и предложить работу над кампанией. Он оказался очень полезной «королевой»).
        А иногда это распаляло. На встрече в Вестминстерской Старшей школе кто-то свысока поинтересовался, верю ли я в эволюцию. После того, как я сказал «да», меня окрестили безбожным дикарем, которому гореть синим пламенем в аду. Школьной охране пришлось его выволочить из помещения. А вечером это оказалось в новостях. Весело!

        Глава 101. Ситуация накаляется

        Я уже предполагал, что ситуация на предвыборной гонке станет паршивой, и мои опасения быстро подтвердились. У Энди Стюарта было серьезное противостояние с Биллом Уорли, и он потратил намного больше денег, чем планировал. В апреле он кое-как победил, набрав 58 % голосов, и после этого моментально обратил свой взор на меня. У него не было ни программы, ни желания ее прорабатывать. Он сразу же ушел в очернение.
        В каждой политической кампании есть позитивные и негативные аспекты. Каждый кандидат клянется проводить исключительно позитивную кампанию, которая будет делать акценты на его или ее достижениях, и всех тех чудесах, которые они претворят в жизнь. Только их оппонент станет опускаться до черного пиара, просто потому, что это человек такой! И сразу же уходят в негатив! Негативная кампания делает упор на огрехи оппонента, настоящие, предполагаемые, или же вообще выдуманные. Теория здесь в том, что если не можешь заставить публику полюбить тебя, тогда заставь ее ненавидеть другого!
        Я пытался оставаться позитивным, но МакРайли незамедлительно начал готовить материал для очернения Стюарта. В этом деле нам помогла стычка между Уорли и Стюартом. Мы видели, что работало, а что не имело эффекта для каждого из них.
        Энди начал тихо, но весьма скользко. В День Поминовения Энди утверждал, будто я недостаточно патриотичен! Он был из тех ребят, которые постоянно носили булавку в виде национального флага, а я – нет. Мы оба посетили различные парады в округе, и я краем уха услышал, будто бы Энди громко возвещал, что я непочтительно относился к нации, не нося булавки. Брюстер сразу же пришел ко мне, вручил целый пакет этих здоровых булавок и наказал мне всегда носить один.
        – А ты не думаешь, что это будет выглядеть, будто нас это зацепило? Как только я надену ее, и следующее, что мы услышим, что я ее ношу только потому, что боюсь его, – сказал я ему.
        – В таком случае будем бояться, – он подтолкнул пакет ко мне.
        Я отодвинул его обратно.
        – Нет, не будем, – чего я не мог понять, так это почему Стюарт выкинул что-то такое.
        Он должен был уже знать, что я уже был награжденным ветераном.
        – Карл, ты будешь произносить речь Американскому Легиону в Парктоне вечером этой пятницы. Не будешь с булавкой – можешь смело списывать их голоса.
        Я положил пакет к себе в карман, просто, чтобы потешить Брюстера.
        – Ты слишком переживаешь, Брю. Приходи со мной. Все будет в порядке.
        В тот вечер мы вызвали сиделку, и мы с Мэрилин поехали на пост Легиона в Парктон, где нас должен был встретить Брюстер. На мне был хороший синий пиджак, белая рубашка и брюки цвета хаки, и единственной патриотичной вещью на мне был только полосатый галстук с красной-бело-синей расцветкой. Мэрилин надела симпатичное платье длиной по колено, тоже красно-бело-синей расцветки, хотя платье было в цветочек. Булавки на мне не было.
        Брюстер один раз окинул меня взглядом и сразу же достал одну из кармана. Я приметил, что на его воротнике уже красовалась такая.
        – Ты что, забыл, или решил их побесить?
        Я остановил его.
        – Брюстер, угомонись. Я знаю, что делаю. А теперь угомонись и просто смотри.
        Прежде, чем меня вызвали выступить, я уже встретился с несколькими людьми, множество из которых носили подобные булавки. Теперь я видел, что сплетни Энди работали на полную катушку, поскольку почти все пялились на лацкан моего пиджака. Меня это устраивало. Когда меня представили, я уже сразу решил брать быка за рога.
        Я взял в руку микрофон и начал говорить:
        – Спасибо вам всем, что пригласили меня сюда на пост. Это честь для меня видеть всех вас, и я могу сказать, что я уже знаком с кем-то из вас. Вон там во втором ряду сидит мой сосед, Джон Кэплс, владеющий фермой через дорогу от меня. Мы с моей женой Мэрилин за эти несколько лет купили у него огромное количество сладкой кукурузы. Я также видел Билла Эллиотта и Барри Хендерсона; ребят, я и не знал, что вы в Легионе. Благодарю вас за приглашение.
        Это была типичная публика Американского Легиона, и там было несколько старичков, переживших Вторую Мировую, конфликт в Корее, и также кто-то с Вьетнама и более поздних военных действий.
        – Итак, прежде чем я слишком зайду вперед, давай-те сразу кое-что проясним. Готов поспорить, что все присутствующие здесь слышали возмущения о том, мол, я не ношу булавку с американским флагом на своем лацкане. Это правда? Вы все это слышали? – спросил я. Затем я осмотрелся и улыбнулся. – Ну давайте! Поднимите руки!
        Было немало удивления от того, что я поднял эту тему, и кто-то вслух согласился. Затем медленно поднялась пара рук, а потом со временем большинство из присутствующих подняли руки. Я видел, как позади журналисты что-то записывали в блокноты. Я задумался, пригласил ли их Брюстер, или же, что более вероятно, Энди Стюарт.
        – Я точно слышал об этом. И где же лучше всего обсудить это, кроме как в Американском Легионе. И вот мой ответ. Я думаю, что всех учили тому, что поступки говорят куда больше, чем слова, так? – я снова окинул взглядом помещение и улыбнулся тому, что несколько человек начали перешептываться и кивать головами. – Хорошо. Я просто не такой человек, который носит на себе много украшений или булавок. Я не ношу практически ничего, кроме моего свадебного кольца, кольца моего колледжа или моих часов, – во время перечисления я показывал всем соответствующую руку. – Но все же есть и кое-что еще, что я ношу, – я свободной рукой расстегнул рубашку под галстуком. Затем я просунул руку и достал свой армейский жетон. – Я все еще ношу свой старый армейский жетон, – я убрал его обратно, затем засунул руку в левый карман брюк. – И вот последнее, что я надел бы, если бы захотел.
        Вот почему я не беспокоился из-за булавки. Пускай сколь угодно пялятся на мой лацкан. Для меня же уже стало очевидно, что Энди все еще не знал, кто я такой. Видимо, он не стал копаться в моей истории после факта о миллиардере-убийце. Я достал из кармана продолговатый металлический футляр, в котором представляют военные награды и положил его на подиум. Я не открывал его с тех пор, как получил его несколько лет назад, не считая того же дня, когда я достал его из своего стола. Я достал оттуда Бронзовую Звезду и поднял вверх, чтобы все могли ее видеть.
        – Я не из тех, кто будет хвастаться и размахивать медалями, но я думаю, что все вы знаете, что такое Бронзовая Звезда, – и я прикрепил ее на свой лацкан.
        – А теперь, если кто-то думает, что я просто зашел утром в сувенирную лавку и купил ее, здесь есть еще кое-что для прочтения. Мэрилин? – я указал жене жестом, и она встала, подошла ко мне и открыла свое гигантское портмоне. – Господа, это моя жена Мэрилин. Теперь же, если честно, то она заслужила это даже больше, чем я, потому что, когда меня отправили за моря, она осталась дома в Файеттвилле, беременная нашим сыном. Итак, она сделала для меня этот значок. Мы передадим его, чтобы вы могли посмотреть. Это фотография с моего парада в честь ухода в отставку. Тогда я был известен как Капитан Бакмэн, батарея Браво, Первый батальон, 319-я Воздушный полевой артиллерийский полк, 82-я Воздушная часть, – я жестом указал Мэрилин передать значок кому-нибудь из публики.
        – Когда Энди Стюарту было двадцать четыре, он учился на юридическом. Когда мне было двадцать четыре, я командовал одним из лучших отрядов в стране! Когда он изучал, как судить людей, я изучал, как их защищать! Когда он выстреливал исками в людей, Я обучал своих лейтенантов стрелять сто пятыми! Если Энди Стюарт хочет бить себя кулаками в грудь и выпячивать свою булавку в виде флага, отлично! А я не стану блеять, как осел. Я защищал настоящий флаг! А теперь задайте себе вопрос, как вы считаете, кто больше подходит для решения вопросов обороны страны, Энди Стюарт, или Карл Бакмэн?
        Зал затих, а затем взорвался в овациях. Я продолжил.
        – Теперь же я не стану просто сидеть здесь и величать себя героем. Энди Стюарт начал эту заварушку, а не я – но я ее закончу! Зуб даю, что кто-то из вас тоже заслужил медали. Вы знаете, почему я не ношу ее ежедневно, потому что ее носят не для себя, а для тех, кто уже не может этого. Я смотрю на вас и вижу людей, которые служили так же, как и я. Кого-то из вас заставили. Кто-то пошел по своей воле, – я ухмыльнулся и продолжил: – А кто-то из вас пошел по своей воле раньше, чем заставили. Да, я знаю, как это работает, – в зале было слышно, что кто-то хихикнул.
        – Почему бы вы проголосовали за меня? Потому что я тот, кто знает, что требуется для того, чтобы ваши сыновья и внуки были подготовлены. Не факт, что в безопасности, но подготовлены, натренированы и имели поддержку. Я не обещаю безопасность, потому что и вы, и я знаю, что это может быть нечестным и опасным делом. Но все же, если они пострадают, я сам был в госпитале имени Уолтера Рида, и знаю, что нужно для самого лучшего медицинского обслуживания. И потом, когда они будут уже вне службы, я буду тем, кто позаботится о том, чтобы к ним относились с уважением, как к ветеранам, как бы вам и хотелось! И знаете, что? Это могут быть не только ваши сыновья или внуки! С каждым днем на службу записывается все больше девушек! Это могут быть и ваши дочери и внучки!
        – И теперь, кому бы вы хотели высказывать свои пожелания? Энди Стюарт может завернуться в флаг и петь национальный гимн, пока не заснет, но вы действительно думаете, что он будет тем, кто пойдет навстречу вам, или поможет вашим детям и внукам? Или думаете, что помочь может тот, кто служил так же, как и вы? Я могу помочь, потому что я понимаю. А может ли Энди Стюарт сказать то же?
        Я еще немного надавил и все закончилось аплодисментами стоя. Мне также предложили выступить на посту в Вестминстере, на что я согласился. Брюстер был ошеломлен и моей речью, и уровнем пожертвований, которые я получил. Я же только рассмеялся:
        – Брюстер, я же сказал тебе не беспокоиться. Просто смотри. Энди Стюарт узнает об этом и сразу же притихнет!
        К концу вечера ко мне подошел Джон Кэплс. Он был тихим и потрепанным мужчиной примерно на десять лет старше меня.
        – Карл, я и не знал, что ты служил.
        – Могу сказать то же самое. Вьетнам? – спросил его я.
        Он кивнул.
        – Дананг, с 68-го по 69-й. – он подобрал мой значок. – Весьма расплывчатое уточнение.
        Стоящий рядом с нами мужчина рассмеялся.
        – Такие уточнения можно услышать, когда находишься где-то, где не должен, занимаясь тем, чем не должен, и знать об этом никому не положено.
        Я улыбнулся. Это почти полностью подходило под описание нашей операции в Никарагуа.
        – Довольно близко!
        После встречи Брюстер возбужденно сказал мне, что нам нужно продвигать Бронзовую Звезду и героизм как горячую тему кампании. Я без обиняков отклонил эту идею.
        – Брю, это не выигрышная позиция для нас, – сказал я ему.
        – Республиканская партия всегда благосклонна к обороне и национальной безопасности. Здесь это уместно, – ответил он.
        В это время мы стояли снаружи на парковке, и я оперся на машину, и покачал головой.
        – Слушай, я не знаю, почему Энди решил затеять эту ссору, но он облажался. Ему нужно было преследовать меня уже по поводу самой Бронзовой Звезды.
        – В смысле?
        – Брю, я не говорю, что я не заслужил эту штуку, но это совсем не так, как на телевидении. На той миссии все стало довольно паршиво. Я на самом деле удивлен тому, что он уже этого не знал.
        МакРайли пожал плечами:
        – Он повязан с различными банковскими органами, но насколько я сам знаю, он ни черта не смыслит в военной сфере. Может, он просто увидел медаль и решил не давить на героизм, но зачем тогда продвигать идею с флагом? Может, он просто вообще понятия не имеет, что значит все это.
        – Я тоже не знаю, дружище, но мое мнение – не буди лихо.
        Энди Стюарт довольно быстро свернул идею насчет флага, но сразу же начал давить на иное. Самым очевидным было то, что я, мол, пытался купить выборы. Что бы я ни делал, я был слишком богат. Если я жертвовал деньги, то я пытался купить их поддержку. И уже затем, сколько бы я ни отдавал, этого было мало, и с моими финансами я дешевил. Он громко призвал и налоговую, и биржевой комитет разобраться, как я получил свои грязные денежки (он так и сказал), а после того, как оба агентства его проигнорировали, он обратился в Генеральную Прокуратуру и Отдел Юстиции, чтобы они расследовали мой подкуп следственных органов.
        Малая часть правды в утверждения Стюарта все же была. Я годами жертвовал деньги в разное количество местных гражданских и обслуживающих групп. Пять или десять тысяч долларов – это огромная сумма для местного добровольного пожарного участка или клиники, и я регулярно отдавал по паре сотен тысяч практически во все группы на территории. Большую часть я отдавал в округе, поскольку сам жил относительно близко к центру Девятого Округа. Брюстер же просто превратил мои регулярные жертвования в позирования. Мы никогда не произносили агитационных речей на этих событиях, но если меня спрашивался, я всегда мог добрым словом поддержать участников и их полезную и нужную работу, которую они проделывали.
        Если быть полностью честным, Стюарт тоже сделал много хорошего, отдавая деньги. Как минимум раз в неделю он участвовал в пресс-конференции или позировал, или же говорил о новом государственном гранте, или налоговых льготах, или улучшении дорог. Конечно же, то, что отдавал он, ему ничего не стоило, в отличие от меня.
        Мы же наступали по двум фронтам. Первым была история о том, как я построил свой бизнес с нуля, мы даже записали видео, где был виден дом моих родителей. Они уже там не жили, продав его при разводе. Но все же наглядно было ясно, что я не вырос в особняке. Второй фронт был более негативен. Я заработал свои деньги на фондовых рынках. А как мог Энди Стюарт, который непрерывно работал в общественном секторе после выпуска с юридического факультета, сколотить состояние больше двадцати миллионов долларов? Когда журналисты начали допытывать нас насчет этого, мы предоставили сокращенные части информации, которые добыли наши следователи. Номера счетов мы не предоставляли, но указали названия банков. Как и ожидалось, поднялась волна беспокойств, где Стюарт просто взорвался от того, что эта информация вышла в свет, и выкручивался от вопросов, правда ли это.
        Большая часть доходов Энди Стюарта была получена благодаря его позиции в качестве четвертого по рангу члена Комитета по финансовым услугам Палаты Представителей, также известному, как Палата Банковского Комитета. И так он собрал чуть больше полумиллиона долларов от различных банков и финансовых компаний с Уолл Стрит в виде пожертвований на кампанию за последние десять лет. Даже лучше, не считая вопроса, опускал ли когда-либо Энди неправомерно свою руку в казну, еще был способ, каким члены Конгресса могли законно обогащаться от инсайдерской торговли.
        Если говорить точно, если конгрессмен узнавал что-либо в процессе своей работы, не было никаких запретов использовать это знание для заработка на бирже. Как частное лицо, меня бы отправили в тюрьму за то, что я покупал бы или продавал бы акции в зависимости от того, что услышал бы на совещании. Как и многие другие, федеральные законы об инсайдерской торговле не распространялись на членов Конгресса или Сената. Если Стюарт узнавал что-то от банкира или лоббиста, для него было совершенно законно позвонить своему брокеру и предпринять какие-либо действия. Стюарт был очень сильно повязан в банковском бизнесе.
        Может, это и было легально, но все-таки это было не очень честно, и я с упоением наблюдал за тем, как он извивался под постоянными допросами от The Baltimore Sun и местных телеканалов. Мне же не очень понравилась вторая половина от фразы «Миллиардер-убийца», которой, как я и предполагал, разбрасывались. Я никак не мог навесить на Стюарта ярлык убийцы. Он с гордым видом напирал на свое продвижение ужесточения законов о ношении оружия, и связывая это со мной. Я не только был убийцей своего младшего брата, мое владение и использование пистолета только подтверждало необходимость контроля оборота оружия.
        Для начала он раскопал все, что было зарыто в 1983-м году, особенно различные обвинения, в свое время выдвинутые полицией штата в их споре с полицией округа Балтимор. Некоторые из этих обвинений, частично выпущенные тем кретином-журналистом из WJZ, сообщали, будто бы я использовал свои деньги, чтобы откупиться от тюрьмы. (Если бы! Если бы я мог это сделать, я бы захоронил все, что было по этому делу!) Затем он начал преследовать мою оставшуюся родню. Мой отец, как и ожидалось, вышвырнул журналиста из своей квартиры в Перри Холл, которую он купил на свою половину средств от продажи дома. Также, как и рассчитывалось, съемочная группа подстерегла мою мать у дверей ее квартиры, она пробормотала что-то нечленораздельное и ее увезли в Шеппард Пратт из-за «переутомления».
        Я до этого также узнал от Джона Роттингена, что журналисты из Балтимора звонили им. На пороге они не появлялись, но как минимум один из них ухитрился найти их неуказанный номер телефона и начал доставать их дома. В целом они неплохо это переживали. Да и я не видел, чтобы кто-либо из местных телеканалов, или The Sun собирались отправлять кого-либо в Рочестер, чтобы доставать их лично. Я попросил его держать меня в курсе, и затем рассказал Мэрилин последние новости из Рочестера.
        Брюстер начал загонять нашу медиа-команду, поскольку ситуация испортилась ровно на столько, на сколько мы и ожидали. В конце концов мы придумали рекламу, которая, как казалось, шла хорошо.
        (Приближенный огромный нож, камера отдаляется от него, пока в кадре не появляется рука, сжимающая его. Закадровый медленный низкий голос.)
        «Семья Карла Бакмэна подверглась нападениям со стороны психованного безумца. Он начал преследовать его жену. Ее машина была испорчена и сожжена. Их дом был сожжен. Третьего сентября 1983-го года он вломился в их дом с почти сорокасантиметровым ножом и озвучил свое желание зарезать его жену и младенца-сына, а затем напал на Карла Бакмэна. Карл Бакмэн убил нападавшего. Нападавший был диагностированным параноидальным шизофреником со склонностью к насилию.»
        (Пауза.)
        «Он был братом Карла Бакмэна.»
        (Более долгая пауза.)
        «Было ли последнее так важно?»
        (Другой закадровый баритон.)
        «Причина для Второй Поправки!»
        Мы выпустили это в печать и на радио, переворачивая убийство в защиту Конституции. Я не был уверен, как это пройдет. По опросам ничего сказать было нельзя.
        Самым странным было, когда Энди Стюарт попытался обернуть отказ моей семьи от меня, когда я был подростком, против меня, как будто бы это была моя вина. Если они выгнали меня из дома и отреклись, значит, это должна быть моя вина. Я должен был быть дьяволом во плоти, чтобы заслужить то, что получил.
        К августу все вообще начало выходить за какие-либо рамки. Национальные новости начали следить за историей миллиардера, рвущегося в Конгресс, и рассказами Стюарта о моем убийстве брата, и осуждение моей матерью, которая наконец-таки смогла достаточно успокоиться, чтобы облить меня грязью. Все закончилось двойным интервью на «Встрече с Прессой». Энди отказался видеться со мной, поскольку это означало бы дебаты. Он отправился в студию NBC в Вашингтоне, а мы с Брю поехали в студию WMAR-TV на Йорк-Роуд в Тоусоне. Я бы вещал оттуда.
        Постоянный ведущий, Гаррик Атли, заболел, и его обязанности в этот раз на себя взял Тим Рассерт. Я уже был знаком с Рассертом со времен выступления на передаче в прошлом году, и мы дважды поужинали вместе с тех пор. Мы были на дружеской ноте, но я не был готов назвать его другом, и я не ждал, что он будет благосклонен ко мне.
        Интервью началось довольно обычно. Нас представили быстрым кадром крупным планом с приветствием от каждого из нас, и затем Рассерт повернулся к камере и сообщил, что мы были участниками «одной из самых грязных предвыборных кампаний в современной истории Америки. С одной стороны представляем вам республиканского кандидата, Карла Бакмэна, инвестора-миллиардера и одного из лидеров «Молодых Республиканцев», соперничающих за победу в выборах. Его оппонент – Конгрессмен-Демократ восьмого срока Энди Стюарт, член Палаты Банковского Комитета, сейчас сражающийся за свою политическую жизнь».
        Тим повернулся к Энди и спросил:
        – Правильное ли это суждение, господин Конгрессмен? Это же борьба за вашу политическую жизнь?
        Энди насмешливо фыркнул:
        – Вряд ли! Кандидатура Карла Бакмэна – символ презрения Республиканцев к борьбе обычного американца в условиях нынешней тяжелой экономики. Они выставили миллиардера с бездонным кошельком, который планирует купить себе место в Конгрессе. Я запросил Федеральную Избирательную Комиссию и Казначейство провести расследование этого вопиющего нарушения законов о выборах в штате Мэриленд.
        – Мистер Бакмэн, вы вправду пытаетесь купить эти выборы? Вам что-нибудь сообщали из Избирательной Комиссии или Казначейства? – спросил Тим, поворачивая свою камеру ко мне.
        Я улыбнулся и покачал головой.
        – Федеральная Избирательная Комиссия и Казначейство? Это что-то новенькое. Господин Конгрессмен уже жаловался на меня в Избирательный Совет Мэриленда, в налоговую, и в Биржевую Комиссию, и они все сказали ему пойти утопиться в речке. Не могу даже представить, кто следующий. Настоящим вопросом здесь является то, что кто-то посмел действительно выступить против Конгрессмена, и у кого есть программа, нацеленная на решение всех проблем, существование которых в его срок он сам подтверждает.
        Рассерт развернулся обратно к Стюарту.
        – Господин Конгрессмен, мистер Бакмэн далеко не первый богатый человек, который участвует в выборах, и среди них было много и Демократов. Вспоминается Джек Кеннеди, а это были даже не его собственные деньги. Это были деньги его отца.
        – Это, может быть, и правда, но Джек Кеннеди представлял собой людей. Карл Бакмэн представляет же только себя самого. У него есть склонность устранять свои проблемы, например, как собственного брата, которую он решил с помощью убийства!
        Тим знал об обвинениях, которыми разбрасывался мой противник, но услышать, как меня в лицо называют убийцей, все же было необычно. Большинство политиков бы начали крутиться вокруг этого, назвав меня киллером, или сказав «предполагаемый». Он в шоке повернулся ко мне.
        – Это оглушительные обвинения, мистер Бакмэн. Что вы можете на них ответить?
        – Все просто, Тим. Конгрессмен Стюарт – лжец. Нет никаких обвинений в преступлении. Позволяет ли закон действующему Конгрессмену лгать и оскорблять любого, кого он захочет? Он врет вам, так же, как и врет избирателям в Девятом Округе Мэриленда. О чем еще он лгал?
        Стюарт не стал ждать, пока Рассерт о чем-либо его спросит. Он моментально возмутился:
        – Ничего подобного я не делал. Карл Бакмэн убил своего брата и затем с помощью своих денег замял дело! Его собственная семья знает правду о нем. Они выставили его из семьи, когда ему было шестнадцать, а затем лишили его наследства и пару лет спустя отреклись от него. Кто знает его лучше, чем его собственные родители?
        Я видел, как Брюстер за камерой задрожал. Мы знали, что так и будет, но все же это звучало ужасно. Ничего, кроме как резко ответить, я не мог.
        – Да, я убил своего брата, шизофреника-параноика с долгой и зафиксированной историей агрессии по отношению ко мне и моей семье. Я ничего не заминал, и все было пристально расследовано и полицией, и юристами округа, – затем я запустил руку в свой внутренний карман пиджака и извлек оттуда нож, держащийся в ножнах.
        Я вынул его из ножен и показал на камеру.
        – Вот с этим ножом мой брат пришел за моей семьей. Я забрал его из полиции округа Балтимор после окончания расследования. Он принес его в мой дом, и сказал мне, что он собирается зарезать мою жену и моего маленького сына, а затем напал на меня, и я убил его. Что насчет моей матери, она психически нестабильна, и она купила ему это оружие, а также предоставила ему машину, на которой он преследовал нас. Не знаю, насколько серьезно вы можете прислушиваться к ее высказываниям.
        – Это тот самый нож?! – широко раскрыв глаза, спросил Рассерт.
        – У меня есть запись вещдока с подтверждающими фотографиями, – ответил я.
        – Это же почти меч! – воскликнул он.
        Я молча кивнул, и Рассерт развернулся к Стюарту, который выглядел разозленным, что его обставили. Беспочвенные обвинения – это здорово, но у меня были доказательства!
        – Несмотря на все игрушки, Карл Бакмэн не может отрицать своего хладнокровного убийства своего брата!
        – Хладнокровного?! Игрушки?! – я бы взбешен! – Это выглядит как игрушка?! – я поднял свою левую руку, и провел по ладони лезвием. На ладони появилась тонкая струйка крови, и я показал руку на камеру. – Вот, что мой брат хотел сделать с моей женой и сыном. Энди Стюарт бы его поддержал, ведь это же не пистолет! – затем я воткнул нож в крышку стола, за которым я сидел, и оставил его торчать вертикально.
        Экраны мгновенно погасли. Тим Рассерт понял, что потерял контроль над передачей, и отключился, уйдя на рекламу. Я держал кровоточащую руку над столом, пока доставал свой платок. Порез был неглубоким, и ничем не отличался от того, что со мной было за эти годы, но я был уверен, что на камеру это выглядело ужасающе. Сотрудник WMAR выбежал из помещения и вернулся с аптечкой. Брюстер примчался ко мне:
        – Господи Иисусе, Карл! О чем ты вообще думал, черт возьми?!
        – Он меня просто выбесил! – ответил я.
        – Господи Иисусе! – то и дело повторял он.
        Он схватил аптечку, наложил мне на руку мазь и обмотал бинтом. Пока он обрабатывал мою руку, он продолжал бурчать. Люди вокруг нас просто пялились на меня.
        Наконец он сел и посмотрел на меня. Я только пожал плечами.
        – Полагаю, в этот раз я крупно облажался.
        Я удивился, когда он ответил:
        – Без понятия. Я просто без понятия, что с этим делать, и что из этого выйдет. Я просто не знаю.
        – Ты остаешься? – спросил я.
        – А ты? – переспросил он.
        – Уже слишком поздно отступать. Теперь я дойду до конца, не важно, с каким исходом. Я могу полностью погореть.
        – Вот дерьмо! Ну, мне тоже уже поздно бросать все. Или ты проигрываешь с самым разгромным счетом со времен Гражданской Войны, и моя профессиональная карьера будет самой короткой в истории политики, либо ты на коне, а я работаю со следующей кампанией в президенты.
        Я только рассмеялся. Затем я встал.
        – Пошли отсюда. Мне нужно домой, там еще Мэрилин на меня наорет.
        Когда мы направились к моей машине, Брюстер спросил:
        – Так насколько ты богат? Очень богат или неприлично богат?
        – Бери выше. Невозможно богат.
        – Богат, чтобы позволить остров?
        Я расхохотался.
        – Еще бы. А что?
        – Да если мы проиграем, тебе придется купить остров и переехать туда, а мне – заселиться по соседству.
        Я продолжал хохотать.
        – Тогда нам лучше не проигрывать!
        Прием дома оказался ровно таким, каким я его и ожидал. Первыми словами Мэрилин, когда я вошел в дом, были:
        – ТЫ ЧТО, С УМА СОШЕЛ? ТВОИ ДЕТИ СМОТРЕЛИ ЭТУ ПЕРЕДАЧУ! – и она со злости топнула ногой.
        Мои дети, напротив, отнеслись к этому спокойнее, чем их мать. Все трое хотели посмотреть, так что я развязал бинт и показал им рану. Холли и Молли решили, что «Противно!», а Чарли показалось, что «Круто!». Я осмотрел порез. На самом деле все было не так плохо, учитывая, что это было не хуже, чем порез от бумаги, и по большей части он просто выглядел драматично. Я налепил на руку пластырь и вернулся в гостиную. Мэрилин дулась на меня до конца дня.
        Было неудивительно, что все три канала показали эту сцену в вечерних новостях, вместе с обязательным предупреждением: «То, что вы увидите, несет жесткий и насильственный характер, и вы можете захотеть отвернуться». Поскольку это показывалось во время ужина, это гарантировало широкую аудиторию. Некоторые комментаторы предполагали вероятность того, что я сам не был психически стабилен. Что любопытно, некоторые также высказались и о тактике и оскорблениях от моего соперника.
        В понедельник утром в Baltimore показали отрывок, где я показывал нож на камеру вместе с реакцией Брю МакРайли, и осуждением моей «мерзкой» тактики. И все же был также представлен большой кусок о происшествии в 1983-м, и как Стюарт вышел за все рамки приличия со своей наглой ложью. В 1990-м правда все еще имела значение; только через 22 года кампания Ромни начнет врать в глаза и добавлять, что «Мы не позволим фактчекерам диктовать нашу кампанию». (Не то, что бы Обама был сильно лучше, но его люди хотя бы были достаточно тактичны, чтобы не хвастать этим). Дальше все стало еще более странным. Посреди недели WJZ ухитрились поймать Билла Уорли, который прошел через всю эту суматоху в соревновании между Демократами. Он на камеру сказал:
        – Энди Стюарт за голос продаст свою мать, и потом еще начнет торговаться!
        Вот она, общность партии!
        Брю провел опрос в середине недели. После окончания первичных выборов мы проводили их пару раз, и я неизменно отставал от Стюарта, впрочем, не слишком, но больше, чем на три процента погрешности. Впервые за все время у нас была ничья. Я поднялся в глазах мужчин, хотя больше женщин, которые считали, что защищать свою семью было хорошей мыслью. Опросы стоили недешево, и мы задумывались, в курсе ли Энди, что у нас ничья.
        Теперь же о нас говорила и национальная пресса. И Time, и U.S. News с World Report звонили в среду, чтобы взять телефонное интервью. На следующую субботу после передачи выпадали выходные, когда мы проводили ежегодную барбекю-вечеринку у нас дома, и журналист из Newsweek, не зная об этом, появился в пятницу. Какого черта! Мы пригласили и его вместе с другими политическими обозревателями города. Брюстер заставил меня пригласить всех, кого мы смогли вспомнить.
        Это была бы наша самая крупная вечеринка. В 1983-м мы просто собирались компанией из офиса, звали Тасков, и нескольких других ребят, которые принимали участие в приобретении и постройке участка с домом. С тех пор компания разрослась. Теперь же вместе с костяком из Бакмэн Групп с нами были люди из церкви Святой Богоматери, школы Пятого Округа, из семей друзей наших детей, а в этом году еще и из различных политических сфер округа. Мы предупредили всех, чтобы они имели при себе купальники и аппетит. Мы взяли напрокат огромный тент в красно-белую полоску, несколько столов со стульями к ним, и у нас были ванные комнаты как в доме, так и у бассейна. Мы с Мэрилин даже установили на площадке огроменную грильницу, которая устанавливается на постоянной основе с проведенным газом от бака за домом.
        На тот день мы сдали Пышку в Хэмпстед. Эта зверюшка была одной из милейших и добрейших собак, которые у меня были в жизни, но она была очень легковозбудима, и начинала скакать и носиться кругами. В прошлом году она своими когтями поцарапала одного ребенка наших гостей. Вреда не причинила, но девочка очень испугалась. Как только бы кто-то выпустил Пышку из дома без поводка – она сразу начала бы носиться. Было безопаснее и для нас, и для нее же, чтобы она побыла денек в питомнике.
        К позднему утру начали собираться гости. Среди первых были Таскер и Тесса с мальчиками, и первое, что мы сделали, так это запустили кег-станцию. Новая грильница была сделана полностью из нержавеющей стали, у нее было около шестнадцати горелок для гриля, шесть горелок для сковородок и кастрюль на стороне, и встроенный холодильник под ней. На одном краю там даже был кулер, в котором помещалось два маленьких кега. Поставщик пива привез пару кегов два дня назад, вкупе с бутылочным пивом и содовой, и кеги были холодными. Таскер окинул взглядом всю эту систему и выдал:
        – Здорово!
        Я рассмеялся и поручил ему следить за кегами. Первые два пива достались нам же.
        Тесса помогала Мэрилин вынести еду наружу, прежде чем получила свой бокал. Мэрилин же предпочла кулер с вином. Затем, когда гости начали прибывать, мы с Мэрилин встречали их. Можно было сразу определить, кто уже бывал на предыдущих вечеринках. Они приезжали с детьми уже в плавательной одежде, и со сменой в сумке, оставшейся в их машине; дети прямиком направлялись к бассейну и прыгали туда. Люди, которые еще ни разу у нас не бывали, приезжали полностью одетыми, а купальники были у них в сумках. Если они хотели переодеться – им указывали на раздевалку у бассейна. Парковаться тоже было легко – где угодно на переднем дворе и вокруг дальней стороны дома. У нас бы места не хватило на парковочной дорожке, чтобы уместить всех! Один из охранников, одетый в шорты и футболку направлял движение.
        Но общение с прессой выглядело проблематично. Журналист из Newsweek, парень по имени Билл Грасс, появился где-то около полудня после того, как он, потерявшись, наворотил кругов по северной части округа Кэрролл. Уже с нами тогда был репортер из Sun, Флетчер Дональдсон, молодой парень двадцати с чем-то лет. Если говорить про телеканалы, со всех трех местных каналов только WJZ прислал сюда фургон, и как только они выяснили, что объявленная летняя барбекю-вечеринка на самом деле была барбекю-вечеринкой, а не собранием влиятельных Республиканцев, они развернулись и уехали, не записав ни одной вставки или репортажа.
        Дональдсон представился, после чего убрал свой блокнот в карман, взял пиво и начал прогуливаться по участку. Когда прибыл Грасс, он был единственным человеком в костюме. Я весело покачал головой и помахал ему.
        – Мистер Бакмэн? – спросил он.
        Я улыбнулся и пожал ему руку.
        – Зови меня Карл. Зачем ты так вырядился? Это вечеринка, а не съезд! Снимай пиджак и галстук, закатай рукава, или пива не получишь, – он удивленно заморгал, но затем подчинился.
        Я отнес его пиджак и галстук в дом, и затем вручил ему пиво. Он все еще не выглядел также неформально, как я в своих шортах с накинутой гавайской рубашкой, нахлобученной соломенной шляпой, в солнцезащитных очках и в шлепанцах без носков, но он уже не так явно выделялся. Я поручил Таскеру налить ему пива и заодно налил себе еще.
        – А теперь добро пожаловать на вечеринку! – сказал я.
        – Спасибо. Я не знал, чего ожидать.
        – Мы наводим здесь шуму еще с самой постройки дома, с 83-го года, и с каждым годом вечеринка становится все больше и больше. В прошлом году мы начали устраивать и осенние вечеринки поменьше, когда дети играют в футбол. Тогда бассейн у нас закрыт, конечно, но мы привозим команды сюда, и они здесь резвятся. Это весело.
        – Да, похоже на то, – в этот момент парочка детишек, может, им года по четыре-пять, пронеслись через кухню, и я их развернул обратно. Они с криками умчались в сторону бассейна.
        – Я не очень строг, но они могут обжечься об грильницу, – объяснил я.
        Я отпил пива и помахал Брюстеру, чьи глаза широко раскрылись, когда он увидел, что я говорю с кем-то, очень похожим на журналиста. Я улыбнулся.
        – Зуб даю, вы не думали, что завершите неделю посещением вечеринки какого-то второсортного подражателя Конгрессмену.
        – Это то, кем вы себя считаете? Второсортным подражателем? – переспросил он.
        Брюстер подошел ровно в тот момент, когда он спросил об этом, и выпучил глаза.
        – Думаю, таковым меня считает Энди Стюарт. А что ты думаешь? – спросил я.
        – Я еще не знаю, мистер Бак…
        – Карл! – прервал я.
        – …Карл. Должен сказать, я уже давно обозреваю политику, но я никогда в жизни не видел того, что произошло в воскресенье утром. О чем вы вообще тогда думали?
        Я пожал плечами.
        – Не знаю сам. По большей части я был взбешен! – Брю задрожал, поскольку серьезные люди не говорят «взбешен».
        Плевать, я могу и провалиться, но если и так, то облажаюсь с треском!
        – Он лживая тварь, и я просто разозлился! И все. Я вышел из себя.
        Таскер слушал все это из-за кег-станции. Он расхохотался от этого, и Грасс оглянулся на него. Если он думал, что я был неформален, то что же он подумал про Таскера. На Таскере были рваные шорты и безрукавка с логотипом «Харли-Дэвидсон», он был обут в сандали, а волосы собраны в хвост. В глаза бросались его татуировки на плечах.
        – Напомни меня тебя не бесить, – рассмеялся он.
        – Ты не очень спасаешь, дружище, – сказал я ему. – Чтобы загрустить, мне необязательно собирать вечеринку. Я уже получаю кучу печали от своей жены, спасибо огромное!
        – Ваша жена не очень этому рада? – спросил меня Грасс.
        Таскер снова расхохотался, особенно, когда Мэрилин подошла к журналисту со спины и ответила:
        – Нет, не рада, и если он хотя бы еще раз выкинет что-нибудь подобное, я его прибью!
        – Да, дорогая, клянусь! Я исправлюсь!
        Она погрозила мне пальцем и сказала:
        – Тем лучше! – затем она поднялась на цыпочки и поцеловала меня. Потом она снова повернулась к журналисту.
        – Если хотите попробовать влезть в шорты Карла, я могу поискать, но не думаю, что у вас похожий размер.
        – Не страшно. Со мной все будет в порядке. – Грасс был тяжелее меня килограмм на десять, и по большей части в области живота.
        Мэрилин ушла наружу на задний двор и поприветствовала кого-то из школы. На ней были обтягивающие шорты и футболка, и она выглядела чертовски милой!
        – В случае, если ты еще не догадался, это уже давно страдающая жена кандидата, – сказал я, – А это Джим Таск, мой лучший друг.
        – Серьезно? Не поймите неправильно, но вы не выглядите как лучший друг миллиардера.
        Таскер засмеялся.
        – Правда? Не скажи! Вы наверняка хотите сказать, что я выгляджу как сумасшедший байкер.
        – Вообще, да.
        Мы с Таскером оба расхохотались.
        – С чего бы уж так! – хохотал я.
        – Ну, я и есть сумасшедший байкер. С другой же стороны, я крупнейший дилер мотоциклов Honda в этом округе, и если повезет, то в этом году еще и ухвачу Харли-Дэвидсон.
        – Они тебе ответили? – спросил я.
        – Потом расскажу, – и он сказал Грассу: – Карл, на самом деле, в этом вместе со мной. Он владеет десятой частью дела.
        – Вы владеете мотоциклетным дилерством?
        – Конечно, а почему бы и нет? Финансисты были неплохие, у них был отличный бизнес-план, и им просто нужны были инвестиции. Это было еще в 82-м году. Мы уже знакомы между собой двадцать лет, или около того, еще со старшей школы. Может, он и выглядит сумасшедшим байкером, но он умнейший байкер со времен Малькольма Форбса! Они с Тессой все делают правильно.
        Таскер раздал несколько стаканов пива гостям, и мы обновили свои бокалы. Я включил грильницу, А Мэрилин вынесла огромную кастрюлю с мичиганским соусом.
        – Грильница готова? – спросила она?
        – Вполне.
        – Ну, дети скоро уже проголодаются.
        – Понял, – Мэрилин вернулась назад, чтобы все проверить.
        Я достал стопку котлет и сосисок из холодильника в нижней части грильницы. Я откинул крышку и начал выкладывать котлеты и сосиски для жарки. Мэрилин вынесла стопку бумажных тарелок, и мы начали выкладывать порции. У нас был отдельный стол с приправами, овощами, и подобным.
        Грасс продолжал задавать вопросы, интересуясь как политикой, так и моим бизнесом. Джейк-младший представил его Барри Бонхэму из компании «Tough Pup», которая только объявила о своем расширении. Несмотря на торможение экономики, люди все еще платили за заботу о своих питомцах. Он спросил, что бы стало, если я выиграю выборы, большинство только пожимало плечами.
        – Что бы ни произошло, мы не станем закрывать компанию. Я уже не буду ей управлять, но то, что мы создали, не стоит так просто сворачивать, – объяснил я.
        Остальные полностью со мной согласились.
        А затем нам пришлось прервать разговор, поскольку мясо уже было готово, и люди начали выстраиваться в очередь. У некоторых детей глаза были голоднее, чем их желудки, и они хотели всего по две порции. Я же только смеялся и говорил им приходить позже за следующей порцией, у нас всего было довольно много. Джонни Паркер, друг Чарли, пришел за второй порцией, когда все получили по первой. Джонни спросил:
        – А можно еще бургер?
        Я отпил еще пива, и улыбнулся Биллу Грассу.
        – Пожалуйста! – протянула его мать, стоя позади него.
        – Пожалуйста! – повторил он.
        – Ну я не знаю. Ты хочешь Республиканский бургер или Демократический? – подмигнув его матери, спросил я.
        Ларлин Паркер расхохоталась, а Джонни выглядел растерянным.
        – Я слишком маленький, чтобы голосовать.
        Я взглянул на Грасса.
        – Призываю независимого эксперта! – он фыркнул и рассмеялся.
        Я положил котлету на булку Джонни и отправил его восвояси. Ларлин тоже протянула тарелку с булкой.
        – А в чем разница между Республиканским и Демократическим бургером?
        – Республиканские бургеры вкусные и сочные. Демократические же роняют на землю.
        Это вызвало еще порцию смеха.
        – Сегодня я Республиканка.
        – Да? Почему мне кажется, что это только до тех пор, пока не получишь свой бургер?
        Я положил котлету на булку и отправил ее к сыну. Отойдя от меня на пару метров, она обернулась через плечо и крикнула:
        – Голос за Стюарта!
        – Ты убиваешь меня, Ларлин, просто убиваешь! Клянусь Богом, я подниму тебе налоги, Ларлин!
        Она расхохоталась, как маньяк, и ушла. Через минуту я уже видел ее, смеющуюся над чем-то с моей женой и несколькими другими женщинами. Я знал, что сегодня будет еще несколько заказов на Республиканские бургеры. Первый пришел от Флетчера Дональдсона. В его случае я сделал вид, будто уронил его на траву.
        Вечеринка начала заканчиваться где-то к шести или около того. Мы проделали все стандартные процедуры. Маленький мальчик проткнул себе палец, бегая около бассейна, и его нужно было перевязать и отправить домой. Кто-то перепил пива и посапывал в раздевалке у бассейна. Одна девочка умудрилась наступить в собачью кучку, которую мы не заметили, убираясь, и расплакалась. В семь часов нас осталось около дюжины человек, включая меня с Мэрилин, Тасков, Брю МакРайли, Джейка-младшего с его невестой, и Джона с Хелен. Журналисты уже ушли, и мы все просто сидели на заднем дворе.
        – К черту, – озвучил я. – Завтра уберемся.
        – Я с тобой! – согласилась жена.
        – Ну что, Карл, что будешь делать после того, как победишь? – спросил меня Младший.
        – Это предполагает, что я выиграю. Сейчас пока рановато судить, – пожав плечами, сказал я.
        Он фыркнул.
        – Ты вообще когда-нибудь проигрывал? Ты победишь!
        Я рассмеялся и посмотрел на свою жену.
        – Ты за кого проголосуешь? За меня или за Энди? За кого бы ты проголосовала на праймериз?
        Это вызвало несколько удивленных реакций в компании, поскольку многие не знали, что Мэрилин была Демократом. Она незамедлительно возмутилась:
        – За тебя, конечно!
        – Хорошо, в следующий раз получишь Республиканский бургер, – сказал я ей, что вызвало еще пару смешков.
        – Как ты собираешься жить в Вашингтоне? – спросила Тесса.
        Я скорчил мину.
        – Без понятия. Каждый раз, когда я туда отправлялся, мы обычно оставались на ночь в Хэй-Адамсе, но не думаю, что смогу продолжать в том же духе.
        Джон сказал мне:
        – Сними квартиру или купи дом. Что-нибудь большое. Тебе нужно будет иногда развлекаться.
        Я понимающе кивнул.
        – Я слышал об этом.
        Затем я посмотрел на Мэрилин, которая с интересом обернулась ко мне.
        – Коктейли и ужины, и так далее, и тому подобное. Если я выиграю, нам придется купить там дом. Ты же не хочешь квартиру, так ведь?
        – Нет. Это значит, что нам придется переехать?
        – Нет. В смысле, отсюда? Ни за что! Думаю, там довольно близко, чтобы я мог ездить, оставаться на ночь или две, а потом с легкостью ехать обратно. – сказал ей я.
        Ни за какие коврижки я бы не переехал!
        Лицо Мэрилин смягчилось. Затем Джон добавил кое-что интересное:
        – Зачем ездить? Летай! Полет займет не больше получаса на самолете или вертолете. Из Вестминстера сразу в Национальный Парк.
        Я уставился на своего старого приятеля на мгновение, а затем повернулся к Мэрилин.
        – А знаешь, это может и сработать! Я даже могу так иногда успевать домой на ужин. Или ты можешь привозить детей иногда. Я знаю, что ты терпеть не можешь водить.
        – Можешь водить, а я буду летать!
        Мелани Как-то-ее-там, невеста Младшего, уставилась на нас на секунду, а затем воскликнула:
        – Вы бы летали туда-сюда отсюда до Вашингтона? Это стоило бы целое состояние!
        Кто-то рассмеялся, поскольку было очевидно, что Мелани не в курсе, сколько у меня денег. Джон подлил масла в огонь, добавив:
        – А почему бы и нет? Ты уже несколько лет хотел купить себе самолет. Это отличный повод!
        – Да бросьте! Я не буду покупать G-III ради того, чтобы летать по восемьдесят километров туда-обратно, и ты это знаешь! Мы взлететь не успеем, как уже садимся! Это глупо, даже для меня!
        Джон рассмеялся, а Мелани снова уставилась на меня:
        – Вы бы купили самолет?
        Я только махнул рукой.
        – Да, но не для того, чтобы так кататься! Для такой поездки мне хватит кукурузника.
        Младший спросил:
        – А что будет с компанией, когда ты уйдешь с поста? Тебе никогда не позволят управлять компанией и быть Конгрессменом одновременно.
        – Нет, такого не случится. Я все еще буду владельцем, а они не могут заставить меня продать свои доли, – я взглянул на Джона, который молча улыбнулся и кивнул мне. – Ладно, сейчас подходящее время. Если я выиграю, а сейчас это под чертовски большим вопросом, ну, мы уже обсудили это с твоим отцом и Джоном. Если я выиграю, ты станешь председателем, а Мисси станет президентом. Джон уйдет на неполную ставку как председатель в отставке, а твой отец останется казначеем, и они все еще смогут бегать по офису и стучать вам по башке. Вы с Мисси уживетесь при таком раскладе? – спросил я.
        Младший медленно кивнул, задумавшись.
        – Переживем, – я удивленно поднял бровь от того, как он это сказал. – Мы с Мисси уже это обсуждали. Мы думали, что, может, мы и встанем во главе. Мы просто думали, что я бы стал президентом, а ее бы сделали исполнительным вице-президентом, или что-то подобное. Мы не ожидали, что Джон уйдет, по крайней мере, сейчас…
        – Я все еще здесь, если что. Я еще не мертв, – сухо вставил Джон.
        Джейк-младший фыркнул на него малинкой, и затем добавил:
        – В любом случае мы это уже обсуждали, и у нас получится. Я действительно думаю, что нам сейчас нужно открыть офис в Силиконовой Долине. С этим обычно справлялся ты, но я думаю, что нам нужно будет нанять профессионала там, или, может, купить небольшую фирму, или что-то такое.
        Я согласно кивнул.
        – Ладно, начинай забрасывать удочки. Пусть Мисси пройдется по своей записной книжке. Поговори с Дэйвом Марквардтом. Может, он заинтересуется идеей совместного предприятия, а если и нет, то может назвать несколько имен. Как я уже сказал, все под большим вопросом, но если все пройдет гладко, тогда нам нужно все подготовить к концу этого года, и не позже.
        Мелани покосилась на своего жениха:
        – Я думала, ты сказал, что работал в брокерской конторе.
        Он улыбнулся.
        – Нет, я сказал, в инвестиционной фирме. И я все еще там работаю. А теперь проголосуй за Бакмэна, чтобы я ей еще и управлял, – он посмотрел на меня и рассмеялся. – Тебе нужны пожертвования на кампанию? Может, что-нибудь такое, что протолкнет тебя вверх и продвинет меня в твой офис, когда уйдешь?
        – Очень смешно!
        – Заткнись, Карл! И возьми чек! – приказал Брю.
        – Ни хрена себе! – пробормотала Мелани.

        Глава 102. Вестминстерский ужин

        Среда, 3 октября 1990 г.
        Политические кампании, по крайней мере, в Америке, предназначены для полного изнурения участников. Выдержавший же избирается. Рано или поздно наступает момент, когда начинаешь невольно задумываться, сколько рук может быть пожато, сколько дутых ужинов придется съесть, скольким старикам придется угодить? Наличие состояния облегает задачу, поскольку невозможно одновременно и зарабатывать на жизнь, и заниматься всем этим. На раннем же этапе задаешься вопросом, а стоит ли игра свеч. Начинаешь думать, что должен быть куда лучшим способ собрать правительство!
        Америка совершила огромную ошибку еще тогда, когда люди восстали против Британии. Многие считают, что из-за этого и появилось рабство, но учитывая, что половина колоний уже были рабскими поселениями, тогда бы мы никогда не освободились, сражаясь за это. Большой ошибкой было то, что, в стремлении избавиться от всего британского, мы также избавились и от парламентской системы в правительстве, и уселись на то, что имеем сейчас. Большинство европейцев смотрит на то, как проходят наши выборы и просто качает головой. Когда выборы происходят у них, они просто объявляют о них, и затем у всех есть шесть-семь недель, чтобы сделать свой выбор и проголосовать. Выборы же в Конгресс и Сенат в Америке длятся около года, а президентские выборы обычно проходят около двух лет, несмотря на то, что указано в правилах. Вообще чудо, что что-то вообще достигается!
        Когда проходишь через это, действительно начинаешь думать, что должен был лучший способ, как все это сделать, потому что хуже просто быть не может!
        В среду третьего октября предполагалось, что это будет относительно спокойный день. Это был долгий день. Я начал с пары часов в офисе, по большей части отвечая на звонки и перезванивая, попутно отвечая на электронную почту. The Sun отправили Флетчера Дональдсона ходить за мной на весь день, это было нечто в духе «дня из жизни». Мы с Брю только пожали плечами. The Sun еще не начинали поддерживать кого-либо и мы не стали рисковать. Конечно, The Sun это газета, издаваемая в Балтиморе, но ее читают во всем штате.
        Намечался долгий день, с интервью на радио в Вестминстере, двумя визитами к старикам в Рейстерстауне (известных как «старые сараи» в бизнес-сфере), еще поездкой в дамский книжный клуб в Танитаун, и заканчивая дутым ужином и речью в зале Американского Легиона в Вестминстере. В четверг и пятницу мне нужно было повторить то же самое уже в округе Балтимор. Я постоянно повторял себе, что мне осталось потерпеть всего месяц. Мы все еще держали ничью со Стюартом.
        Дональдсон добрался до штаба кампании утром, и какое-то время пообщался с кем-то из трудяг. Я же попал туда только к одиннадцати. Затем мы с Дональдсоном уехали. Брю подхватил простуду, и ему нездоровилось, так что я оставался один. Хотя проблемы это не должно было вызвать. Теперь агитационная речь уже прочно засела у меня в подкорке даже со всеми изменениями, которые мы вносили, чтобы ответить на последние выкрики Стюарта. Мы использовали цитату из фильма «Уолл Стрит: Деньги Никогда Не Спят», который выйдет в прокат только через много лет. Когда кто-либо начинал выкрикивать что-нибудь про-Стюартовское и заведомо ложное обо мне, я просто отвечал простым: «Предлагаю сделку. Я перестану говорить правду о Стюарте в тот же день, когда он перестанет обо мне лгать!»
        В оставшееся время много улыбаешься, пожимаешь руки, и молишь Господа, чтобы они вспомнили потянуть за рычаг рядом с большой «R» шестого ноября, если вообще не забудут вылезти из постели и проголосовать. Должен же быть какой-то лучший способ!
        Мы закончили около половины девятого вечера, и я просто хотел поехать домой, но, проезжая по Вестминстеру, я почувствовал урчание в желудке. Дутый ужин сегодня оказался особенно дутым, и я просто размазал все по краям тарелки, благодаря всех за превосходный ужин. Я тогда начал задумывать, на каком кругу в Аду я окажусь, и остановился на восьмом кругу для обманщиков. Мне оставался последний, чтобы я был безнадежно обречен.
        Я увидел свет впереди на углу Манчестера и Балтимора рядом с торговым центром.
        – Ты голодный? – спросил я Флетчера.
        – Не очень.
        Я улыбнулся и пожал плечами.
        – Ну, а мне нужно перехватить чего-нибудь, чтобы забыть о том чудесном курином ужине. Если хочешь, можешь взять кофе.
        – Ну, почему бы и нет!
        Я кивнул и вырулил на парковку ресторана. Уже становилось поздно, и вечерний пик прошел. Я уже был здесь множество раз за эти годы. Это очень милое место, которое принадлежит иммигранту из Греции и в нем обычно работают члены его бессчетной семьи. Мы припарковались и затем направились внутрь.
        Я придержал дверь для Флетчера и затем прошел за ним. В это время за кассой у двери стоял мужчина, и я узнал в нем владельца, Ника Папандреаса, хоть он сам меня и не узнал. Он поприветствовал нас и указал нам на один из столиков, добавив, что официантка сейчас появится. Я приметил молодую девушку, которая, съежившись, сидела у первого столика ближе к выходу, она пила кофе. Мы сели, и так получилось, что мне досталось сесть лицом к двери, а Флетчер сел напротив меня.
        С другого конца ресторана вышла девушка, похоже, студентка, и увидела, как Ник указывает ей в нашу сторону. Она сказала ему что-то, и затем взяла пару меню. Затем она подошла к нам и широко улыбнулась нам обоим.
        – Привет, парни! Начнем с кофе, пожалуй?
        Я улыбнулся в ответ.
        – Кофе для моего друга, а я бы, наверное, взял чаю.
        – Сладкого чаю?
        Я покачал головой.
        – Горячего, пожалуйста!
        – Не вопрос! – она раздала нам меню, и сказала: – Сейчас вернусь!
        Флетчер обернулся, когда она уходила.
        – Милая девочка.
        – В таком возрасте они все милые. Думаю, я уже сразу родился старше, – с улыбкой ответил я.
        Когда девушка вернулась с кофе и чаем, я спросил:
        – Так ты дочь Ника или племянница?
        Она рассмеялась:
        – Ни то, ни другое. Я его вторая кузина, но мы все зовем его Дядя Ник. Заказвать будете?
        – Ну, я не очень голодный, но если у вас остались какие-нибудь пироги…
        – Лучший в округе! Еще остались яблочный, вишневый, черничный и клубничный.
        Я положил меню на стол и взглянул на Флетчера.
        – Не знаю, как ты, но я бы не отказался от хорошего куска пирога.
        Он кивнул и согласился:
        – Мне яблочный, с мороженым, пожалуйста, – он положил свое меню на мое.
        – Конечно, сладкий, – сказала она ему.
        Затем она повернулась ко мне.
        – Вишневый, тоже с мороженым.
        – Ничего нет лучше вишневого в эту ночь! – подмигнув мне, ответила она.
        Я усмехнулся и повел рукой.
        Флетчер улыбнулся:
        – Думаю, она с тобой флиртует.
        – Да, и женатый кандидат в Конгресс обязательно что-нибудь выкинет на глазах у сидящего напротив него журналиста. Конечно!
        Он только рассмеялся:
        – И все же…
        – Флетчер, конечно, она со мной флиртует. Официантки часто флиртуют со своими клиентами. Это также, как и небо голубое. За это можно получить хорошие чаевые. А помимо этого? Я на почти чертовых двадцать лет ее старше, и вдогонку еще и женат, – я помахал перед ним обручальным кольцом. – Если она меня не прибьет, то это сделает Мэрилин! – он снова расхохотался.
        Пока я говорил с ним, я краем глаза посматривал на девушку за столиком у двери. Я снял свои очки, когда усаживался, и не стал надевать их обратно, но что-то в ней казалось мне странным. Может, в глаза бросалось, как на ней держалась куртка, или то, как она держалась за левую руку, или очки, которая она носила, несмотря на то, что было уже довольно темно. Что-то в ней было не так, но я не стал придавать этому большого значения. Я не видел, что она ела, но она явно уже долго возилась. И опять же, может, мне просто казалось то, чего не было на самом деле.
        Кузина Ника вернулась с нашими пирогами, и еще немного пофлиртовала с нами. К тому времени я перестал обращать внимание на девушку у выхода, и мы с Флетчером просто разговаривали о политике за едой. Ночь была тихая. Ник сказал что-то официантке, и затем ушел обратно в кухню. И тогда атмосфера изменилась.
        Здоровый мужик вошел через переднюю дверь в закусочную и начал оглядываться. Он был одет в нечто, что очень смахивало на комбинезон механика, но он был засален и изорван. Он выглядел грязным и растрепанным. Он был очень высоким и толстым, но относился к тому типу людей, у кого под жиром мышцы. Я видел, как официантка подошла к нему и сказала что-то, чего я не смог разобрать. Он не обратил на нее никакого внимания, и пошел дальше, оглядываясь по сторонам. Она возмутилась, и тогда он просто отпихнул ее, от чего она сильно испугалась. Она уперлась спиной в стойку, а потом побежала в сторону кухни.
        И тогда я заметил, что девушка, сидящая за столиком у двери, попыталась соскользнуть под стол. Мужик заметил ее краем глаза, и развернулся к ней.
        – И КУДА ТЫ, БЛЯДЬ, СОБРАЛАСЬ, ТУПАЯ ТЫ ПИЗДА?! – зарычал он. Затем он потянулся и схватил ее за руку, отчего она вскрикнула.
        Мы с Флетчером замолкли, и он обернулся, чтобы посмотреть, что происходит.
        – Какого черта? – прокомментировал он.
        – Не знаю, но не думаю, что что-то хорошее, – ответил я.
        – ВСТАВАЙ, СУКА! МЫ ИДЕМ ДОМОЙ! ШЕВЕЛИ СВОЕЙ ЖИРНОЙ ЗАДНИЦЕЙ, ЕБАНАЯ ТУПАЯ МРАЗЬ!
        В этот момент из кухни выскочил Ник, за ним следовала его кузина. Он выглядел разъяренным, она же была напугана.
        – Что происходит? Убирайся отсюда! – не знаю, как долго Ник был в стране, но у него все еще был сильный греческий акцент.
        – ПОШЕЛ НАХЕР! – гость размахнулся и ударил Ника в грудь.
        Не слишком равные шансы. Ник выглядел так, будто ему идет шестой десяток, и было очевидно, что он переел своей же отличной кухни. Здоровяк был крупнее, на полголовы выше, и намного тяжелее. Ник осел.
        – Дядя Ник! – вскричала официантка, рванувшись к Нику.
        Здоровяк издал рев, и затем, схватив графин из-под кофе, швырнул им в нее. Он зацепил ей правую сторону лица, и графин разбился. Она осела, как мешок с картошкой. Затем он снова обернулся к девушке за столиком и снова ее схватил. Она начала сопротивляться, но, когда он схватил ее за руку, она снова закричала и упала обратно.
        – ВСТАВАЙ, СУКА!
        – Ох, черт, – сказал я, больше себе, чем кому-то.
        Я потянулся через стол и похлопал Флетчера по руке. Он обернулся ко мне, а я потянулся в карман своего пиджака. Я вынул оттуда свой мобильный, и подтолкнул его по столу. Это была Motorola MicroTAC, который я купил вместо предыдущего DynaTAC, ставшего «кирпичом». – Будь здесь и звони копам.
        Затем я поднялся и снял пиджак; галстук я стянул еще по дороге сюда. Флетчер снова уставился на здоровяка, так что я помахал рукой у него перед лицом, чтобы привлечь его внимание.
        – Будь здесь и звони копам, – после чего я обернулся и направился в сторону верзилы у входа.
        – Пора идти, дружище. Свали, – сказал я. – Копы уже едут.
        Позади него Ник пытался подняться на ноги. Я не стал задерживать внимание на нем, так как здоровяк в очередной раз рыкнул и размахнулся своей правой рукой. Стоя ближе к нему, я уже чувствовал аромат немытого около четырех дней тела, перекрытым достаточным количеством пива, чтобы стало тошно. Отлично! Удар правой прошел мимо меня, и, когда я подступил ближе, он ударил левой. Я сконцентрировался на его скорости, и он снова ударил правой.
        Настал мой черед. Я увернулся от удара правой, и затем развернулся. Правой рукой я схватил его запястье, а левым – локоть. Потом я снова развернулся и со всей силы толкнул его вперед. Никогда не применяйте силу против силы. Вместо этого оберните силу нападающего против него самого. Он покачнулся вперед, а я налег всем весом, и приложил его лицом в один из столиков. Послышался легкий хруст, и его голова почти отскочила от стола. В этот раз я потянул его вверх и вывернул ему руку, чтобы он попятился назад. Я продолжал выкручивать его руку, и бил по ногам. После чего я снова налег всем весом, и он упал на спину, дважды ударившись о плитку головой. Он был в отключке.
        Сомневаюсь, что прошло хотя бы пятнадцать секунд, вместе с тем, как он пытался зацепить меня, и я даже не сбил дыхание. Первоей моей мыслью было, как бы на меня рассердилась Мэрилин, но я только улыбнулся и прогнал ее из головы. Она бы пережила.
        Я застал Ника на полу рядом с его официанткой, которая уже сидела ровно, хотя у нее шла кровь с левого виска. Я присел к ним, когда из кухни выбежало несколько человек. Они были одеты в белое, и на них были колпаки, так что они, должно быть, повара или посудомойки. Они недоуменно уставились на нас, и я крикнул им, чтобы звонили копам. Они убежали обратно. Я посмотрел назад и увидел, что Флетчер говорил с кем-то по телефону, так что, может, он уже дозвонился. Второй звонок не помешал бы.
        Девушка начала подавать признаки жизни, и мы с Ником приподняли ее и посадили на одно из сидений. Ее глаза забегали, и она промямлила:
        – Чт… что…?
        – Привет. Как тебя зовут?
        – А?
        – Как тебя зовут? – повторил я.
        Она посмотрела на меня.
        – Эми. Что произошло?
        – Эми, как ты себя чувствуешь? – выглядело, как небольшой порез на правой стороне около челюсти, но из него сочилась кровь, как это обычно бывает с ранами на голове.
        – Голова болит, – Она дотронулась рукой и вскрикнула: – Ааайй! Что произошло? – затем она посмотрела на свою руку, ее пальцы уже были в крови, – У меня кровь течет!
        Я посмотрел на Ника:
        – Мистер Папандреас, у вас есть аптечка?
        Он переместился за кассу, и достал оттуда белую коробку с красным крестом. Один из поваров вернулся и сказал:
        – Полицеские скоро будут. Что тут произошло? – Ник начал рассказывать повару и Эми, что случилось.
        Я же был сосредоточен на Эми.
        – Ладно, дорогуша, сейчас будет немного больно, так что не двигайся, – затем я потянулся правой рукой и осторожно вынул пару осколков из раны на ее щеке. Ее изрядно потрепало, она была в крови и кофе, и я сомневался, оставить ли кровь течь, или же приложить что-то к ране. Все, что я знал о первой помощи ограничивалось тем, чему учат в бойскаутах и военном лагере.
        Мне не пришлось принимать решения. Мы все услышали сирену, и я, подняв глаза, увидел приближающиеся к нам мигалки. Первой показалась скорая. Двое ребят забежали внутрь с чем-то, напоминающим огромные ящики для снастей, и Ник начал рассказывать им, что произошло.
        Я поднялся, и жестом подозвал повара. Затем я через стойку наклонился к нему.
        – Сможешь сделать пару чашек кофе? Думаю, ночь предстоит долгая.
        Он посмотрел куда-то за мою спину, и увидел, как подтягиваются машины Вестминстерской полиции, тоже с включенными мигалками.
        – Думаю, вы правы, – сказал он.
        – И пока делаете, чаю горячего не нальете, пожалуйста? – попросил я.
        Он кивнул и ушел в кухню.
        Я огляделся и увидел, что Флетчер все еще треплется по телефону. Я подошел к нему и сказал:
        – Можешь уже повесить трубку. Кавалерия уже прибыла.
        Он прикрыл микрофон телефона рукой и сказал:
        – Да, это был мой первый звонок. А сейчас я говорю с редактором.
        – Что?! Ты звонишь в газету?! – Господи ты Боже! Это уже начинало превращаться в балаган!
        Флетчер Дональдсон ответил мне очень странной ухмылкой, и затем продолжил говорить по телефону. Если не брать варианта долбануть засранца и отобрать свой телефон, я больше ничего не мог поделать. Я закатил глаза и вернулся к стойке.
        Из кухни вышел повар с чашкой горячей воды, окунул туда чайный пакетик и поставил ее на стойку передо мной.
        – Это будет настоящей запарой, – тихо сказал он мне.
        – Друг мой, ты даже не представляешь, какой! – ответил я.
        К тому времени один полицейский уже вошел внутрь закусочной, и по радио вызывал еще одну машину скорой и подкрепление. Медики уже наложили марлю и бинты на Эми, которую, казалось, потрепало больше всех, и теперь обрабатывали верзилу, который это все устроил. Он выглядел, как будто у него сломан нос и выбита челюсть, так что они зафиксировали его шею и готовились опустить дыхательную трубку ему в глотку. От этого этот подонок очнулся, и пытался отбиться от медиков, во что втянуло и копа. Я не стал влезать. Потребовался еще один полицейский и еще пара медиков, чтобы пристегнуть этого ублюдка к каталке, и трубку они ему уже не вставляли!
        К тому времени подъехала уже третья полицейская машина вместе со второй скорой. В третьей машине был уже сержант, который начал говорить с Ником. Мне показалось забавным, что каждый заходящий коп обращался к Нику по имени. Если бы это случилось в любое другое время дня, здесь бы сидела половина полиции северного Кэрролла, попивая кофе и поедая пончики. Нам просто повезло.
        Верзилу, пристегнутого к каталке, вывезли наружу, и один из копов тоже проследовал за медиками, потому что первый продолжал сыпать проклятиями и вырываться. Медики снова занялись Эми, но было решено, что ее тоже нужно везти в больницу, чтобы наложить пару швов и провести рентген.
        Сержант начал опрашивать, кто мы такие, и я сказал:
        – Меня зовут Карл Бакмэн. Послушайте, та девушка там… – я указал ему на ту, которую пытался схватить этот тип. – Думаю, она тоже ранена. Этот мужик пытался выволочить ее наружу, и каждый раз, когда он ее хватал, она рыдала.
        Сержант удивленно приподнял бровь, услышав это, и кивнул одному медику в ее сторону и помощнику, и они направились к ней. Она все еще плакала, и, когда они помогли ей снять куртку, мне удалось лучше ее рассмотреть. Под очками у нее зиял фингал, и она уже добрых шесть месяцев как была беременна. Ее правое предплечье также подозрительно опухло. Медик окинул ее взглядом и сказал:
        – Мисс, вы тоже поедете в больницу. Думаю, у вас сломана рука. Это тот парень с вами сотворил? – она не ответила, но продолжила плакать.
        Сержант развернулся обратно ко мне:
        – Отличный улов. А теперь, кто вы такие и что здесь делаете?
        – Как я уже скзаал ранее, сержант, меня зовут Карл Бакмэн. Я вон с тем парнем, и мы просто зашли поесть пирога с кофе.
        – И вы же его вырубили?
        Я кивнул:
        – Да, это был я.
        – Оставайтесь здесь.
        Он направился к Флетчеру, и я решил последовать за ним. Флетчер все еще висел на трубке со своим редактором, вероятно, они уже работали над его Пулитцеровской речью. Сержант спросил:
        – Кто вы такой и с кем говорите?
        – Флетчер Дональдсон, The Baltimore Sun. А кто вы, офицер?
        – Репортер?! Какого хрена вы оказались уже здесь?
        – Я уже был здесь. Я с ним, – сказал Флетчер, показывая на меня.
        – Ладно, звонок окончен. Вешайте трубку.
        – Но я говорю со своим редактором.
        Сержант не был так впечатлен применением Флетчером своего права о Первой Поправке, как сам Флетчер.
        – Вешайте трубку, или я сделаю это за вас, – прорычал он.
        – Мне пора, – сказал в трубку Флетчер, затем сложил телефон.
        – Спасибо. Я его придержу, – сказал я, забирая у него телефон и кладя его в свой карман.
        Прибыл полицеский в штатском, и повар вынес несколько чашек кофе и тарелку с пончиками. Никто из нас никуда не мог ехать, пока не разобрались с ситуацией. Эми и девушку увезли в одной машине в больницу Кэрролла. Все оставшиеся давали показания.
        Дональдсон записывал все так же быстро, как и копы! Я же просто игнорировал его настолько, насколько мог. Это, без сомнения, было концом моей политической карьеры. Драка в закусочной в присутствии репортера. Хуже могло быть, только если бы было видео.
        И знаете, что? Так и случилось! Было видео!
        У Ника было несколько камер в заведении, и одна из них была направлена прямо на вход в закусочную, где стоял кассовый аппарат, и было видно первые столики. Сержант вместе с штатским нашли ее и начали просматривать, затем они подозвали меня. Флетчер, как щенок, увязался за мной. Звука там не было, так что они попросили меня озвучить происходящее.
        – А вы неплохо справились. Объясниться не хотите? – спросил меня штатский.
        – Конечно. Как вас зовут?
        – Я лейтенант Хьюз. Итак, как это понимать?
        – Очень просто, лейтенант. У меня есть пара черных поясов, по айкидо и таэ-квон-до. И я служил, я был десантником. Этот парень, кем бы он ни был, меня не напугал. Кто он такой, кстати?
        Лейтенант озадачился, мне ответил сержант.
        – Этого чудесного малого зовут Хэйвуд Коллинс. Она его жена. На севере города у них есть дрянная квартирка, и мы туда регулярно наведываемся раз в месяц. Он любит молотить ее, как грушу, и она от него не уходит, а мы не можем заставить.
        Я покачал головой.
        – Черт! Знаете, сколько таких ситуаций заканчивается убийством жены? Мы не можем ее в убежище отправить, или что-нибудь подобное?
        – Мы пытались, но она всегда возвращается.
        – Может быть, если отправить его за решетку, она сможет от него вырваться, – сказал я, – Я могу обвинить его в попытке нападения на меня, если нужно.
        Лейтенант Хьюз пожал плечами.
        – Меня бы устроило, но в этот раз он крупно попал. У нас уже на него есть нападение и побои в сторону Ника и официантки, и даже за то, что он схватил жену. Вы же будете только вишенкой на торте. Этот парень на пару лет уже отправится в Хагерстаун. Может, тогда мы сможем ее от него отвадить.
        – Она должна зверски его бояться. Есть шансы отправить ее в безопасное место до этого? А что, если он выйдет под залог? – спросил я.
        – Кто, блять, за него будет закладывать?! Нет, у него уже были приводы. Судья его уже не отпустит, а Американский Союз Гражданских Свобод не будет выводить его дело на федеральный уровень, – сказал сержант. – Мы можем связаться с приютом. Может, смогут помочь. Может, с чем-то сможет помочь и больница. – он пожал плечами.
        – А вам-то что? – спросил лейтенант. – И еще, где, черт побери, я мог о вас слышать? Почему-то вы мне кажетесь знакомым.
        Я закатил глаза.
        – Здорово. Две сотни тысяч на телерекламы, и все, что я слышу, так это, что вы где-то слышали мое имя. Я баллотируюсь в Конгресс!
        У него в голове щелкнуло, и он выпучил глаза.
        – Черт возьми! Это вы! Так вот, где я вас видел! – несколько копов подошли и пожали мне руку, и подошел даже Ник.
        Ну, думаю, приятно, когда тебя узнают, но уже через месяц это пройдет. Если меня не прибьет Мэрилин, Энди Стюарт мне весь мозг вынесет, как я дрался в закусочной.
        – Слушайте, я могу ехать? Моя жена меня убьет, – сказал я.
        – Конечно, только оставьте свой номер. Прокурор может тоже решить с вами поговорить.
        Я дал ему парочку визиток.
        – Слушайте, дайте одну еще и приюту, когда найдете. Я открыт для благотворительности, и это может увеличить шансы на помощь этой девушке.
        – Конечно.
        – И задержите этого парня здесь, – добавил я, указывая на Флетчера, – Отправьте его в тюрьму! Запытайте его резиновым шлангом! Репортеры – это заноза в заднице! – я обернулся к нему. – Тебя подбросить до машины?
        Он улыбнулся.
        – Нет. Я поеду с полицией, если они не хотят, чтобы я ошибся с именами.
        Мы с Хьюзом закатили глаза. Он сказал: – Мне уже начинает нравиться идея про шланг.
        Я пожал пару рук и отправился домой. Было уже поздно, когда я приехал, немного после одиннадцати. Мэрилин уже спала в кресле, и на мгновение задумался, не оставить ли ее спать так, но она бы на меня разозлилась. Я просто немного пошумел, чтобы она проснулась. Из комнаты Чарли сонно выковыляла Пышка, зевнула и направилась в сторону двери, чтобы ее выпустили. Я посадил ее на привязь, пока Мэрилин вылезала из кресла.
        – Ты поздно! Бурная ночь?
        – Вроде того. Завтра точно в газетах прочтешь.
        – О? – она моментально проснулась.
        – О! – мне нужно было выпить, но было уже поздно, и я не хотел открывать бутылку или слишком увлекаться.
        Так что остановился на чае со льдом.
        – Что случилось?
        Мэрилин дождалась, когда я сяду в кресло, затем забралась мне на колени после того, как впустила Пышку обратно, и положила мне голову на плечо. Она прижималась ко мне, пока я рассказывал ей о своем последнем приключении в чудесном мире политических кампаний. После этого она сказала:
        – И ты думаешь, что это повредит твоей кампании?
        – Думаю, это ее просто уничтожит! Драка в закусочной? На глазах у репортера? Я в принципе могу уже отозвать все, и сберечь всем кучу нервов на выборах. – сказал ей я.
        – Ну-у, я думаю, что ты не прав, и я горжусь тобой, – сказала она мне.
        – А? – я явно уже слишком устал, чтобы думать. – Я думал, что ты на меня очень рассердишься.
        Мэрилин вздохнула.
        – Ну, возможно, я была бы счастливее, если бы ты был просто тихим продавцом, и приходил домой в пять, но это не тот, за кого я вышла. Я вышла замуж за героя, нравится мне это или нет. Ты не собирался позволять избивать этих девушек, и если даже и проиграешь выборы, пусть будет так. Для меня лучше не избранный герой, чем избранный трус.
        – А!
        – Ты знаешь, как бы поступил Энди Стюарт, не так ли? – шутливо спросила она.
        – Нет, что же?
        – Он был просто убежал через заднюю дверь, и потом бы начал жаловаться, что полицейские ехали слишком долго!
        Я кивнул. Звучало правдиво.
        – Это наш Энди! Он из этого точно историю раздует.
        – Думаю, ты зря переживаешь. В любом случае тебе нужно расслабиться. Хочешь, помогу?
        Это меня улыбнуло.
        – Конечно! Прямо здесь?
        – Нет, глупыш! Твои дети уже взрослеют. Нам не нужно, чтобы кто-то вышел в гостиную и увидел это!
        – Скучная ты стала. Ты теперь старая замужняя дама! – засмеялся я.
        – Посмотрим. В любом случае, завтра я звоню Тейлор и говорю ей, что мы летим на Багамы, только ты и я, на следующий день после выборов. Вытащим сюда моих родителей, чтобы присмотрели за детьми. Не важно, победишь ли или проиграешь!
        – Звучит как план, – я начал расстегивать молнию на ее пижаме. – Уверена насчет идеи про дурачиться!
        Мэрилин взяла мою руку и остановила меня. Она сказала, смеясь:
        – Забудь! В спальне!
        Затем она слезла с моих колен и направилась в сторону коридора, покачивая бедрами.
        Это тоже сработало.

        Глава 103. Женские голоса

        Я ошибся насчет эффекта, который драка возымеет на кампанию, очень ошибся. Брю МакРайли позвонил мне около семи утра, пока я еще боролся со сном. На телефон ответила Мэрилин и затем передала трубку мне. Я услышал его голос еще до того, как поднес трубку к уху.
        – КАРЛ! КАРЛ! ОТВЕТЬ! НУ ЖЕ, КАРЛ!
        Я придержал трубку на расстоянии пару секунд, прежде, чем приложить ее к уху.
        – Брюстер, успокойся! Что такое?!
        – Почему ты мне не позвонил?
        – А? Что? Ты о чем вообще?
        – О прошлой ночи! Тебе нужно было позвонить мне!
        Я поднялся в кровати, вспоминая ту заварушку.
        – Брю, я думал, что дам тебе выспаться за ночь, прежде чем сообщить, что мы остались без работы.
        – О чем ты говоришь? Ты еще не видел газет?! – выпалил он.
        Он от возбуждения чуть ли ни брюзжал слюной.
        – Брюстер, сейчас семь утра. Единственное, что я успел увидеть – это свой будильник. Что происходит?
        – Господи, Карл, мне пришлось прочесть это именно в Sun! Это великолепно!
        Великолепно? Что-то явно было не так!
        – Брюстер, что, черт возьми, произошло? У Энди случился сердечный приступ, когда он смеялся надо мной?
        – Карл, что ты несешь? Это отличные новости! Ты попал на первую страницу Sun! Они тебя чуть ли ни святошей выставляют!
        – ЧТО?!
        – Бегом читать газету! – приказал он. – Мне еще нужно это обмозговать! – и он повесил трубку.
        Мэрилин спросила:
        – Что происходит?
        – Провалиться мне на месте, если бы я знал. Думаю, Sun творит нечто странное, – я схватил свой халат для ванной и направился через коридор к переднему выходу.
        Там я уже поплелся в сторону дороги. Газета торчала из нашего почтового ящика, и я развернул ее, еще не дойдя до дома. А вот и статья, длиной на четверть страницы, сразу после сгиба первой страницы. «КАНДИДАТ-ГЕРОЙ ОСТАНАВЛИВАЕТ НАПАДЕНИЕ, СПАСАЯ ЗАКУСОЧНУЮ!» Там даже была фото закусочной в Вестминстере, и я понятия не имел, когда они успели все это заснять, поскольку я не видел у Дональдсона камеры. Я перестал читать и вернулся обратно в дом.
        Когда я вернулся внутрь, телефон снова звенел. Это уже был запрос на интервью от WBAL. Я помедлил с согласием и добавил, что мне нужно посовещаться с менеджером кампании. Как только я повесил трубку, телефон зазвонил снова, в этот раз уже из WJZ. Где они достали мой неуказанный номер? Я решил потом снова сменить номера телефонов.
        На следующий звонок я просто попросил отвечать Мэрилин и говорить оставить сообщение. Я сел за кухонный стол и развернул газету. Флетчер Дональдсон действительно превзошел сам себя. Вероятно, он не спал из-за этого. После моего ухода он ухитрился взять интервью у Ника и лейтенанта Хьюза, и, вероятно, он отправился в больницу и повидался с Эми и женой Коллинса. Статья продолжалась до третьей страницы, и были вкраплены отдельные истории о домашнем насилии и необходимости увеличения количества приютов для женщин. Он даже умудрился раскопать историю обо мне, которую опубликовали в 1982-м, когда они подхватили историю о драке в баре на Багамах. Он явно много работал этой ночью!
        Прошла еще пара звонков, пока я читал, и Мэрилин говорила людям, что я в душе, но потом она сказала:
        – Это Брюстер, и он не верит, что ты в душе.
        Возразить я не успел, она просто протянула мне трубку.
        – Да, Брю.
        – Это превосходно! Ты уже прочел Sun? Нам нужно уже сейчас к этому прицепиться! – МакРайли был настолько возбужден, что болтал без умолку. Для него это был как своего рода политический оргазм.
        – Я сейчас читаю, Брю.
        – Отлично! Я приеду к тебе в офис к девяти! Надень хороший костюм! Мы будем давать интервью! Нам нужно этим воспользоваться! – и он повесил трубку прежде, чем я хоть что-то еще успел сказать.
        Я нажал на кнопку, чтобы повесить трубку. Мэрилин взглянула на меня и спросила:
        – Ну?
        – Брюстер настолько возбужден, что только что спустил в штаны.
        – Это отвратительно! – скорчив лицо, сказала она.
        – Согласен! – я встал и направился обратно в спальню. – Мне велено быть в офисе в девять. Я уже не уверен, кто на кого именно работает, – я ушел в спальню. Я еще даже зубы почистить не успел.
        Я еще достаточно пошатался по дому, поцеловав девочек перед школой (Чарли поцелуя не получил, он уже был большой!). Потом я поцеловал их мать, возможно, даже слишком увлекшись, и выехал. Когда я добрался до офиса, я сорвал овации, только войдя в помещение. Я только закатил глаза и отправил всех обратно за работу! На что получил в ответ смесь смешков с фырканий. Джон с Брюстером просто схватили меня и повели в кабинет Джона.
        – Ты должен звонить мне, когда связываешься с копами! – сказал Джон.
        – Я должен звонить тебе, если у меня проблемы с копами. А проблем у меня не было!
        – Ну, полагаю, все бывает в первый раз, – ответил он.
        – Эй, это было ничего такого, чего не сделал бы кто угодно другой.
        – Да, но это был ты, – сказал Брю. – И теперь мы на этом сыграем. Это здорово!
        – Насколько? – спросил я.
        – Так, сейчас ты с Энди идете ноздря в ноздрю. Это уже неплохо, учитывая, что ты полный профан, а он уже в должности, но судить все еще рано. Нам нужно нечто, что продвинет тебя вперед, сильно вперед, и вот оно. Это поможет по двум фронтам. Во-первых, это действительно покажет тебя как кандидата «закона и порядка». Обычно это выручает Республиканского кандидата, и в этом ты выигрываешь по опросам, но теперь это окончательно утвердит твою позицию. И еще важная часть – голоса женщин. Женщины обычно голосуют за Демократов. Там между полами огромная пропасть, и ее нелегко сократить! И ты как раз это сделал!
        – А?
        – Слушай, ты уже получил половину их голосов из-за своей позиции по абортам и вопросам женского здоровья. Флетчер Дональдсон только что сообщил, что ты хотел сделать пожертвование в женский приют. Ты это серьезно? – спросил он.
        – Абсолютно. Никаких проблем с этим не имею, – сказал я.
        Джон только кивнул. Брюстер продолжил:
        – И это покрывает голоса женщин. Если обычно разница в голосах полов составляет от десяти до пятнадцати процентов, и ты сравнялся, это как минимум в половину тебя выводит вперед Стюарта.
        – Ааа, – сказал я, когда все начало укладываться в голове. – Наверное, нужно еще раз провести опрос.
        Он кивнул.
        – Нам нужно обкатать это все. Я уже записал тебя на обеденное интервью в WJZ, и еще на кое-что после полудня с WMAR и WBAL.
        Я кивнул.
        – Как думаешь, что предпримет Энди? Помни про третий закон Ньютона. На каждое действие будет такое же противодействие! Он точно что-нибудь сделает.
        МакРайли моргнул, обдумывая это. Первым ответил Джон:
        – Он назовет тебя бесконтрольным линчевателем.
        Брю кивнул.
        – Хорошо, очень хорошо. Я бы так и поступил. Тогда бы я напряг фантазию!
        – И лгал, – сказал я, будто жуя лимон.
        – Энди не лжет. Он просто морально гибкий, – сказал Брю.
        – Как резиновый крендель! – парировал я.
        Джон рассмеялся.
        – Ладно, проваливайте, вы оба. Мне нужно зарабатывать на жизнь, тебе нужно совершать звонки и отвечать на почту, а тебе нужно продумать наш ответ Энди, – добавил он, указывая сначала на меня, а затем на Брюстера.
        – Уже работаю над этим! – заверил Брюстер.
        В назначенное время мы с Брюстером уехали на весь день. Как обычно, с тех пор, как я согласился участвовать в выборах, я ездил либо на Кадиллаке, либо на минивэне Мэрилин. 380, эх, мой любимый 380 простаивал во время кампании. На следующий день после выборов я собирался покататься на нем, чего бы мне это ни стоило! Но пока что мне нужно было светиться именно на американской машине. Если кто-либо и высказывался о том, что я езжу на дорогом автомобиле, обычно я говорил одну из двух готовых фраз. «Ты влюбишься в этого детройтского стального зверя!» вместе с «Это отличная машина!». Если все еще негодовали, я просто говорил, что не собираюсь извиняться за то, что я успешен.
        Интервью с WJZ проходило в прямом эфире в полдень. Остальные два интервью планировалось показать в новостях в шесть, как и отрывки из интервью с WJZ. Все хотели узнать кровавые подробности, и как я справился с проблемой. Я просто повторил несколько ключевых моментов, например, что первое, что мы сделали – это вызвали полицию, и что у меня было несколько черных поясов, и что я знал, как собой управлять, и что я просто поступил так же, как бы на моем месте поступил любой. Последним я давал интервью парню из WBAL, и к тому времени Энди Стюарт уже осуждал меня, как вольного линчевателя. Меня спросили, что я могу ответить, я же просто усмехнулся и сказал:
        – Ну, думаю, весьма очевидно, что бы Конгрессмен Стюарт сделал бы на моем месте, и это то же, что он делает для безопасности граждан – ничего!
        На протяжении дня, пока я был за рулем, Брю постоянно трепался по своему мобильному – MicroTAC, как и у меня, только он носил с собой парочку запасных батарей. Услышав, что говорил Энди, он только улыбнулся, и дал мне указания на пятницу. Мы с Мэрилин должны были встретиться с ним в штабе в Вестминстере в одиннадцать утра, и должны выглядеть «презентабельно» (я это понял, костюм для себя и платье для Мэрилин). Его ухмылка напоминала кота, который объедался украденной сметаной.
        Когда мы выехали на следующее утро, Мэрилин спросила:
        – Ты знаешь, что задумал Брюстер?
        Я покачал головой.
        – Без понятия, но он слишком уж радуется всему этому. Он явно приготовил что-то крупное.
        – Он как злой кукольник! – сказала она, смеясь, и водя руками, будто управляя невидимой марионеткой.
        – А я здесь кукла! – согласился я.
        Я не удивился, когда члены штаба кампании зааплодировали, когда мы вошли, и Брюстер выкрикнул:
        – Представляю вам следующего Конгрессмена Девятого Округа Мэриленда! – что вызвало еще бурю аплодисментов.
        – Спасибо! Спасибо! А теперь давайте позаботимся, чтобы это случилось! – улыбаясь, ответил я. – Что мне нужно сделать, чтобы помочь с этим?
        Я побродил вокруг, расспрашивая людей, что они собираются делать и издавая одобрительные возгласы. Нужно позаботиться о том, чтобы «маленькие люди» знали, что их ценят, потому что маленьких людей не бывает. Низший уровень в организации, в любой организации, может все повально испортить, если на вас разозлятся. Если относиться к ним, как к низким, то можно очень пожалеть об этом, и скорее рано, чем поздно!
        В половину двенадцатого Брю выпроводил нас наружу к моей машине.
        – Так ты мне скажешь, в чем дело? – спросил я.
        Он улыбнулся мне.
        – Мы едем в закусочную Вестминстера на пресс-конференцию…
        – В закусочную?
        – …где шеф полиции одобрит тебя в Конгресс!
        – Черт возьми! Это мое первое одобрение, разве не так?
        Брю кивнул.
        – После этого, думаю, мы можем получить и еще несколько. Мы также объявим о пожертвовании в местный приют для женщин в размере пяти тысяч долларов, и Ник вместе с официанткой там тоже будут.
        – Хех, а ты времени зря не терял, – сказал я ему.
        – Так что полезай в машину и поехали! – приказал он.
        Я сел в машину и повернулся к Мэрилин:
        – Ты взяла чековую книжку? Он тут так собой доволен, что не сказал нам ее взять!
        – Поехали! – приказал Брю. – И придумай что-нибудь хорошее, что сказать на камеру. Достаточно будет простого «Спасибо!»
        – Пошел ты, Брюстер, – со смехом сказал я.
        До закусочной ехать нам нужно было всего пару минут, и было очевидно, что Брюстер действительно времени зря не терял! Перед закусочной стоял подиум с несколькими микрофонами, в стороне от неё стояла полицейская машина, и несколько камер впереди, чтобы охватить и саму закусочную, и машину в кадре. На парковке стояли грузовики и WMAR, и WBAL, и вокруг было множество толстых кабелей.
        У дверей стояло несколько уже знакомых мне человек. Ник Папандреас был в костюме, который слегка натягивался на его животе, Эми казалась нервной, и на ее лице был здоровенный бинт, а шеф полиции Вестминстера, Джордж Тилден, стоял там и пил кофе из чашки. Я помахал им, но Брю удержал меня от того, чтобы подойти к ним и поздороваться. Эми с Ником помахали в ответ, а Джордж кивнул мне и отдал честь двумя пальцами.
        Вместо меня к троице подошел Брю и начал говорить с ними, обращаясь преимущественно к Джорджу, указывая на подиум. Затем он отошел к парочке телерепортеров, сказал им что-то, и отошел от них. Внезапно пара операторов подняли камеры и включился свет. Следующие пять минут репортеры говорили на камеру, поправляли волосы и затем повторяли процедуру. Я предположил, что это все будет вырезано и смонтировано, прежде чем попасть в эфир.
        И вот настало время, Джордж вступил на подиум, и положил несколько бумаг перед собой. Он был старше меня с Мэрилин лет на десять, и за последние пару лет я несколько раз с ним встречался, обычно, когда он принимал чек с пожертвованиями. Теперь было похоже, что деньги не потратили впустую! Брюстер шепнул нам с Мэрилин подвинуться в кадр, но оставаться позади Джорджа в стороне.
        Джордж бросил быстрый взгляд на свою речь, но затем поднял глаза и дождался, когда на камерах загорится красный свет. Потом он начал говорить.
        Благодарю вас, что пришли сюда. Я Капитан Джордж Тилден, и я являюсь шефом полиции отдела полиции в Вестминстере. Две ночи назад здесь, в закусочной Вестминстера, произошел инцидент. С тех пор к этому случаю был проявлен очень большой интерес как со стороны прессы, так и со стороны политики.
        Представляю вам факты данного события. В ночь среды, приблизительно в девять часов мистер Хэйвуд Коллинс вошел в закусочную в поисках своей жены, Джолин Коллинс. Ранее Миссис Коллинс сбежала от своего мужа. Мистер Коллинс обнаружил ее здесь, в закусочной, и попытался силой вернуть ее домой. Миссис Коллинс оказала сопротивление, чем привлекла внимание владельца заведения, мистера Николаса Папандреаса. Затем мистер Коллинс совершил нападение и на мистера Папандреаса, и на мисс Эми Смит, официантку в данном заведении. В этот момент мистер Карл Бакмэн, посетитель ресторана, обезвредил мистера Коллинса. Сразу после произошедшего на место прибыли подразделения полиции и медиков, чтобы предоставить медицинскую помощь и транспортировать мистера и миссис Коллинс, а также мисс Смит в больницу Кэрролла.
        Этим утром Хэйвуд Коллинс был передан в здание суда округа Кэрролл, где ему были предъявлены обвинения в нескольких случаев нападений и побоев. На настоящий момент он находится под стражей в округе Кэрролл. В освобождении под залог было отказано в связи с предыдущими случаями избиения своей жены. Миссис Коллинс и мисс Смит были выписаны из больницы вчера утром и отправлены домой. Травмы мистера Папандреаса были обработаны на месте.
        Большая часть внимания к этому случаю обусловлена тем, что мистер Карл Бакмэн на настоящий момент баллотируется в Конгресс. В свете этого факта я имею личный интерес к этому делу. Я лично опросил всех офицеров полиции, ответивших на вызов в закусочную Вестминстера тем вечером, всех медиков и сотрудников скорой помощи, и нескольких сотрудников заведения. Я также ознакомился с видеозаписью произошедшего, и в конце данной пресс-конференции копии этой записью будут публично доступны. Были предъявлены обвинения к поведению мистера Бакмэна, обвинения в применении чрезмерной силы и агрессивное поведение.
        Эти обвинения ложны. Показания прямых свидетелей наглядно показывают, что первым делом мистер Бакмэн оформил обращение в полицию. На видео показано, что он применил минимум силы для обезвреживания мистера Коллинса, и как только мистер Коллинс был обезврежен, он сразу же его отпустил и начал заниматься травмами мисс Смит. Он также сотрудничал со следствием. Это не является поведением линчевателя.
        Офицеры, принявшие вызов той ночью, носили на себе защитную экипировку, которая была приобретена на пожертвования мистера Бакмэна. Медики, осмотревшие и транспортировавшие миссис Коллинс и мисс Смит, проделали это с помощью оборудования, также приобретенного на средства, полученные от мистера Бакмэна. После того, как раны миссис Коллинс были обработаны, мистер Бакмэн предложил сделать пожертвование в женский приют Кэрролла-Коулмэна, чтобы быть уверенным, что она будет в безопасности.
        Нет никаких сомнений в том, что Карл Бакмэн является другом правоохранительных органов. Он сотрудничает с пожарными частями. Также он сотрудничает с органами здравоохранения. Одной из наиболее удивительных вещей для меня является то, что Карл Бакмэн даже не является жителем Вестминстера. Он даже не проживает в округе Кэрролл; он живет на другом краю Хэмпстеда, в Апперко. Я навел справки, он поддерживает полицейские и пожарные участки и клиники по всему северному Мэриленду. По этим и многим другим причинам я одобряю кандидата в Конгресс Карла Бакмэна!
        Поднялась волна аплодисментов от различных полицейских и сотрудников закусочной. Джордж отступил от подиума и Брю подтолкнул меня к нему.
        Я пожал Джорджу руку, и затем вступил на подиум сам. Я посмотрел в камеру и сказал:
        – Я хотел бы поблагодарить шефа Тилдена за его добрые слова и его одобрение. Больше, чем одобрение моей участия в выборах в Конгресс, для меня лично это больше одобрение моей веры в то, что полиция, пожарные и неотложная службы являются первой линией защиты для всех нас, и нам нужно их поддерживать. Когда я был еще ребенком, на бамперах автомобилей частенько красовалась наклейка «Не любишь копов? В следующий раз, когда ты в беде – зови хиппи!». В шестидесятых это было смешно, но чем старше я становился, тем менее смешным это казалось. Полицеские, пожарные, доктора и фельдшеры действительно первая линия защиты, которая у нас есть, и я обещаю, что в качестве Конгрессмена я сделаю все, что только будет в моих силах, чтобы поддерживать их. И призываю всех присутствующих поступать так же.
        Я взял паузу, и поднялась еще одна волна аплодисментов. Я вставил еще пару коротких ремарок насчет кампании, и затем спросил, есть ли у кого-либо какие-нибудь вопросы. Я знал, что они будут. Первый был простым:
        – Можете ли вы своими словами описать, что произошло той ночью?
        – Конечно. Итак, это в целом был обыкновенный день, с несколькими поездками в рамках кампании и ужин в Американском Легионе. В тот день я встретился со множеством очень хороших людей. Со мной был журналист, Флетчер Дональдсон из The Baltimore Sun, который ездил со мной. Это был конец дня, и мы решили остановиться, чтобы выпить кофе и перекусить пирогом в закусочной Вестминстера, и закрыть день. Нас только обслужили, когда этот огромный мужчина ворвался в заведение, абсолютно неуправляемый. Он схватил эту женщину, сидящую за одним из столиков, и затем накинулся на Ника и Эми. Я взял свой телефон… – я достал свой телефон из чехла на ремне и показал всем, – …отдал его Флетчеру и сказал ему вызывать полицию. Затем поднялся и сказал этому парню покинуть заведение. И тогда он начал махать на меня кулаками.
        Журналист из WMAR спросил:
        – Как вы смогли управиться с Хэйвудом Коллинсом, если он намного крупнее вас?
        Я улыбнулся.
        – Вы когда-нибудь слышали о том, что, чем больше шкаф, тем громче он падает? Хотя если серьезно, то у меня есть два черных пояса по боевым искусствам, и я уже бывал в подобных ситуациях. Я не был в опасности, и кто-то должен был его остановить прежде, чем он убил бы кого-нибудь! Он тогда уже травмировал троих.
        – Конгрессмен Стюарт утверждал, что вы сделали это только ради заголовков, – прокомментировали из WBAL.
        – Конгрессмен Стюарт утверждает много чего. Правдой это все от этого не становится.
        – Тогда почему же вы не дождались, пока прибудет полиция?
        – Потому что на это просто не было времени. Хэйвуд Коллинс собирался вывести эту женщину, и если ему потребуется, то выволочить ее за сломанную руку. Я понятия не имел, что это его жена, но я подозревал, что она его родственница. К моменту, когда прибыла бы полиция – и я не хочу этим сказать, что они опоздали! – он бы уже ушел с ней. Если бы полиция не стояла на парковке изначально, он бы успел убраться. И что бы тогда произошло?! Вы же знаете, что большая часть насилия над женщинами совершается именно членами семьи, не так ли? – я не был уверен в точной статистике, но я знал, что это правда.
        – Почему вы ощутили необходимость пожертвовать женскому приюту? – спросил Флетчер.
        – Домашнее насилие и семейный абьюз – это общенациональная проблема, но здесь и сейчас это проблема, с которой мы можем помочь хотя бы на местном уровне. Тогда я еще не знал, но Джолин Коллинс была уже на шестом месяце беременности, у нее были фингал и сломана рука. Ее муж годами колотил ее, как боксерскую грушу. Она настолько его боялась, что ушла только тогда, когда он начал угрожать ее не рожденному ребенку. Приют может помочь женщинам вроде Джолин и дать им возможности на будущее. Призываю всех присутствующих поддерживать такие приюты.
        Некоторые вопросы были неожиданными.
        – Вы частый посетитель здесь?
        Я заморгал.
        – Ну, я здесь уже ел пару раз. Я хочу сказать, а кто здесь не был?! И все же не то, что бы я был постоянным клиентом Ника Папандреаса, с которым мы «на ты».
        – Вы до этого встречали мистера Папандреаса?
        Я покачал головой.
        – Нет, до этого мы не были знакомы лично, хоть я и знал, кто он такой.
        – Откуда вы узнали, кто он такой?
        Бог мой! Пора было заканчивать с этим!
        – Вероятнее всего, потому что на меню есть его фотография. Послушайте, я думаю, что пора заканчивать. Я ценю присутствие всех вас и я обещаю вам всем, что, когда меня изберут, я приложу все усилия для поддержания служб экстренного реагирования нашего общества. А сейчас я хочу зайти внутрь вместе со своей очаровательной женой Мэрилин, поесть пирога и выпить кофе, и затем нам нужно будет домой, когда дети вернутся из школы. Теперь же одобрение от меня – у Ника Папандреаса в закусочной Вестминстера подают лучшие пироги! А теперь, пойдем. Я угощаю!
        Я отступил от подиума, провел Мэрилин по стороне от него и представил ее Нику и Эми. Я не был первым политиком, которого Ник видал, но молодая официантка была в благоговении. Не то, что бы она дрожала, но она покраснела и язык у нее заплетался. Я немного поддразнил ее, а Мэрилин успокоила, спросив ее, кто она – Демократ или Республиканка?
        Эми тихо призналась, краснея от смущения:
        – Демократ.
        – Все в порядке. Я тоже Демократ. Я все еще не решила, за кого буду голосовать. Это будут твои первые выборы? – Мэрилин и Эми разговорились, и я проводил их внутрь.
        Эми настаивала на том, чтобы обслужить нас. Несколько человек из толпы тоже вошли внутрь. Брю МакРайли и Джордж Тилден сели со мной и Мэрилин за тот же столик, за которым все и началось. Я показал, что видел, и как развивались события.
        Видеозапись происшествия стала главным событием на всех трех пятничных вечерних передачах, и к воскресенью стала национальной новостью. Мы с Брю поехали в Вашингтон и приняли участие в нескольких воскресных утренних передачах, и в этот раз без двух копеек от Стюарта. Это было по мне. CBS даже провели опрос вместе с The Sun, где я впервые обошел Стюарта, причем на целых десять пунктов.
        Это все казалось мне совершенно нереальным. Я все ждал подвоха. Ну, я имею ввиду, ведь не станет на самом же деле никто за меня голосовать на выборах в Конгресс.

        Глава 104. Импульс

        Кампания продолжала набирать обороты после случая в закусочной. В течение всего следующего месяца я получил еще четырнадцать одобрений от шефов местной полиции и капитанов пожарных участков. Мы были в ударе! Ладно, Sun ратовала за Стюарта, но все заранее знали, что так и случится. Он был Демократом, а Sun была городской газетой, которая отдавала предпочтение Демократам, и они поддерживали его кандидатура в каждых выборах, в которых он участвовал. Для нас это не было проблемой; мы не думали о том, что в Девятом Округе для кого-то это будет важно.
        Энди Стюарт в страхе метался из стороны в сторону. Он разбрасывался деньгами так, будто у него дома стоит печатный станок, и активно получал средства от банкиров для покрытия затрат. Мы шли с ним нос к носу, и меня удивляло, сколько пожертвований получал я сам. Далеко не все расходы шли из моего кармана. Я постоянно звонил людям, благодарил их и посылал им письма. Стюарт разбрасывался грязью обо мне налево и направо, и все совпадения с правдой были чисто случайны. Он поднимал тему «миллиардера, покупающего место», «убийцы», припоминал факт, что от меня отреклись, что я был линчевателем и «нестабильным и душевнобольным» (это он услышал от какого-то проплаченного типа, который меня никогда в глаза не видел). Он даже утверждал, что мне и трость не нужна, и я просто симулировал травму для жалости! В ответ мы просто опубликовали медицинскую справку из больницы Уолтера Рида, в которой сообщалось, что вред нанесен постоянный, и является уважительной причиной для отставки из армии.
        Одним из глупейших случаев за всю кампанию был момент, когда он раскопал мою выпускную речь из старшей школы Тоусона, и выдернул кучу отредактированных фраз из контекста, чтобы указать на море моих недостатков. «Мы – самое большое, самое богатое, самое привилегированное и самое избалованное поколение американцев, которое когда-либо было» или «Наше наследие, похоже, будет самым льготным» или «Мы станем известны, как кучка ноющих придурков». Он даже вырезал слова из разных по смыслу предложений. Все это выло распихано по рекламным листовкам и по телевизору, чтобы показать, насколько я был далек от собственного поколения и своих сограждан.
        Мы ответили, купив всю страницу для агитрекламы и опубликовав речь полностью. Она была слишком длинной для рекламы по телевизору, но мы выделили несколько наиболее удачных фраз, и актер с низким баритоном зачитал их. Брюстер негодовал, что я не рассказал ему про речь. Я же просто ответил ему, что я про нее забыл; это было семнадцать лет назад, ради Бога! Брю же вцепился в меня и спросил, что я еще забыл. (Как можно сказать кому-то, о чем ты забыл? В этом же уже главная логическая нестыковка!)
        К тому времени даже The Baltimore Sun начал раздражать их любимчик. Они начали вести подсчет всего вранья, исходившего из штаба Стюарта. The Sunday Sun за два дня до выборов даже разместили наглую карикатуру на странице редактора. Там была показана парочка, которая изучала два идентичных графика, на одном из них была растущая линия под названием «Данные опроса Бакмэна», на втором была точно такая же с названием «Ложные утверждения Стюарта». Один персонаж говорил другому: «Даже по мне это похоже на дохлый номер». Мы это вырезали и вложили в альбом.
        А потом внезапно все кончилось. Я занимался кампанией все воскресенье и понедельник, и к ужину покончил со всем этим делом. Родители Мэрилин приехали в понедельник. Она сказала им, что независимо от исхода выборов мы уезжаем отдыхать, и что от них требуется неделю присматривать за детьми. Во вторник мы вызвали сиделку для детей, и отвезли ее родителей, чтобы показать штаб кампании, хоть он уже и был практически заброшен. Мы сделали все, что могли. Никакой больше рекламы, никаких интервью, писем или флаеров, и никаких больше плакатов. У нас осталась всего пара человек, которые обзванивали всех по телефону, чтобы узнать, все ли поддерживающие пошли голосовать, и еще парочка добровольцев подвозили пожилых к местам голосования. Во всем остальном мы закончили. Если бы мы уже не выиграли, но в сам день выборов мы мало на что могли повлиять.
        К обеду мы повезли Большого Боба и Хэрриет в закусочную Вестминстера. Они видели видео с камеры, как и половина Америки. Если честно, то я чуть не лопнул от смеха, когда мы вошли внутрь. Ник Папандреас просто облепил заведение постерами «Бакмэна в Конгресс!», что просто ошеломило Большого Боба. Демократ до мозга костей еще до рождения, его мир просто перевернулся, когда он понял, что уже завтра его дочь может быть замужем за конгрессменом-Республиканцем!
        Ник вышел из кухни, когда мы вошли, и помчался к нам. Он так сильно тряс мою руку, что я уже подумал, что он мне ее оторвет, а потом он обнял Мэрилин.
        – Проходите, проходите! Я оформлю вам лучший столик!
        – Ник, благодарю тебя! Я хочу представить тебя. Это родители Мэрилин, Боб и Хэрриет Лефлеры. Боб, Хэрриет, это Ник Папандреас. Он владелец закусочной Вестминстера.
        – Добро пожаловать! Рад знакомству с вами! Ну же, следуйте за мной! – он сопроводил нас к огромному круглому столу, и затем щелкнул пальцами молодому человеку, который торопливо прибежал к нам.
        – Принеси воды и позови Анастасию.
        – Будет сделано, дядя Ник.
        Большому Бобу с Хэрриет я сказал:
        – У Ника родни работает больше, чем у вас двоих.
        Мы сели за стол, а Ник стоял с краю.
        – Сегодня вас будет обслуживать Анастасия.
        – А где Эми? – спросил я.
        – Сегодня она на учёбе, но вечером она будет.
        – Как она себя чувствует? С ней все в порядке? Без шрамов?
        – С ней все хорошо. Остался небольшой шрам, но он уже затягивается. Я передам ей вечером, что вы спрашивали, – ответил он.
        Я улыбнулся.
        – Здорово, но куда важнее, скажи ей, чтобы проголосовала за меня. Я буду рад любой помощи, которую только смогу получить!
        – И это сделаю! Я всем говорю: «Голосуйте за Бакмэна!» И всей семье своей тоже! Я сам Демократ, но я говорю им голосовать за вас.
        Я рассмеялся.
        – Если вся твоя семья проголосует за меня, я гарантированно выиграю! Спасибо, Ник, я ценю это.
        – После той ночи я просто должен проголосовать за вас. Тогда была дурная ночь. Меня побили, Эми зацепило, в моем заведении пострадала та бедная девушка… это была дурная ночь! Конгрессмену Стюарту стоило бы постыдиться!
        Хэрриет только сидела и слушала это все, широко раскрыв рот. Вошло еще несколько посетителей, и Ник отошел обслужить их. Из кухни вышла официанта лет двадцати с чем-то, и улыбнулась нам. Как и Ник, у нее была греческая внешность, но у нее был чистый мэрилендский акцент:
        – Дядя Ник наседает на уши, господин Конгрессмен?
        – Я стану конгрессменом, только если за меня проголосует достаточная часть вашей семьи, – ответил ей я.
        – Дядя Ник вас туда протащит. Только заходите к нам на обед, когда будете здесь, – сказала она.
        – Вот такое предвыборное обещание я точно смогу сдержать.
        Анастасия раздала нам меню и дала пару минут, чтобы мы его изучили. Я взял свое любимое, сэндвич с вяленым мясом и шоколадный коктейль. После того, как она приняла наш заказ, Большой Боб спросил:
        – И вот здесь была та драка?
        Я кивнул.
        – Да, вон там это произошло, – и я указал на вход и прилавок с кассой. – Та девушка сидела за тем столиком, а Ник и Эми, официантка, которую задело, были там. Вы же видели это в новостях?
        – Видели. И не были уверены, что нам нравится видеть тебя в таком свете, – он бросил взгляд на жену, которая только пожала плечами в ответ.
        – Это была не моя идея. Хотя я просто не мог позволить ему избивать людей, разве не так?
        На мою защиту встала Мэрилин:
        – Давайте будем честны. Я вышла замуж за героя! – и она наклонилась ко мне, чмокнула меня в щеку, а я покраснел.
        – Знаете, если Ник подзадорит всю свою семью проголосовать за меня, то я стану бесспорным победителем, но мне придется о-о-очень часто здесь есть.
        После обеда мы поехали в Хирфорд, и я показал Лефлерам офис. Мы еще больше разрослись с тех пор, как они бывали здесь в последний раз, и теперь у нас было целое здание в бизнес-парке (вокруг нас все еще был три других здания). Мы переместили юридические и бухгалтерские отделы наверх, и оставили внизу трейдеров и партнеров. После этого мы поехали в школу и проголосовали. Было довольно странно видеть собственное имя на автомате для голосований, но я потянул за маленький рычажок и улыбнулся. Потом мы отправились домой и спасли сиделку.
        За ужином Чарли спросил:
        – Если ты победишь, нам нужно будет переехать?
        Девочки были еще слишком малы, чтобы понимать тонкости выборов, и только показывали пальцем, когда папочка был в телевизоре, но Чарли был смышленым маленьким засранцем! Он уже разобрал кое-что из этого в школе.
        – Я такого не планировал. А что?
        – Ну, разве тебе не нужно будет ехать в Вашингтон? Разве это, ну, не очень далеко?
        Я понимающе кивнул.
        – А, ну, это не так далеко. Пару часов на машине. Может, я заведу там подружку и буду жить у нее, когда буду в Вашингтоне, – с этими словами я подмигнул родителям Мэрилин.
        Чарли расхохотался. Хотя Мэрилин оказалась в ловушке, и начала орать и вопить.
        – Никаких подружек! Ты будешь возвращаться домой! – она продолжала все это еще пару минут, и это рассмешило даже Лефлеров. Она исполнила привычный жест угрозой мне пальцем и добавила: – Думаешь, такой умный? Посмотрим, проголосую ли я за тебя еще хоть раз.
        – Ты же сказала мне, что проголосовала за Демократа, таким образом мы квиты.
        – Умник!
        – Лучше так, чем быть дурачком, – ответил я.
        – В твоем случае это одно и то же!
        Теперь смеялись уже и Холли с Молли. Я же просто сидел и улыбался.
        Голосования заканчивались в восемь, и мы хотели быть на приеме до этого. Мы сняли Best Western в Вестминстере, который был самым крупным банкетным залом в округе. Все, что больше, наверняка располагалось уже в Белтвэй. Мы поставили подиум с парочкой флагов в конце зала, и оставили перед ним место для камер и репортеров. Я предположил, что будет по парочке от каждого издания, учитывая всю ту колоссальную мороку, через которую мы прошли во время кампании! А, и бесплатные напитки для репортеров тоже не повредили бы. Всем остальным просто выдавалось по два купона на два бесплатных напитка, после чего им пришлось бы их уже покупать самим.
        Мы приехали туда в половину восьмого, и с удивлением обнаружили, что место полностью забито людьми. Там явно было побольше, чем только волонтеры от кампании. Там были мои партнеры из Бакман Групп, вместе с Дестрирами и Джеком Нерштейном. По залу носился Брюстер МакРайли, весь на нервах и сводя с ума остальных.
        Наконец я схватил его и вытащил из зала.
        – Брю, ты с ума сходишь. Успокойся, пока мы не привязали тебя к стулу, – я проводил его в небольшое помещение, которое мы забронировали как наш мини-штаб. Власть имущие проследовали за нами.
        – Но еще столько всего нужно сделать! – возмутился он.
        – Нет, Брюстер. Все уже закончилось, не считая подсчетов. Больше ничего не осталось, кроме того, как произнести речь и отметить, – я подтолкнул его к креслу и усадил на него. – А теперь сиди здесь. У тебя есть девушка? Может, нужно ее на тебя усадить, чтобы ты не вставал?
        Он улыбнулся мне:
        – Увы, девушки нет.
        – Может, тогда парень?
        Он выпучил глаза.
        – Боже, НЕТ! – я же только улыбался ему, пока он не понял, что я над ним подшучиваю. – Мэрилин права, ты и вправду тот еще сукин сын!
        – Ну да ладно. Теперь успокойся и расслабься. Веселись и скажи спасибо всем волонтерам. Либо мы выигрываем, я произношу победную речь, и мы празднуем, либо я проигрываю, даю уступающую речь и мы напиваемся и рыдаем. Мы, математики, зовем это двоичным исходом, игрой с нулевым результатом. Я позволю тебе встать, если ты поклянешься, что достанешь пива и выпьешь.
        Брю закатил глаза, но пообещал, и я со смехом его отпустил. Затем вошли Джон и Джек Нерштейн со стаканами, ведром со льдом, и бутылками виски и Спрайта. Мы налили себе по стакану.
        – Ваше здоровье, господа! – сказал Джек.
        – До дна! – поддержал я.
        – Наше здоровье! – добавил Джон. Он отпил немного, и затем спросил: – Готов?
        – Уже слишком поздно отступать, – я сделал еще глоток. – Не знаю даже, что меня больше пугает – проиграть и потом смотреть в лицо людям, или выиграть и взаправду стать конгрессменом! Что я вообще, блять, знаю о том, каково им быть?
        – Ну, хуже Стюарта ты не будешь, и может, мы даже получим благодаря тебе что-то хорошее, – с улыбкой ответил Нерштейн.
        – Мда-а, отличный получился бы слоган для кампании – «Он ничем не хуже, чем нынешний мудила!» Напомни мне, чтобы я не брал тебя в свою следующую кампанию, – оба собеседника расхохотались.
        Там у нас была парочка телевизоров, один в большом зале, и еще один в спальне нашего мини-штаба. На одном был включен WMAR, на другом – WJZ. В восемь к нам вошли Мэрилин с Хелен Штайнер вместе с Брю и Мисси, и мы начали смотреть. Все, что сказали в восемь часов, так это что голосование закончилось. Никаких предварительных прогнозов не озвучивалось. Мы все выпили по стаканчику. Хелен спросила:
        – А что будешь делать со штабом кампании?
        Я пожал плечами.
        – Если проиграю, мы уберемся, я слиняю домой и буду плакать. Если выиграю, то я думал просто выкупить его. Часть его можно оформить под мой местный офис, а оставшееся оставить под склад и будущие кампании. Спроси меня об этом завтра.
        – Я спрошу еще раз, но сегодня ночью!
        Мы установили командный пункт с парочкой телефонов в углу главного зала. Около четверти девятого нам начали поступать звонки от разных участков в округе, и мы начали вести учет голосов на доске. В начале мы вырвались вперед, но, если разрыв меньше одного процента от общего количества, это бессмысленно. Хотя к девяти лидерство укрепилось. Тогда насчитали приблизительно двести десять тысяч голосов, которые могли участвовать в голосованиях, и итоговыми процентами было 19,517 у меня и 17,223 у Стюарта. Телеканалы пока что ни о чем не сообщали.
        Я был слишком взвинчен, чтобы думать. Я налил себе еще один стакан, Мэрилин последовала за мной, и я налил и ей. Она усадила меня на диван и присела рядом.
        – Тебе нужно успокоиться.
        Люди входили и выходили, и каждый раз кто-нибудь вздрагивал, когда раздавался новый звонок.
        Все закипело в десять часов. Раздались крики в главном зале, и Джек Нерштейн заорал:
        – Ты победил! Победил!
        Я начал подниматься с дивана, когда ко мне вбежал один из трудяг.
        – WBAL только что передали. Ты победил!
        Я повернулся к Мэрилин, которая только уставилась на меня. Брю МакРайли подошел к телевизору и переключил на WBAL, но остановился, когда по WMAR начали показывать новости за прошедший час.
        У нас удивительные новости. В Девятом Округе Мэриленда по результатам подсчета 38 % голосов мы предполагаем, что Республиканский инвестор-миллиардер Карл Бакмэн вытеснит ныне действующего Демократа Энди Стюарта, пребывающем на посту уже восьмой срок. В одной из самых грязных кампаний по стране в этом сезоне Бакмэн обходит Стюарта более чем на двадцать пунктов.
        На экране был представлен график с нашими именами и количеством голосов. Напротив фамилии Бакмэн стояла цифра 48,995,61 %, у Стюарта же было 31,047,39 %. Общее количество проголосовавших показывало 38 %. Рядом с моим именем стояли жирная галочка и моя фотография. Затем раздался писк, и результаты поднялись до 52,325 и 32,029 и проценты подскочили до 62 % и 38 %.
        Вокруг меня все разве что не орали, но я просто пялился, когда пошли звонить в Четвертый Округ Мэриленда. Затем я повернулся к жене и уставился на нее.
        – Черт побери! – выдавил я.
        Лицо Мэрилин сияло, как и у всех остальных. Она взвизгнула и бросилась ко мне, я же поймал ее на чистом рефлексе. Я просто онемел. Брюстер схватил мою руку и начал ее пожимать, а я просто уставился на него.
        – Карл! Карл?
        – Черт побери! – ответил я.
        Брю рассмеялся.
        – Да, черт побери. Дружище, да тебе надо бы присесть! – он подтолкнул меня к креслу – Разойдитесь! Мертвец идет!
        Мэрилин смеялась все это время, и когда меня усадили в кресло, она села мне на колени и обхватила руками мою шею. Я очнулся только тогда, когда она начала меня целовать, и я поддержал поцелуй. Затем она на мгновение отстранилась, и друзья начали смеяться.
        – Очнись, дурачок! Ты победил!
        Я наконец-то смог ухмыльнуться ей в ответ:
        – Черт возьми, я победил!
        Мэрилин снова поцеловала меня, но потом чьи-то руки вытащили меня из кресла и поставили на ноги. Меня хлопали по спине и пожимали руки.
        – И что теперь? – задался вопросом я.
        – Теперь мы ждем подтверждения от людей Стюарта, – ответил МакРайли. – В это время не пей больше. Ты нужен мне трезвым, когда мы попадем на телевидение.
        – Черт! – пробормотал я, затем я повернулся к Джеку. – Слушай, можешь позвонить кому-нибудь в полицейский участок? Может, они смогут прислать кого-нибудь для теста на алкоголь. Ты и я знаем, что кто-то сегодня ночью напьется.
        – Может, даже ты сам! – с улыбкой ответил он.
        – Да, вполне возможно! – ухмыляясь, ответил я.
        Я нарезал круги по залу, пожимая руки, и ожидая звонка. Спустя пару минут зазвонил телефон. Мы столпились вокруг него, когда Брюстер поднял трубку и ответил. Я не мог толком услышать, что он говорил, но у него было очень напряженное лицо, и затем он повесил трубку, качая головой. Он посмотрел на нас и сказал:
        – Ну, теперь я услышал все. Энди Стюарт не собирается уступать.
        – Он думает, что победит? – спросил я.
        – Нет, он просто не будет тебе звонить и признавать поражение.
        Я осмотрелся и увидел несколько озадаченных лиц.
        – Я не очень тебя понимаю, – сказал Джон.
        Брю пожал плечами и добавил:
        – Я тоже не очень понял. Это был менеджер его кампании, Барт Биллингс. Барт сказал мне, что Энди знает, что он проиграл, и они уже обсуждали это, но Энди наотрез отказывается звонить тебе. Он сказал передать тебе отправляться… – Брю осмотрелся, увидел несколько женщин в зале и оборвал фразу. – Он сказал передать тебе отправляться, э-э-э, молоть соль.
        Я озадаченно посмотрел на него.
        – И что это все значит? Он собирается оспаривать результаты? Потребует пересчета или чего-то еще? Ждать, пока выборы будут признаны? – это бы не случилось еще несколько недель.
        – Нет, он уступает. Думаю, он просто не хочет с тобой разговаривать.
        – Господи, ну и болван! – выразился Боб Дестрир. – Простите, дамы!
        Никто из женщин не обратил на это внимание. Хотя его жена Милли спросила:
        – И что нам теперь делать?
        – Тогда давайте бросим все это ему в лицо, – ответил я. – Я выйду и произнесу свою победную речь, и уточню, что с нами связались его люди. Если он хочет жаловаться на все это, он может рассказать это завтра новостным станциям. Дадим ему по отвечать на вопросы, – многие одобрительно закивали. – Ладно, приступим!
        Я несколькими движениями указал всем на дверь, и все начали выходить в главный зал. Я посмотрел в зеркало и глубоко вдохнул. Затем я повернулся к Мэрилин, стоявшей рядом, и сказал:
        – Пора!
        – Давай я первый. Нужно сказать репортерам, что ты выходишь, и они могут передать это в эфир или еще что-нибудь. Дай мне пять минут! – приказал Брю.
        Я кивнул и мы подождали. Через пару минут один из трудяг, широко ухмыляющийся продавец машин, присоединившийся к нам после моего выступления в Торговой Палате, примчался к нам и передал, что Брюстер сказал нам выходить. Когда я выходил из комнаты, поднялись одобрения и овации от нескольких человек в зале. Я же только ухмыльнулся всем и направился в главный зал, где поднялась полная суматоха! Я добрался до подиума, который мы поставили в конце зала. Там же у нас была декорация вместе с флагами Америки и Мэриленда. Все продолжали шуметь, пока я знаком не потребовал тишины, и все затихло. Я посмотрел на МакРайли, говорящего с журналистами. Загорелись очень яркие софиты, затем он повернулся и дал мне знак начинать.
        – Благодарю вас. Мы только что получили звонок из штаба Стюарта, подтверждающий мою победу в гонке за место в Конгрессе по Девятому Округу Мэриленда. Вот и все, ребята. Мы победили!
        Снова поднялись овации и свист, и потребовалось еще мгновение, чтобы всех успокоить.
        – Я должен очень многих поблагодарить за этот успех. Я даже не знаю, с чего бы начать. В первую и главную очередь я должен поблагодарить всех проголосовавших, которые отдали мне свои голоса. Они доверились мне. Я обещаю не злоупотребить этим доверием и быть конгрессменом, которым будет гордиться каждый гражданин Девятого Округа Мэриленда, будь он Демократ или Республиканец.
        Поднялся небольшой неодобрительный вой при упоминании Демократов, но я ожидал этого. Я поднял руки и с укором добавил:
        – Теперь давайте будем честны. Я бы никогда не победил без голосов многих хороших Демократов, людей, верящих в то, что я буду представлять их лучше, чем это делалось в прошлом. Я не Республиканский Конгрессмен, я Конгрессмен по всему Девятому Округу Мэриленда, за всех нас, и Республиканцев, и Демократов, и я принимаю и ценю их поддержку!
        Далее я хотел бы поблагодарить всех людей, присутствующих в этом зале и где-либо еще – вас всех!
        Поднялась еще волна оваций.
        – Это командный спорт, и вы были в команде! Без вас меня бы здесь не было! Я никогда не справился бы один! Спасибо вам за всю тяжелую работу, которую вы проделали! Я никогда этого не забуду!
        Потом я хотел бы поблагодарить людей, благодаря которым я вообще принял участие в этой гонке – Джона Штайнера, Джека Нерштейна, Боба и Милли Дестриров! Это они убедили меня попробовать. Последний год я провел, и благодаря их, и проклиная в то же время, и я все еще не уверен, чего же там было больше, но, тем не менее, они привели меня в эту гонку! Мы всегда сможем придумать, за что их обвинить потом!
        Послышались смешки.
        – Я должен поблагодарить Брюстера МакРайли, нашего любимого руководителя кампании. Я понятия не имел, во что ввязываюсь, когда начал все это. Брюстер имел, но не сказал мне! Брю, иди сюда!
        Брюстера с подколами затащили на подиум, и я одной рукой обнял его за плечи. Затем отпустил его обратно.
        – Когда-нибудь я смогу его простить!
        Еще одна волна смеха, и затем я протянул руку, и притянул к себе Мэрилин.
        – И наконец, больше, чем кого-либо в зале, я хочу поблагодарить свою жену Мэрилин. Что бы ни происходило, Мэрилин верила в меня и поддерживала, как и в далеком 1974-м, когда мы только познакомились. Что бы я ни делал в жизни, она всегда говорила, что я смогу. Не важно, насколько мрачным казалось будущее во время проведения этой кампании, Мэрилин верила в меня. Она – главная причина, почему вы можете быть уверены, что я приложу все усилия как Конгрессмен, потому что, что бы я ни делал, я хочу, чтобы она гордилась мной, а не стыдилась меня. Так что спасибо, дорогая, потому что ничего из произошедшего не имело бы смысла без тебя рядом!
        Я посмотрел на нее, и увидел, что она плачет. Я чуть было не начал извиняться, но затем она обвила руками мою шею и поцеловала меня. Я дал ей свой платок, она вытерла слезы и одарила меня лучшей в мире улыбкой.
        – Ладно, хватит громких слов! Это действительно большая ночь, и думаю, что настало время праздновать. Теперь же давайте не будем съезжать с катушек и напиваться. Мы проверим каждого из вас на выходе и заберем ваши ключи от машины, если вы не будете в состоянии вести машину. Я не собираюсь портить эту ночь, и мне понадобится ваша помощь, чтобы стать лучшим Конгрессменом, каким я только могу стать. Мы ведь можем с этим согласиться?!
        Послышалась смесь из одобрений и доброжелательных издевок. Затем кто-то вскрыл бутылку шампанского и передал вперед. Я уже кучу лет не пил шампанского из горла бутылки, но я отпил и передал бутылку Мэрилин. Раздалась еще одна волна одобрений, пока мы пили шампанское и смеялись.
        Затем мы ушли с подиума, и я передал бутылку. Мэрилин взглянула на меня и ухмыльнулась.
        – Ну и что дальше?
        Я улыбнулся и покачал головой.
        – Блять, понятия не имею!

        Глава 105. Отпуск

        Мне следовало ожидать того, что произошло дальше, но я не ожидал. Зазвонил мобильный Брюстера, и он приложил его к уху. Затем он ухватил меня за плечо и сказал:
        – Пойдем обратно в комнату!
        – Что стряслось?
        Он убрал телефон обратно.
        – Позвонит президент.
        Я уставился на него на мгновение.
        – Президент? Ты хочешь сказать, сам Президент?
        МакРайли начал тащить меня из зала, другие участники и Мэрилин последовали за мной. В коридоре, где было значительно тише, он сказал:
        – Да, сам Президент! Не президент лосиного клуба Балтимора, а президент Соединенных Штатов! Он звонит всем новым конгрессменам и поздравляет их, – и он начал подгонять нас в мини-штаб.
        Оказавшись внутри, я взглянул на жену, которая была в таком же шоке, как и я сам. При всех моих деньгах и «власти», я никогда не видел президента ни на одном из мероприятий, только по телевидению, и уж точно никогда с ним не говорил. Телефон Брюстера снова зазвонил, и от звука я аж подскочил. Я развернулся к нему, когда он говорил, и он передал трубку мне.
        – Это он? – шепотом спросил я. Он покачал головой. – Нет, это Гингрич. Скажи «алло».
        Я взял телефон:
        – Алло?
        – Карл, это Ньют Гингрич. Как у тебя дела в эту ночь?
        – Весьма хорошо, сэр. Спасибо, что позвонили, – ответил я.
        – Поздравляю тебя с победой. Это была довольно грязная кампания. Я рад, что ты надрал его зад.
        – Думаю, не больше, чем мы с Мэрилин. Думаю, она была даже больше взбешена, чем я сам.
        Я услышал смешок.
        – Когда направишься на инструктаж, я хочу познакомиться с ней, и она мне сама расскажет, насколько все было ужасно. Я так же хочу снова с тобой встретиться. Нам нужно прикинуть, как выкинуть еще несколько Демократов.
        – Можете положиться на меня, господин Конгрессмен.
        – Отпускаю тебя, Карл. Тебя сегодня будут много поздравлять. Мы скоро свяжемся.
        Я попрощался и звонок оборвался. Я вернул телефон Брюстеру. Почти незамедлительно он снова зазвонил, и он закатил глаза, когда ответил. Затем он бросил взгляд на меня.
        – Это он? – снова прошептал я.
        Он ответил в полный голос:
        – Нет, но это АТС Белого Дома. Мне приказано оставаться на линии, и в течение десяти минут он будет на связи. В туалет в это время не бегать.
        И у меня внезапно проснулось срочное желание справить нужду! О, Боже! Я рванулся через комнату в сторону санузла, снимая брюки на ходу, и быстро справил малую и большую нужду. А что, если я пропущу звонок президента, потому что задержался на унитазе?! Я подтерся и натянул брюки настолько быстро, как только мог, смыл и помчался обратно к Брюстеру. Мэрилин закатилась от хохота, опершись на стену. МакРайли же просто вручил мне телефон.
        – На, держи сам эту чертову трубку! Он еще не соединился.
        Я взглянул на трубку и приложил к уху, но там не было ничего, кроме фоновой музыки. Спустя пару минут трубку взяла женщина:
        – Алло?
        – Да?
        – Пожалуйста, приготовьтесь к ответу президента через одну минуту, – и снова заиграла фоновая музыка.
        Я нервно сглотнул и начал вслушиваться в трубку. Я услышал щелчок и голос Джорджа Буша – только говорил он не со мной!
        – Хорошо, это какой? – спросил он, будто бы у кого-то другого, и послышался приглушенный ответ.
        Полный облом!
        Он вернулся на линию.
        – Избранный конгрессмен Бакмэн, с вами говорит Джордж Буш. Поздравляю вас с вашей сегодняшней победой!
        Я выдержал небольшую паузу, которая, как я уже понял, была в порядке вещей, и затем ответил:
        – Благодарю вас, мистер президент, – затем я оглянулся на Мэрилин, губами передал ей «Президент!» и указал пальцем на телефон. Она же только рассмеялась.
        Мы общались около пары минут, если это можно так назвать. Оказалось, есть такая традиция, что Президент звонит каждому новоизбранному конгрессмену и сенатору, так что ему наверняка нужно было сделать еще несколько звонков. Он формально высказался, мол, с нетерпением ожидает работы со мной и добавил еще несколько учтивостей. Я же закончил словами:
        – Для меня будет честью и привилегией работать с вами, сэр. Благодарю вас, сэр.
        Брюстер МакРайли на это одарил меня широкой ухмылкой:
        – Уже подмазываешься, Карл?
        Я улыбнулся, но покачал головой.
        – Это президент Соединенных Штатов, Брюстер. Это будет честью и привилегией работать с ним.
        – Ты настоящий последователь, не так ли?
        Я смог только рассмеяться.
        – Боюсь, что так.
        – Ничего, мы из тебя эту дурь выбьем, – ответил мне он.
        Я же снова посмеялся.
        Меня также поздравили по телефону Боб Мишель, лидер меньшинства, и Ли Атуотер, председатель партии Республиканцев. Позвонил меня поздравить даже Уильям Дональд Шеффер, губернатор-демократ Мэриленда. После этого я улыбнулся про себя. Если бы моя мать знала, что меня поздравляют Демократы, она бы второй раз от меня отреклась!
        Было правильно, что я сразу упомянул Брюстеру, что мы до конца недели уезжаем в Хугомонт, поскольку он сразу же начал протестовать! Он уже полностью составил для меня график на среду! Туда были включены два пункта, а именно поездка на телевидение и общение с журналистами и прозвон всем важным личностям с благодарностями. Он бы позволил нам уехать в четверг, и то только после того, как бы я поговорил с каждым человеком в Девятом Округе.
        Мы добрались домой после полуночи. Джордж Тилден приказал одному из своих патрульных занять пост у наших дверей с алкотестером. Он хорошо постарался, и у нас был только один напившийся вдрызг. Мы усадили его в такси и забрали у него ключи. Я так же присматривал за людьми и пара человек отправилась домой с кем-то другим за рулем. Любопытно, что я тоже проходил тест, и прошел его, но не прошла его Мэрилин, отчего она начала хихикать. Мы с полицейским только закатили глаза, затем я усадил ее в машину и повез домой.
        Войдя в дом, мы обнаружили обоих ее родителей спящими в наших креслах. Я задался только единственным вопросом, уснули ли они до объявления результатов или уже после. Было вполне вероятно, что они заснули раньше, и просто не знали, что их зять стал избранным конгрессменом!
        Проснулась Пышка и начала носиться, так что я взял ее поводок и вывел наружу. От шума Большой Боб проснулся, и начал выбираться из кресла, когда я вышел. Пышке много времени на свои дела не понадобилось, и мы вернулись в дом. Она побрела спать в комнату к Чарли. Хэрриет приподнялась в своем кресле.
        – Победил? – спросила она.
        Я улыбнулся ее дочери.
        – Дайте-ка угадаю. Вы оба уснули до объявления результатов?
        Большой Боб расхохотался и кивнул.
        – Похоже, что да.
        – Я победил. Я стану следующим конгрессменом Девятого Округа Мэриленда, – сказал им я.
        Они вытаращились на меня на мгновение.
        – А. Знаешь, в это довольно трудно поверить. Не знаю, встречал ли я когда-либо конгрессмена в живую, – ответил он.
        – Мы довольно обыкновенные люди, Боб, – ухмыляясь, сказал я.
        Мэрилин звонко расхохоталась.
        – Не испытывай удачу, Карл. Ты еще не присягнул! – и затем она зевнула.
        – Мне нужно поспать. Ладно, мать, пошли спать. Увидимся утром. Поздравляю! – и Боб увел Хэрриет по коридору.
        Я последовал за женой в спальню.
        – Когда нам нужно быть в аэропорту? – спросил ее я. Мэрилин уже договорилась с Тейлор. – А, точно, мы же не едем в аэропорт.
        – Как только проснемся, я звоню Тейлор и мы все решаем, – ответила Мэрилин.
        – Чертов Брюсте, – прошипел я.
        Мы оба покачали на это головами.
        На следующее утро мы объяснили Большому Бобу и Хэрриет, что наша поездка откладывается еще на день, и они согласились помочь. К завтраку позвонил Брюстер и составил график встреч с журналистами и телевидением, и нам с Мэрилин срочно уже нужно было ехать в штаб! И даже раньше! Мы наспех позавтракали, побрились, помылись, и к девяти были в штабе. Нас встретило куда больше народу, чем я ожидал, и нас бурно поприветствовали, когда мы вошли.
        Я помахал всем, а потом Брю потащил меня в кабинет.
        – Что все это за люди? – спросил я.
        – Я попросил пару человек прийти навести порядок и помочь с закрытием. Будь со всеми обходителен, поблагодари за все, и, может, через два года они снова нам помогут, не так ли?
        На меня снизошло озарение.
        – Точно, так что я уж точно позвоню или поговорю со всеми добровольцами. Понял!
        В конце концов я поехал в Балтимор для дачи интервью разным телеканалам, но я также поговорил и с Флетчером Дональдсоном из Sun по телефону. Да, мы были воодушевлены победой. Да, нам нужно было поблагодарить всех участвовавших, кто поддержал нас временем, силами или долларом. И нет, я не связывался с Энди Стюартом, и от него тоже ничего не было слышно. Нет, я не слыхал, как он о нас отзывался (а он проклинал нас налево и направо, и некоторые его угрозы были вполне выполнимы!). Я победил, и все, вся вода утекла.
        Ура, ура, ура! Будь вежлив, меньше говори по существу, и поблагодари всех, кто ходит под солнцем. Между интервью Брюстер давал мне список имен и времени, чтобы позвонить и поблагодарить, и кому-то я должен был пообещать встретиться между этим днем и днем присяги.
        Домой мы с Мэрилин вернулись только после обеда. Она была измотана также, как и я сам, но день еще не закончился. На подъезде к дому нас ждал глава охранной компании, Генри Дональдсон.
        Я вышел из машины и спросил:
        – Генри, есть проблемы? – я бросил взгляд на дом, но все, казалось, было, как и всегда.
        Генри поймал мой взгляд и покачал головой, сказав:
        – Нет, пока что нет, но точно будут. Нам нужно поговорить.
        Я замер.
        – Есть проблемы? – повторил я.
        – Прошу прощения. Нет, с семьей, домом и детьми все в порядке. Вопрос стоит о будущем.
        – Ладно. Тогда проходи, мы можем поговорить в кабинете, – я пожал плечами, взглянув на Мэрилин, и она озадаченно посмотрела на меня в ответ.
        Мы вошли внутрь, и услышали, как все галдят о том, как видели меня по телевизору, и Большой Боб негодующе высказался о всех гадостях, которыми разбрасывался Энди Стюарт. Мы все только рассмеялись на это. Я сказал Большому Бобу, что мы сказали Брюстеру МакРайли о Стюарте, и он позвонил ему и пригласил утром. Энди получил пропуск на один день. Если после завтра он выскажет что-нибудь, мы обдерем его в суде, как липку.
        Я налил всем по стакану, включая Генри, и затем трое из нас отправились в мой кабинет. Чарли пытался последовать за нами, но мы выставили его за дверь. Затем мы сели.
        – Итак, в чем дело? – спросил я. – Все, кажется, в порядке.
        – Нам нужно поговорить о вашей безопасности. Поздравляю с победой, но это только все усложняет, – я пытался отмахнуться, но Генри был чертовски серьезен. – Мистер Бакмэн, я уже достаточно занимаюсь своим делом, чтобы понимать, о чем говорю. Я был в охране президента Рейгана в начале его первого срока, сразу же после стрельбы. Если позволите сказать, то вам пока еще очень везло.
        Был очень велик соблазн остановить его, но потом я вспомнил слова Джона о том, что стоит прислушаться к экспертам, которым платишь. А Генри Дональдсон казался весьма серьезно настроенным.
        – Ладно, объясни.
        – Сэр, вы миллиардер и политик. Для проблем достаточно одного из пунктов, но два сразу? Вы сейчас просто сидите на бочке с порохом! Совместить с вашей привычкой спасать людей… а что было бы, если бы это была банда, а не просто один мужик в закусочной? Своей заботой о собственной безопасности вы просто напрашиваетесь на проблемы.
        – Пока Мэрилин и дети в безопасности, я в общем могу за себя постоять.
        – Сэр, я вынужден не согласиться. Во-первых, ваши жена и дети в целом в безопасности, когда за ними присматривают мои ребята, но если рядом вы, вы отпускаете их. Вы не можете быть и отцом, и мужем, и охранником сразу. Это так не работает. А как вы заботитесь о себе – вы просто лезете на рожон. Хватит всего одного случая со страховыми мошенниками, и вы попадете в большую передрягу.
        – Страховое мошенничество? – переспросила Мэрилин.
        Он кивнул.
        – Представьте себе – ваш муж едет домой откуда-либо, и на дороге внезапно какая-то полуразбитая машина с кучей людей внутри выезжает перед ним и давит на тормоза. Ваш муж сдает назад, и потом они подают на вас в суд за все возможное. Если это профессионалы, то это случится где-нибудь, где есть камеры, ну, «друзья», которые чисто случайно оказались неподалеку. Они засудят вас за все возможные медицинские счета, за ущерб машине, травмы, и за пятое, и за десятое. Такое часто случается.
        Я взглянул на жену, которая была в ужасе от услышанного.
        – Я слышал о подобном, но я думал, что такое происходит только в книгах или плохих телешоу, – сказал я.
        – Такая проблема стоит миллиарды долларов в год. В вашем случае опасность не только в факте страхового мошенничества, что не сильно по вам ударит, но больше в общественном мнении и риске шантажа.
        – Провалиться бы мне тогда сразу, – сказал я в пустоту.
        – И так что это для нас значит? Что вы хотите, чтобы мы сделали? – спросила Мэрилин.
        – Нужно, чтобы вы более серьезно отнеслись к вопросу безопасности. И вам, и мистеру Бакмэну стоит более профессионально заняться этим. Будут некоторые изменения, не столько для вас с детьми, сколько для самого мистера Бакмэна, – ответил он.
        – Изменения какого рода?
        – В целом, дом безопасен, но на въезде нужно будет установить ворота, и переместить туда будку с охранником. Мы уже сопровождаем школьные автобусы и приглядываем за Чарли и близняшками. Мэм, вам стоит всегда держать при себе личного водителя. Можем предоставить и мужчину, и женщину, но теперь они не могут вас сопровождать, требуется, чтобы они именно вели.
        – Боже правый, звучит как будто это охрана президента! – воскликнула она.
        На это мы с Генри переглянулись и улыбнулись.
        – Даже рядом не стоит! – сказал он. Я же только со смехом покачал головой. Генри продолжил: – Нужно приспосабливаться к потенциальным рискам безопасности. В случае с президентом всем плевать на страховку или шантаж, но все беспокоятся об устранении или похищении. Здесь риска устранения я не вижу, хотя похищение вполне возможно.
        – Разве?
        Он пожал плечами.
        – И да, и нет. Все эти фотографии пропавших детей на пакетах из-под молока и подобном – большинство из них либо убежало из дома, либо это вопросы опеки. Реальные похищения маловероятны; в среднем происходит всего около пары тысяч в год, смотря, как подсчитывать. Это серьезная проблема, но это не так много, когда задумываешься о том, что это страна, в которой живет около трехсот миллионов человек. Уровня наблюдения, которого мы достигли, достаточно для того, чтобы предотвратить почти все, кроме профессионального похищения ради выкупа, что обычно можно увидеть только по телевизору или в плохом шпионском боевике.
        – У президента и его семьи все совсем иначе, – сказал я Мэрилин. – Вот там сценарии плохих фильмов действительно сбываются, и похищения, и убийства. Проблема только в том, что если кто-то готов заплатить собственной жизнью, они всегда могут убить или похитить свою цель.
        – Так что не баллотируйтесь в президенты, – приказал мне Генри.
        – Мне хватило выборов в конгрессмены. Ума не приложу, почему кто-либо реально может хотеть баллотироваться в президенты, – парировал я. – Так что требуется от меня? – спросил я его.
        – Больше вы не можете творить все, что вам вздумается в одиночку. Теперь у вас всегда будет водитель и охранник. Можем переодеть их так, что они не будут бросаться в глаза. Та выходка в закусочной? Больше ничего подобного! А что, если бы это подстроил Энди Стюарт, и эти муж с женой были бы актерами? В Хагерстауне оказались бы вы, а не они. Так что больше никаких выкрутасов!
        Обычно о таком жалуются жены. Это ее работа – на все жаловаться. Совсем иначе это звучит из уст профессионала.
        – И еще, миссис Бакмэн. Не хотелось бы звучать бестактно, но я заметил, что у вас нет следов от загара…
        Я фыркнул и расхохотался. Я уже знал, к чему все это идет! Мэрилин залилась краской и промямлила:
        – То есть… Вы видели… Боже! – Мэрилин частенько загорала без верха купальника у бассейна, пока дети в школе, а если мы уезжали в Хугомонт вдвоем – носила и того меньше. Я буду скучать по этому.
        – Не хотелось бы быть нескромным, но фотограф с телекамерой мог бы взять вертолет напрокат за тысячу или две в день, и потом продать фотографии в пять или десять раз дороже, и даже больше, если мистер Бакмэн с вами, и вы, ну… – он замял предложение.
        По крайней мере, Дональдсон был достаточно порядочным, и выглядел слегка смущенным, поднимая эту тему.
        – О Боже! – Мэрилин избегала взгляда на него, или на меня.
        Я больше не мог держаться. Я откинулся назад и расхохотался во все легкие, на что Мэрилин долбанула меня по руке. От этого на меня только нашла новая волна смеха. Больше никакого секса на пляже.
        Наконец я перестал смеяться, а взгляд Мэрилин, брошенный на меня, недвусмысленно намекал, что в этой жизни можно будет забыть теперь не только про секс на пляже, но и в принципе где-либо еще. Я только улыбнулся и сказал:
        – А мы завтра летим на Багамы. Поездку нам тоже стоит отменить? Или у вас тоже для этого есть ребята?
        – Я бы отправил с вами мужчину с женщиной. Они могут отчитываться обо всех изменениях, которые там мы должны внести.
        – Хорошо, но им нужно будет быть здесь утром, иначе улетим без них.
        – Они будут здесь в девять.
        Я поднялся и проводил Генри на выход, согласившись на необходимые изменения. Я знал, что не все из них мне понравятся, но я также понимал, что мне действительно крупно везло все это время. Он был прав, быть и миллиардером, и конгрессменом сразу потребует много работы.
        Проводив Генри, я вернулся обратно в кабинет. Хэрриет уложила детей спать, и они с Большим Бобом дремали в гостиной. Мэрилин застенчиво взглянула на меня, когда я вошел, и от этого я опять рассмеялся. – Все, тайну раскрыли! Ты могла бы стоить нам целых выборов! – подшутил я.
        – Не смешно! – прозвучал ответ, хоть она и начала хихикать.
        – Если не смешно, то почему же ты смеешься?
        – Думаешь, кто-то и вправду меня видел? Мне никогда в жизни еще так стыдно не было!
        – Имеешь ввиду, кроме меня и твоей толпы ухажеров? – на что я услышал раздраженный стон. Я сел у своего стола и развернулся к ней. – Ну, если у нас не может быть головокружительного секса снаружи, то тогда нам нужно всего лишь иметь головокружительный секс внутри.
        – Продолжай в том же духе, и у тебя вообще нигде не будет секса! – я снова рассмеялся, а Мэрилин с громким хмыком поднялась и направилась к двери.
        Я выставил руку и обхватил ее талию, когда она проходила мимо меня.
        – Зуб даю, что могу тебя переубедить.
        – О? И как же? – ехидно спросила она.
        – Вот так! – с этим заявлением я задрал ее юбку, ухватил за колготки и вместе с трусиками потянул их вниз.
        – Карл! – взвизгнула она. Она метнула быстрый взгляд в сторону двери, ведущей в главную часть дома. – Нельзя! Не здесь!
        Я продолжал стягивать ее колготки с колен до щиколоток.
        – Твои родители дремлют, поэтому уж постарайся не слишком громко стонать, – затем я поднял ее и развернул так, что она уже сидела на моем столе, разместив свою нижнюю часть на календаре.
        Я раздвинул ее колени, опустил лицо между ее ногами и начал ее вылизывать. Хоть она и возмущалась насчет того, что могут войти ее родители, она была возбужденная и очень мокрая. Почти сразу же Мэрилин начала подвывать и извиваться на столе. Я быстро поднял взгляд вверх, она сидела, закрыв глаза и закусив один кулак; другой же рукой она прижимала мою голову к свой киске!
        Я въедался в нее, и она пару раз кончила, а затем убрал оттуда голову. Я ошеломленно смотрела на меня. Я расстегнул ширинку и спустил штаны.
        – Твоя очередь, – сказал ей я.
        Мэрилин соскочила со стола и опустилась на колени. Мой член был тверд, как стальная труба. Я не хотел никаких «предварительных», и как только она взяла его в рот, я сразу же подался вперед, взялся за ее голову и вставил ей во всю длину. Это было здорово, очень здорово, и она сосала меня, и игралась с моими яйцами, и я не думаю, что продержался больше двух минут.
        Проглотив мою подачу, Мэрилин облизнула губы и уселась.
        – Готова поспорить, что президенту не нужно переживать, что над домом будут кружить вертолеты и снимать. Он может просто приказать их подстрелить! – хихикнув, сказала она.
        Я улыбнулся ей.
        – Нет, но думаю, что у русских есть спутники, которые могут делать снимки! Вот это был бы поворот!
        Я встал и помог подняться Мэрилин. Мы собрались, ухватили очки и направились обратно в гостиную. Родители Мэрилин похрапывали в креслах. Я взглянул на Мэрилин и закатил глаза. Она бегом отправилась в спальню, а я разбудил их и отправил спать. Мы переоделись, занялись любовью и затем уснули.
        Все мои надежды на утренний «быстрый» рухнули, когда на восходе к нам решили присоединиться Холли и Молли. Они вбежали в спальню и запрыгнули в кровать. А затем начали заваливать нас вопросами о том, что мы будем делать на Багамах (я издал смешок, за что получил гневный взгляд от их матери), и о том, что будет, когда начнется моя новая работа. Будем ли мы переезжать? Пойдут ли они в другую школу? Что будет с Пышкой? Будем ли мы разводиться, чтобы папочка мог переехать, а мамочка могла остаться тут?! (Тут я шепнул Мэрилин, что это звучит разумно, за что получил локтем в бок). Некоторые из этих вопросов мы слышали еще вчера, и они хотели узнать больше.
        Мэрилин выставила девочек за дверь, и мы отправились в ванную. Я подумал присоединиться к ней в душе, но вместе с тремя детьми и ее родителями в доме, это не показалось отличной мыслью. Я почистил зубы, пока она принимала душ, а потом настал мой черед. И я уже успел одеться и выйти из ванной, пока она все еще там возилась.
        За завтраком мы ответили на кучу вопросов, а затем посадили детей на школьный автобус. Нет, мы не собирались разводиться. (Нам нужно было объяснить это родителям Мэрилин, которые начали накручивать). Нет, мы не переезжаем. Нет, никто не меняет школу. С Пышкой все будет хорошо. У Чарли тоже были вопросы, но он был более практичным. Его вопросы были больше связаны с тем, что он мог натворить, пока мама с папой на отдыхе! Когда он направился к выходу, я взглянул на Большого Боба и Хэрриет.
        – Он весь ваш! Нам не звонить, только если его не похитят. А я уж позабочусь, чтобы похитившие заплатили нам, чтобы мы его забрали назад!
        – Он слишком похож на своего отца, – сказала Мэрилин.
        – Мда? Ну, тогда, я поступлю, как мой отец и не буду вытаскивать его из тюрьмы!
        Мэрилин фыркнула.
        – Ты и сам всегда неплохо оттуда выбирался.
        Большой Боб и Хэрриет на это переглянулись.
        – Ты же не был тюрьме на самом деле, правда же?
        Я одарил их кривой ухмылкой.
        – Столько раз, что и не упомнить! Как минимум пять или шесть! Как-нибудь спросите свою дочь.
        – Не ввязывай меня в свои юридические выкрутасы! Выкручивайся сам! – отрезала Мэрилин, отчего ее родители только больше забеспокоились.
        – Нам пора собираться, – я достал чемодан из кладовки, пока Мэрилин ставила посуду в посудомойку, и затем я затащил чемодан в спальню. Сильно надолго мы не уезжали. Сегодня был четверг, и уже в понедельник мы бы вернулись домой. Достаточно, чтобы загореть, сойтись в бездумном диком сексе и выпить литры рома, и все без журналистов и Энди Стюарта. По крайней мере, мы надеялись, что будем вне зоны доступа ото всех. Вчерашний разговор с Генри Дональдсоном заставил меня задуматься.
        Сбор вещей был прост, по крайней мере, для меня. Пара штанов цвета хаки и гавайских рубашек, спортивная куртка и парочка брюк для походов на ужин, еще пара или две носков, и в принципе, все. Надел я штаны цвета хаки, гавайскую рубашку и легкие ботинки без носков. Мэрилин тоже собрала немного, настолько, насколько она это может. Думаю, она в день меняет по два наряда, плюс запас. Никаких лифчиков или трусиков, впрочем. Я поддразнил ее на этот счет, и она показала мне свою сумку. Затем она выставила меня из спальни, поскольку ей нужно было готовиться к отлету.
        – И как еще ты готовиться собралась? – спросил ее я.
        – Я в душ и побриться, – сказала она. – Полностью!
        Я сглотнул, закончил собирать свои сумки и вытащил их в гостиную. Где-то через час из спальни вышла Мэрилин в сарафане до икр с открытыми плечами и парой пуговиц. На ней также были сандали на высоких каблуках.
        – Тебе бы стоило куртку надеть. Там холодно, – сказала ей мать.
        Она кивнула.
        – Я оставлю ее в машине в аэропорту. Минивэн оставляем вам. Мы поедем в аэропорт на кадиллаке Карла.
        Или нет. Ровно в девять часов зазвонил дверной звонок, и открыв дверь, мы обнаружили там пару охранников, стоящих вместе с Генри. На парковке я мог видеть стоящий небольшой серый лимузин.
        – Я бы хотел представить вам Джо Боннано и Мари Теллурайд. Они поедут на Багамы с вами. В дополнение к вашей личной безопасности, они также будут обеспечивать безопасность вашего дома там. Джо до этого занимался охраной дипломатов в Государственном Департаменте, а Мари служила в ФБР.
        Звучало весьма впечатляюще. Хотя Большой Боб и Хэрриет казались обеспокоенными.
        – Есть какие-то проблемы? Были угрозы? – спросила Хэрриет.
        Генри ответил:
        – Никак нет. Мы просто обговорили этот вопрос и решили увеличить охрану Бакмэнов. Поскольку теперь к конгрессмену привлечено внимание общественности, то в будущем могут появиться потенциальные проблемы. Мы просто хотим быть готовыми.
        Я не был уверен, насколько ободряюще это звучало для родни. Он все еще говорил с ними, когда мы поцеловали их на прощание и вышли.
        – Пошли быстрее, пока они не занервничали? – сказал я.
        Нас проводили к лимузину, упаковали наши вещи в багажник вместе с двумя другими большими чемоданами, похоже, принадлежащими Джо и Мари. Джо был крупным мясистым мужчиной, который внешне походил на итальянского киллера из мафии, но я знал, что бандитов не берут в Государственный Департамент, так что он должен быть и довольно умен. У Мари же был серьезный взгляд профессионала, который я видел у некоторых бизнесвумен, решивших для себя, что карьера для них важнее личной жизни. Оба они выглядели так, будто могли уладить все и сопровождать нас везде, куда бы мы ни направлялись.
        Через двадцать минут мы уже были в аэропорту Вестминстера. Было около половины десятого, и G-II уже стоял на взлетной полосе. Других готовых к вылету самолетов я не увидел.
        – Надеюсь, это наш, – сказал я жене. – Ты об этом договаривалась с Тейлор?
        Нам сразу же преподали урок безопасности. Вместо того, чтобы просто открыть дверь и заскочить внутрь, Джо сказал нам подождать. Он вышел из машины, осмотрелся вокруг и только потом открыл дверью. С другой стороны Мари продолжала осматриваться вокруг. Я знал, что привыкну к этому, но это было немного обескураживающе. Джо сопроводил нас внутрь, а Мари осталась в машине.
        Обычно всеми вопросами с путешествиями занимался я, но в этот раз все сделала Мэрилин. Я был слишком занят кампанией, и мы решили, что мы при любом исходе уедем. Даже больше, у нас было очень мало времени на отдых. Через полторы недели, в воскресенье восемнадцатого числа, нам с Мэрилин нужно быть в Вашингтоне на неделю инструктажа для новичков. Это будет похоже на возвращение в колледж!
        Мы припарковались у офиса и вошли внутрь. Некто, стоящий у кассы, посмотрел на нас. Я узнал в нем пилота, с которым мы уже летали.
        – Бакмэны, так?
        – Вы вспомнили, – сказал я
        – Это не сложно, когда вас так часто показывали по новостям в последнее время. Готовы?
        – Уже давно! Мне нужен отпуск после всего этого! – фыркнув, ответил я.
        Пилот рассмеялся.
        – Конечно же. Ну, если у вас есть багаж, давайте его загрузим.
        Он обошел стойку с кассой и сопроводил нас до лимузина. Он взял чемоданы, пока я нес сумку через плечо. Мэрилин сняла куртку и бросила на свое сидение, взяла свою сумочку и направилась к самолету. Охранники взяли по одному чемодану. Я похлопал по карманам и убедился, что наши паспорта на месте, и мы все двинулись к самолету. Десять минут спустя мы уже были внутри и набирали высоту.
        Когда мы выровнялись, прозвучал звонок и пилот сообщил оставшееся время полета и добавил, что в холодильнике есть шампанское. Я улыбнулся Мэрилин:
        – Вы с Тейлор все учли, я вижу.
        – Должна признать, это явно лучше эконома, – ответила мне жена.
        Она отстегнулась и прошла вперед. В переднем шкафчике был встроен маленький холодильник, она достала оттуда бутылку шампанского и принесла мне. Затем она вернулась к шкафчику и нашла там бокалы.
        Я повернулся к охране.
        – Не знаю, разрешено ли вам участвовать, но приглашаю вас. Или это запрещено? У меня до этого никогда не было охранников.
        Джо ответил:
        – Нет, это бы практически убило всю суть, не так ли? Хотя не обращайте на нас внимания. Можете спокойно выпить, – Мари же только улыбнулась.
        – Ээ… – я бросил взгляд на Мэрилин. Полагаю, также вылетает и еще один раунд в клубе Любителей на Высоте. Я указал на места перед нашими, которые направлены назад. – Проходите сюда, нам нужно знать, как все это работает, – я развернулся обратно по ходу самолета, и охранники отстегнулись и прошли вперед. Джо сел напротив меня, а Мари – напротив Мэрилин.
        Я снял фольгу и проволоку с бутылки, и потом осторожно вытащил пробку, позаботившись, чтобы бутылка была на расстоянии от меня, если шампанское вспенится. Я налил бокал Мэрилин, передал ей и затем поставил бутылку в подставку.
        – Ладно, объясните нам, что нам нужно делать. Как все это работает? – спросил я.
        Было довольно странно пить перед ними.
        – Как много опыта было у вас с телохранителями? – спросила Мари.
        Это было практически самым первым предложением, которое она озвучила за все это время. Он была из молчаливых.
        Я взглянул на жену на мгновение, прежде чем ответить.
        – Было дело, но немного. В 1983-м году Мэрилин преследовали, и мы подключили отряд, чтобы ее возить и со временем вывезли из штата, но это все кончилось, когда мой брат остановился.
        – Вы убили его, верно?
        – Верно. С тех пор мы ведем куда более тихий образ жизни. Когда дети и Мэрилин выбираются куда-то, за ними следуют, но если я с ними, то я все решаю сам. Когда я в разъездах, обычно я беру водителя, но не более.
        – Мистер Дональдсон объяснил, почему теперь этого недостаточно?
        Мы с Мэрилин кивнули.
        – Мы хотим вести все это как можно тише с детьми так долго, насколько это возможно, – ответил я.
        Мэрилин добавила:
        – Мы не хотим, чтобы они разъезжали в бронированных машинах.
        Это вызвало улыбку у обоих.
        – С этим мы справимся. Самое большое изменение касается господина Конгрессмена, – сказал Джо, и повернулся ко мне. – Пара основых правил. Не покидайте своего места, пока кто-либо не осмотрится и не помашет вам, что можно идти. Мы можем делать это очень незаметно. Не выпрыгивайте из машины и не мчитесь никуда сломя голову. Мы откроем вам дверь, чтобы вы вышли, и затем откроем дверь в здание и сперва осмотримся.
        – Мы не будем кружить вокруг вас, но будем в тени, – сказал Мари. – Мы будем выглядеть соответственно ситуации, и будем просто сливаться с толпой. Если что-то будет происходить в Вашингтоне, где вы будете в безопасности, мы не будем даже входить.
        – А если я в здании Капитолия? – спросил я.
        – Как только вы войдете, мы просто останемся у машины или вернемся в офис, или что-нибудь подобное. Вам нужно будет позвонить нам, чтобы мы вас подобрали. На совещаниях мы не будем заглядывать вам через плечо.
        Джо добавил:
        – Когда бронируете номер, старайтесь взять номер с комнатой для прислуги, нечто в таком духе. Иначе же мы просто будем на посту в коридоре.
        – В общем и целом, вы можете нас игнорировать. Не спрашивайте нас, хотим ли мы есть, пить, и подобное. Мы об этом позаботимся. И не думайте, что вы грубы к нам. Просто занимайтесь своими делами, вот и все, – сказала Мари.
        – Угу. А вы при себе держите? Ну, оружие? Сейчас, например? – спросил я.
        Джо оттопырил край пиджака и показал маленький автоматический пистолет. Мари просто кивнула.
        – Как это работает за границей? Какие законы на Багамах? Я бы предпочел не вытаскивать из тюрьмы своих охранников. Этим вы должны заниматься, а не наоборот.
        На это все дружно издали смешок.
        – Нам нужно будет разобраться с парой вопросов. С нами все должно быть в порядке, но постарайтесь исключить наше участие в перестрелках, – с улыбкой ответил Джо.
        Я взглянул на жену.
        – Хороший совет, – сухо отметила она.
        Мы вчетвером продолжили общаться до самого конца полета, по большей части о прошлом опыте Джо и Мари, что было для нас с Мэрилин полностью недосягаемо.
        Со временем мы начали приближаться к Нассау и пошли на приземление. Странности начались, когда мы встали у терминала. Как и всегда, мы остановились на расстоянии от терминала и ожидали, когда выйдет Багамский таможенник. Обычно это много времени не занимает, поскольку Нассау – не самый забитый аэропорт, и они уже привыкли к приземлениям маленьких самолетов. Вместо этого пилот открыл дверь и крикнул:
        – Нас попросили ожидать таможенников. Это займет еще пару минут.
        Я сделал шаг вперед.
        – Что-нибудь не так? – спросил я.
        – Ничего такого, чего бы я не знал. Вы везете короны с бриллиантами? – ответил он.
        – Точно не мы!
        Мы пожали плечами и ждали. Пилот оставил один двигатель запущенным, чтобы обеспечить кондиционирование, поскольку иначе бы это была бы просто здоровая железная трубка под тропическим солнцем.
        Около десяти минут спустя он сказал:
        – Ладно, понеслась, – он остановил двигатель, вернулся и открыл дверь, в которую вошли пара служащих таможни.
        Это уже было необычно, поскольку нас всегда проверял только один сотрудник, и отпускал нас восвояси. Может, второй был стажером, но мне так не показалось. Во-первых, первый сотрудник только окинул глазами наши документы, и все. Он сказал:
        – Мистер и миссис Бакмэн, пройдемте со мной?
        – Что случилось? – спросил я.
        – Ничего не случилось. Нам только нужно, чтобы вы зашли к нам на минуту. Все быстро решится. Этот сотрудник останется с вашим багажом.
        Пилот выглядел встревоженным, думая, что мы перевозили что-то украденное. С другой стороны, кто будет воровать из США на Багамы? Обычно всегда наоборот! Я жестом укзаал Джо и Мари оставаться на местах. Они все равно не могли ничего сделать, если причастна полиция. Что нам нужно было делать? Поднять трап и рвануть по полосе? Это явно не сюжет Отдела Нравов.
        Недоуменно пожав плечами, мы с Мэрилин спустились по трапу и вошли внутрь вместе с таможенником. Нас провели в кабинет, где за столом сидел худощавый мужчина среднего роста в полицейской форме. Таможенник передал ему наши паспорта. Сидящий мужчина взглянул на них, затем на нас, после чего кивнул первому в сторону выхода. Таможенник кивнул и молча вышел.
        Полицейский повернулся обратно к нам и улыбнулся.
        – Добро пожаловать снова на Багамы, мистер Бакмэн, миссис Бакмэн. Прошу, можете их забрать. Спасибо.
        Я взял наши паспорта и убрал их в карман.
        – Есть какие-нибудь проблемы, офицер?
        Он положил руку на сердце, и театрально вздохнул:
        – О, вы разбиваете мне сердце! Вы меня не помните! А я так хорошо вас запомнил! Позвольте мне снова представиться. Я помощник комиссара Джавьер. Мы виделись с вами в 1982-м.
        Мэрилин все еще выглядела озадаченной, но я вспомнил. Я всмотрелся в лицо полицейского. Оно было старше, добавилась пара морщин, и начала пробиваться седина на висках, но я смог его узнать.
        – В последний раз, когда мы виделись, вы были помощником коменданта, если я правильно помню. Могу ли я предположить, что помощник комиссара на пару званий выше?
        Он широко улыбнулся.
        – О, да, на несколько званий. Вот почему я здесь. Похоже, что у вас тоже с тех пор есть определенное повышение!
        Я кивнул ему, небрежно пожав плечами. Потом я вспомнил про Мэрилин, и повернулся к ней. Она спросила:
        – Карлинг, что происходит?
        – Ээ… Мэрилин, позволь мне представить тебе помощника комиссара Джавьера. Когда ты в последний раз его видела, он был славным помощником коменданта на острове Эльютера, и он общался с нами в больнице, где меня зашивали после той драки в баре. Помнишь?
        Мэрилин на это выпучила глаза:
        – Но это было годы назад! Сейчас-то что не так?
        Джавьер сидел с широкой ухмылкой.
        – А, да ничего такого. Я просто посланник здесь. Вас приглашает на ужин премьер-министр в Дом Правительства в субботу вечером.
        Я на секунду уставился на него.
        – На ужин с премьер-министром? Кого? Нас? Почему?
        Джавьер расхохотался.
        – Да, вас! Кого же еще? Почему, так потому что теперь вы член вашего Конгресса! Мы стараемся быть на хорошей ноте с ними. Почему же еще-то?
        Я снова повернулся к Мэрилин, не пытаясь скрыть своего изумления.
        – Да будь я проклят! – я снова обернулся к Джавьеру. – Полагаю, особенно выбора у нас нет.
        Он умиротворяюще развел руками:
        – Конечно же, выбор у вас есть, но самым разумным решением было бы согласиться и встретиться с людьми, которые владеют островом, где стоит ваш дом, мм? Прошу, это будет очень приятно. Премьер-министр, ваш посол, и еще пара человек… ничего слишком сложного.
        Я закатил глаза и посмотрел на Мэрилин, которая только покосилась на меня и пожала плечами. Я пожал плечами в ответ, и потом сказал:
        – Ну, если вы так говорите… Лучше бы, чтобы ничего сложного действительно не было. Мы на отдыхе, и я оставил свой смокинг дома!
        – В нем нет необходимости. Хватит простого костюма, может, даже просто спортивной куртки. Привезли его с собой? Нет? Ну, у нас есть много хороших магазинов, которые вы можете посетить.
        – Здорово. Вам бы тоже стоило тогда быть там, дружище.
        – О, само собой. Я даже вызову вам машину в субботу вечером, хорошо?
        – Хорошо, – затем я подумал о чем-то. – Как вы узнали, что я конгрессмен? Я еще даже не дал присягу. И как вы получили эту работу?
        – Вторая часть вопроса – ответ на первую. Я отвечаю за специальные расследования для премьер-министра. Когда недавно проявился интерес к вам, это дело попало ко мне в руки, – ответил он.
        – Интерес ко мне? Какой интерес ко мне может проявить Багамское правительство? Раньше такого не было!
        – Так вы тогда и не были конгрессменом.
        – И все же…
        Он пожал плечами.
        – Вините в этом своих журналистов. Кто-то позвонил в наше посольство насчет событий в 1982-м. Никто там не знал точно, что тогда произошло, так что они позвонили в главный офис и спросили их. Ну, это все было восемь лет назад, так что вопрос был передан помощнику комиссара специальных расследований, чтобы разобраться. Кандидат в Конгресс был участником драки в баре? Как необычно! Так что я изучил дело, и выяснил, что некто с тем же именем регулярно наведывается к нам и даже имеет здесь дом. Миллиардер, не меньше! И почему бы не дать человеку, который работал с этим делом, сверить, не один ли это и тот же человек? Отличная мысль! И вот мы здесь.
        – И так просто получилось, что этим человеком стали вы. Такое себе совпадение. – сказал я.
        – Это и вправду совпадение. В любом случае, когда мы узнали, кто вы, посольству был дан указ следить за новостями и сообщить нам, если вы победите. Я также связался с компанией, обслуживающей ваш дом, и запросил у них информацию о вашем графике посещений, и они передали мне, что вы прибудете на этой неделе. Так что мы просто сложили два плюс два. Вы победили, вы приехали, и премьер-министр хотел бы с вами встретиться.
        – Ну, не хотелось бы портить праздник. Пожалуйста, передайте, что мы будем счастливы присутствовать. Просто позвоните и дайте нам знать время, когда выедет машина. Кстати, а что конкретно делает помощник комиссара специальных расследований? – спросил я.
        Он издал тихий смешок.
        – Все, что мне скажет премьер-министр.
        У меня внезапно появилась идея.
        – Помощник комиссара, у вас есть пара минут? Я только что обзавелся телохранителями, и нам нужно разобрать пару нюансов. Могут ли они поговорить с вами?
        – Конечно.
        Я оставил Мэрилин в офисе и вернулся в самолет. Я поднялся по трапу и сказал:
        – Все кошерно, господа. Я все объясню позже. Слушайте, если вы хотите разузнать насчет ношения оружия здесь, у меня есть человек, который может помочь. Оставьте все в самолете и следуйте за мной.
        Джо и Мари выглядели озадаченными, но подчинились. Джо выложил свой пистолет из кобуры и оставил его на сидении. Похоже, Мари носила свой в своей сумочке, поскольку она ее оставила. Я представил их Джавьеру, и вернулся назад, чтобы объяснить все пилотам и начать выгружать чемоданы. Они помогли донести мне все до нашего минивэна, который пригнала к аэропорту обслуживающая компания, чьими услугами мы пользовались. Я также позаботился, чтобы вещи телохранителей мы тоже перенесли.
        Когда мы потом вернулись в самолет, мы застали Джавьера с Джо и Мари на борту, он изучал их документы и разрешения из Мэриленда. Затем он кивнул им и вернул документы. Все, что я понял, так это то, что завтра им нужно будет поехать в город, чтобы встретиться с ним и он даст им какие-то официальные бумаги. С этим уже они разберутся сами. Когда мы вернемся, Генри уже придумает что-то на долгосрочную перспективу. Еще одна проблема решена.
        Мы поехали прямо в Хугомонт. Как уже упоминал помощник комиссара, мы уже годами пользовались услугами обслуживающей компании. Хоть мы и не хотели, чтобы вокруг возились сотрудники во время наших визитов, мы хотели, чтобы участку был предоставлен достаточный уход. Они занимались всей работой и обслуживанием на участке, убирались и стирали белье после того, как мы уезжали. Они также чистили холодильник и прибирались. Некоторые гости, которых мы приглашали, могли быть слегка неопрятными, пока нас нет. Там также был оставлен список того, что нужно проверять в кухонных столах, и запасов алкоголя, которые нужно пополнить. Таким образом нам не нужно было заезжать по дороге в магазине, чтобы закупиться продуктами. Но нам нужно было пересмотреть некоторые моменты в свете новой ситуации с охраной.
        Когда мы покинули аэропорт, Мэрилин поддразнила меня:
        – Вау! Приглашение к премьер-министру! Вы, конгрессмены, должно быть, важные шишки! Кажется, я правильно сделала, бросив своего магната ради кого-то важного, как ты!
        Я фыркнул и рассмеялся.
        – А теперь уже я буду говорить тебе вести себя подобающе, не то я скажу твоему мужу, что ты от него гуляешь! – она только рассмеялась.
        Оказавшись у дома, мы разгрузили машину и внесли чемоданы внутрь. Наши вещи были отправлены в нашу комнату, и мы выделили для Джо и Мари пару запасных спален. Они сказали, что это только на время. Нам стоило бы уделить пристальное внимание на необходимость постройки небольшого помещения для охраны где-нибудь за участком, чтобы не бросалось в глаза. Мне нужно было это обдумать. Место на участке у нас было, но я никогда раньше о таком не задумывался. А потом они исчезли, чтобы обойти вокруг территории и проверить участок.
        Я воспользовался возможностью проводить Мэрилин в спальню. До этого я не смог проверить наличие нижнего белья под сарафаном жены. А раз уж мы не могли дурачиться снаружи дома, то нам всего лишь нужно дурачиться внутри!
        Я дождался, пока Мэрилин выйдет из главной ванной и остановил ее. Одной рукой я начал мять ее грудь через сарафан, пока другой рукой я расстегивал сарафан. Она улыбнулась, но сказала:
        – Что они подумают?
        – Помни, они сказали не обращать на них внимания, – я просунул руку под сарафан и начал поигрывать с ее грудью напрямую, вызывая у нее приятную дрожь.
        – О, Боже, они же подумают, что мы… ооо… – ее глаза забегали, когда она кончила от моих стараний с ее сосками.
        – И что? Так и есть!
        Я потянул ее к кровати и уселся, где уже и закончил с ее пуговицами. Мэрилин стряхнула сарафан с себя и заползла ко мне на кровать. Она поквиталась со мной, раздев меня в ответ. Мы улеглись набок лицом друг к другу, и, пока я присасывался к ее сосками и массировал пальцами ей клитор, она начала дрочить мой член. Спустя пять минут она уже стонала и требовала:
        – Трахни! Трахни меня!
        Я уложил ее на спину, и Мэрилин попыталась затащить меня на себя, но я не стал. Я закинул свою ногу поверх ее, удерживая ее в положении лежа на спине с раздвинутыми ногами, перехватил ее руку, и расположил между ее ногами. Я держал ее руку там, вынуждая ее удовлетворять себя, пока она стонала и требовала, чтобы я ее трахнул.
        Позже я смягчился, и, улыбнувшись про себя, расположился между ее ног. Это было, как будто я погружал свой член в горячее и жидкое болото влагалищного сока. Мэрилин вздохнула, крепко обхватила меня руками и ногами, и я начал двигаться членом внутрь ее и наружу. Она мямлила мне снова и снова:
        – Да, да, трахни меня, трахни…
        Мой член издавал хлюпающие звуки, когда я долбил ее. Я больше не мог. Я последний раз вогнал член внутрь и остановился, оседая на ней, и выпуская бурный поток семени.
        Я лежал так минуту или около того, переводя дух, и затем скатился в сторону. Мэрилин перекатилась ко мне, и я мог ощущать, как она течет, когда она прижалась ко мне.
        – Мммм… – замурлыкала она. – Давай сделаем это еще раз.
        Фыркнув, я рассмеялся.
        – Меня устраивает, но тебе нужно будет меня замотивировать. Я немножко подутомился.
        – Что ты задумал?
        В ответ я просто вытянул руку и легонько нажал ей на макушку. Мэрилин захихикала и сказала:
        – Я так и думала, что это будет нечто подобное! – и она начала целовать меня в грудь, продвигаясь все ниже и ниже до тех пор, пока не слизала смесь семени и соков ее же киски с моего члена.
        Она двигалась медленно, и у меня было полно времени, чтобы насладиться тем, как она меня вылизывала и начала сосать головку моего члена. Я думал позволить ей довести меня таким способом, но она решила сберечь коня, оседлав наездника. Когда она убедилась, что я достаточно тверд, она поднялась на колени и уселась на мою талию, затем начала насаживаться, и таким образом мой член скрылся в ней. Она наклонилась вперед и начала потираться грудями о мое лицо:
        – Пососи мои соски, прошу!
        Я протянул руку, ухватил ее грудь и притянул к губам. Я постоянно переключался между ними, и моя жена начала постанывать. Ее бедра двигались в бешеном темпе, она двигалась на моем члене вверх и вниз, пока я ласкал ее соски пальцами и языком. Прежде, чем я снова смог кончить, она приподнялась, запустила пальцы между нами и начала яростно массировать свой клитор, снова испытав оргазм. Затем она опустилась на меня.
        – А что насчет меня? Я еще не закончил! – z переложил ее с себя, и развернул лицом вниз.
        Настал мой черед, я оседлал ее сзади и вставил свой еще твердый член между ее ног прямо в щель.
        – О, Боже! Боже! – начала стонать она. – Трахни меня в киску!
        Я отдолбил ее сзади, и она еще дважды кончила, прежде чем я спустил в ее липкую щель второй раз. Тогда уже я скатился с нее и, потея и тяжело дыша, опустился на кровать.
        – Думаю, это мне нравится куда больше, чем идти на ужин к премьер-министру, – прокомментировал я.
        Мэрилин снова прижалась ко мне. Я лениво потер ее голую спину, но не собирался идти на третий заход. Мне уже было не восемнадцать, и мне нужно было время, чтобы восстановиться.
        – У меня такое ощущение, что скоро все это станет обычным явлением. Ты же теперь мистер Важный! – Мэрилин подложила под голову на моей груди руки так, чтобы она могла смотреть на меня. – Думаю, тебе теперь нужно планировать все заранее для всего такого.
        – Может быть. Я имею ввиду, хоть я все еще и тот же самый говнюк.
        Она улыбнулась мне.
        – Я знаю, что ты говнюк, и ты это знаешь, но об этом знают далеко не все. Серьезно, теперь нам нужно обязательно брать с собой пару костюмов и платьев, когда уезжаем. Осталось дождаться, когда где-нибудь тебя поймает какой-нибудь лоббист или что-нибудь такое.
        – Если во время моего отпуска меня подстережет какой-нибудь лоббист, я запихну ему в одно очень нежное место зонт и раскрою его!
        – Мило. Нет, серьезно! Ты будешь вежлив. И не будешь говнюком. И примешь его деньги.
        – Ты очень мудра. Падаю ниц к твоим ногам, о, мудрейшая! – сказал я. И услышал небольшое урчание между нами. – Думаю, это от тебя, – добавил ей я.
        Мэрилин покраснела, но все же попыталась это отразить.
        – Думаю, это все-таки ты!
        – Мэрилин, мне лучше знать. Ты же Лефлер, в конце концов.
        – Что ты хочешь этим сказать?!
        Я засмеялся.
        – Я слишком долго был рядом с твоими братьями! Их любимый спорт – соревнования по метеоризму!
        Она начала смеяться.
        – Они не такие плохие!
        – Не забудь про конкурс отрыжки на Рождество!
        – Ты ужасен! – и в этот момент заурчал уже мой желудок. – Вот видишь! Это был ты, а не я!
        Я улыбнулся и осторожно отстранил ее от себя.
        – Давай приведем себя в порядок, оденемся и выйдем. Можем устроить себе или поздний обед, или ранний ужин.
        Желудок Мэрилин заурчал снова, и она захихикала и согласилась. Мы оба быстро приняли душ, и просто оделись, затем мы вышли из дома. Мы застали Джо и Мари на заднем дворе, потягивающими сок. Настало время поесть! Мы поехали в деревню Аделаиды и остановились в баре на Юго-западном заливе, чтобы перекусить и пропустить пару ромовых пуншей. Мы съели несколько оладьев с моллюсками, и жареного окуня. Я в какой-то момент спросил Мэрилин, не хочет ли она пройтись по магазинам, но она ответила отрицательно, было уже поздно. Так что мы просто сидели под вечерним солнцем, глядя на залив и потягивая пунши, а потом устроили ранний ужин, и выпили еще. Нет, нас не пришлось заносить в машину под конец дня, но было близко к тому.
        Утро пятницы в раю включало в себя дождь и таблетки от головной боли, но с нами все было не так плохо. Мы с Мэрилин обвиняли друг друга в легком поведении, и сподвигая другого выпить и напиться. К обеду, впрочем, мы уже ощущали себя достаточно хорошо, чтобы выйти из дома. Нам нужно было пройтись по магазинам для субботнего вечера.
        – Думаю, лучше всего поискать в магазинах на Райском острове, – сказал я Мэрилин.
        – Разве я не могу просто надеть сарафан? Тот полицейский сказал, что встреча не слишком формальная, – ответила она.
        Я улыбнулся ей, может, даже слегка снисходительно. Мэрилин в целом неформальная девушка. Хоть у нее и было несколько вечерних нарядов, наряжаться не было ее сильной стороной еще с тех пор, как она была маленькой. Но я вспомнил, что это было так и у Сьюзи. Я задумался, а все так же ли она наряжалась для своего мужа-полицейского и семьи. Я прогнал эту мысль.
        – Комиссар Джавьер просто был вежлив, но давай будем честны, это может быть не черный галстук, но нам нужно что-то посолиднее, нежели просто чистые рубашки и новая джинсовая юбка.
        – Может, мне все-таки стоило проголосовать за Стюарта, – протянула Мэрилин.
        Я остановился и заухмылялся.
        – Можно это считать за признание того, что ты голосовала за меня?
        Мэрилин залилась краской, когда я ее подловил. Она все это время мне говорила, что обнулила мой голос.
        – Нет! Я вписала имя сама! За Микки Мауса!
        Я только рассмеялся, и вышел сквозь дверь первым. С нами также пошли и Джо с Мари, что, конечно, ощущалось очень странно. Когда мы добрались до Райского острова, мы нашли место для парковки, и затем отправились немного попялиться на витрины. Так получилось, что мы сначала зашли в магазин мужской одежды, но это было просто совпадением. Выбрать костюм для меня проблему не составило. Я всегда сразу же брал 42-й размер, и нужно было всего лишь немного доплатить, чтобы к следующему дню мне подшили брюки. Я взял симпатичный льняной костюм, который был достаточно легким, чтобы носить на острове, и достаточно формальным, чтобы пойти в нем на ужин. Если Джавьер не ошибся насчет смокинга, то все в порядке.
        Я также купил нижнее белье, носки, пару галстуков и новую пару ботинок, и я молился, чтобы они не натерли мне ноги. У меня уже была парочка рубашек, которые можно надеть с костюмом. Вот он, неформальный отпуск!
        После обеда, когда я подкрепился парой кружек пива, мы пошли за покупками для Мэрилин. У Мэрилин все прошло намного, намного дольше! Обычно я терпеть не могу ходить с ней по магазинам, в этот же раз я это возненавидел! Ей нужно примерить все, узнать мое мнение на этот счет, при этом ей не понравится всё, что я скажу, и потом она еще и будет ворчать на меня прежде, чем примерить что-то еще. И все это повторяется по всем магазинам на улице! Я мужик, особь с хромосомами X и Y. Главное, что нас интересует в женской одежде – это как сложно будет ее снять!
        В один момент она вышла из примерочной, на ней было что-то надето, покрутилась и на полном серьезе спросила меня:
        – Меня полнит?
        Я закатил глаза. Я уже жил почти век, и я прекрасно знал, что правильный ответ всегда «НЕТ», но я уже терял терпение и был голоден. Я на пальцах указал ей, чтобы она еще раз развернулась.
        – Знаешь, ты в этом просто огромна! Я имею ввиду, что твоя задница просто необъятна! Думаю, что скоро флот откажется от своего авианосца и будет сажать свои самолеты прямо вот здесь…
        – КАРЛИНГ!
        – Тебе идет, дорогая!
        – Ты бесполезен!
        Я поднялся и обнял ее.
        – Ты абсолютно обворожительна. Ты можешь носить все, что угодно. Теперь просто выбери что-нибудь, чтобы мы могли уже пойти выпить чего-нибудь!
        – ВОН!
        – Я приметил бар через дорогу. Увидимся! – я покинул пределы досягаемости, за мной ушел Джо, оставив ее и сотрудницу магазина побурчать о бестолковости мужиков.
        В конце концов, как я уже догадывался, она купила два платья вкупе со всем необходимым бельем и колготками, хотя обувь брать она не стала. У нее была изящная пара сандалей на высоком каблуке, которые бы смотрелись. В бар примчался клерк, чтобы найти меня, ну или по, крайней мере, мою кредитную карточку, так что я расплатился в баре и отправился расплачиваться за разгул Мэрилин и понести все купленное. Моего мнения насчет купленного никто не спрашивал, и мне этого даже не показали!
        Это заняло весь день, и после того, как мы загрузили все в машину, мы остались и поужинали в гостинице «Райский Пляж», и затем отправились в казино. Я убедил Мэрилин оставить меня одного у стола с игрой в Блэкджек на повышенных ставках, и выиграл достаточно, чтобы покрыть все покупки и еще немного на случай необходимости. Знаю, знаю, зачем миллиардеру играть в карты? Я не так часто играл, чтобы попасть в черный список к кому-либо. Я обналичил все фишки, взял чек на двадцать с чем-то тысяч долларов, и застал жену около автоматов с выигрышем по доллару. Вот она, разница! Мы выпили еще по напитку, и затем отправились домой.
        Только в субботу у нас действительно был шанс поработать над нашим загаром. Распогодилось, и ни у кого не было никакого желания покидать Хугомонт. Мы долго проспали, позагорали, поплавали в бассейне, побродили по пляжу, и после полудня очень бурно поспали. Мы говорили друг другу, что это для того, чтобы мы успели отойти ко времени ужина. Это было правдиво. И после того, как мы затрахали друг друга, мы действительно уснули.
        Когда мы гуляли по пляжу, на наш автоответчик поступил звонок. Машина была бы подана в половину восьмого. В восемь подадут напитки, а сам ужин будет в девять. Это было позже, чем привыкла Мэрилин, хотя мне такой график подходил больше. В шесть, прежде, чем мы начали собираться, я сделал пару хот-догов для каждого, чтобы заморить червячка. Может, мы и ужинали бы с Багамской элитой, но дома мы невероятно обыкновенные люди.
        Точно в половину восьмого перед домом остановился черный Линкольн. Я все еще боролся со своим галстуком, а Мэрилин все никак не могла решить, в каком из двух платьев она поедет. Она купила одно красное, которое мне очень понравилось, и синее. Наконец я решил за нее, предложив, чтобы она надела сегодня красное, а синее бы подошло на следующих выходных в Вашингтоне. Раздался стук в дверь, и Джо открыл её. На пороге стоял огромный черный мужчина в темном костюме. Я посмотрел в окно и увидел стоящий там Линкольн. Я вышел в прихожую.
        – Привет, ты здесь, чтобы отвезти нас в Нассау?
        – Да, сэр, в Дом Правительства, – ответил он.
        – Тогда проходите внутрь. Миссис Бакмэн будет через пару минут. Мы красиво припоздаем, если только на вашей машине не стоят мигалки с сиреной, – я отошел в сторону и жестом пригласил его в дом. Затем я подошел к зеркалу и закончил завязывать галстук. Я снова развернулся к водителю и спросил: – Ты уже возил людей на такие мероприятия. Все будет в порядке?
        Он взглянул на меня и кивнул.
        – Все будет хорошо. Сэр Линден не такой формальный.
        – Сэр Линден?
        – Сэр Линден Пиндлинг, премьер-министр.
        – Ага. Его посвятили в рыцари? – рыцарь кивнул, а я добавил: – Не думаю, что когда-либо видел рыцаря. Зная свою удачу, я пролью на него свой стакан и окажусь в темнице.
        Водитель улыбнулся.
        – Тогда вам лучше не проливать ваш стакан.
        – Я просто свалю на жену. Думаю, на Багамах так тоже бывает.
        – Я думаю, что так бывает независимо от наличия мужа или жены, сэр.
        Я засмеялся и кивнул.
        – Я ее потороплю!
        Учитывая, что мы были бы под присмотром полиции, так сказать, Джо и Мари смогли остаться в Хугомонте. Я умудрился вытащить Мэрилин спустя пятнадцать минут, и мы почти вовремя добрались до Дома Правительства. Никто не счел это за проблему. Было непохоже, чтобы мы были одеты неуместно. Все мужчины были в костюмах, хотя они были в большинстве своем темнее, а женщины были в платьях по колено или по щиколотку. Платье Мэрилин было до колен, и у него был достаточный V-образный вырез, чтобы кого-нибудь заинтересовать. Наш водитель открыл нам дверь из машины и указал нам на дорожку.
        Нас заметил и представил всем помощник комиссара Джавьер. Казалось, что он явно поднялся по карьерной лестнице после задержания банды на Эльютере. Ну, это было заслуженно. Он взялся за то, что могло быть очень паршивой общественной катастрофой, и весьма неплохо с этим справился. Там было около пары дюжин человек, но единственные двое, на кого я действительно обращал внимание – были премьер-министр и американский посол на Багамах, политический наместник Джорджа Буша, чьей единственной квалификацей, казалось, было только то, что он уступил свое место в Сенате Демократам, но щедро отвалил денег Республиканцам.
        Ужин был интересным. И премьер-министр, и посол казались заинтересованными в миллиардере, который ухитрился купить роскошную виллу на берегу океана, и никто даже не знал, что он там был. А некоторые из слухов были до забавного злобны. Похоже было, что сэр Линден был известен среди своих сограждан как «Отец Нации», глава страны со времен получения ими независимости от Британии еще в 70-х. И все же было какое-то количество заявлений о взятках от наркокартелей из Южной Америки за разрешение провозить посылки через страну, и последняя финансовая проверка показала, что он со своей женой тратит намного больше, чем получает! Но, казалось, что всем на Багамах было плевать, и он оставался популярным. Я задумался, чтобы сказал Джавьер на этот счет.
        Посол, Чик Хект, как-то поймал меня отдельно и дал несколько советов о жизни в Вашингтоне. Оказалось, он был одним из тех редчайших политиков, который вернулся домой после окончания своего срока. У него был бизнес в Вегасе, в котором он хотел остаться, в отличии от Энди Стюарта, который наверняка выставил свою квартиру в Кокисвилле на продажу на следующий день после выборов.
        В остальном же мы просто бродили по комнате и общались с разными людьми в составе багамского правительства и с кем-то из американского посольства. Я проговорил всем свою стандартную речь о том, как нам здесь нравится, и какой я обычный гражданин. Несколько багамцев хотели разузнать о моих вложениях в местную экономику, возможно, хотели занять денег. Я отвечал тем, что мы не банк, а берем только частными позициями в компаниях, и что мы не знаем местных законов на этот счет. Все обещали снова со мной связаться, а я же про себя пообещал свалить это все на Джейка-младшего.
        За ужином я пару раз невзначай высказался премьер-министру и послу Хекту, что, хоть я и не очень знаю, как простой конгрессмен может помочь им в их работе, но все же пусть они не стесняются звонить мне после присяги. Я бы сделал все, что в моих силах. Черт, вежливость не повредит, да и кто знает, может, я действительно смогу помочь. Нет никаких причин отказывать.
        Я также сделал одно предложение и Джавьеру. Я знал, что у ФБР есть различные курсы подготовки, доступные зарубежным органам полиции, и это частенько считалось полезным и престижным делом. Может быть, конгрессмен Бакмэн сможет помочь это устроить для него или для кого-нибудь из его офицеров? Это его очень заинтересовало.
        Один очень любопытный момент произошел, когда посол Хект смог заговорить со мной и увести меня в сад. Он был хитрым, но я сразу его раскусил.
        – Господин Конгрессмен, я хотел бы поговорить с вами отдельно без посторонних ушей.
        – Я заметил, что мы удалились ото всех, господин посол. Что вы задумали?
        – Зовите меня Чик…
        – Карл. – ответил я.
        – …Карл… В любом случае, я просто подумал, что стоит дать вам знать, что есть высокий риск того, что ваш дом теперь находится под наблюдением Багамского правительства. Я не могу быть уверен, насколько назойливыми они будут, но я уверен, что за вами будут наблюдать, и отслеживать все ваши перемещения. Я просто подумал, ну, вы понимаете, на всякий случай.
        Я ощутил, как в моем желудке начал расти ком.
        – Зачем им это? Не то, что бы я был врагом, или же врагом были бы США. Вы уверены в этом?
        Он пожал плечами.
        – Нет, но это очень вероятно. Вы американский конгрессмен. Как вы можете быть уверены, что это делают багамцы? Может, это даже вообще другая страна проделывает. Кто знает? Вы, скорее всего, немногое можете с этим сделать, но предупрежден – значит, вооружен.
        Я с секунду обдумал сказанное. Ранее Джавьер говорил, что он связался с обслуживающей наш дом компанией, и они сообщили ему о наших планах. Я был точно уверен, что в будущем после того, как мы дадим им знать, что прибудем, первым делом они сообщат об этом ему. Я медленно кивнул.
        – У меня есть странное ощущение, что если это все будут делать багамцы, то ответственным за это будет мой товарищ помощник комиссара Джавьер. Кстати, чем он занимается?
        Чик пожал плечами.
        – Из того, что я видел, он вполне порядочный коп, но он также и политический коп. Не думаю, что он станет комиссаром, но он точно станет кем-то, кто будет шептать фактическому комиссару на ушко.
        – Ну, тогда мне просто нужно держать свои грешки подальше отсюда. Ни к чему искать тут неприятностей, – улыбаясь, сказал я.
        Чик снова кивнул, и мы направились обратно.
        – Предупрежден – значит, вооружен, – повторил он.
        Мы смогли покинуть Дом Правительства без провоцирования войны на Карибах и без международного скандала. В воскресенье мы просто валяли дурака и в понедельник полетели домой. В самолете по дороге домой, пока Мэрилин дремала, я тихо переговорил с Джо и Мари в задней части самолета. Мы всегда могли проверить дом на жучки в другой раз.
        Настало время становиться конгрессменом. Боже, спаси Америку!

        Глава 106. Политический инструктаж

        Все стало беспокойнее, когда мы вернулись обратно. Мы отправили бабушку с дедушкой обратно в Ютику, и на неделю стали мамочкой и папочкой. Во вторник мне уже нужно было официально сообщить обо всем в офисе. Я собрал весь основной совет в кабинете, прошелся по всем планам, которые мы уже проработали, и затем созвал всех в большой комнате для конференций. Было тесновато, но мы справились. Затем я встал и заявил следующее:
        Начиная с января, у меня будет совершенно новая работа. Я собираюсь покинуть компанию. Не делайте вид, как будто никто не знал!
        Это не конец Бакмэн Групп. У нас здесь отлично идут дела, и мы собираемся продолжать в том же духе.
        С 31 декабря я снимаю с себя полномочия президента и генерального директора компании. Я оставляю за собой все свои доли, и продолжаю усердно работать! В то же время я начинаю готовиться к уходу.
        Джон становится почетным председателем с 31 декабря. Джейк-старший остается на позиции казначея. Они все еще за старших.
        С 31 декабря Джейк-младший становится председателем, а Мисси становится президентом компании. Они в любом случае отлично справлялись с управлением компании, так что пора признать это официально.
        Я никуда не исчезаю! Ожидайте периодически видеть мою улыбающуюся физиономию. К тому же рано или поздно избиратели догадаются, что я невежда, и прогонят меня!
        Эта компания – лучшее, что я создал в жизни, не считая своих детей, и я горжусь всей работой, которую все проделали. Спасибо!
        После собрания я отправил всех обратно по местам, но попросил одну из секретарей остаться. Это была Шерил Дедрик, самый близкий для меня секретарь-ассистент. Она также была одной из самых ранних сторонников, и она была очень полезной королевой во время кампании. Она идеально подошла бы для моей задумки. Я сопроводил ее до кофейного столика, и сказал:
        – Шерил, присядь. Я хотел бы с тобой кое о чем поговорить.
        – Конечно, мистер Бакмэн, ээ, Конгрессмен Бакмэн, – улыбаясь, сказала она.
        Она села в кресло и я сел в кресле напротив нее.
        – Шерил, позволь спросить, тебе нравится работать с Бакмэн Групп? Со мной?
        – Да, сэр, – она выглядела озадаченной. – Мистер Бакмэн, есть какие-то проблемы? Я что-то сделала не так?
        Я вылупился на нее, но потом спохватился, что совсем не так начал! Я помахал руками и быстро ответил:
        – Нет, нет, все совсем не так! Нет, ты отлично справляешься. У меня есть предложение о работе для тебя.
        – А! На секунду я уже подумала, что вы меня прогоняете. Здесь намечается кто-то новенький? Я имею ввиду, раз уж вас здесь не будет, то с кем я буду работать?
        Я улыбнулся.
        – Да, в этом и беда, не так ли? Вот моя идея. Мистера Бакмэна здесь не будет, но конгрессмену Бакмэну нужен будет кто-то, кто будет заведовать офисом в Вестминстере. Шерил, было ли бы тебе интересно работать в моем местном офисе?
        Настал ее черед выпучивать глаза.
        – Вау! Такого я не ожидала!
        – Я не очень хорошо смог спросить об этом в начале разговора. Прошу прощения за это. Нет, мне нужен кто-то, кого я знаю и доверяю здесь. Я собираюсь частенько сюда наведываться, поскольку тут довольно близко, но я буду использовать штаб кампании как местный офис. Ты была частью команды, которая протолкнула меня вверх, так как насчет того, чтобы работать моим представителем здесь? Ты же живешь в Вестминстере, так? Так даже было бы быстрее добираться, разве нет?
        – Да, сэр. Вестминстер на самом деле будет поближе, – согласилась она.
        – Хорошо. Тогда договорились. Я не знаю, как будет с оплатой, но ты будешь своего рода государственной служащей. Если это все не сработает, мы оставим место здесь, вместе с начислениями за выслугу, пенсионные отчисления и подобное. Сотрудники здесь напишут бумагу, указывающую, что ты всегда можешь вернуться сюда, если наша идея не сработает, ну, знаешь, если проголосовавшие догадаются, что я понятия не имею, чем занимаюсь, – это вызвало у нее смешок. – Нужно будет сделать пару телефонных звонков, чтобы со всем разобраться. А теперь, не хочешь обсудить это со своим мужем?
        Она покачала головой.
        – Нет, не думаю, что у него возникли бы вопросы. Для этого дела я вся ваша! Это же здорово! Когда приступать?
        – Еще не знаю, но давай сообщим остальным, – я подал руку и мы обменялись рукопожатием.
        Затем я проводил ее по коридору, и мы сообщили обо всем новым председателю и президенту компании. Они оба одобрили идею. Потом я отправил ее за блокнотом и ручкой, и мы начали набрасывать план действий.
        – Поговорить с Брю МакРайли.
        – Поговорить с Андреа Грин об аренде офиса компании.
        – Поговорить с Андреа о покупке дома в Вашингтоне.
        – Организовать жилье в Вашингтоне на время недели инструктажа. Поговорить с Тейлор Хэннити насчет номера в гостинице на неделю, а, может, и больше.
        – Получить информацию насчет недели инструктажа.
        И наконец:
        – Поговорить с Брю МакРайли!
        Мне вправду нужно было поговорить с Брюстером. Нужно было, чтобы он дал мне несколько последних инструкций, как работает Конгресс, пока я не попал туда. Конечно, впереди еще был инструктаж, но я даже не знал того, что мне нужно было знать, когда забрался так далеко! За кулисами Конгресса были тысячи людей, о которых не говорят в новостях, но если ошибиться, то можно поплатиться.
        Когда я еще был в армии, там уже был большой опыт с новичками, которые заступают в командование, и они разработали школы и вводные курсы, чтобы новый офицер, не важно, насколько он был плох, не казался полным идиотом, когда что-то делал. В случае с Бакмэн Групп все было наоборот, у нас было преимущество полного незнания того, что мы делаем. Мы разобрали все в процессе работы. У меня было ощущение, что Конгресс больше казался резервуаром с акулами, и мне нужно было хотя бы уже уметь выгребать, прежде чем попасть туда.
        Я задумался, не спросить ли Брюстера, не заинтересует ли его позиция руководителя отдела кадров, но прогнал эту мысль подальше почти сразу же, как она и посетила мою голову. МакРайли не был заинтересован в политике как в способе чего-либо достичь. Он расценивал это как игру, и ему нравилось в нее играть. Он был наемником, и просто двигался от кампании к кампании, играя во все это, выигрывая, и проигрывая. Для него победа просто означала возможность продвинуться к более крупной кампании. Нет, хоть я и получил гору информации от него, он не стал бы частью моей команды, по крайней мере, пока я снова не начал бы избираться.
        Я загнал МакРайли в угол и затащил его в свой кабинет после обеда в среду.
        – Итак, Брю, расскажи мне, что такое быть Конгрессменом! – попросил я.
        Брю громко расхохотался в ответ.
        – О, Карл, ты как ребенок в лесу! Всем плевать, каково быть Конгрессменом! Всем важно только переизбраться!
        Я закатил глаза, но улыбнулся. Это весьма походило на то, что он мне говорил на протяжении всей кампании.
        – Развесели меня, Брюстер. Представь, что мне не плевать на то, каково им быть. Я знаю, это сложно, но попробуй это представить.
        – Легче найти свинину в Тель-Авиве, чем найти реально работающего Конгрессмена в Вашингтоне. Но ладно, я попробую, – он встал и направился к моему шкафчику с выпивкой. – Для этого нам нужно будет пропустить стаканчик, или даже два.
        Я кивнул и улыбнулся, и он принес пару стаканов и бутылок с джином и тоник. Я позвонил Шерил и попросил сделать нам немного льда. После того, как она внесла требуемое, мы налили себе.
        Брюстер сел и отпил немного, и затем блаженно вздохнул.
        – Итак, о чем мы там? А, обсуждали фантастику. Ну, во-первых, ты должен понимать, что всю фактическую работу выполняет твоя команда. Забудь обо всех громких речах и высказываниях от выбранных представителях этой нашей великой демократии. Они на самом деле понятия не имеют о том, что происходит. Всем заправляют их люди.
        – Кстати, сколько их у меня? – спросил я.
        – Сейчас? Нисколько!
        – Никто из прошлого состава не остается?
        – Нет. Да и они все Демократы. Нет, тебе нужно самому набрать рабочих. У тебя может быть не больше двенадцати или четырнадцати, точно не уверен, и они делают всю работу.
        – Четырнадцать? У каждого по столько? Я имею ввиду, если всего пятьсот тридцать пять конгрессменов и сенаторов… – я начал высчитывать в голове, и затем сверился с калькулятором. – Это же почти семь с половиной тысяч сотрудников!
        – Ошибочка. Столько у конгрессменов. У сенаторов их около тридцати человек! Итого это почти десять тысяч человек. И интерны, про них тоже не забывай.
        – Господи!
        – Дальше хуже, – добавил он. – Это только сотрудники для конкретных конгрессменов и сенаторов. У самого Конгресса тоже есть рабочие. В каждом Конгрессиональном комитете, ну, вроде «Цели и Средства», или «Вооруженные Силы», тоже есть свои рабочие. Этих комитетов там десятки. Затем еще и руководство, вроде спикера или организаторов, у них тоже есть свои сотрудники. Это только те, кто работает в законодательстве. Я не говорю даже о полиции или обслуживающем персонале. Я бы не удивился, если бы общее количество сотрудников Конгресса составило бы от пятнадцати до двадцати тысяч. Не думаю, что на самом деле кто-нибудь знает точно!
        – Вот черт! Это же целый город!
        – В яблочко! Теперь ты знаешь, почему построили здание Сената в 70-х. Столько народу просто не запихнуть в Капитолии. Кабинета в самом Капитолии у тебя не будет. Он есть только у главных, которые сидят в верхушке. Ты же будешь либо в Кэнноне, Лонгворте, или в Рэйберне, на проспекте Независимости. Это ты уже узнаешь на инструктаже, там ты и получишь свой офис.
        – Угу, – пробормотал под нос я. – Итак, что вообще делают все эти люди?
        – Ну, как я уже и сказал раньше, переизбираются. Если ты реально сможешь чего-то добиться в процессе, то получишь больше власти, – я сухо посмотрел на него, он же только пожал плечами и продолжил: – Ну ладно, раз уж ты решил заняться чем-то изматывающим, таким, как реально делать свою работу, вот тебе еще пища для размышлений.
        Мы выпили еще немного джина с тоником, и он продолжил:
        – Первое, что тебе нужно помнить, так это то, что никто не сможет самостоятельно разобрать всю ту чепуху, которая проходить через офис. Это написано юристами, для юристов, и разобраться в одном счете заняло бы больше суток. Никто не ожидает, что ты все это прочтешь и разберешь. Этим занимается часть твоих работников. Они это все сортируют, разбирают, нужно ли это тебе, и говорят тебе, что об этом думают. Еще больше такого происходит в комитетах.
        Я приподнял бровь:
        – Итак, если бы я был циничным и беспринципным, и хотел бы повозиться со счетом, зачем лезть к самому Конгрессмену, просто нужно найти его рабочих.
        – Я знал, что ты со временем ухватишь суть, – с улыбкой ответил он.
        – Что еще они делают?
        Мы провели остаток дня, обсуждая рабочую команду. В составе был начальник по кадрам, который следил за всем. Может, был еще и помощник начальника по кадрам, но это больше подходило сенаторам. Еще пресс-секретарь, который говорит всему миру, какую чудесную работу я выполняю. Возможно, еще и юридический директор и несколько сотрудников, чтобы работать со счетами. Исполнительный помощник, чтобы говорил мне, что я делал. Под рукой всегда бы были социальные работники, которые бы направляли жалобы из офиса, и от избирателей, чтобы помочь им получить их чек Социального Страхования или с чем-нибудь еще. Плюс помощники и интерны с подлизами для полноты картины. Самым важным человеком снова оказался самый низкий по уровню (разве так не происходит всегда?) – человек, который ведет учет всех обращений по телефону и писем, и заботится от том, чтобы на все это был отправлен ответ. Хуже проигнорировать человека, чем сказать ему «нет».
        Из участвующих сам конгрессмен практически ничего не делал!
        – И где мне найти всех этих людей? Позвонить в Staff R Us? – спросил я.
        – Вроде того. Сильно не переживай. Там уже есть огромная субкультура из работников и тех, кто желает ими стать по всему Вашингтону. Ты встретишься с некоторыми на инструктаже на следующей неделе. Найди одного, и они начнут вылезать из гущи.
        Мне стало любопытно.
        – А что работники Стюарта будут делать?
        Он пожал плечами.
        – То же самое. Искать работу у других Демократов или работать на лоббистов. Это один из вариантов, как лоббисты покупают Конгрессмена. Они не преследуют его напрямую, но обращаются к его работникам, и обещают им места в будущем.
        – Боже правый! Что-нибудь в результате вообще достигается?
        – Только когда обламывается все остальное, – ответил он. – Слушай, это очень важно, не раздражай никого из других работников. У некоторых уже давно служащих работников более могущественных членов Конгресса будет в разы побольше рычагов давления, чем у тебя. Помни об этом. Если у тебя будет шанс быть обходительным с ними, не упускай его.
        – Не очень понимаю тебя. Быть обходительным, это как? – переспросил я.
        – В штате есть целая субкультура поставщиков провизии, декораторов, риэлторов, ресторанов, турагентств, которыми управляли или управляют, или в которых работают люди, связанные с конгрессменами или сенаторами, или их работниками. Обращай на это внимание. Хоть это и работает одинаково, но лучше нанять себе декоратора-«республиканца», чем «демократа». Сечешь?
        – Господи! Вот же ебаная змеиная нора!
        Остаток недели мы провели в приготовлениях к переезду. Я старался не подписывать ничего важного до инструктажа, просто на случай, чтобы не сделать чего-нибудь, что противоречит федеральному закону. По своему опыту знаю, что с чувством юмора у следователей из министерства юстиции туго. Например, разрешено ли мне было долгосрочно арендовать штаб кампании? Мог ли я использовать это же место для обустройства своего местного офиса и организовать здесь штаб кампании в будущем? Можно ли было разделить мой офис от штаба кампании одной дверью, или же они должны были быть полностью отделены друг от друга? Андреа придумала все эти вопросы.
        Кто вообще придумывает всю эту чепуху? Разве людям в Федеральной Избирательно Комиссии больше нечем заняться, кроме как придумывать все эти правила? Видимо, нет. Оказалось, что я не могу использовать территорию своего штаба в качестве местного офиса; они должны располагаться отдельно, и даже не за одной дверью. Я поручил Андреа разделение помещения на две части, и разработать два договора аренды, один на меня за штаб кампании, и один для Конгресса за мой местный офис.
        Андреа не решала вопросы с недвижимостью в зоне Вашингтона, но она знала того, кто этим занимается. Она уже годами работала с Бакмэн Групп и реферралами, и она лучше знала. (Дом и территория для меня, офис и два расширения для Бакмэн Групп, новый дом Джона, здание и дом Такса, дом для Джейка-младшего и подобное – понимаете?) Мы с Брюстером проверили все и выяснили, что Андреа рекомендовала жену помощника начальника по кадрам вице-президента Квайла, что приемлемо. Я поговорил с этой новой личностью, Жаклин Стэйманн-Хьюстис, и назначил ей встречу на неделе, когда у меня будет инструктаж. У меня сложилось впечатление, что она весьма занятой человек, но она была бы счастлива продать мне дом. Может, она изменила свое мнение, когда Андреа сказала ей, что я просто сказочно богат.
        В моем мозгу также варилась и еще одна мысль. Я был очень богат! Я мог купить кучу всего, например, виллу на острове, или даже самолет! Во сколько бы мне это все обошлось? Сейчас я стоил около одного с четвертью миллиарда. Даже с доходом в пять процентов от моих инвестиций, что само по себе несказанно мало, это был годовой доход больше, чем в восемьдесят семь миллионов. На таком уровне я мог бы оплачивать перевозки на самолете или вертушке! Я бы наверняка мог частенько летать домой на ночь. Это явно переиначивало понятие поездки на работу!
        Мэрилин нужно было быть со мной хотя бы ночь или две в Вашингтоне, но дети ходили в школу, поэтому нам нужно было что-то придумать. Мы договорились, чтобы пару дней с детьми была сиделка вместе с одним человеком из охраны. Мы бы приехали (или точнее – нас привезли бы; было довольно странно, что нас возят, а не просто схватить ключи и поехать, как раньше) в субботу ночью, потом Мэрилин бы осталась на весь вводный день в воскресенье, и потом в понедельник бы ее отвезли домой. Меня же всю неделю мог развозить охранник, и потом в конце недели отвезти домой.
        График инструктажа занял целую неделю. Мы должны были начать в воскресенье в гостинице L’Enfant Plaza, и мы сняли там огромный номер для меня с ночи субботы. Я точно уже знал, что в этой работе мне придется подлизываться намного больше, чем на любой другой работе. Номер с гостиной был бы очень кстати. Это же было еще важнее, когда мы купили дом. В этом случае мое богатство было очень хорошим преимуществом. Вашингтон – один из самых дорогих городов Америки. Огромный дом в милом квартале с приятным видом и большим двором, где могли бы бегать дети, вышел бы мне в несколько миллионов долларов, столько же, сколько я отдал за дом в Хугомонте, и в разы дороже нашего дома в Хирфорде. Все же, хотел ли я покупать дом? А что, если бы я понял, что из меня никудышный конгрессмен? Может, все-таки вариант с арендой и возможностью последующего выкупа был бы лучше?
        В понедельник и вторник, после того, как я отправил Мэрилин обратно к детям и нормальной жизни, нам была назначена встреча на тему «Как быть конгрессменом!» в здании Капитолия. Ну вы знаете, вроде того, где здесь туалет, и совместное фото, все такое веселье. Это было бы похоже на возвращение в начальную школу. В среду и четверг мы должны были встретиться с различными фракциями Конгресса. Мы бы могли голосовать за лидеров, и я предполагал, выбрать, в каких комитетах бы мы остались. Веселый день намечался на пятницу, когда из шляпы вынимались бы бумажки с именами, чтобы определить место наших офисов. Спустя тридцать лет после окончания Ренсселера, я бы снова оказался в общаге, и играл в рулетку!
        В то же время на протяжении всей недели, нас бы кормили и поили различные люди, чтобы «помочь» нам. Всевозможные лоббисты и старшие политики вставали бы в очередь, чтобы поддержать юных и наивных конгрессменов, которым все еще казалось, что они могут что-то изменить. Были бы встречи за завтраком, обедами и ужинами, и все вставали в очередь, или же хотели купить наше мнение. Представьте Дарта Вейдера, только без светового меча, но с огромной тарелкой печенек с шоколадной крошкой. И потом, когда вы съели печеньки, вас бы подняло в воздух и раздавило насмерть. Но печеньки чертовски хороши, как ни крути!
        Я не был уверен, насколько далеко заходило мое видение об изменениях. Мэрилин в общем считала меня пессимистом, я же воспринимал себя как реалиста. Я знал, что могу что-то изменить, но что для этого потребовалось бы и что я должен делать, все еще оставалось загадкой для меня. Что я точно понял за две жизни, так это то, что у меня есть внутренний стержень, чтобы выжить, независимо от чего бы то ни было, и что я мог быть лидером. Я подумал о Теде Кеннеди, с которым я уже встречался раньше. Хоть мы и во многом не сходились во мнениях, и хоть я и лично его терпеть не мог, он мог вести за собой группу беспокойных личностей, и добиваться своего. Теперь же мне нужно было учиться, и у него, и у других.
        Я собрал и большой чемодан, и сумку на ремне для себя, упаковав туда несколько костюмов. Никто не говорил насчет формальных ужинов, так что смокинг я оставил дома. Мэрилин взяла парочку симпатичных платьев для субботнего и воскресного вечеров, и одежду попроще на день воскресенья. Она сказала мне, что она ходила на каблуках только на ужины, а остальное время ходила в обуви попроще, отчего я рассмеялся; ни в коем случае она не наденет высокие каблуки на три дня беготни! Она также поклялась, что в понедельник наденет джинсы и футболку, и вообще поедет домой, выглядя как бомжиха. Хорошо, что у нее был свой водитель для этого; дорога домой занимала два часа, а сама бы Мэрилин потерялась в дороге и поехала бы домой через Арканзас и Огайо.
        Я попал в любопытную группу. У нас было сорок восемь новеньких конгрессменов, двое из которых уже были в Конгрессе, потом проиграли и снова выиграли свои места. У нас также было шестеро новых сенаторов, двое из которых вообще никогда не были в Конгрессе даже в роли представителей. Из всех сорока восьми человек двадцать семь из них были Демократами, еще двадцать – Республиканцы; штат Вермонт избрал Берни Сандерса как независимого кандидата. Берни был интересной личностью. Он работал по большей части с Демократами, и в конце концов стал сенатором.
        Было много имен из списка, который я получил, и о которых я знал, что они станут большими шишками. Джон Бейнер из Огайо станет спикером Палаты. Рик Санторум из Пенсильвании в будущем станет сенатором, и затем проиграет президентские праймериз в 2012-м году. Я также наткнулся на земляка из Мэриленда, Уэйна Гилчреста из Первого Округа (проще говоря, из округа Восточного побережья Мэриленда), он тоже был Республиканцем, так что я решил обязательно с ним познакомиться. Самым грустным известием для меня стало присутствие Рэнди «Герцога» Каннингэма, заслуженного героя войны во Вьетнаме, последний «Ас» из флота, который сбил пять МиГов. Он двадцать лет прослужил во флоте, и еще четырнадцать лет пробыл в Конгрессе, прежде чем его поймали на получении взятки и отправили в тюрьму. Какая жалость!
        Все преимущественно принадлежало Демократам. Там было двести семьдесят Демократов (плюс Берни Сандерс, который вполне мог бы быть Демократом и сам), и всего сто шестьдесят четыре Республиканца. Как минимум тогда Демократы заправляли всем. Я знал, что всего через четыре года произойдет громадный переворот, один из таких, когда избиратели просто «выставят проныр вон!» Сейчас же всю музыку заказывали Демократы.
        Я просмотрел наши чудесные краткие биографии. Я не был самым младшим в этом сборище, но был близок к этому. Похоже, что большая часть участников была старше меня лет на десять, и кто-то даже еще старше на пару лет. Самым старым из нас был Дик Николс из Канзаса, которому было 64 года. Самым младшим был Джим Нассл из Айовы, которому было только тридцать. Я был на год старше Тима Ремера, на два года старше Дика Суэтта, и на три года старше Рика Санторума.
        Я немного призадумался о своих нынешних одноклассниках. Сидели ли они в своих комнатах, изучая биографии и задаваясь вопросами обо мне? Что это за сопляк? Знали ли они что-нибудь обо мне? Читали ли они мои книги, или хотя бы слышали о них? Читали ли они деловые журналы, или же только о политике? Или видели ли они новости об инвесторе-миллиардере, который захотел поиграть в Конгрессмена? Если быть честным, единственной причиной, почему я вообще знал кого-либо из списка, так это только из-за того, кем они станут в будущем. Наверняка единственным отличием этих ребят было то, что они имели хотя бы смутное понимание того, что они здесь делают.
        В реальности же я был, наверное, самым известным из новичков. Вслед за выборами я оказался на обложках и Fortune, и Business Week. (Я упустил троицу; Forbes не только не разместили меня на обложке, они не упоминали меня даже внутри журнала!). Джофф Колвин написал для Fortune дополнительный отрывок к своей статье еще с 86-го года, назвав ее «Мистер Бакмэн отправляется в Вашингтон», и в основе просто дополняет мою уже ранее выпущенную биографию. К счастью, была еще одна крупная статья, в которой также говорилось о будущем Бакмэн Групп с биографиями Младшего и Мисси и их планах о совместном предприятии, Марквардт/Бакмэн Инвестментс. Младший и Мисси вправду заслуживали свою зарплату! (Дэйв Марквардт получил первую половину в названии? Поверьте, мое эго могло это стерпеть! Это сделает мне целую херову тучу денег!) Business Week же только расположили мою фотографию на четверть страницы на обложке. Внутри же была просто одна страница с моей фотографией и краткое упоминание внутри статьи, которая больше касалась политики следующего Конгресса. Нигде не было сказано, что я понятия не имею, куда лезу.
        Средний конгрессмен начинает как местный политик, как член местного муниципального совета или комиссар округа или, может быть, мэр или окружной адвокат с ноткой амбиций и стремлением сделать что-то хорошее. Он изучает тонкости торговли на нижнем, менее затратном уровне, набирает связи и знакомится с нужными людьми. Уже потом, когда открывается возможность, он давит гашетку в пол и идет ва-банк. Такие ребята, и в основе именно такие ребята победили и оказались здесь со мной. В теории, некоторые из них со временем могут баллотироваться на более важную должность, обычно в сенаторы или губернаторы, и может быть, если боги политики улыбнутся им, пробиваются в президенты. За все свои жизни я не смог вспомнить ни одного конгрессмена, который из Палаты Представителей полез бы сразу в Овальный Кабинет. Лучшее, что я смог вспомнить, так это Джерри Форд, которого подхватил Хитрый Дикки[1 - Хитрый Дикки – прозвище президента США Ричарда Никсона] на замену Теда Агнью, что угодил за решетку. Форд поднялся из Конгресса сразу до вице-президента. Кеннеди, Джонсон, Никсон и Обама – все были сенаторами в какой-то
момент жизни. Картер, Рейган, Клинтон, и Буш-младший были губернаторами. Буш-старший был конгрессменом, но потом стал послом, и главой ЦРУ, прежде чем стать вице-президентом Рейгана. После Обамы они стали слишком быстро меняться, чтобы обращать на это внимание.
        Технически, до вечера воскресенья, когда будет официальное начало торжества, у нас не было необходимости быть в гостинице. Мы поехали вечером в субботу, после того как Мэрилин с детьми сходили на мессу в церковь. Затем она быстро забрала их оттуда, и мы уехали на поздний полдник, и просто провели прекрасный вечер вдвоем. В воскресенье мы проспали половину утра и потом отправились на завтрак, пропустив всю стандартную рутину с завтраком и новостными передачами. Тогда я и понял, что все теперь будет иначе. Между пребыванием в лифте и моментом, когда мы добрались до ресторана, к нам подошли двое разных людей в костюмах, одетых несколько формальнее, чем мы, и пригласили на обед, одно предложение было от Американского Нефтяного Института, а второе от Фонда Наследия. Я с улыбкой положил оба приглашения в карман, но присутствовать отказался.
        Лоббисты уже налетели в полную мощь, а я еще даже не присягнул, чего не произошло бы до созыва нового Конгресса в январе. Нефтяной Институт я уже знал, как основную лоббирующую компанию для всех нефтяных компаний. О Фонде Наследия я кое-что слышал; они были консервативным «аналитическим центром», но я не знал, откуда у них финансирование. Когда мы заняли места, Мэрилин спросила:
        – Кто были эти ребята? Ты их знаешь?
        Я улыбнулся и покачал головой.
        – Нет, еще нет, но я уверен, что скоро узнаю. Это лоббисты.
        Она широко раскрыла глаза.
        – Уже?! Ты же еще даже не присягнул!
        – Думаю, что это в конце списка, что им важно. Подожди немного, скорее всего, на выходе к нам еще и оборонный лоббист подойдет.
        – Это законно?
        Я, улыбаясь, пожал плечами.
        – Расскажи мне, что такое законно!
        Она бросила на меня раздраженный взгляд:
        – Карлинг!
        Я смог только рассмеяться.
        – Из того, что я уже слышал за годы, законно или нет, правильно или нет, это Конгресс мало волнует. Думаю, там больше между строк о том, поймают ли тебя или нет.
        Она улыбнулась на это.
        – Если они такие же циничные, как и ты – ты точно впишешься в обстановку!
        Жуткая мысль, да? Плюс же в том, что пока я готов продавать свою душу Сатане, мне не придется ни разу заплатить за еду в этом городе! Сколько раз я уже бывал здесь, я не понимаю, как кто-либо может вообще себе позволить жить здесь! я вспомнил, как еще в первой жизни, как меня направили на конференцию в Вашингтон, когда я был скромным химиком. Мои командировочные на еду не могли покрыть даже трех походов в фаст-фуд, и я получил царский нагоняй за то, что ел в «дорогих» ресторанах – таких, как в гостинице где проходила сама конференция!
        Во многом это было тем, что приводило многих в целом хороших конгрессменов к неприятностям. Если вы не спите на полу в трущобах, плата за жилье просто астрономическая. Если перевозить сюда жену и переводить детей в местные школы, все становится только хуже. Школьная система в штате – это национальный позор, так что все отправляют детей в частные школы, которые не менее безумно дорогие. Пригороды, такие, как Бетесда, Чеви-Чейз и Александрия, вообще самые дорогие в стране. Если хотите жить в пригороде, в конце концов вы окажетесь в часе или более езды от города, просто, чтобы скостить цену.
        Мэрилин частенько жаловалась на то, сколько мы платим этим всем клоунам в Вашингтоне, но она никогда всерьез не вела подсчеты. Если добавить туда необходимость иметь дом в их округе, то их зарплата казалась до смешного маленькой. Тогда неудивительно, что многих конгрессменов можно купить.
        Основываясь на предоставленной мне краткой информации, у нас будет лекция о конгрессиональной этике, самопротиворечие на уровне «гигантской креветки». Я сказал Мэрилин, что это будет не столько список того, что мы не можем делать, сколько инструкция, как не погореть на чем-либо. Например, если компания Acme Widget захочет монопольный контракт с Федеральным правительством для продаж своих приспособлений, у них есть два способа, как гарантировать себе успех. Простым и быстрым способом будет прийти к Председателю комитета по домашней утвари и положить конверт, полный денег, на его стол. Быстро, эффективно, и незаконно.
        Вместо этого компания Acme Widget может найти лоббирующую компанию, обычно юридическую фирму с сидящим там бывшим председателем вышеуказанного комитета, человеком, решившим для себя, что ему больше по душе жить в Вашингтоне, нежели в своем Мухосранске в штате Монтана. Юридическая фирма основывает аналитический центр, Совет Американской домашней утвари, нацеленная на то, чтобы рассказать конгрессменам о чудесах американской индустрии домашней утвари, и как Acme Widget грудью стоит за правду, справедливость и Американский Путь! После этого лоббирующая компания начинает вкладываться в кампанию. Например, может быть, пятеро владельцев компании Acme Widget дадут по две тысячи долларов на переизбрание Председателя. Совет же может добавить еще немного. Может, даже комитет Политической Активности по Утвари (нацеленный на поддержку американской утвари, а не этих ужасных зарубежных!) тоже сделает пожертвование, и, может, даже проведут агиткампанию с рекламой в поддержку Председателя.
        В зависимости от того, какую власть имеет комитет Домашней Утвари, и сколько еще силенок у Председателя, и насколько крупен потенциальный контракт, можно сделать даже больше. Например, может быть, что бестолковому сынку Председателя нужна работа. Его тогда может нанять Совет по утвари, чтобы изучить использование домашних устройств на Бермудах, и отправить его в отпуск. (Помните, жена Энди Стюарта работала на лобби банка). А может, начальник по кадрам Председателя хочет уйти на пенсию и получать больше, чем государственное жалование. Предложите ему напрямую! А самое лучшее – это то, что на конгрессменов не распространяются большинство ограничений по инсайдерской торговле. Дайте конгрессмену знать, что хороший голос может поднять цену акций Acme Widget вдвое, ненавязчиво предложите что-нибудь и просто уточните из любопытства, чего это может стоить.
        Я объяснил большинство из этого Мэрилин за завтраком, и она просто качала головой, не веря своим ушам. Я подумал, с какими комитетами окажусь я в конце концов. Из того, что я понял, вся реальная работа выполняется различными конгрессиональными комитетами, и есть хорошие и плохие комитеты, в составе которых можно быть. Я только предполагал, но заподозрил, что хорошими считаются те, где крутится больше лоббистов и отмывается больше денег. Через неделю я бы все узнал.
        После завтрака меня остановил и пригласил на обед оборонный лоббист, «особенно учитывая вашу выдающуюся службу в войсках!». Я только улыбнулся, кивнул и обещал подумать над этим.
        Когда мы поднимались на лифте, я высказался:
        – Ну, по крайней мере до нас не докопались натуралисты. Сейчас они донимают Демократов, наверное.
        – Невероятно!
        Я открыл дверь в наш номер, и сопроводил жену внутрь. Я сел на диван в гостиной, затем снова поднялся, чтобы вынуть из кармана все приглашения. Я положил их на кофейный столик и снова сел.
        – Тебе с этим тоже стоит быть осторожнее. – сказал ей я.
        – Мне? Так ты же Конгрессмен, а не я! – возмутилась она.
        – Да, я знаю, но не удивляйся, когда они начнут донимать меня через тебя! Или через наших друзей! Что будет, когда лобби мотоциклистов начнет доставать меня через Таскера? Или кто-нибудь предложит тебе сказочную работу, на которую ты даже не подавала резюме? Может, я просто слишком осторожен, но поток денег в этом городе может пробить бронированный корабль!
        – Ага! И так что, мы не пойдем ни на один из этих обедов?
        Я с улыбкой пожал плечами.
        – Не знаю. Хочешь сходить на один и посмотреть, как это выглядит? «Люк, переходи на Темную сторону! У нас есть печеньки!» – сказал я низким голосом,
        – Меня нельзя купить, но арендовать – вполне возможно!
        – Ты безнадежен! – рассмеялась она.
        – Когда меня посадят, ты обещаешь навещать меня? Супружеское посещение?
        – Брр!
        Мы отправились на обед от оборонников, встретились с Каннингэмами, и до отвала наелись. Ужин в тот вечер проходил в Смитсоновском институте, и мы сидели рядом с Бейнерами. Несмотря на наши регулярные поездки на Багамы, загар у того парня был получше нашего. Том Фоули, спикер Палаты, был также оратором и на ужине. Затем мы еще выпили, отклонили два предложения на позднюю вечеринку «афтерпати» от различных групп, и вернулись обратно в гостиницу. Мы смогли надолго занять друг друга в нашей спальне, и потом я поддразнил жену, как же она потом без меня будет целую неделю обходиться. Ее ответ был, мягко говоря, очень грубым!

        Глава 107. Мистер Бакмэн отправляется в Вашингтон

        Космопорт Мос-Эйсли: Трудно отыскать ещё одно такое место, где столько же мерзавцев. Надо быть осторожными.
        Смените название с космопорта Мос-Эйсли на Вашингтон, и вы поймете мысль! Даже Оби-Ван Кеноби бы отчаялся от этого места! Это не значит, что я жалел о том, что баллотировался. Это просто заставило меня захотеть стать осторожнее.
        В пятницу мне повезло, и мне попалось неплохое направление в офис. Вкратце – из шляпы достают бумажку с именем, и дается пятнадцать минут на то, чтобы выбрать офис. Для Палаты Представителей доступно три офиса – Рэйберн, Лонгуорт и Кэннон, все они расположены на проспекте Независимости на юге от Капитолия. Есть четкая иерархия, откуда вам удастся позвонить домой. Все было как и раньше в общагах с игрой в рулетку, конечно, не так четко, но зато явно более трезво. Старшие по званию превалировали над младшими, и все такое. Большинство жаждало иметь офис в Капитолии, но их было маловато. Там могли располагаться только действительно старшие по званию, такие как, например, спикеры или главы. Большая часть также хотела офис в Рэйберне, самом новом здании, и под которым даже была подземка до Капитолия! Следующий в списке – Лонгуорт, и затем уже Кэннон. Кэннон был самым древним зданием, и вам бы точно не захотелось сидеть там. Кабинеты там значительно меньше, и были построены задолго до того, как разрослось количество слуг народа. Новеньких конгрессменов расположили на верхних этажах и в Лонгуорте, и в
Кэнноне, и половина состава помощников бы расположилась в неких «клетках». Буквально, они сидели бы в открытых кабинетиках через коридор от офиса, и были бы окружены клетками, которые закрывались, если никого нет внутри. Как в Сибири, только не так плодотворно. На самом деле было еще два офисных здания для Конгресса, Форд и О’Нил, но ими пользовались только сотрудники в составе комитетов, а в случае с О’Нилом – прислуга конгрессменов.
        Брюстер МакРайли рассказывал мне обо всем этом, и сказал мне взять офис где угодно, только не в Кэнноне. Когда почти в самом начале назвали мое имя, я взял себе офис на четвертом этаже Лонгуорта. Не самый большой офис, но я мог бы держать всю команду в одном месте, чтобы никто не ощущал себя второсортным. Набор кадров был бы достаточной головной болью, если не принять во внимание двухступенчатую систему.
        Я бы не смог въехать в помещение до какого-то времени в декабре, пока идет сессия «хромых уток»[2 - Сессия «хромых уток» – сессия последнего старого состава Конгресса после выборов перед созывом нового.]. Проигравшим нужно покинуть помещеня до конца ноября. Я не знал точно, как можно получить офис получше, если продвигать вверх по рангу, но там должно было быть нечто вроде свода правил для этого. Мой новый офис был еще занят кем-то, кто проиграл выборы, так что я решил быть учтивым и не влезать, пока он не съедет.
        В субботу я весь день пробыл там и встретился с Жаклин Стэйманн-Хьюстис в то утро. Казалось, она могла удовлетворить мои потребности, хоть она и была спесива, что она тщательно пыталась скрыть, но ей это не очень удалось. Вместо это она попыталась быть угодливой и учтивой, что наверняка было вызвано тем, что она была в курсе моего финансового состояния. Странное дело.
        Мы с Мэрилин уже обсудили, что нам может быть нужно, по крайней мере, между собой. Первое и самое важное – мы хотели оставить наше главное пристанище в Хирфорде. Было достаточно близко, чтобы я решил, что могу ездить на работу из дома, если не каждый день, то хотя бы через день. Попробуем так, прежде чем переезжать в Вашингтон. И все же нам нужен был дом в Вашингтоне, и мы хотели дом с двориком для детей и собаки. Самое удобное место «для тех, кто может себе позволить» было в районе Джорджтауна или рядом с парком Рок-Крик. Она пообещала расписать несколько перспективных вариантов. Сперва я мог окинуть все варианты взглядом, а затем для окончательного решения уже привезти Мэрилин. Я сообщил Жаклин, что одним очень важным аспектом является финансовый; мне нужно было арендовать дом с возможностью последующего выкупа. Я бы не скупился на условиях аренды, но мне нужно было как-то соскочить, если все дело прогорит.
        Назначенные мне комитеты были не такими уж и здоровскими. Большими и влиятельными комитетами были такие: «Цели и Средства» (отвечают за налоги), «Бюджет» (как вы уже догадались, отвечает за бюджет), или «Вооруженные Силы» (и снова все очевидно). Было бы необычно, если бы там оказался новичок. Мне же назначили комитет по науке, космосу и технологиям и субкомитет по науке. Вторым комитетом мне был назначен комитет по вопросам ветеранов и субкомитет по пособиям по инвалидности. Первый мне был дан из-за моей докторской по прикладной математике; второй же, потому что я сам был ветераном.
        Я был не слишком впечатлен, но оставил это мнение при себе. Комитет по науке, космосу и технологиям за годы сменил около десятка имен (добавляя и убирая слова про космос и технологии). Большую часть времени комитет занимался тем, что наверстывал все, что происходило во всем мире. Если же они и умудрялись придумать что-либо полезное, всегда можно было ожидать, что их заглушит какой-нибудь более влиятельный комитет. С комитетом по вопросам ветеранов все было примерно так же, и затем его сместили для надзора за отделом по вопросам ветеранов, который создали всего год назад. В общем, никто не обращал на них ровным счетом никакого внимания, если только не разгорался какой-нибудь скандал.
        Насколько требовали мои амбиции, мне нужно было избавиться от этих двух комитетов, и перейти к чему-то более интересному. С моим уже имеющимся опытом в политической экономике подошли бы «Цели и Средства» или «Бюджет»; со своим опытом службы в войсках я хотел либо «Вооруженные Силы», либо «Разведку»; с моим знанием финансов подошел бы комитет «Финансовые услуги» (прошлый притончик Энди Стюарта). Да даже «Транспортирование» («Ешь свой горох! И инфраструктура») могло бы быть интересным, хоть и наверняка безобидным.
        В субботу я вернулся домой, и провел следующие пару дней, снова узнавая ближе своих детей. Чарли был уже достаточно большим, чтобы знать, чем я занимаюсь, но близняшек это все пока что запутывало. График у меня был плотным, однако.
        На той неделе, в понедельник после моих выходных в Хирфорде, у меня была встреча с кандидатом на позицию начальника по кадрам. Для команды мне нужно было начать с этой позиции. Он, или она, заправлял всем, и это критично. Я же был более чем бесполезен в таких вопросах. В прошлом, когда мы основывали Бакмэн Групп, Джейк привел своего секретаря с собой, и так мы начали подбор кадров. В этот же раз я никого не знал. Я поговорил с Ньютом Гингричем, организатором меньшинства, во время недели инструктажа, и он дал мне имя и номер телефона некого по имени Чак Хансон. Чак был заместителем начальника по кадрам для конгрессмена, который только что потерял место, и казалось, что он мог стать начальником сам. Я бы начал с этого.
        Я встретился с ним и, казалось, он подходил для дела, так что я взял его в команду. Мы уточнили самые важные позиции – это юридический директор, испольнительный помощник и начальник учредительной службы. Юридический директор и начальник учредительной службы должны были предложить еще некоторых из своих людей, с кем мне нужно будет встретиться и нанять для работы с юридическими вопросами и людьми из Девятого Округа. Шерил бы стала моим представителем в самом округе, и стала бы госслужащей. Своего пресс-секретаря мне нужно было нанять через свой офис кампании, и он не должен быть федеральным работником, что сохранило бы еще место для кого-нибудь еще. Большая часть персонала была задействована именно в регулировании учредительных служб. Что не могло бы быть сделано на уровне местного офиса – перенаправлялось профессионалам в Вашингтон, которые уже привыкли разбираться в невозможно огромной вашингтонской бюрократии. На тот момент Чак вручил мне список необходимого персонала и отпустил меня восвояси. Сам бы он тоже искал людей.
        Первой моей остановкой было повидаться с моими Республиканскими товарищами из великого штата Мэриленд, Хелен Бентли (Второй Округ) и Конни Мореллой (Восьмой Округ), желательно до того, как до них бы добрался Уэйн Гилчрест (Первый Округ). Уэйн был новичком, как и я сам. Я пришел только к частичному успеху. Я встретился с Хелен, пока Уэйн встречался с Конни, и мы наткнулись друг на друга, в то время как один спешил к другому. Мы посмеялись над этим и решили встретиться за обедом позже в тот же день. Из того, что мне объяснил Чак, почти у каждого конгрессмена есть младшие сотрудники, которых можно убедить перейти в другое подчинение, особенно, если речь идет о повышении. Теряющий работника конгрессмен также получает несколько льгот для своего согласия. Во-первых, работает принцип «баш на баш» – ты получаешь моего работника, а я же получаю твой голос по нескольким статьям. Во-вторых, освобождается место в команде, куда можно пристроить отпрыска кого-нибудь влиятельного, богатого или кого-нибудь с обширными связями. И последнее – это можно рассматривать как возможность дать какому-нибудь местному
простофиле блестящую рекомендацию и скинуть его со своих плеч на ничего не подозревающего новичка, и теперь это уже будет его головная боль. Я просто говорю, что такое бывает!
        В общих чертах такая практика напомнила мне торговлю рабами во времена до Гражданской Войны, только это не казалось таким достойным тогда.
        За обедом мы с Уэйном отлично поели, узнали друг друга и обсудили новых членов наших команд. Это также было его первое избрание, хотя он баллотировался уже второй раз. Неплохой парень, раньше преподавал в старшей школе. Он вызвался заплатить за обед, и я согласился, заставив его позволить мне за все заплатить, когда мы с женами снова соберемся когда-нибудь на ужин. Нам обоим нужно было набрать команду к концу недели.
        Я также провел день с Жаклин Стэйманн-Хьюстис и посмотрел на предложенные дома. Как здорово, что я богат! Мы нашли милое местечко на Массачусетс-авеню на Тридцатой улице, которое обошлось бы мне «всего» в два миллиона долларов. Ну и сделка! И все же там был приличный задний двор, где могли резвиться дети с собакой, шесть спален и ванных, и весь дом был достаточно большим, чтобы там была еще огромная прихожая, гостиная, столовая размером с банкетный зал, кабинет, библиотека, офис, и дизайнерская кухня с уголком для завтраков. Он был ощутимо больше нашего дома в Хирфорде. По моим прикидкам это идеально бы подошло и для отдыха с развлечениями, и для работы. Я дал Жаклин предварительное одобрение по дому, но сказал, что мне нужно будет привезти жену на неделе, чтобы она тоже это увидела. Жаклин сообщила, что дома такого качества долго не ожидают своих покупателей. Я же ответил, что рискну; мало кто из переезжавших в Вашингтон мог позволить себе дом с таким ценником. Затем я улыбнулся и пожелал ей удачи в нашем переезде.
        На время между выборами и созывом 102-го Конгресса я снял номер в гостинице L’Enfant Plaza. Далее я уже рассчитывал, что найду дом и начну его обустраивать, и подобное. Мэрилин привезла детей на те выходные, они одобрили вариант на Тридцатой улице и я выписал Жаклин внушительный чек. Затем она спросила:
        – Вы уже выбрали своего дизайнера?
        – Дизайнера? – спросил я.
        Я посмотрел на Мэрилин, и она казалась такой же растерянной, как и я.
        – Да, для обустройства вашего жилья, конечно.
        – А, вроде декоратора интерьера? – переспросила Мэрилин.
        Жаклин ответила:
        – Что-то вроде того.
        – Ну, моя тетя Пег предложила мне взять мебель из ее подвала, пока я не получу свою первую зарплату и не отправлюсь в IKEA. И все же думаю, мы бы могли привлечь дизайнера. Что ты думаешь, дорогая? – спросил я у Мэрилин.
        – Да будешь ты себя вести по-человечески?! Ты ничуть не лучше детей! – и она повернулась к Жаклин и добавила: – Не обращайте на него внимания. У вас есть знакомый декоратор?
        Она достала визитку из своего дипломата и передала нам. Я же вручил ей визитку Джона, и еще визитку Андреа. Андреа согласилась разобрать все вместе с Джоном, чтобы удостовериться, что все в порядке. Я хотел побыстрее с этим разобраться, что порадовало бы всех. Мы забрали детей вместе с Пышкой с заднего двора, и усадили их обратно. Мы еще покатались по окрестностям, и затем отвезли детей домой. Мне действительно нужно было решить вопрос с поездками. Весь путь занимал по два часа в каждую сторону, и был не очень реалистичным.
        Решение появилось в середине декабря. Я назначил встречу Ллойду Джарретту из Исполнительной хартии, и выехал, чтобы встретиться с ним в аэропорту Вестминстера.
        – Карл, что стряслось? Кстати, поздравляю с победой на выборах. Я бы проголосовал за тебя, но, увы, я живу под Рейстерстауном.
        – Спасибо, я ценю твоё стремление. Впрочем, примерно поэтому я и здесь, мотаюсь туда и обратно, – ответил я.
        – А?
        – Да. Мы все еще живем здесь, в Хирфорде, и просто невозможно кататься туда-сюда. Я задумался, ну, а что, если я куплю вертолет и буду перемещаться так? Я так могу?
        Он удивленно заморгал, но пожал плечами.
        – Да, конечно, такое возможно. Когда ты успел получить лицензию пилота?
        Настал мой черед удивляться.
        – Не, не, не я! Я хотел сказать, я бы купил вертолет и располагал бы его здесь или там, и летал бы туда-сюда в качестве пассажира, что-то, как и на лимузине, вроде того.
        Ллойд с любопытством на меня покосился.
        – Карл, ты хоть знаешь, что для этого потребуется? Это будет недешево!
        – Расскажи.
        – Ну, сам вертолет, для начала. Новый Jet Ranger, который прекрасно подойдет, обойдется тебе почти в миллион, и это только он сам. Затем тебе нужен будет пилот, еще и механик, потому что вертолеты чертовски быстро ломаются! Тебе также нужно будет где-то парковаться, что значит, что тебе нужно будет платить и за площадку и за ангар, скорее всего, и там, и здесь. Топливо и запчасти… Карл, это уже выходит в стоимость около миллиона или двух, чтобы все организовать, и еще минимум по миллиону в год, чтобы все поддерживать.
        Я кивнул про себя. Я мог это позволить.
        – А что насчет самолетов? Во сколько бы мне обошелся G-III?
        Он уставился на меня в недоумении.
        – Гольфстрим III для того, чтобы мотаться отсюда в Вашингтон и обратно?! Это безумие!
        Я с улыбкой кивнул.
        – Да, безумие! Согласен с этим! Но нет, я просто интересуюсь, сколько бы это стоило?
        – Боже правый! Ладно, самолет встанет в пару миллионов. Ты можешь купить один самолет с пробегом в пару лет, это было бы разумно. Много их вышло на рынок, поскольку владельцы покупают новую модель G-IV. Тебе понадобятся два пилота, так же, как и место в ангаре, и взносы, и запчасти, и топливо. Если хочешь все и сразу, то придется выкладывать от двух до трех миллионов в год как минимум.
        – Но это можно провернуть?
        – Да, конечно. Можно провернуть что угодно, если есть деньги. Черт, мы ведь даже до луны добрались, не так ли? А в Вашингтон – вообще плевое дело, – затем он почесал затылок и спросил: – Ты ведь серьезно об этом сейчас?
        – Думаю, что да. Это возможно?
        – Да, но есть еще один вариант. Что ты вообще знаешь о самолетах да вертолетах? Почему бы просто не платить мне, чтобы я этим занимался. Мы можем записать птичек на имена и сертификаты Исполнительной хартии, использовать наши объекты, наших пилотов, механиков и офисы с ангарами. Мы делаем всю работу, а ты получаешь либо эксклюзивное, либо выборочное право на использование. Если ты ими не пользуешься, мы можем сдавать их в аренду или на частные перелеты, чтобы покрыть издержки.
        Я открыл было рот, чтобы возразить, но прервался. Это вполне могло быть разумным. Я не хотел реально владеть самолетом; я просто хотел пользоваться ими тогда, когда мне это нужно. Зачем вообще мне нужно было бы владеть авиалинией? Даже сами авиакомпании несли от этого убытки, а считалось, что они-то свое дело знают лучше всех! Я закрыл рот и обдумал все это, и затем криво усмехнулся Ллойду.
        – Слушай, будь добр, разберись с этим. Предоставь мне предложение. Я же просто хочу иметь возможность летать туда и обратно, когда захочу, и также использовать самолет для дальних перелетов, отпусков и прочего.
        – Ты хочешь летать в Национальный, или в Колледж-Парк?
        – Колледж-Парк? – это где располагался университет Мэриленда, прямо за пределами Вашингтона.
        – Там есть небольшой аэропорт, отлично подходит для маленького транспорта, и в нём легче взлетать и садиться, чем в Национальном. Гольфстрим был бы великоват для него, но вертолет вполне спокойно помещается. Даже место останется.
        – Обмозгуй оба варианта. Мне может понадобиться выехать из дома в оба, чтобы сверить время.
        Ллойд кивнул.
        – А где дом?
        – На северо-западе. Рядом с Военно-Морской Обсерваторией и Парком Рок-Крик.
        Он снова кивнул.
        – Дай мне пару дней. Я сделаю пару звонков и что-нибудь придумаю.
        Сойдясь на этом, мы пожали друг другу руки. Может быть, у нас получится это реализовать.
        На следующий день, после того, как освободился мой офис в Лонгуорте, я въехал туда. Голые стены, но пригодно. Шерри Лонгботтом, мой новый юридический директор, отметила:
        – Не на что взглянуть, не так ли?
        – Лучше бы местечко в «клетках»? – спросил ее я.
        – Плавали, знаем! Тут очень даже мило, не правда ли?
        – Вот и победный настрой! – с улыбкой ответил я. – Ладно, серьезно, надо сделать это место обитаемым. Уточни, что нам может понадобиться, и давай это все заказывать. Мне не нужно красное дерево и золотая мебель, но нам нужно что-то приличное, компьютеры для всех, принтеры, копиры, и прочая лабуда. Если у нас этого нет, достань это. Проси, занимай, кради – мне все равно. Если нужно, чтобы я кого-то отвлекал, ладно, но вы, ребята, наверняка лучше меня знаете, как все сделать.
        Минди МакАйлрой, мой исполнительный помощник, с улыбкой прокомментировала:
        – Полагаю, вашим девизом будет «правдоподобное отрицание»?
        – Ты попала прямо в слоган моей следующей избирательной кампании! Запиши это! – и я жестом указал ей и Чаку пройти в мой личный кабинет, который тоже пустовал. Я осмотрелся и сказал: – Здесь то же самое. Я не слишком придирчив в оформлении, но нам нужно что-то сделать. В то же время нужно пройтись по моему графику, – и мы втроем все прошлись по всем пунктам.
        Сессия «хромых уток» уже прошла, и созыва для Конгресса не произойдет до третьего января. Затем мы свободны почти две недели в феврале, почти три недели в периоде с марта на апрель, еще неделю в мае, две недели с июня на июль, шесть недель с августа на сентябрь, а затем еще шесть или семь недель с ноября по январь в 92-м. Я начал складывать, и высчитал двадцать шесть недель, когда Конгресс не проводит заседаний, полгода! Дальше хуже – большая часть рабочих недель – четырехдневки!
        Все не так бесполезно, как могло показаться. Пчелки-трудяги в команде трудились с понедельника по пятницу, и во время каникул. Это были именно избранные официальные лица, кто болтался большую часть времени, занимаясь чем угодно, кроме решения государственных вопросов. Я уже был наслышан про неформальный «клуб Вторник-Четверг». Это конгрессмены, которые в четверг вечером улетали к себе домой и возвращались в Вашингтон во вторник утром, проводя четыре дня на благотворительных мероприятиях или банкетах, и затем снова погружая себя в вашингтонскую атмосферу на три дня – обычно на тех же благотворительных собраниях.
        Просто ужас, а не система!
        Затем я вышел, чтобы уточнить у Шерри что-нибудь о предстоящих голосованиях или активности комитетов. На горизонте не маячило ничего значительного, касающегося как комитетов науки, так и ветеранов, но это не значило, что работы совсем нет. После созыва Конгресса я бы официально начал посещать собрания комитетов, но перед этим мне следовало изучить свои задания и встретиться с главами комитетов.
        Затем я уехал домой на пару дней. Я бы вернулся в понедельник утром, и я уже ожидал там увидеть какую-нибудь хорошую офисную мебель и функциональную атрибутику, добытую всеми правдами и неправдами! В то же время мне нужно было поехать домой и побыть мужем и папочкой пару дней. В частности, на субботу намечался поход отряда Львят в лес на ночь, и мне нужно было участвовать. Чарли с нетерпением ожидал этого похода. Он уже был Уэбело, и они могли ходить в походы. Ходили они, правда, всего на одну ночь, а не на две или больше, как это делают именно бойскауты. Из-за кампании я пропустил предыдущий поход. Я не мог еще раз отложить свое участие.
        Ночью в тот четверг всем, о чем Чарли только мог говорить, это о предстоящем походе. Нет нужды говорить, что обе близняшки тоже захотели пойти, на что их брат ответил им:
        – Ни за что! Вы же девочки!
        Я выдавил смешок и покачал головой.
        – Думаю, вам двоим стоит остаться дома и помочь маме.
        Холли разрыдалась:
        – Мам!
        Молли разрыдалась:
        – Пап!
        Я только взглянул жене в глаза и покачал головой:
        – НЕТ! – вот уж чего мне не хватало – зимнего похода в лесу с тремя женщинами, которые ни разу не были в лесу! Я бы уж лучше тогда вернулся в Никарагуа.
        Слава Богу, что Мэрилин хватило ума сказать дочерям, что они пойдут по магазинам, а затем в кино, отчего Чарли чуть не передумал. Я же напомнил ему, что мы сможем выбраться на природу и заняться «мужскими делами», и он снова переключился на поход. Я же только закатил глаза, глядя на Мэрилин.
        – Ты знаешь, как использовать микроволновку в лесу? – спросил я ее.
        – Как же?
        – Ищи дерево, в которое ударила молния.
        – Очень смешно, – но Чарли хихикнул на это.
        Поход состоялся с утра субботы на утро воскресенья. Я выступил добровольцем в качестве «перевозчика», и я думал, что смогу поменяться машинами с женой и взять ее минивэн. У парочки отцов также были грузовики-пикапы и они везли все снаряжение. Одним из правил Львят было обязательное сопровождение каждого мальчика взрослым, желательно мужского пола. (Очень, очень, очень желательно – так все становится намно-о-ого проще.) На моей первой жизни, когда Паркер проходил через скаутов, я проходил все это с ним, так что все это было мне не в новинку. Я провел день, разбираясь в старом снаряжении и сгоняв в Тоусон с Мэрилин, чтобы прикупить парочку вещиц.
        Это привело к серьезному спору с Генри Дональдсоном насчет моей безопасности. Он хотел отправить в поход с нами пару ребят, в чем я ему отказал. Мы бы от этого сильно выделялись на общем фоне. Во-первых, больше половины родителей бы забрали детей из отряда. Ибо если я и мои дети находились в такой большой опасности, что нам нужна была постоянная охрана, то тогда мы были бы слишком опасны, чтобы подпускать нам близко к своему бесценному потомству! Чарли не виноват, что его старик был важной шишкой.
        Наконец мы смогли договориться.
        – Ладно. Я назначу вам водителя, который довезет вас в одном из наших минивэнов. Можем сказать, что ваш сломался, или что-нибудь еще, – сказал он.
        – Вполне справедливо, – согласился я.
        – Я не закончил. После того, как он вас высадит, он еще побудет у дороги какое-то время. В то же время мы дадим вам радиопередатчик с тревожной кнопкой. Если возникнут проблемы, нажмите на кнопку и мы примчимся, – и он достал из кармана нечто, похожее на брелок для ключей. – Вот, возьмите. Ваша жена тоже такой получит.
        Я рассмотрел вещицу. Она была из черной пластмассы, на ней была всего одна красная кнопка, и поверх нее была натянута прозрачная крышка. Нужно было откинуть крышку, чтобы нажать на кнопку, так что она была защищена от случайных нажатий.
        – Вы же сейчас шутите, верно? Как это работает?
        – Вы знаете о GPS? Военные это используют. Это кучка спутников, которые могут сообщить, где на планете находится кто-либо, если у него есть нужный приемник, – он указал на штуковину у меня в руках. – Здесь есть встроенный GPS-приемник, и радиопередатчик. Как только вы нажмете на кнопку – мы сможем вас отследить.
        Я знал, что такое GPS, и мог бы ему сам целую лекцию о ней зачитать, но это было более продвинуто, чем я ожидал.
        – Что, как в фильме про Джеймса Бонда?
        – Вроде того. И не потеряйте его. Вы не хотите знать, сколько стоит такая штуковина! – закончил он.
        В походах со скаутами нет ничего сверхсложного. Когда я был мастером у Львят и у скаутов, я сократил все до трех простых правил – походных правил Бакмэна:
        1) Держите их в тепле!
        2) Держите их в сухости!
        3) Хорошо кормите!
        Соблюдайте эти три правила, и детям будет абсолютно все равно, что вы заставите их делать! Восемь километров пешком в снегу? Не проблема – только соблюдайте те три правила. Спуститься вниз с обрыва? Не вопрос – только соблюдайте те три правила. Нарушьте хотя бы одно правило, и вы обратите счастливых походников в кучку жалких ноющих засранцев за считанные минуты!
        Это во многом напоминает мне службу в армии!
        Из всех трех правил третье – самое легковыполнимое. Мальчишки, бегающие по лесу, сжигают уйму калорий. Даже самые придирчивые едоки съедят не один сэндвич, а два. Ему не нужно будет быть симпатичным, а только горячим и сытным. На завтрак кормите их оладьями и омлетом с сосисками и беконом. На обед это не «суп или сэндвичи», а «суп и сэндвичи». Позаботьтесь о том, чтобы было достаточно добавки. И держите при себе мешок с яблоками, чтобы кто-нибудь мог погрызть.
        Правила номер один и два несколько хитрее, и требуют дисциплины. Всегда будут дети, которые не одеваются так, как это необходимо, потому что это не «круто». Так что они не носят куртки, или сапоги, или длинное нижнее белье. Можно твердить им до посинения, что им некуда будет зайти и отсидеться, если они замерзнут. Черт, да даже половина родителей не может до этого додуматься! Единственный способ заставить их все понять – провести проверку перед загрузкой снаряжения и отправить домой тех, кто ее не прошел. Для этого нужен жесткий и честный лидер.
        Обычно можно сразу отличить, кто уже не впервые идет в поход – они выглядят, как кучка оборванцев. Они явно не выглядят круто, но зато они выглядят утепленными, сухими, и в комфорте. Мы с Мэрилин выбрались вечером в магазин и прикупили новое нижнее белье и несколько пар плотных носков для Чарли и меня. Иначе бы мы тяжело переносили ночь. У него было хорошая плотная куртка, перчатки и пара походных сапог, из которых он еще не вырос. Во всем остальном мы его просто разодели в несколько слоев, как капусту. В качестве снаряжения у него был рюкзак, которого должно было хватить, вместе с небольшой спортивной сумкой и легким спальным мешком, под который мы бы подложили несколько пледов, чтобы уплотнить все это.
        Мое снаряжение же было довольно обыкновенным. Мне было абсолютно плевать на крутой прикид. У меня был довольно крепкий спальный мешок, который я хранил в своем багажнике на всякий случай, так что я закинул еще и плед (один из пледов девочек с рисунком медвежонка), и запихнул все это в спортивную сумку. Именно заходов на дистанцию у нас не намечалось, так что этого было вполне достаточно. У меня был теплый походный костюм и подходящая куртка, которую я надевал, когда работал на улице, и старая пара сапог. Я также взял с собой резиновых калош на случай, если будет мокро. Паршивенько для длительных заходов, но прекрасно для снежной погоды или в грязь.
        Мэрилин не занималась скаутингом в прошлом, но зато им занимался я. Когда мы упомянули об этом при Чарли, он заинтересовался, и мы записали его в 116-й отряд в Монктона, прямо на другой стороне Хирфорда. Предполагалось, что есть еще отряд в Хэмпстеде, который ближе, но они работали с начальной школой Хэмпстеда. Все друзья Чарли из школы Пятого Округа были в 116-м отряде. 116-й же отряд работал с Епископальной церковью Святого Джеймса. Иногда я поддразнивал Мэрилин, что это обходной маневр для Протестантов, чтобы прибрать к рукам нашего сына. Большую часть времени она фыркала и со смехом говорила, что он им только рад, хотя он абсолютно безнадежен!
        Мы рано встали. Я помог сыну закончить со сбором вещей, затем собрался сам, и мы погрузили наше снаряжение в минивэн нашего водителя. Нам нужно было быть у школы не позже, чем девять часов утра. Наш поход был частью слета бойскаутов, который проводился у лагеря Броуд Крик в округе Харфорд. Бойскауты были там две ночи, начиная с ночи пятницы. Малым надо было неплохо постараться. К тому времени, как к школе подтянулись все опоздавшие и мы наконец выехали, было уже близко к половине десятого. К полудню мы прибыли на слет.
        Первым делом нужно было записаться и найти наш лагерь, затем мы подъехали и разгрузили вещи. На дворе стоял декабрь, а в Мэриленде это означало, что погода была свежей, но не снежной. Это было по мне. Я участвовал в походах на севере Нью-Йорка в феврале, и обычно это означало несколько сантиметров снега. Если снега было достаточно много, некоторые отряды строили иглу! Я был не настолько ярым. Мы носили по несколько тюков сена с собой, чтобы разложить на местах, где собирались ставить палатки. Это немного смягчало поверхность и работало как утеплитель. Мы быстро все поставили и затем отправили мальчиков с парой лидеров на начало их мероприятий.
        Бойскаутов проверяли по различным навыкам выживания, вроде первой помощи и разведения огня, за это начислялись очки в соревнованиях. Львята были больше сконцентрированы на том, чтобы запомнить это впервые, и затем бы их направляли по разным площадкам для инструкций, которые им давал либо взрослый, либо кто-то из старших бойскаутов. Те из нас, кто остался в лагере, закончили все устанавливать и начали готовить обед.
        После обеда около половины отцов вместе со мной сидели у костра на стульях и попивали кофе. Ну, я пил чай, но это просто оттого, что я был более цивилизован. В ящике внутри телеги была пачка чайных пакетиков Lipton, и мне этого вполне хватало. Тогда я и заметил нескольких бойскаутов, которые приближались к нашему лагерю, сопровождаемые парой взрослых. Это было несколько необычно, поскольку обычно мы не смешиваем между собой Львят и бойскаутов. Уэбело обычно были в возрасте девяти и десяти лет, скауты же были обычно старше и намного крупнее. Лучше было их держать по отдельности, кроме групповых мероприятий, вроде сборов у костра или тренировочных мероприятий.
        Что-то привлекло мое внимание, и я повернулся обратно к костру с остальными, а затем крик снова заставил меня повернуть голову. Один из взрослых, который присоединился к нам со скаутами, говорил с Элом Паркером, отцом Джонни, и Эл повернулся и крикнул:
        – Эй, Карл! У меня тут один из твоих избирателей!
        Я с любопытством взглянул на него:
        – Моих избирателей?
        – Вы конгрессмен Бакмэн? – спросил меня один из скаутов.
        На вид ему было около тринадцати или четырнадцати лет, на нем была куртка, поэтому я не видел его униформу и ранговый бейдж.
        116-й отряд знал о моем маленьком грязном секрете, но я не проводил никаких агитаций среди скаутов. Это было бы слишком напористо, и я не стал этим заниматься. У бойскаутов такая активность была запрещена.
        – Ну, вроде того. Я не присягну до января. Могу я вам чем-то помочь? Вы выглядите слишком молодо, чтобы быть лоббистами.
        Мальчики от этого казались смущенными, но некоторые взрослые рассмеялись. Билл Бейкер, сидевший рядом со мной, спросил:
        – И часто к вам так подходят?
        – Чаще, чем вы могли бы подумать! – и я повернулся обратно к скаутам. – Что стряслось, парни?
        Они неуверенно переглянулись, оказавшись в присутствии «великого человека», но один из лидеров жестом указал им продолжить.
        – Давайте.
        Мальчик, спросивший, был ли я конгрессменом, немного выступил вперед и немного замялся:
        – Эм-м… я стараюсь… мы стараемся для нашего бейджа по национальному гражданскому рангу.
        Мальчик, стоящий рядом с ним, вытянулся и сказал:
        – Как того требует наш Орел!
        На меня начало снисходить озарение, что происходит. Я улыбнулся и кивнул.
        – И дайте угадаю. Одно из требований – встретиться с конгрессменом? – это звучало не очень правдиво, но, когда Паркер был в скаутах и я наставлял молодежь по уровням заслуг, я не наставлял сам по каким-либо гражданским рангам (общественный, национальный или мировой). Может, и было такое требование.
        Они снова переглянулись и подошли ближе, немного расслабляясь. Третий мальчик сказал:
        – Ээ, не совсем, но мы думали… – он достал небольшую брошюру из кармана куртки и раскрыл её на первой странице.
        – Так, ребята, подождите. Начнем по порядку. Самое первое для гражданина – вежливость по отношению к своим согражданам. Скажите мне, кто вы! Меня зовут Карл Бакмэн, избранный конгрессмен. А кто вы, ребята? – с улыбкой сказал я.
        Первый мальчик моргнул и сказал:
        – Джерри Ривс, сэр. 420-й отряд, из Вестминстера.
        Я протянул ему руку, и он пожал ее.
        – Приятно познакомиться, Джерри, – и я обошел весь круг, пожимая руки и спрашивая имена. – Итак, в чем заключается требование?
        – Э… – мальчик взял брошюру из рук своего друга и прочел несколько строк. – Назовите ваших двоих сенаторов и конгрессмена из вашего округа. Напишите письмо о вопросе государственного значения, поделитесь своим мнением, и направьте письмо одному из этих избранных лиц. Покажите ваше письмо и полученный ответ, если таковой будет, – и он передал брошюру мне, и указал на строку.
        – Хорошо, тогда назовите сенаторов, – предложил я.
        – Пол Сарбанес и Барбара Микульски! – ответил один малой в конце строя.
        – Верно. И кто был вашим конгрессменом?
        Джерри ответил:
        – Это был Энди Стюарт.
        – Пока вы не обошли его! – вставил другой мальчик.
        Послышалась пара смешков от взрослых.
        – Правильно. Итак, что вам нужно сделать, написать мне письмо и получить ответ? Вам нужен мой адрес?
        Мальчики смущенно переглянулись. Не думаю, чтобы они ожидали чего-то такого.
        – Вроде бы да, – сказал один из них.
        – Есть карандаш и блокнот? – и они начали шариться по карманам, на что я пошутил: – Ну и где же вы, всегда готовые?
        Я слез со своего стула и подошел к закусочному столику.
        – Давайте сделаем проще, ребята. Присаживайтесь, – и я указал им вокруг стола, и поставил свой ступ во главе стола. – Давайте выберем тему и поговорим об этом, я засчитаю это как письмо и все довольны. Хорошо?
        – А мы так можем?
        – Конечно, можем! Я же конгрессмен, правда ведь? – и я подмигнул одному из их лидеров, который не был впечатлен так же, как и мальчики.
        Скорее всего, он был Демократ! Он ухмыльнулся и показал большой палец.
        Я начал дискуссию с мальчиками о чем-то, что близко им сейчас, а именно – о школе. В прошлом я был учителем, и я всегда предпочитал метод Сократа, нежели просто читать лекции. Задавая детям вопросы и используя их ответы для новых вопросов, подводишь их к сути, которую хочешь им донести. Так они доходят до ответов сами, нежели просто получают готовый ответ. Мы обсуждали, как сделать школу лучше, и какие трудности могут возникнуть с их идеями. Например, увеличивать ли длину учебного года, и значит ли это, что нужно поднимать зарплату учителям и налоги? Все быстро может усложниться, и обычно всегда требуются какие-то компромиссы.
        Около часа спустя один из лидеров скаутов подошел и постучал пальцем по своим часам.
        – Пора возвращаться и готовить ужин, парни.
        Я огляделся и кивнул.
        – Наши ребята тоже возвращаются. Слушайте, я дал вам свой адрес, так что не стесняйтесь мне писать. Если я могу чем-то помочь, дайте мне знать. Самое важное – это не то, что правильно или неправильно в этом деле. Важно то, что вы достаточно заинтересованы, чтобы задавать вопросы и думать над ответами. Через пару лет вы тоже будете голосовать, так что продолжайте об этом думать.
        Мальчики подскочили, и я пожал им руки и они умчались из лагеря. Их лидеры тоже пожали мне руку и поблагодарили.
        – Пожалуйста. Мне где-то нужно подписаться? – спросил я.
        – Не-а! Я все подпишу. Я советник по рангам того отряда, и мне этого достаточно. – сказал один из мужчин.
        – Ну, можете рассказать ребятам, что я для дела подхожу. Вообще, передайте всем, что если кому из скаутов из Совета нужно поговорить с конгрессменом или если нужно, чтобы я что-либо сделал для скаутов, по любому вопросу они могут связаться со мной. По большей части, учить этих детей для меня важнее всего остального, чем я занимаюсь.
        – И вы ходите в походы с ними?
        Я рассмеялся.
        – У меня сын Уэбело. Зачем б еще мне спать в палатке? Вообще знаете, для постройки домов все-таки была причина!
        Они рассмеялись на это, затем снова поблагодарили меня и ушли. Я повторил все лидеру Львят, и сказал ему передать все Совету. У меня наверняка бы не хватило времени обучать их еще и по рангам, но я все еще мог помочь. Тогда же вернулись и Уэбело, громко обсуждая то, как все они развели огонь. 116-й отряд – потихоньку выращивают пироманьяков!
        Для хорошего похода также нужно постоянно чем-то занимать детей. Свободные руки – от лукавого, и все такое. Держите их постоянно занятыми на обучении, затем проведите пару состязаний и игр, потом ужин. После ужина заставьте их убираться, и приведите к большому костру для песен и сценок.
        Самая веселая часть была уже поздней ночью, после общего костра, когда мы вернулись уже в свой лагерь. Один из мальчиков выглянул во тьму и спросил:
        – А здесь медведи водятся?
        Большинство взрослых издало смешок, но я наклонился вперед и сказал:
        – Еще как! Знаешь, когда я был скаутом, я был вот прямо здесь же, и меня нашел медведь, вот прямо здесь!
        Я мог видеть, как несколько взрослых пытаются сдержать ухмылки, но мальчики сидели, вытаращив глаза и уставившись на меня. Первый мальчик, затаив дыхание, спросил:
        – И что же вы делали?
        – Ну, я залез на дерево, где-то вон там, – ответил я, указывая в лес.
        – И медведь отстал?
        – Ну, почти. Он попытался свалить дерево, но оно не упало, так что он ушел и вернулся с другим медведем, еще больше! Это было вправду страшно, позволь сказать!
        – И что же вы потом делали? – спросил меня кто-то.
        – Ну, я оставался на дереве, и оба медведя пытались его повалить. Не смогли, так что они опять ушли и вернулись с третьим медведем, еще больше! Я тогда уже подумал, что у меня точно неприятности!
        – Но они не смогли же свалить дерево, да, пап? – спросил Чарли.
        Он так же завороженно сидел и слушал, как и все остальные.
        – Нет, они толкали, толкали и толкали, но дерево даже не покачнулось, так что все трое ушли. Я же только еще оставался на дереве, пока они не уйдут.
        – Они привели еще одного медведя?
        – Хуже! – я наклонился еще ближе к огню и осмотрел всех мальчишек, которые смотрели на меня, не отрываясь. – Они все вернулись с бобрами!
        На этом месте взрослые чуть не лопнули от смеха.
        – О, Господи, я этой истории уже несколько лет не слышал! – отметил Билл Бейкер.
        – С бобрами! – смеялся Эл Паркер. – Ох, это отлично зашло!
        – ПАПА! – возмутился Чарли.
        Несколько других мальчиков тоже повозмущались, поняв, что их провели. Мы отправили их по койкам и допили кофе и чай, обмениваясь историями, которые мы где-то слышали, по большей части из своего детства.
        В воскресенье утром мы выехали сразу же, как только смогли разбудить и покормить детей. Поскольку скауты – честные верующие, когда мы вернулись к церкви Святого Джеймса, мы загнали их внутрь и заставили отсидеть последнюю половину службы, прежде чем отправить по домам. (Мэрилин была не слишком этим довольна, поскольку это была не католическая служба, но я сказал ей потерпеть) Мы привели себя в порядок и проспались, по крайней мере, я точно. У Чарли было энергии побольше, чем у его отца!
        Походы со скаутами в 90-х разительно отличались от походов в 60-х. Когда я был в том возрасте, всем было плевать на политкорректность или чью-то ранимость. Лидеры сидели вокруг костра, курили и передавали по кругу бутылку, отправив детей в чащу искать хворост или просто искать животных. Теперь же нам нужно было быть обходительными и заботливыми. Дедовщина не допускалась, алкоголь был запрещен (хотя стоит признать, это было довольно хорошее правило), и если хочется покурить – надо было уйти с территории лагеря. Это приводило к нелепостям. Я вспомнил один поход, когда я еще курил. Одной холодной снежной ночью глава скаутов и все три его помощника разом вышли покурить и потрепаться; за нами увязалась половина детей, чтобы они тоже могли пообщаться. В результате все торчали в снегу и в темноте.
        В этом походе нам повезло, и в 116-м отряде не произошло ничего чрезвычайного. Никто не потерялся, никто не начал скучать по дому, никто не плакал, никто не пострадал серьезнее, чем пара заноз, да ссадин с царапинами. Никого не съели медведи. Все только испачкались. Получился отличный поход для кучки мальчиков девяти-десяти лет! В этом возрасте жизнь – довольно простая штука.

        Глава 108. Заселение

        Я дал присягу в качестве конгрессмена третьего января 1991-го года, когда был созван 102-й Конгресс.
        Я торжественно клянусь (или подтверждаю), что буду поддерживать и защищать Конституцию Соединенных Штатов от всех врагов, иностранных и внутренних; что буду хранить истинную веру и верность ей же; что беру это обязательство свободно, без какого-либо умалчивания или уклонения; и что буду честно и добросовестно выполнять обязанности, которые собираюсь принять; и да поможет мне Господь.
        Всем в Конгрессе, всем представителям и новой трети сенаторов нужно обязательно дать такую клятву. Это делается еще с 1884-го года.
        И Брюстер, и Чак, мой начальник по персоналу, настояли на том, чтобы я взял на свою присягу и Мэрилин с детьми. Это значило, что нам нужно было оторвать их от школы на день. Я возражал против этого, но мне сказали, что это не обсуждается. Они должны были быть на церемонии!
        Очень во многом, на самом деле все это по желанию. Это ничто иное, как просто огромный фотоотчет. Во-первых, все четыреста тридцать пять человек давали присягу за один присест в Палате. Посколько фотографировать там запрещено, никто нас не видел. Так что вместо этого там есть несколько пустых помещений с флагами, декорациями и фотографами. Тебя вызывают в одну из комнат вместе с семьей и кем угодно еще для фотографии, и все это подделывается! Можно было привести туда весь состав с Улицы Сезам, и сфотографироваться, подняв правую руку, а левую держать на голове Гровера, и все будет законно. Вообще, если добавить достаточно денег, то можно даже сфотографироваться на заднем плане, улыбаясь, пока конгрессмен Растяпа дает присягу. Даже не обязательно присягать, держа руку на Библии. Не существует обязывающих к этому законов. Присягать можно и на Коране, и на книге мормонов, или даже на ключах от машины. Я же выбрал вариант с Библией короля Якова, которую я получил в подарок от крестной после своего принятия в церковь. Это было еще в те времена, когда я жил дома, и Хэмилтон еще не полностью съехал с
катушек.
        Мы дурачиться не стали. А еще спросили у Сьюзи, не хотела ли бы она присоединиться вместе с семьей на все эти конкурсы и веселье. Она от души посмеялась, но перезвонила на следующий день. Джон не мог взять выходного, но он согласился (глупо было так думать с моей стороны) присмотреть за мальчиками пару дней, и она прилетела. Она не могла поверить, что мы прислали за ней самолет, и затем я сказал ей, что однажды ей нужно будет прилететь только с мужем, и пошевелил бровями. Они вместе с Мэрилин залились краской и подавились, что стоило своих денег.
        Мы также позвали Большого Боба и Хэрриет, но они собирались в круиз на Карибы, и не смогли приехать. Хотя они приняли мое предложение отправить их в Сан-Хуан в Пуэрто-Рико, так что им не пришлось бы лететь чартером. Они пообещали навестить нас после поездки.
        Я не стал приглашать своих родителей. После того, как мы воссоединились с Сьюзи, я убедил ее связаться с дорогими мамой и папой. Она занервничала на этот счет, но позвонила. После этого она в слезах перезвонила мне. Наша мама без конца проклинала меня, на чем свет стоит, и жаловалась на то, что Сьюзи ее не поддерживала, и вообще была не лучше меня, черта с рогами. Папа же, напротив, был бы рад снова ее увидеть. Ей бы стоило повидаться с ним и его новой подружкой. Он был не слишком рад тому, что она поддерживала контакт со мной, поскольку я доставил столько хлопот, и не важно, что часть из них была вынужденной мерой из-за Хэмилтона. Ну что за пара гребаных психов! Нет уж, никого из них я и рядом не хотел видеть с собой, со своей семьей или с Конгрессом Соединенных Штатов.
        Мы все еще обдумывали вариант с поездками на работу и домой, и жилищные вопросы, и я все еще обитал в гостинице L’Enfant Plaza. Мы взяли дом на Тридцатой, но наш дизайнер с ним еще не закончил. Я не удивился, когда оказалось, что дизайнер, любезно предоставленный нам госпожой Стэйманн-Хьюстис, является Республиканцем и вдобавок женой одного из работников комитета в Сенате. У меня было жуткое ощущение, что к концу работ общая стоимость интерьера обойдется нам дороже, чем весь дом в Хирфорде, включая территорию, бассейн и все в нему прилагающееся! За неделю сумма уже начала превышать тысячу баксов, и я уже точно знал, что прежде, чем я войду в дом, мне нужно будет выпить что-нибудь, и покрепче.
        Вопрос с перелетами решался довольно здорово. Я связал Ллойда Джарретта и его партнеров с Джейком-младшим, и они придумали интересный план. Младший сказал, что раз уж мы в долевом бизнесе, то стоит оформить это как долевую сделку. Бакмэн Групп бы предоставила финансы, частично через продажу моих долей, и приобретет некоторую часть исполнительной хартии. Эти финансы бы использовались для покупки Гольфстрима IV с небольшим пробегом и новенького Bell LongRanger. В первую очередь ими бы пользовался я, далее ими бы могла распроряжаться Бакмэн Групп, как подмена или что-то похожее, и они также бы использовались для благотворительных перелетов. Такой подход всегда благоприятен для общественных отношений и так же имел пару налоговых привилегий – да и просто это хорошая гражданская позиция.
        Мэрилин с детьми прибыли вечером в пятницу, и мы впервые осмотрели дом, уже готовый к нашему въезду. Представьте обложку журнала «House Beautiful», только еще уютнее. Дизайнер провела нас по дому, и заверила нас, что потраченная сумма была вполне разумной, хоть и цена была где-то между «Господи Иисусе!» и «О Боже мой!» Кухня была увешана собственным набором кастрюль и сковородок за десять тысяч долларов, они висели на стенке из красного дерева над гранитным столом. Я использовал сковороду за, наверное, пятьсот баксов, чтобы пожарить котлеты для бургеров. Я переживал, как бы боги декора не швырнули в нас молнией сквозь крышу дома.
        В субботу был бы большой день для меня и Мэрилин. Нам нужно было посетить один очень важный ужин, и нам нужно было достать сиделку для детей. Я не знал никого по соседству, так что я просто порасспрашивал в офисе.
        – Есть у кого-нибудь ребенок, который может присмотреть за детьми в субботу вечером, может, позже? Деньгами не обижу.
        Оказалось, что у Шерри Лонгботтом, моего юридического директора, была племянница, которая ходит в школу в Джорджтауне, и вместе с нами подрабатывает интерном и денежки бы ей не помешали. Она пришла в субботу днем с кипой тетрадей. За счет этого у нее было время познакомиться с Чарли, Холли и Молли, и с Пышкой, и мы успели их покормить, прежде чем уехать. Наше охранное подразделение бы не показывалось на глаза из офиса в подвале. Племянница Шерри занялась обедом для детей, и мы с Мэрилин поднялись наверх, чтобы привести себя в порядок и одеться. Это был важный ужин, все формально, так что я был в своем смокинге, а Мэрилин в новом черном вечернем платье.
        Мы ужинали в Белом Доме.
        Президент Буш устраивал ужин в честь всех новых конгрессменов и сенаторов вместе с различными конгрессиональными и сенатскими лидерами. Я купил себе смокинг, еще когда начал жертвовать деньги симфоническому оркестру Балтимора и симфоническому залу Мейерхоффа. С тем количеством денег, что я жертвовал, меня довольно часто приглашали на званые ужины и мероприятия. Приятно было то, что, когда покупаешь себе смокинг – можешь взять себе абсолютно любой на свой вкус. На самом деле это просто ничто иное, как просто красивый черный костюм. Я взял себе костюм с жилеткой, а не с поясом, купил несколько видов черных прямых галстуков, и несколько строгих рубашек разных цветов, и все с французскими манжетами на рукавах. К тому времени, как я был готов, я мог работать помощником официанта почти в любом из дорогих ресторанов Вашингтона!
        Для ужина в Белом Доме я выбрал белоснежную рубашку и пару золотых запонок Ренсселера, которые мне подарила Мэрилин на тридцатилетие. Мэрилин надела новое черное вечернее платье с разрезом у правой ноги на пару сантиметров выше колена, и тонкими бретельками. Там было декольте, любопытное, но со вкусом. Реакция наших детей, когда мы спустились вниз, была предсказуемой.
        Холли охнула и сказала:
        – Мама, ты красивая!
        Молли согласилась с сестрой.
        – Пап, а зачем такой костюм? – спросил Чарли. – Ты выглядишь, как официант из вчерашней телепередачи.
        Моя жена закатила глаза и прикусила язык, чтобы не расхохотаться. Я же невозмутимо ответил:
        – Я собеседуюсь на новую работу.
        – Я думал, ты только устроился на новую работу, – ответил он.
        – Там может не срастись, – сказал я ему. Мэрилин начала хихикать, так что я начал выпроваживать ее на выход, пока дети не успели сказать что-нибудь еще. Ей же я сказал: – Надеюсь, там будут подавать напитки!
        – А может, тебе стоит по дороге остановиться и купить себе фляжку на пояс, – со смехом сказала она.
        – Звучит как неплохой подарок на День Отца.
        Наш водитель отвез нас в Белый Дом на лимузине. Плюсом, если это можно так назвать, при таком охранном режиме, было то, что никто не заснимет меня в моей "иностранной спортивной машине". Наверное, мне стоило ее продать, но я просто не мог заставить себя это сделать.
        Подъехав к Белому Дому, мы оказались за черным лимузином, из которого вышли Джон Бейнер и его жена. Когда он увидел, кто мы, он остановился и помахал нам. Я помахал ему в ответ, и когда Мэрилин вылезла из машины, я повел ее к ним.
        – Джон, рад снова тебя видеть. Мэрилин, знакомься, это Джон Бейнер, еще один конгрессмен от Республиканцев, как и я. Мы виделись с ним и его женой Дебби на инструктаже, помнишь?
        – Приятно познакомиться, – послышалось от них.
        Мы пожали всем руки.
        Бейнеры ушли вперед, а мы последовали за ними. Войдя внутрь, мы сняли нашу верхнюю одежду и вручили её швейцару в ливрее. Также, как и я, Джон был в пальто, хотя я к нему еще и надел шляпу. Дебби была одета в шубу из верблюда с капюшоном. Мэрилин же надела тогда очень милую шубу из соболя и такую же шапку. Я купил ей это все на Рождество в качестве благодарности за терпение во время мороки с выборами. Мэрилин нечасто носила шубы, но у нее была шуба из кролика в старшей школе, а это было намного, намного лучше! Несмотря на все заявления о моих тратах на это, я периодически видел, как она, улыбаясь, проводит рукой по шерсти. Когда я смеялся над ней на этот счет, она, краснея, говорила, что я все выдумываю.
        После того, как мы избавились от верхней одежды, нас провели через несколько металлоискателей вдоль коридора. Тайная служба была придирчива, и они взяли мою трость на проверку (темное красное дерево с промасленным бронзовым набалдашником). Я знал, что дальше охрана будет еще строже.
        Потом мы оказались в очереди перед приемным залом. Нас поприветствовала молодая девушка и сообщила, как все будет происходить. Нас поприветствуют президент и первая леди страны, мы пожмем руки и попозируем для фотографии, и затем проследуем на прием за парой напитков. После этого начнется ужин, где президент скажет несколько слов. После информирования девушка проследовала дальше по очереди к новоприбывшим.
        После того, как нас оставили в очереди, Джон повернулся ко мне и сказал:
        – Я видел тебя с тростью несколько раз. Она тебе нужна постоянно?
        – По большей части по вечерам. К вечеру у меня деревенеет колено, и это беспокоит, – ответил я.
        – А что не так с вашим коленом, если позволишь спросить?
        Я улыбнулся. Это был частый вопрос, так что я ответил, как и всегда:
        – Я был десантником, и очень часто прыгал. Неудачно приземлился и раздробил колено.
        – Ну, тогда неудивительно! – воскликнула Дебби Бейнер. – Это же так опасно! А вы не переживали, что парашют может не раскрыться?!
        Я не смог сдержаться. Я с ухмылкой ответил ей:
        – Никогда об этом не переживал. У наших парашютов была стопроцентная гарантия.
        – Гарантия? Какая может быть гарантия на парашют? – недоуменно спросила она.
        – Ну, если ваш парашют не раскроется, все, что вам нужно сделать, так это сдать его назад, и вам выдадут новенький абсолютно бесплатно! – ответил я.
        Глаза Дебби на это широко раскрылись, но ее муж издал смешок. Мэрилин сказала:
        – Пожалуйста, не заводите его! Вы не поверите, сколько у них шуток на этот счет.
        – Например? – со смехом спросил Джон.
        – Например, "Мы наверху никого не забыли", или "Опасен не полет, а внезапная остановка в конце!" Я частенько слышал это от ребят в те времена.
        Мэрилин повернулась ко мне и погрозила мне пальцем:
        – Это устарело еще в те годы!
        – Я бы щедро заплатил за то, чтобы увидеть, как ты выпрыгиваешь из самолета, очень щедро! – ответил я.
        – Вы там были сумасшедшими ребятами, – вставил Джон. – Я записался во флот, но сорвал себе спину, и меня уволили еще во время начальной подготовки.
        – Мой отец был во флоте, но у меня морская болезнь, поэтому я пошел в армию, – признался я.
        К тому времени мы уже далеко продвинулись в очереди, и скоро мы бы уже входили в зал, так что мы притихли. Еще одна девушка спросила наши имена и передала их. Затем Джона и Дебби пригласили вперед, где они пожали руки, попозировали, а после этого настал наш с Мэрилин черед. Забудьте об импровизированных разговорах о внешней политике; это было просто "спасибо, что пришли", затем последовали улыбки и вспышка камеры. Затем мы отправились дальше в приемный зал.
        Мы наворачивали круги по залу, будучи учтивыми, и пытаясь завязать небольшие разговоры, но на самом деле это было немного нереально для нас обоих. Я имею ввиду, это был Белый Дом, дом президента Соединенных Штатов! Конгрессмен я или нет, какого хрена я мог быть настолько самонадеян, чтобы думать, что окажусь здесь!? В какой-то момент я шепнул Мэрилин:
        – Это все очень, блять, странно!
        – Что, быть в Белом Доме?
        – Ага!
        – Точно!
        Мы стояли с Бейнерами, когда мистер и миссис Буш вышли к нам, поворачиваясь ко всем, чтобы поприветствовать. За ними в паре метров стояла пара здоровых верзил в смокингах, и их глаза беспрестанно осматривали весь зал. Должно быть, это Тайная служба.
        – Я бы хотел поблагодарить всех вас, что пришли, – сказал президент.
        – Спасибо вам за приглашение, – ответил Джон.
        Все остальные повторили за ним.
        – Вы уже смогли найти квартиры или дома и въехать туда?
        Мы с Мэрилин кивнули.
        – Мы смогли переехать сюда на этих выходных. Мэрилин с детьми уедет обратно в воскресенье. Я же буду оставаться здесь, если не смогу на ночь уезжать домой, – ответил я.
        Дебби Бейнер тоже подтвердила, что будет большую часть времени с детьми у себя дома. Джон спросил:
        – А где ваш постоянный дом?
        – Около получаса езды на север Балтимора, – сказала Мэрилин. – Мы все еще обдумываем способ поездок, – она повернулась ко мне и спросила: – Ты уже разобрался со сделкой насчет самолета и вертолета?
        Все остальные обернулись и уставились на нас. Я только покачал головой и ответил:
        – Нет, думаю, решим на следующей неделе.
        – Вы покупаете самолет и вертолет? – переспросила Барбара Буш.
        – Да, мэм. Я буду летать на работу на вертолете. Мы также приобретаем Гольфстрим IV на более дальние дистанции. Это было бы крупновато для поездок на работу.
        Остальные просто не знали, что на это сказать. Я растопил лед, признавшись:
        – А на самом деле я здесь уже был однажды.
        Мэрилин бросила на меня удивленный взгляд:
        – Когда же?
        – Когда я был маленьким. Моя крестная, тетя Пег привезла меня сюда на экскурсию. Имею ввиду, на полтора часа, наверное, может, и на два. Это, должно быть, было еще во время срока Кеннеди.
        – Ты это помнишь? Ты видел президента? – допрашивала Мэрилин.
        Президент Буш хихикнул на это.
        – На экскурсиях, как правило, ни с кем не встречаешься. Сколько вам тогда было?
        Я пожал плечами.
        – Я не мог быть тогда старше пяти или шести лет. Единственное, что я помню, так это бесконечное ожидание начала экскурсии. Я помню только огроменную очередь! – и я повернулся к Мэрилин и добавил: – А знаешь, ведь президент Буш тоже десантник!
        Мэрилин повернулась к Бушам, которые смеялись над этим.
        – Вы не выглядите сумасшедшим! – прокомментировала она.
        От этого миссис Буш снова расхохоталась. Мистер Буш издал смешок и сказал:
        – Это было незапланированно. Мне пришлось катапультироваться с моего бомбардировщика над Титидзимой. Это был ускоренный курс, так сказать. Вы служили так? Вы были в десанте?
        – Да, сэр, воздушная артиллерия.
        – Ваши бывшие войска сейчас там, не так ли? – спросил он.
        Здесь разговор стал серьезнее. Большая часть армии была высажена в Саудовской Аравии, защищая саудитов от иракцев. Это все еще был «Щит Пустыни», и не будет перестроен в «Бурю в Пустыне» еще месяц или около того.
        – Да, сэр, 82-я Воздушная.
        – Скучаете по ней? – спросил он.
        Я никогда особенно об этом не задумывался, но, когда он спросил, я знал, что да, скучал. Я кивнул и сказал:
        – Да, сэр, думаю, что да. У меня бы, наверное, сейчас уже был бы батальон, или даже бригада. Да простит меня Бог, но я бы хотел быть там, – и я с виноватой улыбкой посмотрел на Мэрилин.
        Мэрилин улыбнулась в ответ и сжала свою руку в моей.
        – Карл собирался делать карьеру там, когда раздробил свое колено, – сказала она всем. Мне же она сказала: – У тебя у же есть медаль, тебе не нужно еще больше. Не злись, если я скажу, что мне не жаль, что ты ушел.
        – Никогда, – сказал я, улыбаясь ей в ответ.
        Мы пообщались еще с минуту или около того, и затем они извинились и ушли. Бейнеры повернулись к нам, и Джон спросил:
        – Ты покупаешь и самолет, и вертолет? Помнится, я слышал одно время о миллиардере, который пытался купить округ. Ну, ты понимаешь, о чем я. Ты и вправду мог, ведь так?! – он не был груб, задавая этот вопрос.
        Я кивнул.
        – На самом деле я не покупал округ. А жаль! Это было бы намного легче, чем терпеть Энди Стюарта! Я занимался инвестициями, частными долями и капиталом. Я владею тремя четвертями акций в Бакмэн Групп, хоть сейчас я и в слепом трасте. Это означает, что я могу позволить себе пару игрушек, – с ухмылкой сказал я.
        – Если когда-нибудь будете в Балтиморе, позвоните нам и приезжайте, – пригласила Мэрилин.
        Они согласились, и мы разделились и еще какое-то время побродили по залу.
        Затем мы наткнулись на Уэйна Гилчреста, и я представил его и его жену Барбару Мэрилин. У меня уже был шанс пообщаться пару раз с ним во время различных сессий инструктажа и собраний, и затем мы пообедали вместе после этого, когда искали персонал. Он был единственным новым членом собрания Мэриленда с обеих сторон пролива. Запланировано или нет, но мы оказались за одним столом с Гилчрестами, Бейнерами и Дэвидом и Кэролайн Хобсон. Дэвид был из Огайо, как и Джон Бейнер, единственный новый Республиканец из Огайо. Любопытно, что все четверо из нас служили в войсках в какой-то период жизни, Джон во флоте (даже если и недолго), Уэйн был в морской пехоте, а Дэвид служил в Воздушной национальной гвардии в Огайо. По крайней мере, это дало нам тему для разговора. Детали, конечно же, были о войне в Заливе.
        Это было немного странно, если об этом подумать. В то время, как я начал жизнь заново, ветераны в Конгрессе были в меньшинстве. Тогда было время, когда избирательная служба практически требовала, чтобы вы прошли службу, но это быстро устарело. Это ощущалось странным.
        Другое, о чем мы могли пообщаться, это о том, кто чем занимался до победы на выборах. Хобсон и Бейнер шли традиционным путем, пробиваясь с местных позиций в большую лигу. Гилчрест, напротив, был учителем в старшей школе и впервые баллотировался в 1988-м году. Он проиграл всего лишь на четыреста шестьдесят голосов, так что он снова баллотировался в этот раз и победил. Только Дэйв Хобсон получил юридическое образование; у Уэйна превалировала история, а Джон был коммерсантом. Мы шутили, что это позволить нам присматривать за юристами.
        – Ну, вам, ребята, придется мне рассказать, что мне делать, потому что я абсолютно без понятия. До этого я был в армии и в бизнесе. Да я бы даже в охотники не подался бы, пока меня не уговорили, – признался я. – Уэйн, даже ты уже до этого баллотировался, так что ты все еще знаешь куда больше моего.
        – Никогда?! – недоверчиво переспросил Дэйв.
        Я пожал плечами и покачал головой:
        – Никогда даже не думал об этом. Вот сидел я, занимался своими делами, когда люди, которых я считал своими друзьями, не сказали: «Карл, у нас есть идея!» Когда-нибудь они у меня получат.
        – О, да ладно! Ты за Джона Штайнера под поезд бы прыгнул, и ты это знаешь, – поиздевалась моя жена.
        Я издал смешок:
        – Я же еще могу помечтать, разве нет?
        – Так чем ты тогда занимался, прежде чем баллотироваться? – спросила Кэролайн Хобсон.
        – Я управлял инвестиционной компанией. Мы занимались сделками в частном капитале и венчурном капитале, – ответил я. – Последнюю пару лет я еще довольно много говорил и писал.
        Как и Джон Бейнер, все остальные знали о миллиардере, который только что купил место в Конгрессе, но Хобсоны не догадались, что этим миллиардером был я.
        – Ну, ты явно неплохо надрал зад Энди Стюарту! – сказал Уэйн.
        – Это была грязная гонка! – добавила его жена.
        После этого все мы начали обсуждать грязные уловки наших соперников во время кампаний, включая то, в каких пороках нас обвиняли. Джон улыбнулся и сказал:
        – Итак, в каких же грехах ты виновен, но тебя в этом не обвинили? – и это вызвало небольшую волну смеха.
        Дебби возмутилась:
        – Джон, нельзя такое спрашивать!
        Он улыбнулся и набожно пропел:
        – Ну, мне просто нужно знать о характере людей, с кем я буду работать.
        Это заставило меня рассмеяться.
        – У меня нет пороков. Я абсолютно чист, как свежевыпавший снег, и стою за правду, справедливость, и Американский Путь!
        Послышались ожидаемые стоны, и ровно также предсказуемо Мэрилин погрозила мне пальцем:
        – Это не так, и ты знаешь это. Ты играешь…
        – Но я всегда выигрываю! – вставил я.
        – …и ввязываешься в драки…
        – Но я всегда побеждаю!
        – …и в общем ты тот еще умник!
        – Лучше, чем быть дурачком! – я наклонился и быстро поцеловал Мэрилин.
        Кэролайн Хобсон сказала:
        – Они все кучка умников, по-моему. Думаю, это требование по работе такое.
        – А что насчет драк? – спросила Дебби.
        – Я слышал об этом. – отметил Уэйн.
        Его жена Барбара кивнула.
        – Все верно, вы ввязались в драку, где-то за месяц до выборов. Это попало в новости. И это добавило вам голосов женщин, вот это уж точно!
        – Что? – послышалось от нескольких человек вокруг стола.
        – Ну, это не было такой уж дракой. Я просто сидел ночью в закусочной, ел пирог с журналистом после предвыборной речи. Было поздно, я устал, и место было пустым и тихим. Были только мы и женщина за столиком у самого выхода. Ну и так, этот пьяница врывается, нападает на хозяина заведения и официантку, затем хватает эту женщину и пытается выволочить ее наружу. Я встал, уложил его, затем приехали копы и увезли его. Оказалось, что это ее муж, она уже шесть месяцев как беременна, и он регулярно пользовался ей в качестве домашней боксерской груши, и наконец ей это надоело, и она попыталась уйти, – затем я повернулся к Уэйну и добавил: – Его на три года отправили в Хагерстаун.
        Он кивнул и добавил для всех остальных:
        – Помню это. Полиция опубликовала запись того происшествия с видеокамеры. Это было как будто в полицейской телепередаче. Он действительно недурно его отделал! – затем он повернулся ко мне и спросил: – А разве ты не проделал нечто такое же как-то на Багамах? Мне казалось, я читал что-то об этом в Sun.
        Я признался, что так и было, и кратко пересказал всем ту историю. Потом я снова повернулся к Уэйну и сказал:
        – Там не такое уж и большое дело было. Да и ты бы на моем месте поступил бы так же. Я тоже читал твою биографию в Sun. Ты был во Вьетнаме. И получил Бронзовую Звезду, так?
        – Как и ты, Карл, – вмешалась Мэрилин.
        Кто-то за столом на это вытаращился на нас, но я просто отмахнулся. Я не хотел обсуждать это в тот вечер.
        К счастью, мне и не пришлось. Мы обсудили почти все за ужином, и я был спасен звонком, а если точнее, микрофоном. Настало время президента Буша сказать несколько слов, он вышел на помосты, свет приглушили, и затем он толкнул вполне таки средненькую речь с множеством «бла-бла», и без какого-либо содержания. Он поблагодарил нас за нашу службу, пообещал работать с нами, пообещал всегда держать дверь открытой для нас, готовность всегда выслушать, и так далее, и тому подобное. Что из этого было правдой – хороший вопрос. Все-таки он был политиком, как ни крути.
        Впрочем, как и я сам, если задуматься!
        Вечер мы закончили на приятной ноте. Я сказал всем, что они в любой момент могут навестить меня в моем кабинете, и мы пообещали пригласить их к себе домой. Ни у кого больше дом не смог бы вместить такую толпу людей. Хоть мы с Мэрилин и не были любителями «больших вечеринок», мы всегда устраивали большие летние и осенние празднества, и были уверены, что и здесь тоже можем что-то устроить.
        Во-первых, мы уже приняли серьезное решение о том, как мы собирались жить дальше. Там в Хирфорде у нас не было прислуги, но мы позаботились о том, чтобы дети делали всю работу по дому, и занимались этим сами. Единственное исключение – мы заключили договор субподряда по обслуживанию лужайки, и по парочке раз в год Джон Кэплс косил наш газон. Мы посчитали, что важно, чтобы дети росли максимально обычно. Отправьте детей в частные школы и окружите их шоферами и прислугой, и результат будет не из приятных. В конце концов вы окажетесь с опьяненными властью и избалованными детьми. Ни в коем случае, только не у нас!
        К дому на Багамах было иное отношение. Это был наш дом для отдыха. Там уже местная обслуживающая компания убиралась в доме и заботилась обо всем перед каждым нашим визитом и после них; они бы по необходимости пополняли буфет и запасы алкоголя. Мы планировали поступить так же и в Вашингтоне. Никоим образом Мэрилин не могла одновременно заниматься и детьми, и домом в Хирфорде, и следить за домом еще больше в Вашингтоне, так же, как и я. Мы бы наняли обслуживающую компанию с персоналом. К счастью, здесь есть достаточно компаний, которые смогут это все обеспечить, и мы уже заключили договор с одной. Там также была весьма живая отрасль в поставке питания для вечеринок, и даже был бизнес по «консультантам по вечеринкам».
        Помните первый фильм «Король Вечеринок», который удался? В нем вечный студент Вэн Уайлдер, его играет Райан Рейнольдс, теряет поддержку своего отца и должен выживать как-то сам. Он зарабатывает деньги, став «связным по вечеринкам», устраивая вечеринки и приглашая интересных гостей. Ну, Вэн Уайлдер бы отлично справлялся в Вашингтоне! Такие люди действительно существуют, и наш дизайнер интерьера даже уже дал нам парочку таких имен.
        Мы с Мэрилин вернулись домой и отпустили сиделку. Дети уже спали, да и дом стоял на месте. В воскресенье мы бы вернулись в Хирфорд. Это был ненормальный уклад.

        Глава 109. Руководитель аппарата

        К середине января я ощущал себя, как будто совершил ошибку. К концу января я уже был уверен, что совершил огромную ебаную ошибку! Вокруг офиса росла гора хлама, мало что достигалось, и я слышал перешептывания среди персонала. Я упомянул обо всем этом Чаку Хэнсону, моему начальнику по кадрам, но он заверил меня, что люди просто привыкают. В то же время, несмотря на мои распоряжения, он продолжал загонять лоббистов ко мне, без какой-либо цели или умысла. В одно утро с ним был кто-то, продвигающий «чистый уголь», за кем сразу же пришли из Клуба Сиерра. Они наткнулись друг на друга за пределами моего кабинета и сразу же начали орать друг на друга! Ну и запара!
        Последне, на мой взгляд, событие произошло в среду тридцатого января. Я был в своем кабинете, и около двух часов Чак сообщил мне, что ко мне прибыли на дневную запланированную встречу. Я взглянул на свой ежедневник, и он был пуст. Моим действующим приказом было, что кто угодно может вписывать что угодно (в пределах разумного) в мой график, но, если это не записано у меня самого, то делать я это не стану. Еще на первой жизни, когда я работал с Домами Лефлеров, это даже было чем-то вроде корпоративной шутки. Даже после того, как все начали переходить на работу с КПК и компьютерными календарями, Карл Бакмэн все еще держал у себя ежедневник. Плюсом было то, что я никогда не пропускал ничего, что в него записал.
        Я раздраженно вздохнул, но проглотил жалобу. А что, если бы я запланировал что-то другое на это время, или бы меня просто не было в офисе, потому что это у меня не записано? Чак бы просто посмотрел на меня пустыми глазами и пропустил бы это мимо ушей. Я просто сказал ему провести их ко мне. Затем я встал и натянул пиджак, потому что до этого я сидел просто в рубашке, и хотел выглядеть так, будто бы я знал, что делаю.
        Чак открыл дверь моего кабинета, вышел в общий зал и затем пригласил двоих человек довольно крупной комплекции. Он представил их мне.
        – Господин конгрессмен, это Джон Талбот из Американского Нефтяного Института, и Мортон Адрианович из Дундер Логан Симкинс. Господа, это конгрессмен Карл Бакмэн.
        – Господа, это честь для меня познакомиться с вами. Пожалуйста, входите, – я бросил взгляд на Чака и добавил: – Спасибо, дальше я сам справлюсь.
        – Вы уверены, господин конгрессмен? Я был бы счастлив помочь.
        – Нет, все в порядке. Я могу справиться сам, – я все еще был раздражен из-за ситуации с графиком, и хотел, чтобы он ушел.
        Я закрыл за ним дверь, когда он вышел из моего кабинета.
        Я указал гостям на диван и кресло в углу моего кабинета. Они сели на диван, я же занял место в кресле. Что-то в этих двоих казалось мне знакомым, а может, только один, второй из них. Первый был из нефтяного института, которые лоббировали интересы нефтяной индустрии. Второй же, должно быть, был лоббистом из одной из многочисленных юридических контор города. И все же, чего эти ребята хотели от меня? Я вообще никак не был связан с нефтью.
        – Итак, господа, что привело вас ко мне? Чем могу быть вам полезен? – спросил я.
        Они с любопытством переглянулись, и затем первый, Джон, сказал:
        – Сэр? Нам сообщили, что вы хотели видеть нас.
        Должно быть, я им показался ошарашенным.
        – Я хотел вас видеть? Вы точно в этом уверены?
        Они снова переглянулись.
        – Да, сэр. Ваш кадровый руководитель попросил о встрече.
        С секунду я поскрежетал зубами.
        – Могу я предположить, что он намекнул о том, что дело может касаться вложений в кампанию?
        Адрианович кивнул и сказал:
        – Можете так предположить. Мы удивились этому, поскольку вы не состоите ни в одном из комитетов или подкомитетов, связанных с нефтью. И все же не повредит завести в этом городе друзей.
        Черт, этот парень выглядел очень знакомым, но я отогнал эту мысль.
        – У меня начинают появляться разногласия с моим кадровым руководителем. На прошлой неделе у меня была встреча с представителем Clean Coal, в которой у меня был небольшой интерес, через подкомитет технологий и инноваций. Может, он подумал, что мне нужно было введение и в другие виды топлива, – я попытался проявить любезность.
        Должно быть, Чак просто проходил по всей телефонной книге штата, пытаясь продать меня всем.
        – То есть вы на самом деле не пытались добраться до наших кошельков? – улыбаясь, спросил Джон.
        Я улыбнулся в ответ:
        – Друзья, я заинтересован во вливаниях в мою следующую кампанию, но вы бы просто впустую потратили деньги. У меня нет никакого влияния на нефтяной бизнес.
        – Это неожиданно честно с вашей стороны, господин конгрессмен, – отметил Мортон.
        Я же только жестом изобразил согласие. А затем я всмотрелся в него.
        – Мы с вами раньше не встречались? Вы выглядите чертовски знакомым, но я не могу сказать, что я когда-либо встречал Мортона Адриановича раньше.
        – Меня зовут Мартин Адрианополис, – ответил он, отчего я почесал затылок. Это имя звучало знакомым! – Впрочем, вы тоже. Я знал одного Карла Бакмэна в колледже, но он был математиком и затем ушел в армию.
        Я резко выпрямился, пораженный.
        – Я знал Марти Адрианополиса, еще когда учился в Ренсселере, как математика и кадета запаса, – этот парень выглядел знакомым, но другая стрижка и лишние пятнадцать килограмм изменили черты его лица.
        Его лицо расплылось в широкой ухмылке:
        – Так это ты! Я думал, что такое возможно, но имя Карл с фамилией Бакмэн – не самые необычное сочетание, и твоя история о том, что ты был инвестиционным банкиром, прежде чем баллотироваться. Вот же черт! Это же ты, да?
        – Ну, видит Бог, здорово снова тебя видеть! Мы просто обязаны поговорить! – я обернулся к Талботу, и сказал, – Ну, все-таки это не бесполезная поездка, в конце концов! Это вы с ним пришли, или же наоборот?
        – Марти пришел со мной.
        – Марти, побудь здесь. Мы пропустим по паре стаканчиков, и пойдем ужинать. Хорошо? – спросил его я.
        Он улыбнулся.
        – Ну, мы обсудим способы, как Девятый Округ Мэриленда и нефтяная индустрия могут помочь друг другу. Подумай обо всем оплачиваемом времени!
        – Боже, только не говори мне, что ты стал юристом! – сказал я.
        Он рассмеялся на это.
        Я поднялся и Джон Талбот встал вместе со мной.
        – Мистер Талбот, я действительно хочу извиниться, что вам пришлось вот так сюда тащиться. Я обговорю все это со своим кдаровым руководителем, но я приношу свои извинения.
        – Конечно, господин конгрессмен, такое случается. Не переживайте на этот счет. Может, нам обоим повезет, и вы окажетесь в комитете по энергетике и коммерции, или по природным ресурсам, и тогда вы будете должны мне встречу.
        – Может быть, – я проводил его до двери, и отпустил.
        Затем зашел Чак и заглянул в мой кабинет, где Марти все еще сидел на моем диване.
        – Господин конгрессмен, через десять минут у вас еще одна встреча.
        – Никто ничего не заносил в мой график, Чак, – сказал я ему. – Таким образом, у меня нет еще одной встречи.
        – Но, господин конгрессмен, мы уже запланировали ее! – настоял он.
        – Чак, позволь мне дать тебе совет. Это моя жизнь, так что ее расписание веду я сам. До тех пор, пока это не президент Соединенных Штатов или моя жена, меня нет на месте. Я еще подумаю, если будет что-то от спикера Палаты, или Мишеля, или Гингрича, но им передай, что сперва спросишь у меня. Понял?
        – Господин конгрессмен?!
        Я оставил его в недоумении стоять в приемной, где на него уставилась парочка секретарей, и еще один ухмыльнулся. Я вернулся в свой кабинет и закрыл дверь.
        – Вот мудила! – тихо прошипел я, больше себе самому, чем Марти.
        – Проблемы? – спросил он.
        – Ничего такого, с чем не справлюсь, – и я подошел к книжному шкафу, стоящему у стены. Я потянул его на себя, и открылся спрятанный бар с напитками. – А где-то сейчас, должно быть, уже пять вечера.
        Марти с ухмылкой поднялся.
        – Скотч и содовая, если есть.
        – Есть, но я терпеть не могу скотч, так что не знаю, насколько он хорош, – и я приподнял бутылку, – Гленливет. Хорош?
        – Сойдет, – с улыбкой сказал он.
        Я сделал пару напитков, скотч с содовой для Марти, и «7 и 7» для себя. Затем я передал ему его стакан:
        – Это за знание и доскональность.
        – Боже! Как давно это было! – «Знание и доскональность» было девизом Ренсселера.
        Мы сели за кофейным столиком.
        – Итак, какого черта ты делаешь в Вашингтоне? – потребовал ответа я.
        – Я мог бы задать тебе тот же вопрос! Последнее, что я помню, ты был математиком и работал над своей докторской, проходя через подготовку в запас. Я всегда думал, что ты будешь где-нибудь преподавать. Как это, черт побери, перешло в инвестора-миллиардера и конгрессмена? – переспросил он.
        – Да? Последнее, что я про тебя помню, так это когда ты переехал в Хьюстон работать в Exxon на нефтеперерабатывающий завод. Ты же был инженером-химиком, так? Тогда спустя год мы все тебя окончательно потеряли, а теперь ты лоббист? Как так? Ты первый!
        – Ну, да, это так, я уехал в Хьюстон на работу в Exxon на одном из их заводов. Почти через год у меня появилась возможность поехать в Саудовскую Аравию и устроиться к Aramco на один из заводов. Большие деньги, и я тогда только женился на женщине с большими запросами. Это было, дай-ка подумать, в конце 76-го или около того. Итак, я проработал там около пяти лет, развелся, вернулся домой и оказался снова в Хьюстоне.
        – Там же, где и начал.
        – Я так и сказал! Я не хотел просто провести остаток жизни на заводе, ожидая, когда там что-нибудь рванет, или подхватить рак от какой-нибудь херни. Я пошел на юридический, и оказался здесь младшим юристом в лоббирующей фирме. И денег побольше.
        – Снова не женился? – спросил я.
        – Я твердый сторонник святого ритуала бракосочетания. Да и развода, впрочем, тоже, если подумать. Я второй раз женился и второй раз развелся.
        – Ты просто жалкий ублюдок, с которым тяжко жить.
        – Ты был бы экспертом по бытию жалким ублюдком. А у тебя что? Последнее, что я помню, что ты жарил ту маленькую брюнетку с отличными сиськами.
        – Ты сейчас говоришь о моей любимой жене и матери моих детей, – ответил я.
        – А сиськи? – смеясь, спросил он.
        – Еще лучше! – над этим мы долго и громко смеялись.
        – Хорошо тебе! Итак, как же, черт побери, ты все-таки оказался в этой яме? Я думал, что у тебя есть принципы!
        – Да ладно? Тусовщик с принципами? Сложно даже представить! – ответил я.
        – Ладно, колись!
        Я протяжно вздохнул.
        – Помнишь «Благодарных мертвецов» и их строчку про то, какое долгое и странное было это путешествие? Так вот, это про мою жизнь! – я встал, налил нам еще по стакану и принес их обратно. Марти все еще сидел на месте, ожидая объяснений. – Ладно, когда ты в последний раз меня видел, я все еще был в институте, работая над своей степенью по математике, встречаясь с Мэрилин и собираясь идти в армию, – Марти кивнул и согласился с этим.
        – Ну, в принципе это все, что я делал. Я выпустился через два года после тебя, и был призван в армию, и я четыре года принадлежал им. Я оказался в 82-й Воздушной, в батарее 105-ых. Ты понимаешь, о чем я? – мне пришлось разъяснить все это Марти, – Через год после моего выпуска Мэрилин тоже выпустилась и мы поженились.
        – И так, ты отслужил свои четыре года, и убрался? – спросил он.
        Я покосился на него.
        – Ну, тут странная вещь. На самом деле, мне нравилось, и я был хорош в этом деле. Я решил строить карьеру там, но затем я неудачно прыгнул с парашютом и травмировал колено.
        – Ты? Карьеру в армии? Боже правый! Ты не мог остаться?
        Я пожал плечами. Это было долго объяснять, только если бы он сам не служил в армии в какое-то время.
        – Может, и мог бы, где-нибудь на сидячей позиции, но я был боевым офицером, хорошим офицером. Как я и сказал в свое время Мэрилин, это было бы, как будто работаешь в магазине мороженого, но не можешь лизнуть даже одного шарика. Так что я уволился.
        К моему удивлению, он кивнул.
        – Ладно, это я могу понять. Мой старик был в Корее. Он однажды сказал мне нечто подобное. Но как ты попал из армии в инвестиции? Я думал, что ты бы преподавал в колледже или работал бы в Microsoft, или что-то такое.
        Над этим я долго и громко хохотал.
        – Ох, дружище, если бы ты только знал! – сказал я ему.
        – Знал что?
        – Еще в институте, я был миллионером. Я хорош в инвестировании, ох, как хорош! Когда я уволился из армии, тем же летом я полетел в Редмонд, и выписал Биллу Гейтсу чек на пять миллионов долларов. Ты думаешь, что я бы работал в Microsoft? Я владею почти пятью процентами их акций!
        Марти уставился на меня. Спустя пару секунд он сказал:
        – Да ты прикалываешься? Ты владеешь пятью процентами Microsoft?
        Я пожал плечами и улыбнулся.
        – Технически, долями владеет Бакмэн Групп, но я владею тремя четвертями Бакмэн Групп.
        – И сколько же это получается?
        – Что, акции Microsoft? Ну, рыночная капитализация составляет около одиннадцати миллиардов, так что высчитай пять процентов и потом из этого еще семьдесят пять, и это будет четыреста миллионов или около того.
        – Боже правый! А теперь помедленнее и с начала. Ты был миллионером в колледже? Какого хрена?
        Я улыбнулся и указал ему на бар.
        – Тогда можешь нести сюда бутылки и лед. Это будет длинная, очень длинная история!
        Пока Марти со смехом направился к бару, я достал свой сотовый и нажал на первую кнопку с сохраненным номером. Я подождал, пока идут гудки, и затем на том конце взяли трубку.
        – Алло? – это был голос Чарли, все еще высокий и немного тонкий. На заднем плане я мог слышать требования его сестер узнать, кто звонит, на что в какой-то момент он крикнул им в ответ: – ЗАТКНИТЕСЬ! Я ПО ТЕЛЕФОНУ ГОВОРЮ!
        Я хлопнул себя по лицу, не веря своим ушам. Затем я услышал:
        – Алло?
        – Чарли, не груби сестрам…
        – Привет, пап!
        – Мама дома?
        Нет нужды говорить, что следующее, что я услышал, это как он положил трубку, вероятно, на прилавок на кухне, и во все легкие заорал:
        – МААМ! ЭТО ТЕБЯ!
        Я пробормотал что-то под нос, и минуту спустя услышал, что трубку взяли.
        – Алло?
        – Миссис Бакмэн, это Национальный центр телефонного воспитания детей. У вас есть минутка на небольшой опрос?
        – Очень смешно! Давай я убью твоего сына, и расскажу тебе об этом все. Что случилось?
        – У меня изменились планы. Я сегодня переночую здесь. Домой вернусь завтра к ночи и возьму длинные выходные. Прости, что так получается, но это только что произошло.
        – Все в порядке, – Мэрилин уже понимала, что моему графику нужно быть гибким. – Что случилось?
        – Мне нужно поужинать и выпить со старым другом, с которым я только что воссоединился, – сказал ей я.
        – Мужского или женского пола? – поддразнила она.
        Я бросил быстрый взгляд на Марти.
        – Либо это страшный мужик, либо о-о-очень страшная баба. Я расскажу тебе об этом завтра.
        Марти показал мне средний палец, отчего я расхохотался. Мэрилин только сказала:
        – Ты можешь отвести меня на дорогой ужин, и я имею ввиду не специальное предложение в закусочной Вестминстера.
        Я снова рассмеялся и сказал ей забронировать что-нибудь на вечер субботы, и попросил передать детям, что я люблю их. Прежде, чем повесить трубку, я сказал:
        – Пожалуйста, сделай мне одолжение и позвони Тайреллу. Сегодня и завтра утром меня не нужно подхватывать.
        Тайрелл Вашингтон был пилотом LongRanger. Мэрилин согласилась, и я захлопнул телефон и отправил его обратно в свой карман.
        – Начнем же распивать!
        Немного позже в двери показалась голова Минди.
        – Я могу что-нибудь сделать, господин конгрессмен? Чак попросил меня присмотреть за вами.
        Я фыркнул.
        – У нас все в порядке. Окажи мне услугу. Сделай пару звонков и забронируй место на ужин где-нибудь в хорошем месте. Мортонс бы подошел, если сможешь это устроить. Рутс Крис тоже было бы неплохо. Передай и моему водителю тоже.
        Минди ретировалась, закрыв за собой дверь, и мы с Марти вернулись к взаимному вранью и разговору о днях былых, и как мы оказались там, где мы сейчас. В шесть часов вернулась Минди и постучала в дверь.
        – Я забронировала вам столик в Мортонс в половину седьмого, и если вы сейчас спуститесь, ваша машина уже должна ожидать вас.
        – Минди, ты просто ангел. Не дай Мэрилин узнать, как ты управляешься с моей жизнью, потому что она этому только позавидует! Мы идем. Тебе бы тоже пора домой, – девушка покраснела и попрощалась.
        Лимузин ждал нас, когда мы спустились в приемную, охранник держал дверь для нас. Марти забрался в машину, я залез следом. Он, улыбаясь, осмотрелся.
        – Шикарно по сравнению со старыми деньками, да?
        Я рассмеялся.
        – Марти, ты даже не представляешь! Слушай, занят на этих выходных? Я бы с удовольствием взял бы тебя к себе и снова представил бы Мэрилин.
        – Прости, не на этих выходных. Хотя следующие выходные свободны.
        – Отлично. Возьми с собой сумку или чемодан сюда в следующую пятницу, и приготовься удивиться, – сказал ему я.
        Он удивленно взглянул на меня.
        – Собираешься показать свой замок?
        – Не замок, но поверь, ты удивишься.
        – Это безумие, я знаю. Я знал про миллиардера, который купил себе место в Конгрессе, но я никогда не думал, что это мой младший братишка из общаги. Ты и вправду миллиардер? – спросил он.
        Я показал ему V-жест пальцами.
        – Где-то между полутора и двумя миллиардами. И жаль, что не купил! Так было бы намного проще, чем терпеть Энди Стюарта!
        – Мне об этом расскажи! Он был подонком еще до того, как попал в Вашингтон. Что с тобой-то случилось?
        Мы еще немного обсудили кампанию, пока ехали в машине и затем за нашим столиком и закусками. Это было только начало вечера, а среда не была днем «обширных ужинов», так что ждать нам не пришлось. Марти понравился весь процесс выборов; я же, напротив, не был вообще этому рад!
        – Рад, что тебе нравится. Но я бы с удовольствием обошелся без всего этого. Итак, если я должен был рассказать тебе всю грязную правду о выборах, то ты должен поведать мне всю грязь о своих браках. Что произошло?
        Он со вздохом пожал плечами.
        – Мой первый брак? Она не смогла жить за границей. Она начала ходить налево, и один разок я ее за этим застал.
        – Да уж, это весьма паршиво, – согласился я. – А что насчет второй?
        Он снова пожал плечами:
        – Наверное, я еще отходил от первого раза. Просто не получилось. Может, я просто не из тех, кому стоит жениться. Да ладно, к черту это все! Я хочу послушать, как ты завоевываешь Вашингтон!
        Я фыркнул.
        – Завоевываю Вашингтон? Я даже не уверен, что завоевал свой собственный офис! Так что сейчас я еще не на пути к славе.
        – Что не так-то? – спросил он.
        В это время принесли наши стейки, и мы начали их разрезать. Счастливые коровки! Я посмаковал один кусочек, и уже потом ответил:
        – Думаю, что это мой кадровый руководитель. Думаю, он понятия не имеет, что он делает. Мне нужен кто-то, кто знает, что делает, потому что сам я понятия не имею, а он не справляется. Он все время проводит в попытках выстроить вливания в кампанию, и даже не пытается кому-то помочь что-то реально сделать.
        – Так уволь его! Возьми кого-нибудь другого. Где ты его вообще достал?
        – Гингрич порекомендовал его, но я не знаю, насколько хорошо он знал этого парня. Он был помощником кадрового руководителя у кого-то, кто только что потерял место. Либо Ньют не знал его, либо Ньют пытается меня потопить. Сейчас он абсолютно полностью может это сделать, но я не вижу причин для этого. Он не так долго меня знает, чтобы уже меня ненавидеть!
        Марти косо улыбнулся и кивнул.
        – Ну, по крайней мере ты не полный дурачок. Я знаю некоторых ребят, которые даже мысли не допускают, что могу поймать нож в спину. И все же ты прав. Ньют Гингрич бы вспорол тебе глотку, если бы ему показалась хорошей эта идея, но его большой план сейчас – это собрать Республиканцев и получить контроль над Палатой. Если он и вспорет тебе глотку, то это не случится, пока он не добьется желаемого. А этот парень наверняка просто хороший ассистент, и отвратительный начальник. Мы все это уже проходили.
        – Что правда, то правда. Помню одного помощника в батальоне, который был умным парнем ровно до того дня, как командиру батальона пришлось уехать в Форт Силл на неделю, и оставить его вместо себя. Парень оказался полным болваном, будучи предоставленным самому себе.
        – Именно, – согласился Марти. – Так что уволь этого мудилу и возьми кого-нибудь подходящего.
        – Знаешь кого-нибудь подходящего? – в ответ на это Марти только пожал плечами. – Я не хочу возвращаться к Гингричу, а все, кого я тут знаю – это новички вроде меня самого. Черт, ты знаешь этот город, ты бы подошел лучше, чем кто угодно, кого я смогу найти сам!
        Марти расхохотался настолько громко и сильно, что аж закашлялся, отчего рассмеялся и я. Затем он сказал:
        – Карл, даже если бы я и хотел работать на тебя, ты не сможешь себе этого позволить!
        – Это единственная проблема? Деньги? Тебе так нравится быть лоббистом? – спросил я.
        Он с серьезным лицом посмотрел на меня.
        – Нет, но мне нравится быть в этом городе, быть рядом с властью, и иметь деньги. Я получаю в разы больше, чем твой кадровый руководитель! Ты мне нравишься, Карл, но не настолько!
        Я понимающе кивнул, и мы продолжили общение за ужином. После ужина, мы решили отказаться от десерта, но заказали кофе (и чай для меня) с коньяком. Марти заказал Реми Мартин, но я сказал:
        – Знаешь, я по коньяку не очень. Может, просто возьмем виски?
        Официант ответил:
        – Да, сэр, конечно. Желаете что-то конкретное?
        – Есть Canadaian Mist? Или Canadian Club, если нет.
        – Да, сэр, конечно, – ответил официант.
        Мы потягивали кофе и чай, пока официант уходил к бару. Через пару минут он вернулся с парой бокалов, поставив каждому из нас по одному. Я только уставился на свой бокал, не веря своим глазам.
        – Боже правый! Я думал, что он принесет рюмку! Тут, должно быть, не меньше двухсот миллилитров!
        Марти рассмеялся и размешал коньяк в своем бокале.
        – Интересно, а мы можем его поджечь?
        – О, Господи Боже! Ты помнишь ту ночь? Помнишь, как меня из-за этого закинули в бассейн? – и я отпил немного виски, который, должен признать, был очень хорош.
        Марти поднял бокал:
        – За клуб Полярных Медведей!
        Я чокнулся с ним бокалом:
        – И за всех его членов-дебилов!
        Когда мы почти допили свои бокалы, я отметил:
        – Если это только вопрос денег, я же всегда могу увеличить твою зарплату? Какого черта? Так вот, как работает реальный мир? Спрос и предложение! Высококвалифированные профессионалы стоят дороже! – мне показалось, что у меня начал заплетаться язык, но я не был уверен.
        Марти был достаточно еще трезв, чтобы слушать.
        – Забудь! Это так не сработает! Это государственная служба! Ты не можешь утаить деньги или давать зарплату в конвертах! Как ты думаешь, почему все эти ребята хотят работать в лоббирующих фирмах? Они так могут заколачивать денежки!
        – Марти, позволь мне кое-что тебе сказать. Я могу ни черта не знать о государстве, но я знаю о деньгах и людях, и всегда есть способ что-либо сделать, всегда можно что-то придумать.
        – Ну, когда придумаешь, дай мне знать. Я послушаю! – теперь язык заплетался уже у Марти.
        Я помахал официанту, и передал ему мою банковскую карточку, уже желая, чтоб я не заказывал тогда виски. Я также попросил его заказать водителя. Он вернулся, и я заплатил нехилую сумму из собственного капитала, затем мы ушли. Марти слегка пошатывался, когда мы вышли наружу. Я вдохнул воздуха, достаточно, чтобы оставаться в сознании, и помог своему другу забраться в лимузин. Пока я обходил машину и садился сам, Марти уже уснул.
        Мы с водителем уставились друг на друга.
        – Вот черт! Я-то надеялся, что это он поможет мне забраться в машину, а не наоборот! – сказал я.
        – Да, сэр, – со смехом ответил водитель. – Вы знаете его адрес?
        Я пожал плечами.
        – Без понятия. Давай его пока отвезем ко мне. Он может поспать на диване. Может, поможете мне его вытащить.
        Он кивнул.
        – Если не сможем, то у меня шурин, работающий в строительной компании. Можем позаимствовать их кран.
        Мы добрались до Тридцатой улицы и въехали к дому. Я открыл парадную дверь, оставил ее распахнутой, и затем мы вдвоем подняли Марти и направились внутрь. Мы уложили его на диван и я поплелся наверх в спальню.
        На следующее утро я проснулся поздно, недоумевая, почему я все еще в костюме. Потом я вспомнил, почему я вообще встал, и обнаружил, что у меня зверски раскалывается голова. Я побрел в ванную, снял одежду, и проглотил полдюжины таблеток от головы. Ибупрофен мне помогает намного лучше, чем аспирин или тайленол. Потом я вспомнил о госте, оставшемся внизу. Я схватил халат и босиком потопал в гостиную.
        Марти уже не было, но он оставил записку на кухне. «Взял такси… отличное гнездышко… набери мне» и одна из его визиток. Я сделал себе завтрак из хлопьев с соком, съел все это, и затем снова поднялся наверх. Было уже довольно поздно, когда я попал в офис.
        Как только я оказался в здании Лонгуорта, Минди и Чак проследовали за мной в мой кабинет. Я был чист и опрятен, но у меня были красные глаза и сам я был бледен. Минди спросила:
        – Длинная ночь?
        Я посмотрел на нее и сказал:
        – Если бы я хотел, чтобы меня ругала женщина – я бы женился. А, точно! Я же женат! Плохо, что ты не моя жена.
        Чаку было плевать, и он сразу же объявил, что я пропустил встречу с кем-то из Ассоциации Возобновляемого Топлива этим утром. Я взглянул на Минди, которая пустыми глазами смотрела на меня. Я взял со стола свой ежедневник, и открыл страницу с текущим днем. Ничего не было запланировано.
        – Чак, на сегодня ничего нет.
        Он пренебрежительно махнул левой рукой.
        – Это просто сразу получилось.
        – Нет, Чак, не просто сразу. Если ты записал кого-то на встречу ко мне на сегодняшнее утро, значит, ты сделал это не позже, чем вчера, и это могло бы быть у меня записано. Когда ты на самом деле запланировал эту встречу?
        Чак широко распахнул глаза и начал бормотать:
        – Нет, нет… это не так же… я имею ввиду, да, это было вчера, но не…
        – Забудь. Зачем мне вообще встречаться с этим парнем?
        – С женщиной. Трейси Шелберн.
        – Всем плевать, Чак. Зачем мне вообще встречаться с этой дамой? Возобновляемое топливо? О чем это вообще, черт побери?
        – Этанол, конечно же, – ответил он.
        – Этанол? Из кукурузы? – он кивнул. – Чак, позволь сказать, единственный этанол из кукурузы, который интересует нас в Девятом Округе Мэриленда – это бурбон. О чем мне вообще с ней говорить?
        – Есть потенциальная возможность получить голос в подкомитете Технологий и Инноваций, – сказал он мне.
        – Так, на прошлой неделе ты пытался продать мою душу лобби чистого угля. Вчера ты пытался продать меня бурильщикам нефти и газа. Сегодня ты хотел продать меня переработчикам этанола. Что произойдет, когда эти ребята поймут, что я не имею возможности поддержать всех и сразу? Не думаешь, что это могло бы стать проблемой, Чак?
        – Ну, само собой, что вы не можете ничего обещать, кроме как принять во внимание их позиции.
        Я взглянул на Минди.
        – Ты знаешь определение честного политика? Это тот, кто остается купленным. Минди, мне нужно поговорить с Чаком. Можешь нас оставить? Благодарю.
        Минди встала и вышла из моего кабинета, закрыв за собой дверь. Чак проводил ее взглядом и затем вновь повернулся ко мне.
        – Чак, тебе здесь нравится? Я имею ввиду, работать со мной.
        Он выглядел недоуменным.
        – Да, а что такое?
        – Потому что сейчас это не взаимное чувство. Я хочу, чтобы ты очень внимательно меня послушал. С настоящего момента, ты не назначаешь никаких встреч, не обсудив их со мной и не получив моего одобрения. Любые встречи записываются в календарь. И ты не бегаешь туда-сюда, пытаясь продать мой голос всем и каждому. Ты улавливаешь суть разговора, или мне нужно говорить яснее? – я высказал все настолько ровным и спокойный тоном, насколько только мог.
        – Господин конгрессмен, я не понимаю, в чем проблема. Это все лица с законным правом встретиться с вами.
        – Может, с правом, а может, и без, но здесь уже я буду это решать. Это все сегодня прекращается, прямо сейчас. Это понятно, или мне нужно найти себе нового кадрового руководителя, который понимает эти требования?
        Глаза Чака снова широко раскрылись:
        – Господин конгрессмен!
        – Ты меня понял или нет? – надавил я.
        – Конгрессмен Бакмэн! Я не понимаю враждебности этой дискуссии.
        – Мистер Хэнсон, в последний раз спрашиваю, вы будете следовать этим правилам, да или нет? Мне нужен ответ.
        – Да, сэр, конечно!
        – А теперь, кому ты меня продаешь этим днем, и почему я вообще бы мог хотеть с ними увидеться? – мы поговорили еще около пятнадцати минут, и Чак был весьма взволнован все это время.
        Я мог видеть, как он прикидывает, какие встречи ему теперь придется отменить. После этого я позвал к себе Шерри Лонгботтом, чтобы обсудить предстоящие законодательные предложения, и затем позвал Бэбз Бросински, моего руководителя по избирательным службам, чтобы обсудить любые проблемы в округе. Бэбз, несмотря на имя, которое ассоциируется с легкомысленной блондинкой, на самом деле была крепким орешком и боевой брюнеткой. Я также вызвал на день сюда Шерил, и они с Бэбз быстро сошлись, и казалось, что они отличная команда для решения вопросов в Девятом Округе.
        В середине дня мне позвонил Марти и пожаловался, что я был личностью аморальной со склонностью доводить ни в чем не повинных людей до греха. По голосу ему все еще было плохо, но он и напился посильнее моего. Я же упрекнул его, сказав, что я приобрел все свои порочные привычки от него, и напомнил ему, чтобы он позвонил мне на следующей неделе и подтвердил свою поездку ко мне.
        Тем вечером я отправился в Национальный аэропорт, и Тайрелл отвез меня обратно в Вестминстер. Я попал домой до того, как Пышка поняла, что я вернулся, и она так нервно настаивала, чтобы поиграть со мной, так что я сел в кресло и позволил ей себя облизать, пока чесал ей брюхо. Ко мне подошла Мэрилин, чтобы поцеловать, и Пышка решила облизать и ее тоже.
        – ААААААААА! Собачьи поцелуи! – посетовала Мэрилин, звуча прямо как Люси Ван Пельт.
        Я осмотрелся, чтобы убедиться, что дети не услышат.
        – Не думаю, что это столько поцелуи тебя беспокоят, сколько язык.
        – ФУУУУУУ! Это так противно!
        Я почесал Пышке брюхо, и затем отогнал.
        – Целоваться с собакой по-французски! Это что-то новенькое, даже для тебя!
        – Ну-ну, умник! – в этот раз я уже реально поцеловал ее, отчего Мэрилин успокоилась.
        Потом девочки запрыгнули мне на колени, пока Чарли ухмылялся и закатывал глаза. Он уже достиг очень пожилого и мудрого возраста девяти лет, и двигался к девяноста годам. Шансы, что он доживет до десяти, были очень низки, и только уменьшались с каждым днем.
        На ужин были остатки рагу из говядины, оставшееся с начала недели, и свежие булочки. Рагу было не очень (Мэрилин не умеет готовить), но булочки были хороши. После ужина мы отправили детей восвояси, и я сказал Мэрилин насчет следующих выходных:
        – К нам на следующих выходных приедет мой старый дружище. У нас же ничего не запланировано, так?
        – Вообще обычно сначала спрашивают, а потом строят планы, – услышал я в ответ.
        – Ладно, у тебя на следующие выходные что-нибудь запланировано?
        – Ну, нет.
        – Я тогда могу привести друга на ночь, ну ма-ам?
        – Ты можешь быть исключен, ты знаешь? Ты звучиш прямо как Чарли с его друзьями. А что, если дети кого-то пригласят? – спросила меня жена.
        – Тогда они всегда могут устроить пижамную вечеринку в своей комнате. Они все равно так и делают, впрочем.
        Мэрилин пришлось согласно кивнуть.
        – Тоже верно. Кто приедет?
        – Ты никогда не поверишь, на кого я наткнулся позавчера. Помнишь Марти Адрианополиса из общаги? – спросил я.
        Мэрилин пусто смотрела на меня.
        – Один из твоих братьев по общаге? Имя ни о чем не говорит.
        – Крупный парень, на пару лет старше меня. Он был моим старшим братцем, – Мэрилин все еще не вспомнила. – Он был барменом в ночь, когда мы познакомились. Мы частенько подрабатывали барменами.
        Тогда ее глаза засияли.
        – А, да! Большой парень, все пытался флиртовать со мной. Разве мы не приглашали его на свадьбу, или что-то такое?
        Я кивнул.
        – Да, но он не смог приехать. Я не помню, слышали ли мы что-нибудь от него, но он уже два года как выпустился тогда. Надо у него спросить.
        – Ладно, я его вспомнила. Чем он занимается? – Мэрилин встала, чтобы протереть стол.
        Я тоже поднялся, и мы унесли тарелки на кухню. В конце концов я прислонился у стола, пока она споласкивала и протирала посуду, прежде чем отправить ее в посудомойку. Я бы просто запихнул все в посудомойку, но нет же, это было бы неправильно.
        – Из всего возможного он стал лоббистом. Продал душу Сатане.
        – Когда он приедет, я передам, что ты так сказал.
        – Да? Может, тогда я скажу, что он сказал о тебе!
        – Что? Он меня вспомнил?
        – Не совсем. Он просто вспомнил ту маленькую брюнетку с большими сиськами, которую я жарил…
        – ВОТ УЖ НЕТ!
        Я с самым невинным и благочестивым лицом посмотрел на жену:
        – О, да, он вспомнил из-за всех криков, которые ты издавала. Он сказал мне, что тебя было слышно до самого Грогана…
        – ЧУШЬ СОБАЧЬЯ! – взвизгнула она настолько громко, что привлекла внимание детей.
        Все трое примчались.
        – Мам? – спросил Чарли.
        Я знал, что он не мог поверить своим ушам. Мэрилин никогда не бранилась при детях.
        Я пытался сохранять серьезное выражение лица, но у меня это не очень получалось. Она злобно смотрела на меня, а я закусил губу.
        – Вон! – сказала она детям.
        Чарли хихикнул и направился в сторону гостиной.
        Холли посмотрела на маму и сказала:
        – Мам, ты же всегда говоришь нам, что если мы будем говорить плохие слова, то ты нам рот вымоешь с мылом!
        Вмешалась и Молли:
        – Мам, нам нужно помыть тебе рот с мылом?
        Я уже еле сдерживался. Мэрилин бросила быстрый взгляд на всех нас, и указала на дверь в гостиную со словами:
        – ВОН! ВЫ ВСЕ! ВОН!
        Девочки захихикали и побежали в сторону гостиной, я шел за ними. В меня еще и прилетела мокрая тряпка для посуды.
        – ДУМАЕШЬ, ТАКОЙ ОСТРОУМНЫЙ!
        – Пап, а что ты такого сказал маме? – спросил меня Чарли, когда мы все вышли из кухни.
        – Не твое дело. Впрочем, можешь сам у нее спросить. Тогда она наверняка сбросит тебя в бассейн и выпустит только летом. Хотя это твоя жизнь.
        В этот момент на кухне раздался громкий грохот. Чарли ухмыльнулся:
        – Не, я так не думаю!
        – Осторожность – лучшее в доблести, – сказал я ему, но он этого не услышал.
        Я схватил журнал с тумбочки и начал читать, устроившись в кресле.
        Закончив с посудой, Мэрилин вышла из кухни, и мне снова пришлось закусить губу.
        – Думаешь, такой остроумный? – сказала она уже обычным тоном.
        Я рассмеялся.
        – Знаешь, все эти годы я говорил тебе, что так орать до добра не доведет.
        – Ты заблуждаешься!
        – Я предупреждал, что «опыт Карла Бакмэна» – это событие, меняющее жизнь.
        Мэрилин тоже рассмеялась.
        – Мечтай!
        Я быстро осмотрелся вокруг и увидел, что дети не обращают на нас никакого внимания. Тогда я улыбнулся и ответил:
        – Зуб даю, что смогу заставить тебя кричать.
        – Забудь! – я же только уверенно взглянул на нее и усмехнулся.
        – Может быть. Позже. Если думаешь, что готова к этому! – я ухмыльнулся. – Только помни, что художник делает свое лучшее произведение на чистом холсте! Может, тебе стоит привести себя в порядок – полностью! – чтобы быть уверенной в самом лучшем результате. И еще достань кляп, потому что я не хочу, чтобы твои крики и требования продолжения напугали детей.
        Она от этого расхохоталась:
        – Чушь собачья! – шепнула она мне.
        В ответ я только пошевелил бровями.
        – Только помни, я научил тебя всему, что ты знаешь, но не всему, что знаю я!
        Мэрилин снова расхохоталась. Плюсом было то, что почти сразу после того, как дети ушли спать, Мэрилин открыла бутылку вина, принесла в спальню бокалы и сказала, что хочет расслабиться под гидромассажем. Для меня это значило, что она хочет полежать в джакузи и побрить ноги. Я бы принес ей еще бокал спустя немного времени, и затем отправился бы в спальню чуть раньше, когда она закончит с бритьем.
        Кстати, я был прав. Мэрилин вернулась позже в черном пеньюаре, который был почти прозрачным. Все было настолько гладко, что с нее можно было есть, чем я и занялся! Она ответила тем же, и хоть кляп и не понадобился (впрочем, у нас его и не было; мои фетиши не заходят так далеко), в конце концов она стонала в подушку, когда я завершил все, отодрав ее в задницу сзади. В субботу вечером у нас было прекрасное свидание с ужином и кино, и Мэрилин была без нижнего белья. Я поддразнил ее, сказав, что передам Марти, что она все еще дикая штучка, и она парировала тем, что когда Марти приедет, она выставит меня вон во избежание какого-либо смущения.
        Чак продержался до конца среды, прежде чем выбесить меня в последний раз. Все началось как нестыковка планов, но потом он попытался найти обходной способ через Минди, планируя что-то в моем графике, не обговаривая это заранее. Я также попросил его выяснить, когда с Персидского залива начнут возвращаться отряды, поскольку я планировал выступить как один из коспонсоров на вечеринке в честь их возвращения в Файеттвилле вместе с Объединенной Организацией Обслуживания. Он пропустил это мимо ушей. Я просто не мог доверять этому парню. Я попросил его задержаться в среду, и потом, когда все ушли, я избавился от него. Он возмущался и оправдывался всеми возможными способами, но я просто забрал у него ключи и указал ему на выход.
        В четверг утром я созвал команду и просто оповестил всех, что Чаку пришлось уйти, чтобы достичь иных возможностей, и что я искал нового кадрового руководителя, но до тех пор, пока что мы сами по себе. Я сохранял улыбку на лице, и посмотрел на всех. Реакция была интересной. Те, кто были рангом пониже, облегченно вздохнули, старшие же просто кивнули друг другу. После этого я отправил всех обратно по местам, оставив с собой только Бэбз, Минди и Шерри.
        – Ладно, дамы, давайте пройдемся по сегодняшним планам, – сказал я.
        Минди и Шерри кивнули. Бэбз спросила:
        – Вы собираетесь нанять нового кадрового руководителя?
        – Вероятно. Как думаете, стоит? Что вы об этом думаете? – я указал на всех них, – Что вы все думаете?
        Первой ответила Минди.
        – Это может облегчить работу, когда вас нет на месте. – робко сказала она.
        Шерри кивнула, а Бэбз добавила:
        – Я не буду скучать по Чаку, но кому-то нужно это делать.
        – Только не нанимайте кого-то, кто будет так же, как и он, гонять всех окружающих. Вам нужен кто-то из юристов, по-моему, на случай, если меня или Бобби не будет, – отметила Шерри. Бобби – это Бобби Хизерт, ее помощник.
        Я посмотрел на них. Минди ни за кого не отвечала, и она была больше младшим сотрудником, но ее втянули в это сарафанное радио.
        – Он часто так делал? Гонял всех? – они кивнули. – Ладно, это не очень хорошо. Я был в армии, и я большой приверженец вертикального подчинения. Ладно, мне нужно заменить Чака. Я узнал о нем от Гингрича, но я не хочу туда возвращаться. Если кто-нибудь из вас знает кого-нибудь, дайте мне знать. Итак, что у нас запланировано?
        Это отвело нас от темы Чака и вернуло к чему-то конструктивному. Бэбз доложила по обычным отсутствующим чекам Социального страхования и о необходимой помощи в здравоохранении и социальных службах в городе в западной части округа. Она также вручила мне листок с именем, номером телефона, и небольшим сценарием разговора, кучкой шаблонов, как оказалось, когда я позвонил туда. Мне нужно было помахать там перед носом своим званием конгрессмена и заставить кого-нибудь что-нибудь сделать. Я также получил второй листок с чьим-то именем из совета по делам ветеранов. То же самое, позвонить, побыть конгрессменом, добиться какого-нибудь результата.
        Дальше Шерри упомянула что-то о «законе Гора», потому что данный законопроект продвигал сенатор из Теннесси Эл Гор. Он шел через комитеты по науке, космосу и технологиям, так что она подумала, что меня это может заинтересовать. Я же только почесал затылок.
        – Эл Гор? Что он задумал? О чем это? – спросил я.
        Она прошлась через несколько заметок.
        – Это нечто, называемое «Актом о Высокопроизводительных расчетах и коммуникациях». Что-то связанное с компьютерными сетями, я думаю.
        Вот же черт! Это был проект Эла Гора по Интернету, тот самый, который связал вместе ARPANet и NSFNet! Я выпрямился.
        – Хорошо, я хочу знать об этом все. Если это то, о чем я думаю, то я хочу этим заняться, – сказал им я.
        – Эл Гор сенатор и Демократ, – ответила она, заинтригованная моим интересом.
        Я кивнул.
        – Дамы, задолго до того, как я стал инвестором или солдатом, я был ученым. В случае, если вы не в курсе, я не юрист, я математик. У меня есть докторская степень по компьютерным сетям. Если это то, что я думаю, то это очень важный закон, и я хочу, чтобы где-то там было указано мое имя. У него есть какие-либо спонсоры в Палате? Может, я не знаю, как это работает, но я знаю, что всегда нужны спонсоры, что в Палате, что в Сенате. Вовлеките меня в это!
        Шерри с удивленным выражением кивнула.
        – Да, сэр. Дайте мне заняться этим. Дайте мне пару дней и я вернусь с ответом.
        Я наклонил голову в сторону Минди, но продолжил говорить с Шерри:
        – Свяжитесь с командой Эла Гора. Можете смело устроить обед с сенатором, за мой счет. Запланируйте с Минди это для меня.
        Затем я повернулся к Минди.
        – Я хочу, чтобы ты позвонила кому-нибудь или из Пентагона, или из форта Брагг. Узнай, когда 82-я Воздушная возвращается с Персидского залива. Затем свяжись с Объединенной Организацией Обслуживания. Я жертвую им средства каждый год, и могу поспорить, что они собираются устроить какой-нибудь прием в честь возвращения солдат домой. Можешь смело использовать мое имя, я хочу помочь. Они, скорее всего, попросят денег, так что можешь им напомнить, что я жертвовал им раньше и буду продолжать жертвовать и дальше. И еще уточни насчет каких-либо войск из Девятого Округа. Мы можем устроить и такую вечеринку. И я хочу присутствовать на обеих.
        Минди яростно записывала. Остальные с любопытством посмотрели на меня.
        – Вы были в 82-й, правильно? – спросила Шерри.
        – Да.
        Все остальные кивнули.
        – Итак, нам стоит перестать пытаться продать вас лоббистам, и в самом деле попробовать чего-то добиться? – отметила Бэбз.
        Я улыбнулся.
        – Чак этого не уловил. Давайте посмотрим, поймете ли вы, дамы, и кто там будет новым кадровым руководителем, – это вызвало несколько смешков, и я отпустил их из кабинета.
        Остаток недели я изучал, каким образом вводятся и проходят законопроекты в реальной жизни, а не то, как это объясняется на инструктаже. Уже было поздно ввязываться в законопроект Гора с целью сделать себе имя. Эл предложил этот проект в Сенате в январе под номером S. 272, и Джордж Браун предложил связанный проект H. 656 в Палате четыре дня спустя. Джордж Браун был главой комитета по науке, космосу и технологиям в Палате, так что этот законопроект уже можно было считать принятым. Самое большее, что я мог сделать – так это стать коспонсором, чему бы мне просто пришлось бы порадоваться для себя.
        Я поговорил с Шервудом «Шерри» Бойлером за обедом об этом законопроекте. Это было довольно любопытно, поскольку он был моим конгрессменом, когда я жил в Нью-Йорке на первой жизни. Он был был убежденным умеренным Республиканцем, как и я сам, и в девяностых постоянно подвергался нападкам от религиозных движений из-за своей позиции «за выбор». Он наконец сложил с себя полномочия в 2006-м году, решив не терпеть нарастающих давлений партии и ушел, пока клевало. Он был моим товарищем по комитету, и уже был указан как коспонсор. У меня был бы шанс вложиться в апреле.
        Он также предупредил меня, что это считалось «демократическим» законопроектом. Он был единственным спонсором из Республиканцев, и предупредил, что это может привлечь ко мне внимание глав партии, и не в лучшем свете! Он бы мог выкрутиться, потому что у него уже репутация умеренного, и он уже был в Конгрессе восемь лет; я же был юнцом без какой-либо репутации. Не думаю, что ему было интересно, что думает Гингрич, и он был ниже его всего лишь на два срока. Гингрич был всего лишь организатором меньшинства, но он был очень, очень амбициозен, и Бойлер догадывался, что он пытается вырулить на место главы меньшинства в надежде стать спикером Палаты. Это был один из подтекстов всего, связанного с законодательством, этого или какого-либо иного. Ньют пытался перевернуть демократическое господство в Палате, и если ему это удастся, то он бы вытеснил Мишеля. Мне нужно было быть осторожнее. Моим ответом было – докторская степень! Я мог списать все на свой интерес в компьютерах и на свои годы опыта в сфере, либо же прикинуться, что я просто наивен в вопросе работы Конгресса. Я сказал ему считать меня в деле.
        Я очень уважал Бойлера. Во всяком случае, когда Паркер достиг ранга Орла в скаутах, наш конгрессмен, Шерри Бойлер, выдал очень впечатляющую конгрессиональную прокламацию по этому случаю. Мне нужно было позаботиться, чтобы Бэбз и Шерил знали о таких штуках. Это ничего не стоит, набивает голоса и впечатляет кучу людей.
        Марти позвонил мне посреди недели, чтобы подтвердить свою поездку ко мне в пятницу, и снова набрал мне в пятницу утром. Я не сказал ему, как именно мы поедем, решив оставить это сюрпризом. Он появился у моего офиса с чемоданом на ремне около четырех часов дня.
        – Поедем на моей. Так легче будет, – сказал ему я.
        – Меня устраивает. Тебе пришлось напоминать Мэрилин, кто я такой?
        Я рассмеялся.
        – Да, она вспомнила того здоровяка, который следил за ее сиськами!
        – Здорово! От тебя никакого проку!
        Я рассмеялся еще громче от этого. Я вызвал водителя и мы выехали. Мне нужно было только взять свой дипломат. Мы закинули все в багажник лимузина и забрались внутрь.
        Марти отметил:
        – Знаешь, а у тебя и вправду тяжелая жизнь.
        Я улыбнулся.
        – Работка эта грязная, но кто-то должен ее делать.
        Он с иронией фыркнул. Потом он заметил, в какую сторону мы едем.
        – Эй, я думал, ты живешь в Мэриленде. Мы едем в обратном направлении.
        Я улыбнулся.
        – Поверь мне, я знаю, где срезать.
        Он с любопытством взглянул на меня, и затем посмотрел на знаки вдоль шоссе.
        – Твой срез идет через Национальный Аэропорт?
        Я ухмыльнулся, когда мы выехали на посадочную площадку. Когда машина остановилась и мы вышли из нее, я указал на белый вертолет без каких-либо логотипов и надписей:
        – Вот мой срез, – сказал я.
        – Мы полетим до твоего дома? – недоверчиво спросил он, глядя на меня.
        – Не совсем, но довольно близко. Давай, бери свою сумку.
        Я подождал, когда Марти возьмет свою сумку. Водитель, один из моей охраны, дождался бы, когда вертолет взлетит, прежде чем уехать.
        В это время вышел Тайрелл Вашингтон, огромный черный мужчина в плотной одежде, и помахал нам. Я помахал ему в ответ и мы втроем забрались в вертолет.
        – Привет, Тайрелл. Все собрали назад после прошлого падения? – спросил я.
        Марти выпучил глаза, что не ускользнуло от Тайрелла.
        – Да, сэр, практически. Осталась еще пара деталей, но не смогли разобраться, что к чему ставить. Мы их сложили в ящик в ангаре. Они нам не понадобятся до следующей проверки, – с каменным лицом ответил он.
        – Я очень надеюсь, что вы двое шутите, – сказал Марти.
        – Есть только один способ проверить! – Тайрелл открыл заднюю дверь с правой стороны, и закинул внутрь наши с Марти сумки.
        Марти было велено сесть справа сзади и пристегнуться. Тайрелл вручил ему пару наушников. Затем я обошел вертолет слева и сел на место второго пилота, Тайрелл сел на место пилота справа. Понятия не имею, почему они должны все делать иначе. Мое объяснение только в том, что пилоты вертолетов немного другие.
        Оказавшись внутри, Тайрелл надел наушники, я сделал то же самое. Марти, казалось, был в замешательстве, но когда он увидел, как я надеваю их, он повторил за мной, только надел он их задом наперед. Двигатель уже был заведен, так что я начал орать ему, чтобы он их перевернул, и показал на своих. Таким образом микрофон был на нужном месте, и я сказал ему:
        – Ты меня слышишь?
        – Ты ездишь на работу на вертолете?!
        Тайрелл рассмеялся на это. Я ответил:
        – За рулем это будет два часа езды. Так я сокращаю время в пути на час, или даже больше.
        Двигатель уже ревел вовсю, и Тайрелл вмешался в наш диалог:
        – Потише, пожалуйста, пока я говорю с диспетчером.
        Я кивнул, Тайрелл нажал на кнопку и начал говорить с диспетчерской вышкой. Пару минут спустя мы поднялись и полетели.
        Самая большая проблема Национального аэропорта была в том, что он расположен прямо в центре, очень переполненной территории по летным стандартам. В Вашингтоне полно закрытого воздушного пространства, где не разрешено летать (не тревожьте Белый Дом), и Национальный сам по себе уже довольно старый и маленький аэропорт, которому просто некуда расширяться. Для общих авиационных целей лучше бы подошел Колледж-Парк прямо на северо-востоке Вашингтона, но он почти в два раза дальше от Капитолия или дома на Тридцатой, и G-IV там негде развернуться. Самый новый аэропорт, Даллес, располагался как минимум в получасе езды на запад от города.
        Немного спустя мы вылетели из города, поднялись на высоту около полутора километров, и в наушниках зазвучал голос Тайрелла:
        – Ладно, убрались. Добро пожаловать на Бакмэн Эйр. Мы постараемся не разбиться, или вернем деньги в двухкратном размере.
        – Кто-нибудь говорил вам, что никто не любит пилотов-шутников? – сказал Марти.
        – Ну, у нас нет места для стюардессы, да и миссис Бакмэн бы наверняка не одобрила их, – прозвучал ответ.
        Я немного повернулся в своем сидении, чтобы я мог видеть Марти.
        – Явно же лучше двух часов за рулем, не так ли?
        – Ты так летаешь каждый день? Это должно стоить целое состояние! – возмутился он.
        – Марти, я, конечно, знаю, что теперь ты юрист и растерял свои математические навыки вместе с совестью, но вспомни, когда мы вместе учились. Вспомни разницу между миллионом и миллиардом. Начни подсчитывать. Иногда это пугает.
        Я заметил, как Тайрелл бросил на меня быстрый взгляд краем глаза, и затем он пожал плечами. Пилотами вертолета идиоты не становятся, и он тоже мог все это посчитать. Я каждый день получал процентами больше, чем мог потратить за месяц.
        Я поручил Тайреллу дать быстрые комментарии о видах вокруг нас и внизу. Когда мы набрали нужную высоту и покинули пределы Вашингтона, мы быстро долетели до Вестминстера. Мы приземлились на круге рядом с терминалом, и Тайрелл помог Марти выбраться из вертолета. Двадцать минут спустя мы были уже у дома.
        Марти прокомментировал, когда мы выходили из машины:
        – Я удивлен, что твой пилот не высадил тебя здесь на въезде, и не сократил еще времени.
        Я мог только улыбнуться. Я помахал рукой.
        – Спустись на землю, здесь просто негде приземлиться.
        Марти фыркнул, улыбнулся и последовал за мной в дом.
        – Берегись глупой собаки. Она безобидна, но очень неуемная.
        Как я и описал, выбежала Пышка. Когда она увидела кого-то нового, она не обратила на меня никакого внимания, и попыталась запрыгнуть на него. Марти поддался ей на минуту, затем я оттащил ее от него. Она сразу же начала носиться по дому на полной скорости, мчась туда и обратно, пока я ее не остановил.
        – Не волнуйся. Через пятнадцать минут она угомонится. Хотя в течение этих самых пятнадцати минут она абсолютно неуправляема, – сказал я.
        – ПЫШКА! ПЕРЕСТАНЬ! СИДЕТЬ! – крикнула Мэрилин.
        Я взял газету, и, когда Пышка примчалась обратно, я хлопнул ее по носу газетой. Пышке было уже восемь, по собачьим годам это пятьдесят шесть лет. Она уже подходила для Американской Ассоциации Пожилых Псов.
        Мы с Марти оставили наши сумки в прихожей и я сопроводил его внутрь.
        – Марти, ты помнишь Мэрилин Лефлер. Теперь она Мэрилин Бакмэн. Дорогая, помнишь Марти Адрианополиса из общаги? – сказал я, снова представляя их друг другу.
        Они оба улыбнулись, когда узнали друг друга.
        – Черт, Мэрилин, ты отлично выглядишь! Ты даже милее, чем раньше. Намного симпатичнее, чем твой муженек!
        Мэрилин рассмеялась на это.
        – Я тоже тебя помню, Марти. Последнее что я помню – мы приглашали тебя на свадьбу но ответа от тебя не пришло.
        Марти пожал плечами:
        – Это был 77-й или 78-й?
        – Июнь 78-го.
        Он кивнул. – Ну, тогда я еще был в Саудовской Аравии. Предполагалось, что письма будут мне пересылаться, но это было не самое надежное место для таких дел. Приглашение, наверное, может прийти туда в любой момент.
        – Саудовская Аравия?! Ты имеешь ввиду, там за границей? – воскликнула она.
        – Ага.
        – Ты нам расскажешь об этом! – сказал ему я.
        Пышка все еще буйствовала, и дети вышли из своих комнат в гостиную, чтобы посмотреть, что происходит. Чарли зашел первым, и будучи самым высоким из них, и сказал:
        – Привет.
        – Это Чарли, – сказал я, указав на него, и затем добавил: – А это Холли и Молли. Дети, это мистер Адрианополис. Он мой и мамин друг. Он остается на выходные, так что ведите себя прилично.
        – Мистер Адроана… – выдавил мой сын.
        – Просто зови меня мистер Марти. Так намного легче, – отметил Марти.
        Лицо Чарли просияло.
        – Клево!
        – Привет! – прозвучало от обеих девочек.
        Марти улыбнулся им, и затем посмотрел на нас:
        – Как вы их различаете?
        – С Холли тяжко, а с Молли еще тяжелее, – ответил я.
        – Мам! – возмутились обе.
        – Идите, все вы! – сказала она в ответ. Она отправила их восвояси, погнав Пышку с ними. Марти она тихо шепнула: – А тяжелее всего с Чарли! – на это мы рассмеялись.
        – Мы можем предложить два варианта. В коридоре после комнат детей есть свободная спальня. Вариант номер два – домик у бассейна. Он более закрытый, там есть своя ванная комната, но тебе придется приходить сюда, чтобы поесть и все прочее, – я отвел его к окну на кухне, и показал на домик у бассейна.
        – Ну, не думаю, что мне сильно повредит, если буду делить ванную с детьми. Давайте попробуем так, – ответил он.
        Мы вернулись обратно в прихожую, взяли наши вещи, и Мэрилин показала Марти, где по коридору находится свободная спальня. Я положил свой дипломат в кабинете, затем отправился в нашу ванную и переоделся.
        На кухню я топал босиком в старых штанах цвета хаки и хлопковой майке. Мэрилин убирала посуду, в то время как Марти, одетый уже более повседневно, сидел на барном стуле у столика.
        – Что сегодня на ужин? – спросил я.
        – Гамбургеры! – закричал вбежавший на кухню Чарли.
        Я взглянул на Мэрилин, она кивнула.
        – Ладно, гамбургеры так гамбургеры. А на завтра что?
        Мэрилин сказала:
        – Кажется, я только купила куриную грудку, и могу разморозить свиную нарезку, которую ты коптил на прошлой неделе.
        – Курица в вине? – Мэрилин кивнула, и я пожал плечами. – Меня устроит.
        Я посмотрел на Марти и сказал:
        – Это готовится не меньше часа, так что обычно я много не готовлю, если весь день буду в Вашингтоне.
        – Я это пробовал? Ты такое готовил в общаге?
        – Сомневаюсь. Я бы потратил на него весь воскресный бюджет. Выпить хочешь?
        – А то! – он взглянул на моего сына, и затем повернулся к нам с Мэрилин. – Есть Southern Comfort? Мы можем научить Чарли делать горящие шоты.
        Я рассмеялся на это, а Мэрилин с недовольным вздохом закатила глаза. Все стало хуже, когда наш все примечающий сын подошел и спросил:
        – А что такое горящие шоты?
        – Не берите в голову, мистер, и занимайся своими делами! – рявкнула Мэрилин. Она указала ему на гостиную и выставила. – Никаких горящих шотов!
        – Ладно. Джин с тоником? – спросил я. Остальные кивнули, – Хорошо, джин с тониками. Он может узнать о горящих шотах на горьком опыте, как и мы в своем время, в потрепанной и захудалой общаге, соревнуясь за горяченьких и диких молодых женщин, которые только и ждут момента, чтобы сбить его с пути добра и справедливости.
        – Храни их Господь! – согласился Марти.
        – Вы оба так и не выросли! – сказала Мэрилин.
        – Тебе нужен будет двойник, – ответил я.
        – Вон с этой кучкой? Несите еще и третью!
        Я приготовил напитки (средней крепости) для всех нас, и начал заниматься бургерами. Было слишком холодно, чтобы готовить на гриле вне дома, и мы накрыли грильницу на зиму. Этим вечером я воспользовался духовкой. Близняшки не захотели чизбургеры, зато их захотели все остальные. Мы съели ужин за столом для завтраков, не уходя в обеденную.
        – Итак, расскажи нам, на что похожа Саудовская Аравия? – спросил я у Марти.
        Он посмотрел на меня косым взглядом, который скзаал мне многое.
        – Наверное, я рад, что я сделал это, но не думаю, что повторю этот опыт.
        – А?
        – Ты уже не в Канзасе, Элли! Там не так, как в Штатах. Ты должен согласиться на контракт на работу на протяжении нескольких лет, так что ты привязан к месту. Я отработал пять лет.
        – Это очень строго, или что? – переспросила Мэрилин.
        – Ну, и да, и нет. Я был в Дахране, который расположен в восточной части страны, рядом со всеми нефтяными месторождениями. Живешь в лагере, нечто вроде огороженного стенами города, в котором живут только иностранцы, ну, по большей части иностранцы. Это чем-то похоже на проживание в обычном американском спальном районе. И зарплата очень, очень хороша! На школу хватит, и еще можно накопить на пенсию или колледж.
        – Ладно, звучит неплохо.
        – Да, но все может быть странно. Ты в этом огороженном лагере, почти как в тюрьме. За этими стенами все исламское, женщины не могу водить, у тебя никаких прав, и никто особо не поддерживает Америку. Внутри стены все прикидываются, будто они свободны, но выпивку приходится переносить тайком, и если тебя поймают, тебя наверняка депортируют после порки. Все живущие в этом лагере гонят самогон и делают свой алкоголь. Это как тюрьма, только это одна из самых шикарных тюрем, о которой ты когда-либо слышал. Моя первая жена не выдержала этого, развелась со мной и улетела домой.
        – Ну, это хреново, – сказал я.
        – Тогда я тоже так подумал. И все-таки, я застал ее… – он прервался, бросил взгляд на детей, и закончил, – на месте преступления, если вы понимаете, о чем я. Это не спасло ситуацию.
        – Полагаю, и не могло, – Мэрилин недоуменно смотрела на меня. Я же только сказал: – Подающие маленькие, а ушки огромные. Объясню позже.
        Чарли услышал часть из сказанного.
        – Вы были подающим в бейсбольной команде? – я закатил глаза и позволил Марти отразить это самому.
        – Я на самом деле рад, что не был там в прошлом году. Дахран был бы целью номер один для Саддама Хуссейна, если бы он двигался на юг из Кувейта. Все, что ему было нужно, находилось вдоль восточного побережья, все нефтяные поля и заводы. Он бы еще и взял всех этих западников и использовал бы как живой щит, – скзаал нам Марти.
        Я понимающе кивнул:
        – Это было бы очень хреново. У меня есть товарищ, он все еще служит. Он был в артиллерии, как и я, но он командовал ракетным батальоном во время «Бури в Пустыне». Он сказал, что само место там было просто жарче, чем поверхность Солнца!
        – Так и есть!
        После ужина мы пошли в мой кабинет, и я показал ему некоторые фотографии на стене. Он уже слышал часть про миллиардера-инвестора, но это совсем другое, нежели видеть меня и Билла Гейтса, подписывающих бумаги. У меня было несколько фотографий Билла и Майкла Делла, и, конечно же, была памятная доска о вручении мне Бронзовой Звезды. Одна из более-менее свежих фото была с президентом, и еще одна была с губернатором Мэриленда, Уильямом Дональдом Шефером. Он был замечательный малый, он карабкался по демократической машине Балтимора, шестнадцать лет пробыл на посту мэра Балтимора, и сейчас был на втором сроке в качестве губернатора. Очень популярный парень, и даже Республиканцы были с ним учтивы.
        – Что все эти фотографии делают здесь? – спросил Марти. – Тебе нужно держать все это в своем офисе в Вашингтоне.
        Я пожал плечами.
        – Никогда об этом не задумывался.
        – Боже, Карл! Люди в том здании не могут сделать и половины того, чем ты занимаешься регулярно. Ты думаешь, что Мишель или Гингрич могут взять и позвонить Биллу Гейтсу? Им в лучшем случае повезет руку ему пожать при встрече. У тебя же здесь и награда за героизм. В понедельник вези все это в свой офис в Вашингтон!
        – Ну, ладно, если думаешь, что так будет лучше.
        – В Вашингтоне власть в восприятии. Если люди там будут думать, что у тебя есть власть, то она у тебя есть.
        – И все же почему бы тебе не работать на меня? Ты можешь научить меня всему этому. Ей-богу, кому-то нужно это сделать! – ответил я.
        Марти улыбнулся:
        – Я не могу позволить себе работать за государственную зарплату.
        – Деньги! Что же случилось со стремлением помочь своей стране?! – поддразнил я его.
        – Да, деньги! Патриотизм за меня ипотеку не выплатит.
        – Тебе нравится покупать и продавать конгрессменов? – спросил я. – Этим ты хочешь заниматься, когда поднимешься?
        Марти ответил косой улыбкой.
        – Нет, но и что с того. Карл, я не хотел бы тебе этого говорить, но здесь ты пал еще ниже. Помнишь, когда мы сидели в той тюрьме во Флориде за то, что спали на пляже? В общих чертах у наших сокамерников была планка выше, чем у большинства Конгресса.
        – Ну, это я знаю. Они по большей части юристы, так?
        Марти показал мне средний палец:
        – И тебя туда же, дружище.
        – Марти, я могу не знать правил, но я знаю людей и политику. Ты можешь делать все, что захочешь, если можешь это оплатить. Я могу заплатить за множество вещей. Не можешь выжить на государственную зарплату? Тогда почему бы мне не нанять тебя напрямую?
        – Потому что государственные работники не имеют права подрабатывать или получать деньги от кого-то еще. Мы оба тогда сядем.
        – А что, если я найму тебя через кампанию на переизбрание, или что-то вроде того? Я плачу людям столько, сколько они стоят, а не государственную ставку.
        Он кивнул.
        – Законно, но тогда бы я был ограничен только вещами, связанными с твоим переизбранием. Я бы не стал государственным работником. И я не смог бы нормально проходить проверки служб безопасности, если бы это было необходимо, – и он странно на меня покосился. – Хотя, есть определенная степень разрешенной подработки. Мне разрешается получать определенный процент, работая над кампанией.
        Я улыбнулся. Лучший способ победить в споре с кем-либо – дать ему объяснить вашу же точку зрения!
        – Есть варианты, как выжать что-нибудь еще из государства? – спросил я.
        Марти глубоко задумался, «включив юриста», что я уже видел в Джоне и еще парочке человек.
        – Со временем может быть возможна работа в составе комитета… – он растягивал слова, говоря больше с собой, чем со мной.
        – Должен быть способ, – сказал я ему. Он только улыбнулся.
        – Иисусе! Мне нужно будет это обдумать.
        – Думай быстрее. На следующей неделе мне уже надо начать искать кого-нибудь, – сказал я.
        В субботу я посадил Пышку на привязь и мы с Марти побродили по участку. Было холодно, но снега не было, и можно было видеть всю территорию. Бассейн был накрыт, но мы не спустили в нем воду, и там был огромный пляжный мяч под покрытием, чтобы раскалывать лед. У нас был домик у бассейна, и я его ему показал. Я показал, где Чарли сломал руку, пытаясь перепрыгнуть на лыжах через дорогу, и Марти спросил меня о следах от колес, где мой сын гонял на байке.
        – Девочки тоже будут кататься? – спросил он.
        Я пожал плечами и покосился на него.
        – Они как-то не говорили. Да и опять же, я наверняка буду последним, кто об этом узнает. Они любят смотреть, как гоняет Чарли, но я не вижу в них пацанок. Они больше все-таки девочки.
        – Это хорошо или плохо?
        – Спроси меня, когда им будет по тринадцать!
        Марти ухмыльнулся:
        – О, зуб даю, что будет весело!
        – У меня все еще остался пистолет со времени службы. Я просто напомню любому парню, что я сумасшедший миллиардер-убийца, – с улыбкой ответил я.
        Может быть, репутация убийцы может быть и хорошей штукой!
        – Расскажи мне об этом. Я также регулярно смотрю воскресные новости, как и следующий вашингтонский инсайдер, но что тогда на самом деле произошло?
        Я кивнул.
        – Давай зайдем внутрь, где тепло. Тебе также стоит услышать это от Мэрилин. Она так же причастна, как и я.
        Мы развернулись и направились обратно в дом, Пышка шла впереди.
        Мы сняли наши куртки в прачечной комнате, и там же оставили наши ботинки. К несчастью, мы были в доме одни. Мэрилин поехала отвозить плоды моих чресел на каратэ и балет. На ближайшие пару часов мы были сами по себе, так что мы обсудили политику, и что Джордж Буш собирается делать с экономикой и растущим дефицитом бюджета. Прямо сейчас это не было здорово, это явно не то, что хотел бы испытать на себе действующий президент прямо перед сезоном выборов. Демократы все еще носились, пытаясь разобраться, кто будет баллотироваться. Я знал, что это будет Клинтон, но слышать все имена, которыми сыпал Марти, было настоящим воспоминанием! Дождитесь, пока он не назовет Пата Бьюкенена и Росса Перо!
        Мэрилин вернулась после того, как сводила детей в МакДональдс. Вид моих дочерей в лосинах и пачках каждый раз вызывает у мея улыбку. Сьюзи не тянуло в балет, да и я не пробыл в доме так долго в любом случае. Холли и Молли бы исполнилось по семь лет этим летом, а из дома я переехал, когда Сьюзи было всего десять. Я так и не увидел, как она взрослеет и в этой жизни, и я также не смог ничего вспомнить с первой жизни. Я спросил девочек, намечаются ли какие-нибудь концерты или танцы, и потом спросил у Чарли, как прошла его тренировка. Я получил парочку ответов, но потом они просто перестали обращать на меня внимание. Я был всего лишь папой, никем особо важным.
        Учитывая, что Мэрилин с детьми поели, я подогрел немного остатков обеда для себя и Марти. Потом Мэрилин села к нам за столик, и мы тихо поведали Марти о том ужасном событии в 83-м году. Марти знал о моих семейных проблемах еще со времен колледжа, но эта история придавала ситуации новый оборот!
        Мой старый друг провел у нас еще одну ночь, и мы вместе посмотрели утренние воскресные новости. Затем около обеда мы отвезли его в аэропорт Вестминстера, и я отправил его на вертолете обратно в Вашингтон. Он снова диву давался от такой показухи, но для меня это уже стало естественным явлением. Он обещал подумать о том, чтобы работать на меня, а я сказал ему думать быстрее.

        Глава 110. 1991-й в столице нашей страны

        В понедельник поздним днем мне позвонил Марти.
        – Кажется, я не в ладах с головой, но я в деле. Если я тебе еще нужен – дай мне знать. Я еще не подавал никаких уведомлений.
        – А как же твоя юрфирма, "Дьюи Читэм и Хоуи"? От этого пострадают какие-нибудь партнерские сделки? И как это вообще работает?
        Марти фыркнул.
        – Это тоже одна из причин. Я уже завис здесь и понял, что хочу большего. Я порыскал сегодня и утром выяснил, что никаких партнерств мне предлагать не будут. По крайней мере, при нынешних обстоятельствах. Если бы я сделал достаточное вложение, то там наверху бы еще подумали.
        – Айй.
        – Именно, поэтому я уже могу рассматривать другие варианты.
        Я пожал плечами. Есть множество причин, почему бы не сделать кого-то своим партнером, и далеко не всегда это из-за эффективности работника. Может быть, что Марти просто взбесил кого-то из старших.
        – Приезжай в среду, и мы еще это обсудим.
        На этом мы и закончили.
        Я поговорил с Марти в среду и сошлись на том, что он стал бы моим кадровым руководителем. В четверг утром я собрал у себя Шерри, Бэбз и Минди и сообщил им об этом. Они понимающе кивнули, но я почуял их облегчение. Они получат кого-то, кто разберется со всем. Марти скоро приступил бы, но не в этот понедельник, а через неделю. Девушки бы передали это остальным.
        После того, как Марти присоединился, можно было видеть, как все приноравливаются к новой схеме работы. Весь офис подтянулся, так как до этого в нем царил некий хаос, и в некотором смысле требовалась дисциплина. Каждое утро мы собирались с Марти и тремя старшими дамами, и планировали день, выделяя, что нужно сделать. Как минимум раз в неделю он встречался с людьми из поддержки избирателей вместе с Бэбз, и с людьми из законодательной поддержки вместе с Шерри. Он также выстроил график посещений местного офиса в Вестминстере на регулярной основе. Даже мой график стал плотнее, когда я начал встречаться с людьми, с которыми нужно встретиться, а не просто с теми, кто хотел купить мою душу.
        Пару недель спустя, когда дела стали идти более гладко, на утреннем собрании я отметил:
        – Думаю, что новое назначение оправдает себя.
        Марти сухо посмеялся.
        – Это значит только то, что все развалится еще до обеда.
        Конечно же, он был прав. В начале апреля меня на ковер к себе вызвал Ньют Гингрич. Он обнаружил, – о ужас! – что я был заинтересован в спонсировании проекта Интернета Эла Гора. Меня "попросили" встретиться с ним в его кабинете. Это было больше похоже на вызов к директору. Он сидел за своим огромным столом, я же был в стуле напротив.
        – Карл, как понимаю, ты заинтересован в спонсировании проекта HR656?
        – Да, все верно, – ответил я.
        Я не хотел вдаваться в детали без необходимости. Моральный облик Ньюта Гингрича напоминал акулу, рыскающую в поисках раненой гуппи. Поэтому он и стал организатором меньшинства.
        – Мне любопытно, зачем тебе это. Это же законопроект Эла Гора по компьютерам, так?
        Я кивнул:
        – В общих чертах. Но это в любом случае версия Палаты. Он убедил Джорджа Брауна предложить его. Шерри Бойлер тоже один из коспонсоров, – может, мне удалось бы избежать гнева, отправив под колеса Шерри.
        Лицо Ньюта выглядело так, будто он прожевал лимон, когда я сказал это, так что, наверное, это было не лучшей идеей.
        – Это проект Демократов, Карл. Было бы лучше, если бы ты убрал оттуда свое имя.
        – Это проект, который пройдет, так что, может, и к лучшему, что там мое имя, – парировал я.
        Он покачал головой:
        – Не думаю. Ты же знаешь, что глава меньшинства Мишель и я работаем над созданием Республиканского большинства, так? И никто из нас не считает, что успешный законопроект от Демократов поспособствует этому. Мы бы скорее подождали, когда получим власть, чтобы все это сделать.
        Ну, это было довольно прямолинейно. Огромный затор в Конгрессе, описывающий Вашингтон с 2008-го года, на самом деле начал зарождаться еще за двадцать лет под властью Гингрича над Республиканской партией. Стратегия – ничто, а тактика была всем. Это было соседство с попрошайкой, а законодательство было выжигающим. Лучше было ничего не достигать, чем достигать чего-либо в двухпартийном режиме. На самом деле это был единственный способ что-либо реально сделать, если одна партия главенствует над обеими палатами и на посту президента. При любом другом раскладе это приводит почти к бездействию при массе склоков.
        Я понимающе кивнул, но ответил:
        – Ньют, это очень важный законопроект, который принесет пользу и Республиканской партии. Нам стоит поддержать его.
        – И объясни, какую он принесет пользу?
        – Ты понимаешь, что именно предлагает этот законопроект? Если совсем кратко, то он открывает имеющуюся государственную сеть и позволяет ей расширяться. Таким образом возможно приватизировать существующие государственные сети. Мы выступаем за приватизацию. На этом можно сделать кучу денег.
        От этого Ньют встряхнулся. Он выпрямился и прямо посмотрел на меня.
        – Компьютерные компании это купят?
        – Скорее всего, нет, но телефонные – точно.
        – Не убедил, – сказал он мне.
        – Давай объясню по-другому. Эл Гор называет это "информационным супершоссе", так? А ты слышал о каком-нибудь шоссе, которое не требует постройки? Думаю, тебе было бы интересно подумать, как регулировать и контролировать эту постройку.
        Иными словами, регулировка и контроль – это получение денег от компаний, занимающихся постройкой дороги, чтобы они сами могли контролировать и направлять постройку так, как хотят.
        Ньют уклончиво пробурчал что-то, и я уже слышал, как у него в голове активно завертелись шестеренки. Я продолжил в другом духе:
        – Вот еще кое-что. Ты же не хочешь, чтобы Эл Гор утверждал, что это он построил "информационное супершоссе", ведь так?
        – Поэтому я и встретился с тобой, – коротко сказал Ньют.
        – Так вот, есть выражение, что если тебе впарили лимоны – сделай лимонад. Этот проект пройдет, и это факт. Ты не сможешь это остановить. Так что сделай с этого лимонад. Помни, я все-таки математик. У меня есть докторская по прикладной математике, а тезисом, который я изучал, были компьютерные сети. Если Эл Гор начнет хвастаться, что он строит это супершоссе, просто вытащи меня. Я составлял чертежи!
        Гингрич широко выпучил глаза на это. Он еще что-то побурчал, и отпустил меня восвояси. Не знаю, был ли я первым, или последним, но я знал, что это дело он так просто не спустит. Проект поддерживала еще парочка Республиканцев, Стив Шифф из Нью-Мексико, и мой земляк из Мэриленда, Уэйн Гилчрест.
        В конце апреля я был указан как коспонсор на документе, который комитет по науке выпустил в середине мая. Оттуда он уже отправился бы в Сенат на рассмотрение общим собранием, чтобы все указанное в документе совпадало с тем, что доложил сенатский комитет по коммерции. А потом это был только вопрос времени. У Демократов было явное численное преимущество и в Палате, и в Сенате, так что по проекту даже не поднимался бы вопрос голосования. В обеих палатах проект бы одобрили. Все случилось, как я и сказал Ньюту, этот проект бы прошел, несмотря ни на что.
        Также к концу апреля большая часть войск возвращалась домой с Персидского залива. Мне позвонили из Организации Объединенной Службы, и Минди организовала мне комнату в Файеттвилле. Я прилетел туда на пару дней и помог устроить вечеринку по поводу их возвращения. Нет, речей я не давал, по крайней мере очень много, но я поговорил с генералами и полковниками, которые командовали дивизиями, полками и батальонами. Я также оставил им свои визитки. Маленький капитан Бакмэн покинул дом и вырос. Если 82-й Воздушной нужна была помощь из Вашингтона, теперь у них был свой собственный ручной конгрессмен.
        На самом деле я дал одну речь, которую я часто начал использовать перед военными в будущем. Меня попросили сказать пару слов группе старших сержантов, которые видели свою последнюю войну. Армия становилась все меньше, и война на заливе была их последней веселухой. От меня ожидалось, что я скажу несколько теплых слов и поблагодарю их за службу, и, конечно же, я это сделал. И затем добавил дополнительный отрывок.
        А теперь я хочу закончить словами, что ваша страна еще не закончила с вами. Кто-то пришел в армию по призыву. Кто-то записался сам. У всех вас был шанс уйти оттуда после какого-то времени, но все вы посчитали, что служба вашей нации была важна. И она все еще важна. Теперь же вы уходите в отставку, чтобы заняться другой карьерой, в большинстве своем в частном секторе. Но все же ваша страна нуждается в вас, даже больше, чем когда-либо! Я хочу, чтобы все здесь присутствующие подумали о всех жертвах, которые вам пришлось принести, и которые вас убедили принести еще. Я хочу, чтобы все вы подумали еще об одной жертве, жертве служения политике. Это нелегко, но это важно. Теперь же, каждый раз, когда вы будете жаловаться о чем-либо глупом в правительстве, я хочу, чтобы вы подумали о том, что вы могли бы сделать лучше. Я бы хотел, чтобы вы обдумали возможность стать частью решения, а не только жаловались на трудности. Республиканец ли, Демократ или Независимый – мне плевать! Просто примите участие! Подайтесь в члены муниципалитета, или в комиссары округа, или в школьный совет. Черт, да даже в охотники на
собак! Все навыки, благодаря которым вы здесь, вся гордость и преданность делу, и храбрость, и мудрость, все это нужно и вашим городам. Вы провели целую жизнь в службе своей стране. Теперь же идите домой и служите и там!
        В конце, когда я пожимал руки, несколько человек отметили, включая нескольких старших офицеров, что я дал им пищу для размышлений. Позже, пока я говорил с полковниками и генералами, я сказал, что годами служба в армии считалась необходимой для работы в политике, но сейчас эта традиция начала уходить. Может, стоить вернуть ее, и как же сделать это лучше, чем так? Может быть, кто-то из сержантов сможет попасть в муниципалитет, и затем подняться выше. Это же получилось у одного старого побитого командира батареи, разве не так? (Речь не обо мне, а о Гарри Трумэне!)
        В мае Конгресс посетила английская королева и дала речь. За ночь перед этим я поехал домой и попрактиковался в махании рукой крестьянам, где Мэрилин исполняла роль крестьянки. Она ответила мне, помахав с выставленным средним пальцем. Это так по-крестьянски!
        Одним из тех моментов, к которым нас принудил Марти – роль хозяев. Одно дело купить огромный дом, и совсем другое дело за ним ухаживать. И все же Вашингтон прямо плавает в море из креветочного коктейля и шведских фрикаделек. Некоторые из моих коллег носили репутацию закрытых домоседов, но у нескольких человек репутация была совсем иной. В этом городе каждую ночь было по меньшей мере полдюжины первоклассных вечеринок, какие-то устраивали политики, какие-то – лоббисты или аналитические центры (у которых было преимущество в виде сниженных налогов), а какие-то закатывали профессиональные журналисты и ученые.
        Марти дал мне указания. Мне нужно было выбрать дату, и мы бы устроили наш первый ужин, не очень большой, для конгрессменов из Мэриленда. Это составляло девятерых представителей и двоих сенаторов. Если бы пришли все и привели бы супруга/кого-то важного/кого-то не важного/кого-нибудь, к кому они хотят залезть в трусы – получилось бы двадцать два человека. Пришли бы не все, да и кто-нибудь привел бы еще кого-то. Добавьте к этому еще парочку репортеров, ученых и нахлебников. Отправьте еще и приглашение губернатору Мэриленда, поскольку Аннаполис всего лишь в получасе езды. Предположительно выходит около трех десятков человек. Марти проверил имя «советника по вечеринкам» и сделал пару звонков.
        – Не боись, ты можешь это позволить, – сказал он мне.
        Сказал он это с довольно злобной ухмылкой.
        Я только закатил глаза:
        – Ты и вправду легко отделываешься, раздавая мне приказы, – сказал я.
        – Черт, так и есть! Мэрилин сказала держать тебя на пути истинном.
        Ужин состоялся в пятницу семнадцатого мая. Для среднего конгрессмена встречаться со своими коллегами в пятницу – не лучшая мысль, поскольку большинство из них уезжают в свой округ в пятницу вечером. Мэриленд в этом вопросе отличался, конечно, поскольку он был первым от Вашингтона. Ездить на работу из дома могли все, кроме Гилчрестов, которые жили на Восточном побережье.
        Мэрилин привезла детей и Пышку сразу после школы, и пришла племянница Шерри, чтобы сидеть с детьми наверху. В общем все проходило неплохо, хоть и была пара нюансов. Чарли и его сестры были хорошо одеты, и все трое уже были в возрасте, когда они уже понимали, что фраза «Веди себя прилично, а не то!» действительно подразумевала «а не то!». Наш помощник по вечеринкам привел повара и прислугу, и повар воспользовался нашей открытой кухней, чтобы приготовить мэрилендские деликатесы, вроде крабов с мягким панцирем, или супа из устриц. Он также пожарил курицу, и поджарил пару ножек отдельно для детей. Мы разрешили им строем пройти на кухню, взять тарелки и вернуться обратно наверх. В это время за ними проскользнула Пышка и рванула вниз по лестнице. К счастью, я успел поймать ее, пока она не перевернула все. Я взял ее на руки и успокоил, также еще подошло несколько человек, которых активно вылизали, прежде чем я увел ее обратно.
        Это вызвало целую дискуссию о техниках воспитания детей. Все отметили, что наши дети прекрасно себя ведут, на что я просто напомнил про метод «а не то!» Поскольку мы с Мэрилин были самыми младшими в компании, все присутствующие уже понимали эффективность этого метода, и начали рассказывать, как они растили детей, и как растили их самих. Никто из нас не верил в эту чепуху Нового времени, где нельзя пороть детей.
        В общем все прошло хорошо. Мы не обсуждали ничего сильно важного. Все подумали, что наши дети чудесны (на что мы с Мэрилин почесали затылки), а Пышка – та еще шалунья. Я позаботился о том, чтобы сказать всем, кроме Уэйна Гилчреста, у которого уже был опыта в Вашингтоне, что если я могу чем-то помочь в Мэриленде, то чтобы дали мне знать. Губернатор Шефер сразу же попросил меня о вложении в его кампанию, сказав, как бы это было здорово для Мэриленда. На это поднялась волна смеха, поскольку он был Демократ, так что я ответил ему:
        – Дон, я уже женат на Демократе, – и указал на Мэрилин, – Чего же еще я вообще могу для вас сделать? – на что поднялась еще одна волна хохота, и губернатор пожал мне руку, сказав, что этого было вполне достаточно.
        Фотограф, которого заказал нам Марти, взял несколько групповых фотографий.
        Я получил несколько очков, когда за ужином мы шутили насчет комментария Шефера о помощи ему Уэйн Гилчрест спросил:
        – Может, ты сможешь пожертвовать немного моим пожарным-добровольцам, как и своим?
        Я бросил взгляд на Мэрилин, и она пожала плечами, так что я пожал или в ответ. Я посмотрел на Уэйна и сказал:
        – Хорошо.
        Беверли Байрон, представляющая Шестой Округ, Аппалачские районы, пошутила:
        – Демократы могут тоже поучаствовать?
        Я посмотрел на всех сидящих и сказал:
        – Конечно. Я слышал, даже у Демократов случаются пожары.
        Она странно посмотрела на меня:
        – Ты серьезно?
        – Да. А ты?
        За столом прошла волна возмущений. Губернатор Шефер, сидящий через пару мест от меня, спросил:
        – Карл, ты сейчас серьезно говоришь о пожертвованиях в других округах, даже для Демократов?
        Я взглянул на жену, которая улыбнулась и кивнула.
        – Господин губернатор, пока вы не гарантируете, что все дурные вещи, которые случаются с людьми в штате Мэриленд, будут случаться только с Республиканцами, да, я серьезно, – и я снова оглянулся на всех, – Слушайте, я знаю, что говорят. Мол, я купил выборы, разбрасываясь деньгами в благотворительные фонды. Я признаю, что я отдал много денег пожарным участкам, неотложке и полицейским участкам в своем округе, но это потому что я живу там. Если у вас есть фонды, которым вы хотели бы помочь, то дайте мне знать. Или сообщите Мэрилин. На самом деле она глава фонда Бакмэна. Только будьте готовы к последствиям.
        – Например? – спросил Стени Хойер.
        Я улыбнулся ему и пожал плечами. Стени был ведущим Демократом.
        – Таким, как, например, мое улыбающееся лицо, дающее чек, когда снимают камеры. Что важнее, что фонды получают деньги, или то, что не указывают причастного к этому Республиканца? Хм-м? Пища для размышлений, не так ли?
        Начались длительные перешептывания на этот счет! Все же, все было не так плохо. Квейси Мфуме, который представлял один из беднейших округов в Балтиморе, сказал:
        – Мне все равно, что покажут твое лицо! Людям в моем округе нужны деньги на здравоохранение и больницы, и им плевать, откуда они появятся. Ты серьезно? – у него было бунтарское выражение лица, и я вспомнил, что на этот счет у них с Шефером были разногласия.
        Я посмотрел ему в глаза и сказал:
        – Да. О какой сумме говорим?
        – Как насчет двадцати тысяч для больницы в Пимлико?
        – Пятнадцать, – парировал я, – но наравне. Ты наскребешь пятнадцать где угодно еще, и я даю еще пятнадцать. Согласен?
        – Подними до двадцати, и встанешь там и разрежешь ленточку, – надавил он.
        – Только если это появится в Sun и по телевизору, – ответил я.
        – Договорились!
        Можно было слышать скрип шестеренок в их головах. Я знал, что кто-то не захочет, если я буду причастен, кому-то было все равно, или напротив, даже рады (по большей части это другие Республиканцы). За следующие десять минут я получил просьбы вложиться, опять же, в различные больницы и подразделения пожарных и неотложки.
        – И сколько ты вообще планируешь жертвовать? – спросил меня губернатор.
        Я на секунду задумался.
        – Я уже годами выделял около двухсот тысяч различным фондам в моем округе, просто потому, что я там живу. Если расширим эту цифру на весь оставшийся штат… может быть, два миллиона. Звучит честно?
        – Каждый год? – недоверчиво спросил Стени Хойер.
        – Ну, пока экономика держится, так что, может, вы, Демократы, проголосуете за Республиканцев и поможете с экономикой, – улыбаясь, сказал я.
        На это я получил пару смешков, и множество задумчивых взглядов от остальных. Несколько человек поспрашивали меня о чем-то, и затем сказали:
        – Ловлю на слове! – на что я ответил тем же.
        К концу ужина нас пригласили на несколько ужинов у остальных, включая ужин у губернатора в его особняке в Аннаполисе. Мы вежливо приняли это приглашение, и пообещали проверить свой график для всех остальных. Вполне возможно проводить каждый чертов обед и ужин, питаясь у кого-то на их харчах, хотя, чего можно этим добиться, остается спорным моментом. Как минимум, нужно быть блестящим собеседником! Что касается губернатора Шефера, ну, Дон Шефер был политиком Мэриленда нашего поколения, и не важно, что Демократ; если хотите сделать что-то политическое в Мэриленде, важно быть с Доном Шефером на хорошей ноте, и как минимум – не злить его.
        Во всем остальном же 1991-й год прошел без чего-либо интересного. К несчастью для Джорджа Буша, экономика начала плавно скатываться вниз. Ранней весной после победы Америки а Персидском заливе (ладно, победы Коалиции, но серьезно, кому это интересно?!) рейтинг президента составлял 90 %. К сожалению, это оказалась самой высшей точкой его президентства. К лету экономика начала серьезно тонуть. В комбинации с завышенными ценами на нефть из-за иракского вторжения в Кувейт, огромного государственного дефицита и общего падения рынка экономика сильно упала.
        До какой-то поры на моих вкладах в Бакмэн Групп это никак не отразилось. Когда я был избран, мне пришлось расположить свои финансовые активы в «слепом трасте», где доверенное лицо имело полный контроль над средствами, а у меня не было законного права изменять свои вложения. В теории, это запрещало мне изменять свои вложения, чтобы получить прибыль от любого другого занятия, которым я публично занимался. Мне нельзя было контактировать с доверенным лицом по каким-либо вопросам, кроме как уточнения, как там мои средства.
        На практике же «слепой траст» – один из самых худших способов обеспечить финансовую независимость. Доверенным лицом должен быть кто-то знакомый владельцу, и которому он доверяет. Моего доверенного нанял Джон Штайнер, мой давний друг и адвокат. Поскольку мы с Джоном были хорошими друзьями, немудрено, что мы часто общались. Как осведомленные люди в мире, с интересами, касающимися политики и экономики, было ожидаемо, что мы бы часто обсуждали тенденции рынка. И все же, поскольку ничего из того, о чем мы говорили в этих частных и незаписанных разговорах могло бы быть расценено как трейдерские инструкции, никто из нас двоих не нарушал условий доверия. Точно также, поскольку я никогда не общался со своим доверенным, не было невероятным, что с ним общался Джон, поскольку у них наверняка были какие-то и другие общие дела.
        В реальности я бы не стал давать ему инструкций в любом случае. Мои финансы были в основном в виде акций Бакмэн Групп. Но если вдруг Джон передаст какие-либо из моих комментариев и информацию другим друзьям, например, причастным к Бакмэн Групп, это было бы ожидаемо. И это не было бы даже случаем инсайдерской торговли.
        Практическим же эффектом стало, что Бакмэн Групп больше сконцентрировалась на компьютерных и сетевых компаниях, так как «информационное супершоссе» уже начали прокладывать. На весь оставшийся рынок мы сделали ставку, что экономика будет падать. Я только напомнил им свою торговую философию о том, что в низу графика можно заработать ровно столько же денег, сколько и на верху. Джейк-младший и Мисси закусили удила и рванули.
        Это было прекрасной частью бытия конгрессменом. Если бы я все еще был в Бакмэн Групп и провернул эту чертовщину, я бы уже сидел у федералов за инсайдерскую торговлю. Как конгрессмен, эти правила на меня просто не распространялись. Как минимум я сохранил какое-то подобие невинности; когда президентом был Линдон Джонсон, он держал в столе телефон с прямой линией к биржевому брокеру.
        На выходных я пообещал Мэрилин проводить дома хотя бы один день с ней и детьми просто как обычный отец. Обычно же я проводил блинные завтраки или ужины с курицей и бисквитами где-нибудь в округе. Это позволяло мне светить лицом и позволяло делать подходящие вложения в местный пожарный участок или в неотложку. Я не покупал голоса, по крайней мере, технически. Мои пожертвования сильно не отличались от того, что я отдавал еще до того, как оказался в политике, но все же, теперь они стали намного явнее. Я даже сделал фальшивый чек из пластмассы, как белая доска, где я мог написать сумму и получателя, и сфотографироваться с ним. После этой процедуры я убирал фальшивку обратно в машину и выписывал настоящий.
        В плюс еще шло то, что мне нравились блинчики, и бисквиты с курицей. Быть миллиардером означало то, что мне не приходилось всю жизнь просить у кого-либо денег. Да, у меня была с собой баночка для пожертвований на кампанию, но мне не приходилось торговать душой и телом, чтобы остаться на своем месте. Хотя мне и приходилось обзванивать и навещать людей в округе. Если бы у кого-то из моих знакомых был ребенок, который женился или выходил замуж, мне нужно было отправить открытку с чеком для счастливой пары. Если кто-то умирал, мне нужно было показаться на похоронах. Брюстер оставался на связи со мной и Марти (за определенную плату, разумеется), и заботился о том, чтобы у меня был список на день, кому позвонить, чтобы оставаться на связи у себя. Это во многом походило на работу продавцом.
        В работе конгрессменом очень много рутинного. Довольно обыденным делом стало выяснять, почему запоздал чек на социальное страхование. В каких-то случаях это становилось более личным. Например, на первой жизни я выяснил, что можно поднять флаг, чтобы он развевался над зданием Капитолия. Просто напишите своему конгрессмену или сенатору, и он может это устроить. Обыденное стало личным очень уж быстро – если в моем округе умирает ветеран, флаг я оплачиваю из своего кармана, а если кто-то погибает в бою – черт, лучше бы мне позвонить его семье и появиться на похоронах! Благо, что война в Заливе была не слишком кровавой.
        Еще очень типичное явление – Конгрессиональная Прокламация. Паркер получил свою, достигнув звания Орла в скаутах. Вы получаете хорошо написанную бумагу, которую можно вставить в рамку, в которой разводилось много патриотического трепа о чудесах чего-то или кого-то, о чем говорилось в прокламации. Большим плюсом того, что я жил довольно близко к Вашингтону, было то, что было возможно на самом деле появиться и сделать презентацию, особенно вечером. Нет ничего лучше, чем появиться в доме Славы Орлов, чтобы вручить флаг или прокламацию. Даешь небольшую речь, пожимаешь пару рук, и НИ СЛОВА о выборах. Поверьте мне, они запомнят – и проголосуют за вас!
        Еще рутинными стали назначения в военную академию. Как конгрессмену, мне нужно назначать кандидата в Военную Академию в Вест-Поинт, в Морскую Академию в Аннаполисе, в Академию Воздушных Сил в Колорадо-Спрингс, и Академию Торгового Флота в Кингс-Поинт. Любопытно, что Академия Береговой охраны не требует назначения от Конгресса. (Это хорошо или плохо?) Правила могли немного измениться, но большинство лет нужно назначать по одному студенту в каждую академию, итого по четыре студента.
        У Энди Стюарта, при всей его бесполезности как человека в принципе, была процедура, чтобы разбираться с номинированием в академии. Как я это видел, это была довольно стандартная процедура. Каждый год он направлял письмо в каждую старшую школу округа, приглашая учеников, заинтересованных в направлении в академию, подать заявку, вместе с информационным пакетом для школы. Это распространялось на девять разных школ, когда добавляешь те, которые расположены внутри округа, к тем, которые расположены за пределами округа, но там учились те, кто живет в округе. Если у них были достаточно высокие оценки, они могли подать заявку и я должен был выбрать по одному из каждой школы.
        Во многом у меня было двойственное отношение ко всему процессу. С одной стороны, мне в целом понравилось мое время в армии, и я отлично справлялся. Военные академии в общем и целом были отличными школами, со строгой учебой и бесплатные для студентов. С другой же стороны, хоть я и знал достаточное количество хороших офицеров, которые были выпускниками старшей школы в Хадсоне, я также знавал не меньше настоящих ебаных ублюдков, которые были дедами! Как студент, я бы терпеть такое не смог! Там очень мало академической свободы, крайне суровый личный режим, дедовщина такая, что моя жизнь в общаге казалась мне развлекухой, и дисциплина, доводящая до самоубийств и госпитализации. Нужно было быть очень крепким парнем, чтобы захотеть пройти через это.
        Единственный способ разобраться – поговорить с самими детьми. Если они подходили по различным стандартам, то я составлял график назначений, чтобы с ними поговорить. Самым худшим вариантом были дети, чьи родители вложились в кампанию и считали, что это своего рода «баш на баш». Мама или папа хотели выпускника Вест-Поинта или Аннаполиса в семье, независимо от того, нравилась ли эта идея самим детям. Я заботился о том, чтобы я виделся с учениками старших классов без их родителей в помещении, и давил сам, чтобы понять их истинные стремления. Иногда молодой человек или девушка были крепкими ребятами, и это было хорошо. Иногда они не очень понимали, к чему все может привести, и я тогда закатывал свою брючину, показывал им свои шрамы на ноге и размахивал тростью, и они начинали понимать, чем все может обернуться. Самым сложным случаем было, когда вошел молодой парень, ни академически, ни физически ничем не выдающийся, но его отец вложил большую сумму в кампанию. Он был крупным продавцом автомобилей в Парктоне, и приказал мне отправить его в Колорадо-Спрингс, и позаботиться, чтобы он стал пилотом. Я
отправил обоих домой с предложением вернуть всю сумму пожертвований и просьбой, чтобы он никогда не возвращался.
        Во время летнего экономического спада мы почти месяц провели в Хугомонте. Чарли возмущался, что он пропускает дни гонок, а девочки жаловались, что скучают по своим друзьям. Мы с Мэрилин не обращали на них внимания. Мы жестоко заставляли их плавать в океане, бегать по пляжу и просыпаться так поздно, как они только могли. Мы даже сами залеживались в кровати и заставляли их готовить себе завтрак самим. Мы были бессердечны! Впрочем, мы гоняли наш G-IV туда и обратно. Таскер с Тессой и мальчиками прилетели на недельку, и мы умудрились выцепить Харлана, Анну Ли, Роско, Мэри Бет и Тайрона (свеженький и младшенький Бакминстер) на другой неделе. Большой Боб и Хэрриет тоже привезли парочку детей из младших, которым не пришлось проводить лето, работая в продажах. Я также обычно улетал на пару дней обратно в Вашингтон, чтобы немного поработать с командой.
        Мы вернулись домой к концу августа. Детям снова нужно было в школу, и мне нужно было пожать немного плоти (Ужасное выражение! Звучит так, будто я упаковываю свинину!) в округе. Конгресс снова собрался в среду одиннадцатого сентября, и я улетел в Вашингтон утром того понедельника. Тем утром я ожидал, что буду завален телефонными сообщениями и просьбами перезвонить, и в каком-то плане так и было, но в середине утра в офисе поднялась суматоха, и я услышал знакомый голос:
        – Он уже вернулся?
        Я с любопытством взглянул на Марти, и затем поднялся. Я подошел к своей открытой двери и выглянул. Как я и думал, это оказался Джон Бейнер, он был вместе с кем-то еще из новеньких конгрессменов, кого я узнал, но не смог вспомнить имя.
        – Я вернулся. Ты меня ищешь, Джон?
        – Здорово! Занят? Надо поговорить! – он направился в мою сторону, чтобы войти в мой кабинет.
        Я рассмеялся:
        – Тоже рад тебя видеть, Джон! – и я отошел с дороги и позволил ему ворваться в мой кабинет.
        Джон становился хорошим другом. Он был умен, знал, как добиться результата, и очень представителен. Другой конгрессмен ухмыльнулся и последовал за ним. Я покачал головой, улыбнулся и затем проследовал за ними.
        – Господин конгрессмен? – обратился Марти Адрианополис.
        Когда мы были наедине, он звал меня «Карл», но он не забывал обращаться ко мне «Господин конгрессмен», если рядом был кто-то еще – это меня строило, говорил он, и он был прав.
        – Марти, дай нам пару минут, пожалуйста. Спасибо, – сказал я ему. Марти ретировался, а я обратился к Джону: – Джон, как так получается, что я уезжаю на Багамы на месяц и возвращаюсь с солнечным ожогом, а ты остаешься в Огайо и у тебя загар, которому может позавидовать Джордж Гамильтон. В Огайо так солнечно?
        – Очень смешно! Карл, ты помнишь Джима Нассла, ведь так?
        Я повернулся ко второму, наконец его вспомнив.
        – Конечно. Ты же один из новичков вроде меня и Джона. Откуда… Айова, Небраска, откуда-то из середины страны, так?
        – Айова, Второй Округ, – ответил он, потянувшись ко мне и пожав мне руку.
        – Ну, чем я могу помочь Второму Округу Айовы и Восьмому Округу Огайо? – спросил я.
        Я жестом указал на сидячие места в одной из сторон моего кабинета, и мы все уселись вокруг кофейного столика.
        Джон ответил:
        – Ты видел отчет от Главной Счетной Палаты о Хаус-Банке? – я мог сразу сказать, что он был возбужден, и Джим яростно поддакивал и кивал. – Думаю, тебе было бы интересно после того, как ты выбил всю дурь из Энди Стюарта.
        – Простите, парни, но вам нужно будет быстренько ввести меня в курс дела. Я был на отдыхе с Мэрилин и детьми. Мы только успели отправить их в школу. О чем вы говорите? – что-то звучало очень знакомо, но мне нужно было больше информации.
        Главная Счетная Палата была официальным правительственным сторожевым псом, которому нужно было выведывать случаи растрат и злоупотребления. С организацией такого размера, как Федеральное правительство, всегда было что-то, что могло вызвать возмущения.
        Нассл ответил:
        – Счетная Палата собирается обнародовать отчет о том, что конгрессмены подделывают чеки через Хаус-Банк. Имею ввиду, кучу чеков! Тысячи их! И сотни конгрессменов этим занимаются!
        Ну, это точно открыло мне глаза.
        – Сотни конгрессменов? – я взглянул на Джона, который с энтузиазмом поддакивал. – Сотни?
        – Сотни!
        Я присвистнул. Я начал вспоминать это событие, первый из череды крупных скандалов Конгресса. Дальше будут еще.
        – И насколько большие суммы? И насколько крупно?
        – Довольно крупно, и это в основном Демократы.
        – Угу, – мне нужно было это обдумать. – В основном – это не все. Полагаю, там должны быть замешаны и еще парочка Республиканцев, – они кивнули. – Об одном предупрежу – прежде, чем ввязаться в это, прощупай Гингрича и Мишеля. Они не обрадуются, если мы забросаем грязью республиканскую половину Палаты. Я у Гингрича уже в немилости.
        – Итак, ты хочешь в дело? – спросил Джон.
        – Конечно! Можете достать мне копию отчета? Как я и сказал, меня почти месяц не было в городе. Как ты сам сказал, это нечто, в чем бы по уши погряз Энди Стюарт! И это, наверное, только верхушка айсберга.
        Джим улыбнулся и кивнул:
        – Думаю, ты более чем прав.
        – Если мы достанем тебе копию сегодня, когда мы сможем встретиться и поговорить? – спросил Джон.
        Я на секунду задумался.
        – Если мы будем обсуждать это здесь, кто-нибудь начнет задаваться вопросом, что мы задумали. Встретимся у меня дома завтра вечером. Звучит целесообразно?
        Они кивнули, согласились и покинули офис. Я впустил Марти обратно, но на его вопросы не отвечал. Пока что..
        Тем же днем прибыл курьер с копией отчета, вместе с отчетом была записка с вопросом, в какое время стоит завтра встретиться. Я нацарапал адрес и указал время в семь вечера, и отпустил курьера. Затем я позвонил в службу питания и уточнил, что мне нужен кофе, чай и все необходимое для вечерней встречи на кухне к завтрашнему вечеру. Я не собирался устраивать вечеринку с ужином, но нам бы было нужно чего-нибудь пожевать, в этом я был уверен.
        Тем вечером, полетев домой, я сказал Мэрилин и детям, что мне нужно будет остаться в Вашингтоне во вторник на ночь, но я должен буду быть дома в среду. Затем я выяснил подноготную того, что происходило у них в школе. Чарли пошел в шестой класс, а близняшки – во второй! Когда, черт возьми, они успели вырасти?!
        Во вторник я покинул офис около пяти часов. И отправился в дом на Тридцатой улице, немного прибрался, и сменил костюм на штаны цвета хаки и футболку. Затем я спустился вниз, сделал парочку хот-догов на ужин, подогрел немного мичиганского соуса и полил их. Я уже предупредил охрану, что у меня будут гости, и им не нужно обыскивать всех входящих. Ко времени, когда зазвонил звонок, я уже прибрал весь дом. Я вышел к парадной двери, открыл ее и застал там Джим Нассла и Рика Санторума. Оба они все еще были в своих костюмах.
        – Эй, вы нашли нас. Не придется запускать сигнальные ракеты, – сказал я. – Проходите. Вы пришли вместе?
        Когда я впускал их, я приметил, как подъезжает еще одна машина, так что я помахал новоприбывшим и жестом пригласил их внутрь.
        Я обернулся и застал Джима и Рика озирающимися вокруг, привыкая к обстановке. Ну, это было довольно милое место, как и получается с маленькими особняками. Я улыбнулся про себя, просто покачал головой и затем вернулся к двери. Следующими зашли Чарльз Тейлор, Фрэнк Риггс, и Скотт Клаг. Я впустил их и их реакция была примерно такой же. Я проводил их в кабинет, где и собирался проводить совещание.
        – Ну, чувствуйте себя как дома. Сегодня я холостяк, так что жены и детей здесь не будет. У меня есть кофе, чай и содовая, и что-то еще там, на кухне. Я также прихватил закусок. Надеюсь, все уже поели, потому что я ничего не готовил.
        Все заверяли меня, что все будет в порядке, и затем снова зазвонил дверной звонок, и мне нужно было ответить.
        Это был Джон Бейнер, и с ним был неожиданный гость – Ньют Гингрич.
        – Ньют, здорово тебя видеть. Джон, рад, что ты смог прийти.
        – Спасибо за приглашение. Я хотел еще привести Джона Дулиттла, но ему нужно было быть сегодня в другом месте. Мы расскажем ему все завтра.
        – Это милый дом, Карл, – отметил Гингрич, осматриваясь.
        – Спасибо. Мы хотели место, где дети смогу бегать по двору, и достаточно большой для развлечений. Хотя учебная неделя идет, и Мэрилин с детьми сейчас дома.
        – Да, Джон упомянул, что ты иногда летаешь домой на ночь.
        Я кивнул.
        – Так получается всего сорок пять минут пути, хотя мы уже думаем устроить посадочную площадку на заднем дворе. Это сэкономит еще пятнадцать минут, – я ухмыльнулся им. – Но этого я могу подождать, пока не переизберут.
        Я проводил их в кабинет, где обнаружил, что некоторые из гостей уже сделали себе кофе. Я сказал Джону и Ньюту обо всем, что есть на кухне, и затем направился туда сам, чтобы налить чаю со льдом. Я также принес тарелку печенья с шоколадной крошкой, которые испекли Холли с Молли.
        – Так, господа, официальные печеньки с шоколадной крошкой бренда Бакмэна. Мои семилетние дочки испекли их для меня. Надеюсь, их мама проводила контроль качества. Так, Джон, ты спрашивал о месте совещания. Хочешь его начать?
        Все взяли по печенью и одобрительно о нем отозвались. Они и вправду были довольно хороши. Надо будет попросить еще!
        Джон осмотрел всех в кабинете и сказал:
        – Сейчас уже все прочли копию отчета от Счетной Палаты по Хаус-Банку. Это будет опубликовано к концу месяца. Нам нужно использовать это, чтобы все встряхнуть. Если мы оставим Демократам все как есть, это будет так глубоко закопано, что и динамит с бульдозером не помогут!
        Нассл вставил:
        – Фоули и Герхардт даже не позволят это обсуждать! Я слышал, что Герхардт даже не собирался позволить комитету по этике взглянуть на это.
        – А что насчет Билла Грея? – спросил Санторум, говоря про Уильяма Грея, организатора большинства Палаты, то же место, что и у Гингрича.
        Ньют ответил:
        – Забудь о нем. Завтра он уже уходит. Он снимает с себя полномочия, чтобы стать главой Единого фонда колледжа Негро. Дэйв Бониор займет его место, – этого я не слышал, но я пожал плечами, как и кто-то еще.
        Это действительно не было важным, хотя и на другой стороне никто не хотел поднимать эту тему. В Конгрессе было больше Демократов, чем Республиканцев, так что было очевидно, что разбираться с этим придется Демократам.
        Джим Нассл также высказался:
        – Нам нужно использовать эту информацию, чтобы получить контроль над Палатой! Мы должны иметь возможность воспользоваться этим.
        Я жестом попросил тайм-аут, и высказался:
        – Погоди, позволь задать пару вопросов. Первое, как я понял этот отчет, самое очевидное – члены Палаты превышают затраты на свою зарплату и иные расходы, верно? – пара человек кивнула и послышалось одобрительное бормотание. – Ладно, а что насчет Республиканских представителей в Палате? Прежде, чем мы начнем бросаться грязью, сколько выльется на нас в ответ? Я не хочу сказать, что мы не должны этого делать, но если не спросить сейчас, потом спросит кто-то другой!
        Все мы посмотрели на Гингрича, который сидел, как Будда, весь мудрый, великодушный, и немного пухленький.
        – Да, люди будут спрашивать, но, когда я читал имена, указанные в отчете, Демократов было значительно больше, чем Республиканцев, и уровень превышения Демократов намного выше, чем у Республиканцев. Это по ним ударит намного больше, чем по нам.
        Я кивнул.
        – Ладно, кто-нибудь из здесь присутствующих превышал затраты со своего счета? Ну, вы знаете, чья бы корова мычала, и все такое.
        Все в комнате ответил отрицательно, но Ньют отметил:
        – Я не знаю. Сложно сказать. Система настолько паршива, что я просто не уверен. А что насчет тебя, Карл? Ну, ты знаешь, чья бы корова мычала, и все такое.
        – Вполне разумно. Не думаю. Я не очень понимаю, как это работает, но моя зарплата просто отправляется в фонд Бакмэна, и затем передается в Красный Крест. Если бы там были какие-то проблемы, уверен, что они бы сообщили, – ответил я.
        – Ты не берешь свою зарплату? – недоверчиво спросил Фрэнк Риггс.
        Несколько человек тоже уставились на меня.
        Я покачал головой и пожал плечами:
        – Весь мой доход от моих книг или общественной службы идет в Красный Крест, но мы направляем его через фонд Бакмэна. Я это проверю со своими бухгалтерами. В любом случае проблем у меня с этим не возникнет.
        Ньют только пробурчал что-то, услышав это, и несколько новичков только переглянулись, не веря своим ушам. Джон Бейнер же уже видел доказательства моего богатства, и только ухмыльнулся мне в ответ.
        – Ладно, итак, если мы собираемся проталкивать это, и Демократы попытаются это скрыть, что нам делать? Я согласен, что это может помочь, но как именно мы это провернем? Обсуждение открыто! – закончил я.
        В это время почти все сразу начали что-то говорить, и Гингрич призвал всех к порядку и начал обходить кабинет. У меня под рукой оказался блокнот и ручка, и я начал делать заметки. Что-то из предложенного было «Индивидуальные выступления», «Подтолкнуть комитет по этике», «Ток-шоу», «Вовлечь Буша». Стало сразу понятно, что большинство в Палате начнет шевелиться, чтобы скрыть все дело в самой глубокой норе, которую только найдут. Нам же нужно было держать это на виду у всех. Это бы повлияло на два момента. Во-первых, делая акцент на скандале с Демократами мы бы подогрели ситуацию и смогли бы получить еще пару мест в Конгрессе. Во-вторых, но почти так же по важности, делая акцент на поведении Демократов, мы бы отвлекли внимание от тонущей экономики, и это бы помогло переизбранию президента Буша!
        Это не сработало на моей первой жизни, но это было до того, как я начал все сначала. Может, я мог помочь? Мог ли я помочь победить Клинтона? Или бы я только испортил все?
        На ближайшее будущее нам было бы нужно сфокусироваться на том, чтобы заставить большинство в Палате ответить на этот отчет. Это бы приняло вид страстных выступлений в Палате, вечерние новости в нужное время, осуждения «возмутительного» поведения. Нам нужно скоординировать все это с появлениями на любых ток-шоу, на которые мы могли попасть, и надеяться, что удастся появиться на воскресном утреннем шоу. Попробовать подключить послушных журналистов, чтобы они направили подачу к президенту насчет «скандала», и заставить его дать комментарий о том, как Палате нужно подрасчиститься. Подключить репортеров, а не только Республиканских партизан-конгрессменов, чтобы гонялись за фактами.
        Одной моей идеей было:
        – А что насчет чего-то еще в Конгрессе? У этой работы есть куча преимуществ. Уточняю, я не зазнаюсь, но вроде бы происходит еще что-то, чем мы можем по ним ударить? – и я окинул всех взглядом.
        Должно же быть что-то, чем можно шибануть Демократов; они управляли Конгрессом четыре декады! К несчастью, я не смог вспомнить всех нужных деталей из моего прошлого. Я знал, что на первой жизни Клинтон обошел Буша, и что в 94-м Республиканцы отвоевали Конгресс. Детали были не точны, и что бы изменилось от моих действий в этот раз? Была ли победа Клинтона достаточно крупной, что мы ничем бы не смогли помочь Бушу и утопить Клинтона? Помогало ли мое участие в отвоевании Конгресса, или же наоборот, мешало?
        По-настоящему большим вопросом было – а помогало ли это стране? Клинтон был весьма эффективным президентом, хотя и лично у него морали было не больше, чем у дворового кота. Пожимая ему руку, нужно держать другую на кошельке, и потом на всякий случай вымыть обе. А, и не оставляйте его наедине с вашей женой или дочерьми! И все-таки, он действительно смог выравнять бюджет, что я сам очень одобрял. Как и захват Палаты обернулся затором, к чему сильно приложил руку Ньют Гингрич. Я хотел, чтобы Республиканцы отвоевали Палату, потому что я сам верил в то, что это единственный способ протолкнуть идею бюджета, но хотел ли я, чтобы Гингрич поднимал восстания по всему остальному? Он не очень сходился с остальными малышами. Мог ли я повлиять здесь?
        Настало время сделать ставку и попробовать. Я собирался посмотреть, чем все это обернется. В разумных пределах мой возврат не слишком повлиял на что-либо важное, кроме как моей прямой семьи, к лучшему ли или к худшему. Мои бизнес-сделки не сильно изменили ход истории. Если бы в эти компании не вложился я, то это бы сделал кто-нибудь другой. Хотя теперь, в вопросе национальной политики, я точно мог повлиять на что-то, и, может быть, не к лучшему. Я собирался поразмыслить над этим!

        Глава 111. Собачьи бои и Законодательство

        Последний комментарий Рика Санторума звучал правдиво:
        – Мы разведем целую драку из-за этого!
        План был такой: мы сразу же собираемся со своими командами и придумываем способ передать полное расследование в комитет по этике. Также мы начнем выступать в Палате, и меняясь с остальными по очереди. Нас было восемь человек, так что практически каждый мог выступать по разу в неделю. Начали бы мы выступать с начала следующей недели.
        Когда совещание закрывалось, я предложил использовать свой дом в качестве штаба по всем связанным с этим планом вопросам. Если кто-либо хотел собрать совет вне кабинетов конгрессменов, нужно было просто позвонить, и я бы сообщил охране, чтобы их пропустили. Затем, когда я провожал всех на выход, я легонько похлопал Ньюта по плечу, и он задержался на мгновение.
        – Я хотел бы встретиться с тобой насчет одного законопроекта, который хотел бы спонсировать. Когда я могу приехать?
        Он удивленно поднял бровь:
        – И ты хочешь обсудить это со мной, а не с главой комитета?
        – Уверен, что скоро с ним встречусь, но он Демократ, и я хотел бы в первую очередь обсудить это с тобой.
        Одним из изъянов Гингрича была его личная гордыня, и чувство собственной важности, об которое он сам же порой и спотыкался. Лучше бы быть с ним на дружеской ноте; у него память, как у слона!
        Он одобрительно кивнул.
        – Пусть кто-нибудь позвонит завтра в мой офис. Я передам своему помощнику, что ты хочешь встретиться.
        – Спасибо.
        Следующим утром я начал работать над своей речью, которую дам где-нибудь на следующей неделе. Чего многие люди не знали, так это того, что когда C-SPAN, телевизионная сеть, которая освещает события в Конгрессе, ведет трансляцию выступлений, обычно этого никто не слушает. Камеры гоняют туда-сюда целый день, и официально идет сессия Конгресса, но единственный случай, когда все действительно входят в главный зал – это когда проводится голосование. Оставшуюся часть времени там почти пусто, не считая говорящих голов, которые надеются сказать что-то громкое, и попасть в новости позже. Поскольку в новости хотят попасть все, и обычно все речи предсказуемы и скучны, все продумывают способ, как все-таки попасть в эфир.
        Я старался сделать акцент на двух вещах сразу. Первое:
        Я был бизнесменом. Если бы я управлял банком так, как это сделали Демократы, банк бы давно рухнул, а я бы оказался за решеткой!
        Вторым было:
        Демократы говорят, что все это сложно и запутанно. Ну, каждый день теперь избиратели должны проверять свои чековые книжки. Насколько же это сложно?!
        Одним ли способом, или иным, нужно долбить их этим посылом. Это бизнес, и избиратели этот бизнес понимают. Кто-то из моих соратников собирался делать акцент на возмущении и стыде, заставляя большинство признать существование проблемы. Мы также собирались изучить возможность воздействия через другие преимущества нашей работы, таких, как конгрессиональная почта, или тренажерный зал и парикмахерская.
        Я урвал пятнадцать минут утром следующего вторника, чтобы встретиться с Ньютом. Когда я прибыл в его кабинет, в углу кабинета стоял телевизор, включенный на канале C-SPAN. Ньют жестом поманил меня, и включил звук кнопкой на пульте.
        – Иди сюда, сейчас Бейнер будет выступать!
        Я повернулся к экрану и увидел, как мой друг фигурально взрывался по поводу только изданного отчета, и сколько возмущения сошло с его губ!
        – Думаешь, это попадет в вечерние новости? – спросил я.
        – Нет, но это отличное начало. Продолжайте давить, и рано или поздно это окажется в новостях.
        – А что насчет тебя? Ты будешь выступать? Или это обернется проблемами?
        Он пожал плечами.
        – Нет, тут вся надежда на вас, ребята. Восемь конгрессменов-новичков, возмущенных поведением Демократический партии – это сыграет намного лучше, чем если подключусь еще и я. Насчет проблем – не знаю. Может, у меня самого и есть пара превышений, но банк настолько запущен, что мы просто не знаем.
        – Это будет одним из моих акцентов. Это отвратительный способ вести бизнес.
        Он кивнул.
        – Ты хотел встретиться со мной насчет какого-то законопроекта.
        – Да. Я получил несколько жалоб от избирателей. Несколько человек из войск, вернувшихся из Кувейта и Саудовской Аравии, имеют проблемы со здоровьем, а клиники помощи ветеранами просто не придают этому значения. Они не могут понять, поэтому думают, что такого нет, и все такое.
        – Какого рода проблемы?
        – Усталость, боли, сыпь, проблемы пищеварения… Вроде бы базовые симптомы, но все это началось только после войны на Заливе. А что, если мы наблюдаем первые симптомы чего-то, похожего на последствия Agent Orange после Вьетнама? Вспомни, как они отнекивались тогда, мол, это не болезнь, они симулируют, и подобное? А что, если это та же история? Agent Orange оказался настоящей проблемой.
        – И что ты хочешь сделать?
        – Заставить службу помощи ветеранам начать относиться к этому серьезно. Начать расследование. Я не ищу больших средств, но хотя бы что-то, от чего они зашевелятся. Надо разобраться, как минимум, – объяснил я.
        – Цена вопроса?
        – Для начала исследований и тестирований? Без понятия, но думаю, что хватило бы десяти или двадцати миллионов. Если они разберутся – то больше. Само же лечение уже будет проходить за счет средств из бюджета службы помощи ветеранам и армии.
        – …
        Ньют снова пробурчал что-то. Иногда его было сложно понять.
        – Не думаю, что все настолько ужасно, но я бы хотел, чтобы ты тоже повлиял.
        – Тебе нужен будет сенатор, чтобы представил эту идею там у себя.
        – Я думал или про Боба Керрея, или Джона Керри. Они оба прошли Вьетнам, и я хотел бы связать это с Agent Orange. Я еще не говорил с ними.
        Лицо Ньюта скривилось, когда я упомянул про Керрея и Керри. Они оба были Демократами.
        – Почему не Джон МакКейн? Он тоже там был.
        Я кивнул:
        – Да, я тоже задумывался о нем, и вижу его в качестве коспонсора, но я хочу сделать что-то междупартийное. Я знаю, что тебе это не по нраву, но я Республиканский конгрессмен от округа Демократов. Я обязан работать с ними, иначе я стану чудом одного срока. Керрей и Керри оба – очень уважаемые люди. Если я смогу урвать к себе хотя бы одного из них, и подвязать еще парочку ветеранов Вьетнама в Конгрессе, то мы сможем это реализовать. Зуб даю, что смогу вовлечь еще и Уэйна Гилчреста и Рэнди Каннингэма в качестве коспонсоров от Палаты.
        – Ты уже говорил с Сонни?
        Гиллеспи "Сонни" Монтгомери был председателем комитета Палаты по вопросам ветеранов. Он был Демократом их Миссисипи, и ветераном Второй Мировой и боевых действий в Корее.
        – Еще нет. Я хотел сперва обсудить это с тобой.
        Ньют проворчал:
        – Ну, начни тогда что-нибудь расписывать. Под этим я подразумеваю – собрать команду, чтобы выяснить, какой исследовательский центр для дела подойдет лучше всего. Может сгодиться даже что-то проще, чем вы распишете. Все никак не пойму, почему бы тебе просто не вовлечь МакКейна.
        – Ньют, когда я был в бизнесе, мне приходилось обговаривать сделки так, чтобы все остались довольны. Это должна была быть выигрышная ситуация для всех, или же ничего бы не сработало. Я сделал кучу денег, работая вместе с людьми, а не против них. Это же лучше и для меня. Этот банковский скандал никак не скажется на Сенате. У них нет своего банка, в отличии от нас в Палате. А это позволит мне вручить им своего рода оливковую ветвь. Нам не нужно злить всех сразу.
        Он снова заворчал:
        – Ну, начни расписывать. Только никому пока ни слова. Дай мне время подумать до следующей недели.
        – Вполне устроит, – и я поднялся, пожал ему руку и покинул его кабинет.
        Гингрич был превосходным тактиком, но он был очень узкопартийным и не делал акцента на стратегии. Он был из тех людей, которые спалят дотла целый дом, чтобы избавиться от крыс, живущих в нем, и затем бы долго и громко заявляли бы, что избавились от крыс, в то же самое время бранясь со всеми, кто ищет что-нибудь уцелевшее в тлеющих углях.
        На следующий день я сообщил об этом Шерри и Марти, и поручил им разбираться с деталями. Как я и сказал Гингричу, я представить не мог, как ценник на что-то такое мог резко вырасти, но сразу подготовился к неприятным сюрпризам. Одобрит ли это Сонни Монтгомери или нет? Ошибался ли я, полагая, что ветераны в Конгрессе вспомнят про "Agent Orange" и решат, что это хорошая идея, или посчитают ли они нынешних ветеранов сопляками-нытиками? Поддержит ли меня Гингрич? По этой ситуации я не имел ни малейшего понятия. Ничего из моих воспоминаний о будущем не помогало мне разобраться.
        Ньют позвонил мне в конце недели. Он бы позволил мне обратиться к Керрею или Керри, но на этом все. Если они оба откажутся, а я все же захочу продвинуть проект, то я должен буду поговорить с Джоном МакКейном, и удачи мне во всем дальнейшем продвижении проекта. Я поручил Минди связаться с Бобом Керреем и напроситься на обед; я бы начал с него. Я только надеялся, что не проглочу язык, встретившись с ним. Он получил Медаль за Отвагу во Вьетнаме. Моей естественной реакцией было бы стоять по стойке "смирно" и обращаться к нему "сэр!"
        Сама болезнь должна была получить название "синдрома Войны в Персидском Заливе". Я знал достаточно об этом из будущего, чтобы понимать, что это станет серьезной проблемой для многих ветеранов Персидского. Симптомы были похожи на те, которые проявляются после дозы паралитического газа чуть ниже смертельной, который был у иракцев, и чьи бункеры нам также пришлось бомбить. Произошел малый выброс газа в воздух, который затем распространился по всей территории. В то время еще никто не знал про газ Зарин, да и было еще достаточно всякой гадости, о которой многие чесали затылки. Были ли это первые запуски ракет с обедненным ураном из танковых пушек? Ходил слух, что, когда такие сталкивались с броней противника, они сжимались настолько, что провоцировали взрыв гамма-лучей. Что насчет токсичных паров от сожженных полей с нефтью? А что насчет тех ребят, которые случайно использовали паралитический газ на самих себе? Это ли все вызывало болезни? Взаимодействовало ли это со всем, что стояло на линии огня?
        Это во многом напомнило мне то, что произошло с «Agent Orange» в 70-х. «Agent Orange» был химическим дефолиантом, которым посыпали с модифицированных C-123 над джунглями. Посыпьте этим джунгли, и через пару недель джунгли погибают. Не остается ничего, кроме голых деревьев, и плохим парням негде прятаться. Официальная информация того времени гласила, что это вещество безвредно для людей, что мне всегда казалось большой натяжкой (это убивает все, кроме нас?), а официальные инструкции требовали носить защитный костюм вроде костюма химзащиты при взаимодействии. И все же, это были жаркие джунгли, и те ребята, которые высыпали все это, и которых посыпало, бегали практически голышом, и чуть ли не купались во всем этом.
        После войны все эти ребята вернулись домой со всевозможными болячками, включая рак, генетические мутации и неврологию. Служба помощи ветеранам и лечебные учреждения отмахивались от всего этого, как от кучки увиливащих от непопулярной войны. Оказалось, что процесс изготовления приводил к выделению малоизвестного вещества под названием Диоксин, которое, кстати, было смертельным, и было опасно даже находиться рядом с ним. Огромный «уууупс!» момент! Было очень много схожего и у этого нового синдрома Персидского.
        Я смог назначить встречу с сенатором Керреем в середине следующей недели, и он был весьма великодушен. Ходит огромное число мифов о героях, получивших Медаль за Отвагу. Большая часть служащих военных отдают им честь, и их ранг выше для этого ритуала, чем даже у генералов и адмиралов – другими словами, это генерал будет отдавать честь рядовому с Медалью за Отвагу, а не наоборот. Я вспомнил, как как-то разговаривал с одним из флота, который сказал, что знает сержанта с Медалью за Отвагу за Вьетнам. Во время проверок он просто клал медаль на свою койку, и офицеры просто проходили мимо. И опять же, большинство получивших эту медаль уже умерли, так что было бы неплохо быть учтивым с теми, кто еще жив.
        Он выслушал мое объяснение и согласился продвинуть проект в издании Сената, хоть он и не был уверен, насколько успешно оно продвинется. Я уже выступил с пламенной речью в зале Конгресса, и Демократы не слишком ею впечатлились. Я пообещал направить ему копию того, над чем работаю, чтобы его команда могла что-либо сделать со своей версией. Мы назвали это Актом Исследования и Излечение Синдрома Войны в Персидском Заливе. Нужно было попробовать, как дело пойдет.
        Я понимал, что именно имел ввиду сенатор Керрей насчет недовольства Демократического большинства моей речью. Обычно пишут речи со множеством звучных выражений и коротких вставок в надежде, что это попадет в эфир хотя бы на десять-пятнадцать секунд. Мои комментарии подхватили и NBC, и CBS.
        – Нашим избирателям приходится выверять свои чековые книжки дома! И почему же конгрессмены-Демократы не должны делать того же?! И почему это они не хотят, чтобы избиратели об этом знали?!
        ABC вообще не обратило внимания на сегодняшнюю шумиху. Мы все ожидали, что скоро они это сделают, так как Джим Нассл пообещал дать свое выступление, надев на голову бумажный пакет в знак своего «стыда», что он является частью Конгресса! Мы все чуть не лопнули от смеха, когда он рассказал об этом!
        Наши действия бы привели к тому, что Демократическое большинство в Палате начало бы болтать от том, как мы раскачиваем лодку. Нам даже не нужно было, чтобы Ньют Гингрич сказал нам о том, что будут жалобы о новичках-Республиканцах, которые не понимали систему, тем самым унижая честь и достоинство этого великого учреждения. Это бы привело к моментальной ответной реакции, где мы бы спросили, а что же именно они хотят скрыть. Если бы они попытались как-либо затормозить наши законодательные проекты, это бы просто стало темой речи на следующую неделю с осуждением их авторитарной тактики и страха, что после расследования что-то всплывет.
        В пятницу утром после моей речи мне в офис позвонил Тим Рассерт, и попросил меня поучаствовать в воскресной «Встрече с Прессой». Конечно же, я согласился. В этом я был везунчиком, поскольку Джим не собирался проворачивать свой фокус с пакетом до следующей недели, когда всем станет наплевать уже на меня! Они все будут обсуждать его выходку! Я согласился приехать, и он сказал мне, что я буду проводить дебаты против Дэйва Бониора, новенького организатора Демократов Палаты. Мне нужно было собраться и подготовиться! Эти ребята хотели меня захоронить, предварительно вогнав мне кол в сердце и поджарив.
        Лучшая защита – это нападение. Если бы Бониор слишком резко отреагировал на мое прямое нападение на Хаус-Банк, я бы загнал его в угол, подняв тему почтового скандала. Почтовая Инспекционная Служба американской почты только-только раскрыла свой отчет почтовому министру Палаты, Роберту Рота, который незамедлительно отдал его жене Тома Фоули, спикеру Палаты, который хотел это закопать поглубже. Если бы я смог убедить Рассерта начать задавать вопросы Бониору, мы бы смогли его распилить!
        Я много времени тогда провел в дороге! В пятницу вечером я полетел домой вовремя, чтобы испечь пиццу и расслабиться со своей семьей. В субботу утром мы играли в футбол (мальчики проиграли, победа девочек). Вечером в субботу я повез Чарли и его байк на гонку в округе Харфорд (и он победил!). Ночью в субботу я полетел обратно в Вашингтон, чтобы появиться на «Встрече с Прессой», после чего полетел обратно домой на весь остаток выходных. Я бы полетел обратно в понедельник утром. Мне нужно было завести график получше, потому что я был истощен!
        Техника распила на Бониоре сработала отлично. Он не ожидал моего захода со стороны насчет почтового скандала. Я продолжал гнуть свою линию о том, что «Обычным американцам приходится играть по правилам. Почему же этого не должны Демократы в Конгрессе?» В этом случае это было:
        – Вы говорите, что это сложнее, чем кажется. Так объясните проще, для всех нас. Все здесь присутствующие были на почте. Что же делает вашу почту настолько особенной, что ее не нужно осматривать? – Рассерт подхватил эту идею, и продолжил тем, что не бывает дыма без огня.
        Почему же это не было хорошей мыслью выяснить, а есть ли там проблемы? Глупый вопрос! Причина же в том, что они не хотели никаких расследований, потому что там была проблема, и они не хотели ее светить!
        В октябре сенатор Керрей и я начали продвигать наш проект в систему. Сонни Монтгомери сразу же сообщил мне, что скорее в аду будет снежно, чем любой представленный мной проект выйдет за пределы комитета, уже не говоря об одобрении в Демократическом Конгрессе. Я только улыбнулся, кивнул, и затем нанес ответный удар. Я разместил статьи на всю страницу в ноябрьских выпусках Army Times, Proceedings of the Naval Institute, Air Force Magazine, Coast Guard Magazine, и Leatherneck (журнал о флоте), предоставив четкое описание, что будет делать этот закон, и подчеркивая важность этого закона. Я также уточнил, что сам ветеран, и что я оплачиваю все статьи из собственного кармана, а не за счет средств налогоплательщиков или бюджета кампании. Читателям стоило бы позвонить своим конгрессменам и лидерам из Демократической партии с требованием пропустить этот законопроект. Когда известие дошло до Вашингтона, мне уделили еще десять минут на «Встрече с Прессой»!
        Мы с Мэрилин отвезли детей в Ютику на пару дней в рождественские каникулы, чтобы провести время с их прародителями. После этого мы отвезли их в Хугомонт на весь остаток выходных. В понедельник утром я оставил Мэрилин на Багамах, и отвез детей обратно в Ютику на остаток недели, и затем развернулся и полетел обратно, чтобы провести неделю с ней.
        Мэрилин встретила меня у дверей дома, когда я приехал туда. На ней была узкая юбка, топик на узких бретельках и туфли на высоких каблуках, когда она поприветствовала меня. Когда я вошел в дом, она очень горячо меня поцеловала, и, когда я обхватил ее руками, я почувствовал, что под одеждой у нее ничего нет. Я немного потер ей задницу и почувствовал ее приятное ерзание в ответ.
        – Почему мне кажется, что у тебя уже есть какой-то план? – спросил я ее.
        Мэрилин просто улыбнулась:
        – Понятия не имею, о чем ты! Я просто пытаюсь встретить мужа, как подобает хорошей жене!
        – Хм… прикид одобряю. Как же так получается, что ты никогда не встречаешь меня так дома?
        Моя жена рассмеялась:
        – Вот уж тогда детям было бы, что обсудить!
        – Напомни мне еще раз, зачем мы хотели детей. Я постоянно забываю.
        Она снова расхохоталась:
        – Я тоже уже не помню. Холли и Молли уже начали подшучивать над учительницей. Они меняются одеждой в туалете и меняются партами.
        – Иии как ты это выяснила?
        – Они болтушки. Они рассказали друзьям, и весь класс начал хихикать, и кто-то проболтался миссис Маркелл.
        – А я-то думал, что трудности будут с Чарли! – я только покачал головой и издал смешок/ – И что же сделала миссис Маркелл? Пометила их фломастером?
        – Хуже! Не обратила внимания. Я слышала об этом на родительском собрании.
        Мне больше понравилась моя идея. Теперь осталось дождаться, когда они выкинут такое со своими парнями.
        Мэрилин села на диван и похотливо раздвинула ноги, растянув свою юбку.
        – Ну, ты хочешь поговорить о детях, или сделать кое-что иное? – спросила она.
        Я со смехом стянул с себя майку:
        – Уоу! Вот это давление! Что на тебя такое нашло?
        Мэрилин раздвинула половые губы:
        – Ничего! В этом и беда! В меня ничего не вошло!
        Я сбросил с себя туфли и снял брюки с трусами.
        – Сейчас посмотрю, что получится сделать, – с этими словами я забрался на диван и устроился между ее ногами.
        Как только я вошел в нее, Мэрилин обхватила меня руками и ногами, и начала стонать, пока я трахал ее медленными долгими движениями. Я не забыл и потрясти ее зад, и потереться о клитор.
        Она подвывала:
        – Трахни меня, трахни! – и она дважды кончила, прежде чем извергся я.
        Я опустился на нее, тяжело дыша. Спустя минуту Мэрилин выдала:
        – И это все? А ну работать, мистер! Никакого передыха на работе!
        Я, смеясь, фыркнул и скатился с нее:
        – Ноешь, ноешь, ноешь! Одни жалобы на этой работе! Дай мне дух перевести!
        Мэрилин продолжала:
        – Не отлынивать! Тебе еще есть, над чем работать!
        – Ух я тебе покажу работу! – и я снова залез на нее, и начал щекотать ее под ребрами, попутно расстегивая ее топик.
        Мэрилин взвизгнула и попыталась бороться, визжа и вскрикивая, но я перевешивал, и продолжал свое, пока она не умудрилась меня с себя сбросить. Я же быстро схватился за нее и закончил ее раздевать, оставив в одних только туфлях. Неудержимый, я забрался ей на живот и начал щипать за задницу. От этого она еще громче начала вскрикивать, дергая задом, и пытаясь меня остановить. Когда я снова затвердел, я отодрал ее раком. Это успокоило ее задницу!
        После всего этого я сполз с нее, и скатился на пол. Мэрилин отметила:
        – Мне нужно в душ. По чьей-то милости я теперь вся потная.
        – Ты права! Тебе однозначно нужно в душ! – театрально шмыгнул носом я.
        – И чья же это вина?
        – Эй, я всего лишь выполнял приказ! – я поднялся и взял свою одежду. – И какой план на день?
        – Он не подразумевает одежду на тебе, – ответила она.
        Я взглянул на нее и улыбнулся:
        – Амбициозно, но думаю, что ты обнаружишь, что в таком случае я заляпаю всю мебель, если последую этой идее.
        – Фу!
        Я согласно кивнул:
        – Да, фу. Думаю, будет лучше, если ты останешься без одежды, а я хотя бы в трусах похожу, а не наоборот.
        – Да? Правда? В этом твой план?
        – По мне, звучит достаточно просто.
        – Может, мне стоит просто купить тебе плавки Speedo.
        – Милочка, у вас денег не хватит на то, чтобы достать мне Speedo!
        – Я просто возьму деньжат у своего муженька. Он понимает, что мне нужен мальчик для игр!
        – Иди в душ! – приказал я.
        Господи! Speedo? Слава Богу, что мы установили будку для охраны. Она была спрятана за парочкой деревьев, но это давало нам определенное ощущение "приватности". Больше никакого веселья и игр на открытом воздухе, но хотя бы в доме мы были одни.
        Я вычистил нашу одежду, пока Мэрилин была в душе, и когда она вышла – я помылся сам. Потом, одетые, но без нижнего белья, мы выбрались на ужин. Когда мы в ожидании ужина потягивали напитки, Мэрилин спросила:
        – Интересно, а международные перелеты без нижнего белья являются для конгрессменов нарушением Федерального законодательства?
        – Нет, но это нарушение в вопросе вкуса и достоинства для большинства из них. Ты можешь себе представить Ньюта Гингрича без трусов? – ответил я.
        – Фуууууу! Не за столом же!
        – Эй, это мне с ним работать после этого! Ты же можешь только фантазировать о нем.
        – Кажется, наш ужин окажется на тебе.
        На ужин были оладьи из моллюсков и креветки, поданные вместе с парочкой ромовых пуншей. Пока мы ужинали, Мэрилин спросила:
        – Итак, когда тебе нужно возвращаться в Вашингтон?
        – Мы снова собираемся третьего числа, как и в прошлом году, в эту пятницу. В субботу мы все снова разбежимся, скорее всего. Вообще чудо, что в этом городе хотя бы что-то делается.
        Она с любопытством взглянула на меня:
        – Жалеешь, что избрался?
        Я хотел сострить в ответ, но остановился.
        – А ты жалеешь, что я избрался?
        – Что ты имеешь ввиду?
        – Ну, помнишь тот раз, когда мне предложили сделать карьеру в армии? Я ответил положительно, но мне нужно было обговорить это с тобой. Ты знала, что я это сделаю, но не подписывалась на это. Помнишь? – Мэрилин отпила немного, а я продолжил: – Ну, я хочу сказать, что ты не подписывалась на то, чтобы быть женой политика! Как ты относишься к тому, что произошло? Прошло уже два года, как я сказал, что попробую. Ты хочешь, чтобы я продолжал, или снял с себя полномочия?
        – И как я уже говорила насчет армии, здесь дело не во мне. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Ответь мне – ты счастлив? Как ты думаешь, ты помогаешь? – ответила она.
        – Думаю, что да. Это похоже на то, как будто пытаешься сосать патоку через соломинку, но все же да. Проект о синдроме Персидского, например, кто-нибудь все равно бы это сделал, но я сделал это раньше, и, скорее всего, он пройдет. Может быть, каким-то ветеранам это поможет, нежели чем они будут ждать, пока служба помощи ветеранам зашевелится и начнет решать это сама.
        Это тоже было правдиво. Проект был не очень дорогой, но очень воодушевляющий. Боб Керрей подвязал к спонсированию проекта почти всех ветеранов в Сенате, и я также привлек к делу множество Республиканских ветеранов Палаты. Боб также добавил еще парочку свистов и звоночков по отношению к ветеранам, с чем я мог жить, включая расширение льгот на образование ветеранов, прошедших войну в Заливе. Единственные, кто не хотел, чтобы этот проект прошел – это лидеры Демократов в Палате, которые хотели, чтобы я медленно и мучительно загнулся. Гингрич был в восторге от этого, и высказывался о возмездии Демократам. Из-за этого он попал на воскресные утренние ток-шоу.
        – Вот и твой ответ. Мы будем держаться с тобой. Не переживай обо мне или детях. Ты же не катаешься между Вашингтоном и Калифорнией. Вот на это бы я еще могла пожаловаться.
        – Уоу! Еще бы-то!
        Мэрилин спросила:
        – Итак, ты хотел получить мое одобрение на повторные выборы? Разве тебе это нужно не в следующем году?
        – Каждые два года, хочу я этого или нет! Я сказал Брюстеру МакРайли, что сообщу ему на этой неделе.
        – Он опять будет руководителем твоей кампании?
        Я усмехнулся:
        – Вроде того. Он будет руководить парочкой конгрессменов в этом году, и у него уже есть помощники на каждого из нас. Думаю, он хочет стать лавочкой по покупке выборов. Найми его компанию, и ты будешь избран. Он будет напрямую работать с кем-то новеньким из Вирджинии, и будет руководить помощником, который будет работать со мной, – и я пожал плечами. – Я созвонюсь с ним завтра и встречусь с ним в своем офисе на следующей неделе. Ему нравится со мной работать. Я всегда оплачиваю его счета вовремя.
        – Кто будет баллотироваться против тебя? – спросила моя жена.
        – Еще пока не знаю. В праймериз против меня никто не выступает. Я слышал пару имен со стороны Демократов, но я не знаю, насколько они серьезные противники, и попадут ли они в праймериз. Думаю, есть один окружной комиссар в Кэрролле, и один член окружного совета Третьего Округа Балтимора. Кроме этого, увы, я ничего не знаю. Против меня точно кто-нибудь выступит. Это все еще округ Демократов, и они его мне так просто не отдадут!
        – Ты победишь. Я знаю тебя, – Мэрилин улыбнулась. – Может, нам стоит сфотографировать тебя в плавках Speedo, ради женских голосов!
        Я чуть не выплюнул свой напиток, и начал хохотать.
        – Ты можешь себе представить, как бы это обыграл Энди Стюарт? А может, фото, где ты в ремнях? Если я должен носить Speedo, то тебя нужно связать ремнями!
        – Боже мой! Я не хочу об этом даже думать!
        – О, знаю! Достанем тебе светлый парик, наденешь то красное вечернее платье, которое я тебе купил. Вот скандал-то будет!
        – Мечтайте, господин конгрессмен! – заухмылялась она.
        Когда мы вернулись в Хугомонт, к нашей двери была прикреплена записка с приглашением на ужин в честь Сочельника в Доме Правительства. Мэрилин согласно кивнула, так что на следующее утро я позвонил и дал согласие, и затем мы забронировали лимузин и водителя. Мы захватили с собой хорошей одежды, как минимум костюм для меня и несколько симпатичных платьев для Мэрилин. Мы бы пообщались с Багамским правительством, выпили бы по бокалу или по два, а затем бы отправились на Райский остров и закрыли бы ночь там. С небольшой удачей мне удалось выиграть немного мелочи за столом, где играли в "очко".
        В остальном же мы провели остаток недели, валяя дурака и творя глупости. У нас был небольшой скрытый сейф, вмонтированный в тумбочку в спальне, где мы хранили парочку мелочей, которые бы мы не хотели, чтобы нашел кто-либо другой, кто бывает в доме. А точнее, Мэрилин хранила там свои вибраторы и порнушку. Она не слишком переживала за свой ящик с нижним бельем, но от "Двадцатисантиметрового «Как Живой» СуперМакс с массажем точки G" и копий "Похотливой домохозяйки" она бы точно сгорела со стыда! В Новый Год мы открыли этот сейф, вставили новые батарейки в игрушки, и смотрели фильмы. Мэрилин оставалась без одежды весь день.
        В четверг мы полетели в Ютику, забрав плоды наших чресел, отправились обратно в Хирфорд. В пятницу утром я улетел в Вашингтон, и вернулся к своему священному долгу в представлении своего Девятого Округа Мэриленда, держа сво. клятву в преданности высшим принципам нашей нации. Ну, по крайне мере, что-то вроде того. В каком-то смысле все вернулось к старой доброй рутине. Восемь из нас уже стали бельмом на глазу у Демократов, которые называли нас «шайкой восьмерых» на публике. Дом на Тридцатой улице теперь был известен, как «Здание клуба», хоть мы сами его так не называли. Это стало так, потому что мы стали называть себя, как в старых фильмах «Пострелята», «Клуб Ненавистников Демократов Хи-Мэна»! Моего друга Джона Бейнера в прессе уже называли главой нашей небольшой группы, но я был удивлен, найдя себя в качестве его «второго по старшинству». Я спросил Рика Санторума, сколько приказов я отдал ему, а он только рассмеялся, и сказал мне, что прессе просто нужно было что-то написать.
        Мы вернулись к еженедельным выступлениям, в этот раз размазывая их по поводу займов из Хаус-Банка на финансирование своих следующих предвыборных кампаний. Президент Буш активно настаивал, чтобы Конгресс продолжал расследовать этот вопрос, предлагая помощь Министерства Юстиции. Мы также прошлись по Демократам на тему почтового скандала, который казался настолько же крупным, как и и банковский скандал. Что-то должно было сработать.
        Обрушение произошло в марте 1992-го года. К середине месяца и пристав Палаты, Джек Расс, и почтовый министр Роберт Рота с позором покинули свои посты. Оба находились под уголовным расследованием. Банковский скандал был передан в комитет Палаты по этике, после чего большинство сдалось, приняв голосование в Палате о разглашении всех данных о том, кто превысил свои лимиты, насколько, и как часто это это делал. Административный комитет Палаты бы поступил также и по поводу почтового скандала.
        Как я и сказал Мэрилин, мне не пришлось столкнуться с Республиканскими праймериз. Два Демократа, Бад Хоули из Третьего Округа Кэрролла и Томми Хоффман из Третьего Округа Балтимора, решили сразиться за право надрать мне задницу и выставить меня на улицу, где хороший и правильный Республиканец и должен быть. С точки зрения аутсайдера, все, что я мог сказать, так это то, что это были мутные праймериз, и потенциальный победитель, Бад Хоули, вышел бы оттуда не в лучшем виде.
        Нам всего лишь нужно было дождаться ноября, а там увидим.

        Глава 112. 1992

        1992-й год оказался интересным по нескольким фронтам сразу.
        В январе умерла Грейс Хоппер. Я познакомился с ней еще тогда, когда был всего лишь младшим лейтенантом. Чертовски хороша как математик, как офицер и как женщина! Мы с Мэрилин поехали на поминальную службу и на похороны в Арлингтон. В тот день мир потерял особенного человека.
        Чарли уже был в бойскаутах, и в январе он снова отправился в поход, в этот раз уже на две ночи. Летом он был в походе на всю неделю, и это была великолепная и грандиозная неделя. Я был слишком занят, чтобы выступать в роли лидера-добровольца, но я все-таки ухитрился провести какое-то время на каждом из походов. Он считал, что это все здорово! Я же в конце концов возвращался домой с синяками на спине оттого, что спал где-нибудь на камнях и думал про себя, что именно поэтому изобрели дома.
        Единственный более-менее серьезный случай произошел тем летом, когда я вызвался помочь на одну ночь в качестве лидера-добровольца. Лидеры скаутов почти всегда добровольцы. Единственные профессионалы – это люди, которые отвечают за районные офисы или управляют лагерями. Наверняка больше 90 % из нас – это просто чьи-то родители. Просить кого-либо из отцов посидеть там с детьми – это слишком, поэтому обычно мы меняемся. Большинство отцов могут взять один выходной на неделе, и провести ночь в палатке. Пока находишься там – ты босс. Хотя безопасности ради, там обычно бывает по парочке человек.
        Случай произошел ближе к концу дня, когда я был там в среду. Мы тогда проводили «отступление» после ужина, когда нужно выстроить мальчиков в ряд и опустить флаг в лагере. Предполагается, что это грустная и спокойная церемония, где все вежливо и тихо, и предполагается, что мальчики стоят тихо по стойке «смирно», отдавая честь. В любом случае, теоретически это так. Этой ночью все было иначе.
        Вместо спокойного построения мальчики начали болтать, смеяться и шутить между собой во время церемонии, и Чарли не отставал. Это была недолгая церемония, не дольше пяти минут, но они просто валяли дурака. Это меня выбесило, и я просто встал посреди церемонии.
        – ХВАТИТ УЖЕ!
        Все уставились на меня. Двое мальчиков, которые опускали флаг, застыли. Я повернулся к ним и приказал:
        – Поднимайте назад эту штуку! Быстро!
        Они быстренько подняли флаг обратно, а я повернулся назад к построившимся мальцам и высказал им немного, что было у меня на уме. Указывая на флагшток, я сказал:
        – ЭТО АМЕРИКАНСКИЙ ФЛАГ! ЭТО СИМВОЛ НАШЕЙ СТРАНЫ! И ВЫ, ЧЕРТ ПОБЕРИ, ПОКАЖЕТЕ ВСЕ УВАЖЕНИЕ, КОТОРОГО ОНА ЗАСЛУЖИВАЕТ!
        Краем глаза я заметил второго взрослого, Бо Парсонса. Бо был учителем в старшей школе Хирфорда. Он с любопытством рассматривал меня, в то же время улыбаясь и кивая. Я решил продолжить:
        – МОЙ ОТЕЦ ОТПРАВИЛСЯ НА ВОЙНУ ПОД ЭТИМ ФЛАГОМ! МОЙ ДЕД ПОШЕЛ НА ВОЙНУ ПОД ЭТИМ ФЛАГОМ! МОЙ КУЗЕН БЫЛ ПОХОРОНЕН ПОД ЭТИМ ФЛАГОМ! И ВЫ, ЧЕРТ, ВЫКАЖЕТЕ ХОТЬ КАКОЕ-ТО УВАЖЕНИЕ, КОГДА ВЫ НА ЦЕРЕМОНИИ С ФЛАГОМ, И БУДЕТЕ ВЕСТИ СЕБЯ КАК СКАУТЫ, ЗАКРЫВ СВОИ ПУХЛЕНЬКИЕ ЧЕРТОВЫ РТЫ НА ЗАМОК! ЭТО ВСЕМ ПОНЯТНО?!
        Мальчики пялились на меня, почти в ужасе, и парочка промямлила:
        – Да, сэр.
        – ЭТО ВСЕМ ПОНЯТНО?! – прорычал я еще раз. – Я ХОЧУ УСЛЫШАТЬ ЭТО ГРОМКО И ГОРДО!
        На это мальчики переглянулись и дали мне немного дрожащее, но громкое:
        – ДА, СЭР!
        Я развернулся обратно к двоим у флагштока:
        – А теперь сделать все еще раз, и сделать все правильно!
        После церемонии все мальчики вместе с Чарли разошлись, сматываясь от сумасшедшего мистера Бакмэна так быстро, как только могли. Я же остался около телеги с улыбающимся Бо Парсонсом. Он официально был помощником вожатого, то есть намного выше по иерархии, чем просто родитель. Я сказал ему, смущенно улыбаясь:
        – Прошу прощения, если немного перегнул.
        – Не переживай. Я бы вступил, если бы ты перегнул. Это кучка детей. Им периодически нужно мозги вправлять. Вероятно, теперь нам не придется об этом напоминать еще пару лет.
        Я бросил на него удивленный взгляд:
        – Серьезно?
        Он кивнул и усмехнулся:
        – Каждые пару лет ребята постарше либо уходят, либо взрослеют, и вместо их приходит парочка новых ребят, которым нужно преподать уроки… практической гражданственности, так сказать. Пройдет не меньше пары лет, прежде чем они все это забудут.
        Я хмыкнул, пожав плечами. Никто из мальчиков ничего не сказал ни мне, ни Чарли, насколько я заметил, но на всех следующих церемониях они все вели себя уже намного лучше.
        Близняшки уже полгода как учились во втором классе. Я задумывался, были ли они идентичными близнецами, или нет. Полагаю, что есть генетический тест. Они выглядели почти одинаково, может быть, на 99,9 %, но в них всегда было что-то, чем их можно было различить. Может, это были их манеры и линии поведения. Они могли запутать новых людей, но, проведя с ними какое-то время, не помогала даже смена одежды. Холли казалась на йоту громче и более открытой, чем ее сестра Молли, младше первой на пять минут.
        Мэрилин продемонстрировала просто поразительную степень когнитивного диссонанса на наших дочерях. Когда я однажды спросил ее, чтобы она подумала, когда они попробуют обменяться одеждой, чтобы пошутить над своими парнями, когда станут постарше, она незамедлительно сообщила мне, что «ее» дочери будут хорошими и ничего подобного делать не станут. Когда я спросил Мэрилин, не хочет ли она, чтобы я рассказал «ее» дочерям, что творила их мамочка, Мэрилин сразу же начала визжать, чтобы я вел себя достойно, и вообще она тоже была хорошей девочкой, по крайней мере, пока не познакомилась со мной!
        Я ухмыльнулся на это и спросил, считает ли она нашего сына «хорошим» мальчиком!
        – Хм-м-м! Вряд ли! Он слишком похож на тебя!
        В это время в комнату забрел Чарли.
        – А чем я похож на папу? – спросил он. – Мы ничем не похожи!
        И это было правдой. С его светлыми волосами и коренастым телосложением он был больше похож на братьев Мэрилин Мэттью, Джона и Майкла.
        Мэрилин посмотрела на него свысока, уперев руки в боки:
        – Потому что от тебя столько же проблем!
        Чарли вскинул руки вверх, будто в победном танце, и крикнул:
        – ДАААА! – затем он повернулся ко мне и добавил: – Дай пять!
        Я хлопнул его по ладошке, и он убежал из комнаты, за ним также помчалась Пышка.
        Я взглянул на свою жену:
        – Ох, блин.
        – Только помни, ты хотел мальчиков!
        – Дождись, когда Холли и Молли начнут встречаться с мальчиками. Ты тоже захочешь, чтобы у тебя были мальчики!
        – Никогда!
        Весной мы установили посадочную площадку для вертолета на заднем дворе дома. Звучит куда более грандиозно, чем было на самом деле. Ллойд Джарретт и Тайрелл Вашингтон решили, что могло бы нам подойти, и передали все мне и Джону Штайнеру. Джон разобрался со всеми разрешениями, и затем мы вызвали субподрядчика.
        Но перед всем этим и Ллойд и Джон сказали мне пойти умаслить соседей.
        – А? – только и смог ответить я.
        У меня никогда раньше с ними не было проблем, да и если честно, соседей-то у нас не так много.
        – Это может сыграть в одном из двух направлений. Либо всем плевать, и через пару месяцев все будет готово, либо же кто-то из соседей взбунтуется и решит вставить тебе палки в колеса. И потом останется только дождаться, когда тебя обзовут миллиардером, набивающим себе цену, и взбивающим их бассейн, и все такое. В таком случае тебе нужно будет разрешение от Федерального управления гражданской авиации, администрации штата и округа тоже. Кто-нибудь начнет возмущаться, и ты все сделаешь к следующему столетию, – ответил Ллойд.
        – Будет выглядеть не так здорово к моменту следующий выборов, не думаешь? – добавил Джон.
        Я хмыкнул и закатил глаза:
        – И что же мне тогда нужно делать?
        – Ты теперь политик. Иди поцелуй пару задниц. Я составлю бумагу, где соседи смогут поставить подписи, мол, они не против этого. Так будет намного проще. Кстати, то же нужно будет сделать и в Тоусоне, и в Аннаполисе, – сказал он.
        Следующие три недели я провел, навещая друзей и соседей. На юге от нашего дома, с другой стороны Маунт Кармел Роуд, жил только Джон Кэплс, и он был другом. На западе была лесная местность, которую я выкупил, когда мы усилили охрану. На севере тоже был лес, но с другой стороны от него была небольшая застройка, которую мне нужно было посетить. На востоке была еще застройка, с другой стороны от лесополосы. Мне нужно было сконцентрироваться на севере и востоке. Мне также пришлось пообещать полиции штата и округа Балтимор, что они смогут использовать мою площадку в экстренных случаях, да и нельзя сказать, чтобы я сильно жаловался на этот счет. Это заняло больше времени, чем я предполагал, и стоило мне парочки услуг в Аннаполисе, чтобы все подписали, но дело обещало того стоить. К счастью, мой будущий соперник на выборах избирался от округа Кэрролл, и ему не пришлось вставлять своих двух копеек.
        Площадка расположилась между домом и лесом, и не представляла из себя ничего, кроме слоя щебня, проложенной на нем изоляционной пленки и плотного слоя асфальта сверху, недалеко оттуда расположили флюгер. Мы сделали еще проезд в заборе, чтобы проложить проезд к площадке, и небольшую дорожку, ведущую к дому. Мы также установили там освещение на случай, если меня нужно высадить после наступления темноты. После того, как на площадке нарисовали разметку в виде буквы «Н», мы, в принципе, были в деле. Все, что нам было нужно – высадить меня и дальше бы я дошел до дома. Вертолет бы после этого поднялся обратно и отправился бы в ангар в Вестминстер. Даже не нужно было заглушать двигатель. Мы установили забор высотой до пояса, по большей части, чтобы там не бродили олени и индюки. И дети, конечно же! Им это показалось занимательным, и забор был способом держать их на безопасном расстоянии, когда они слышали, что мы приземляемся.
        Все в Палате Представителей были почти полностью отвлечены на протяжении года, поскольку все готовились к переизбранию. Полагаю, что Сенат все-таки что-то сделал, но даже там трети нужно было переизбираться. Что насчет Палаты – забудьте! Демократы в этом году были в полном дерьме. Слышался хоровой призыв: «Выставьте жуликов вон!» и большая часть жуликов была среди Демократов. Из двадцати двух конгрессменов, о чьих огромных превышениях сообщил комитет по этике, восемнадцать были Демократами.
        Почтовый скандал только подливал масла в огонь. Он был не настолько раскручен, как банковский скандал, но казался даже более долгим и серьезным. У нас уже были доклады о хищениях и употреблении наркотиков на почте, и кругом витали обвинения. Опять же, все указывало на Демократов.
        Часть Демократов просто решила для себя, что игра не стоит свеч, и ушла в отставку. Несколько человек столкнулись с праймериз, и парочка даже проиграла, что прошлось по Палате как волна цунами. Большинству нужно было вложить неимоверное количество денег для борьбы за переизбрание. Дополнительно, если дело касалось действующего Республиканца, то вес это играло против его соперника-Демократа. Все это было по мне. Бад Хоули бы предстояла тяжелая битва. Он спустил почти все деньги, забрасывая грязью Томми Хоффмана. Поскольку Томми в долгу не остался, у Брюстера МакРайли, его назначенного помощника Джона Томаса и меня было множество всего, чем можно было его раздавить, если это было необходимо.
        Даже может не возникнуть необходимости уходить в негатив. Бэбз и Шерил блестяще проработали вопросы избирателей («Да, мистер Джошуа, конгрессмен Бакмэн действительно хочет разобраться, почему так поздно поступил чек Социального страхования, и он сообщил мне, что в конце этой недели он будет говорить об этом с администратором»). Добавьте к этому еще законопроект о синдроме Персидского Залива – у нас уже было ощутимое количество ветеранов, которые вернулись в округ, сообщивших о том, что уже получили куда лучшее обслуживание от службы помощи ветеранам, или о том, что получили больше пособия для образования. Мы также протолкнули дополнение к Акту о Гражданских Правах, который оказался очень популярен в либеральном и демократическом Мэриленде. И наконец, теперь у нас была публичность от моих нападок на Демократов в Палате. Я побывал на всех трех воскресных ток-шоу, а еще и на «Часе с МакНилом Лерером». В Голливуде говорят, что черный пиар – тоже пиар, но не смейте так говорить в Вашингтоне! Демократы испуганно метались из стороны в сторону, и это влияло на предвыборные гонки по всей стране.
        Мэрилин заговорила о том, чтобы устроиться на работу, раз уж все дети уже в школе, но никого из нас эта идея не слишком впечатлила. Во-первых, мы не слишком нуждались в деньгах! По факту, можно было даже поспорить, что если Мэрилин устроится на работу где-либо – то она может занять место, на которое можно посадить человека, которому действительно нужна работа. Во-вторых, Мэрилин хотела себе такую работу, чтобы утром провожать детей в школу, и возвращаться до их прихода домой. Что же тогда остается, обеденная смена в МакДональдсе?
        У нее также была своя функция, как у жены конгрессмена. Мы разрабатывали график, чтобы она через выходные могла привозить детей в Вашингтон, а на других выходных я бы возвращался домой. Выходные в Вашингтоне могли включать в себя вечеринки или ужины, на которые она бы ходила вместе со мной, пока вечером с детьми была бы сиделка. Дома же Мэрилин могла бы днем периодически бегать до офиса в Вестминстере. Вообще я сказал ей, что было бы больше смысла, если бы она работала в нашем офисе в Вестминстере в качестве интерна-добровольца, помогая Шерил и остальным, чем искала бы работу где-то еще. Мэрилин была общительной, и идеально подходила для того, чтобы посадить ее на телефон с каким-нибудь нытиком, требующим «сделать с этим что-нибудь!».
        Я обсудил это с Шерил и Мэрилин, и мы дали ей крутую должность, но никакой зарплаты или влияния. Она могла работать ровно столько времени, сколько могла бы позволить, по необходимости выполнять мелкие поручения в офисе, отвечать на телефонные звонки, и просто по мелочи помогать. С нашими графиками это было лучшим решением, которое мы смогли придумать.
        Мэрилин помогала и другими способами. Как поверенный фонда Бакмэн, у нее была чековая книжка. Мы продолжали посещать различные завтраки с оладьями и ужины с курицей и бисквитами (и я правда очень люблю курицу с бисквитами!), и мы также могли выписать хорошенький чек местному пожарному участку, или женскому комитету, или чего там было в той местности. Я также мог дать небольшую пятиминутную речь о чудесах всего того, что мы делаем в Вашингтоне и попросить о каких-либо предложениях. Я буквально украл подход Энди Стюарта – если можно было получить какой-то грант или рассрочку, или получить какую-либо прибыль, которую я мог обыграть, я без зазрения совести это делал. («Восстановление этой дороги было возможно благодаря поддержке конгрессмена Бакмэна в…»). Когда я жертвовал средства какому-нибудь местному благотворительному фонду или мероприятию в Демократическом округе, я не выставлял баночку для пожертвований, поскольку это было бы слишком дешевым трюком. Я также не делал этого и в Республиканских округах, но они в целом казались куда счастливее, пожимая мою руку на камеру.
        Два года для новичка в Конгрессе предполагаются для понимания того, можете ли вы играть в большой лиге. Можете ли вы сойтись с людьми, с которыми нужно сойтись, сформировать коалицию или группу, и увернуться от всех камней и стрел, которыми в вас бросается вопиющая неудача? Доверяете ли вы людям или сохраняете здоровый скептицизм? Контролируете ли вы свою судьбу, или же она управляет вами? Думаю, что даже будучи бестолковым, у меня было здоровое понимание того, что там происходит.
        Там очень, очень легко сбиться со своего пути. В Вашингтоне Дарту Вейдеру очень просто склонить вас на темную сторону. Я уверен, что Энди Стюарт, хоть и еще тот подонок, начинал со стремления сделать что-то хорошее. Невероятно легко позволить себе продаться и быть использованным, и многие даже не подозревают, что с ними так и происходит.
        Хотите съездить в Барселону с женой на десять дней отпуска? Это блядски дорого, но, эй, Мегабакс Фармацевтикалс считает, что вы очень полезный товарищ. Они оформят образовательную поездку в Барселону этим летом, сразу же после роспуска. Почему бы вам не слетать на их G-V, и не дать вам разузнать о чудесах компании, пока ваша жена ходит по магазинам? А в гольф играете? Я разве не сказал, что на отдыхе, где мы будем, есть целых три лужайки?
        Поскольку Мегабакс Фермацевтикалс считают, что вы настолько отличный парень, и вам тоже кажется, что очень мило с их стороны взять вас на такую чудесную образовательную экспедицию, вполне естественно, что вы проголосуете, чтобы помочь им с этой ма-аленькой трудностью по импорту. Если же нет, ну, действительно, голосовать нужно по совести. Мы понимаем, господин конгрессмен. Нет, простите, зимняя поездка в Кабо Сан Лукас уже забронирована.
        Просто удивительно, как много всего узнается на пляжах по всему миру, на лужайках для гольфа и горных склонах. Намного меньше оказывается на самих заводах и в офисах.
        Ну, это игра для двоих! Я знал, что второй по значимости Демократ в комитете по вопросам ветеранов не смог этим летом попасть в Бар Харбор, так что я предложил ему со своей женой поехать со мной и Мэрилин. Также согласился и третий по значимости Демократ со своей супругой. Почему кто-то может захотеть плавать в воде с айсбергами, я не понимаю, но, Господи, лобстеры были чудесны! Мы вылетели на G-IV, и у нас были отличные три дня выходных, все были моими гостями.
        Акт по ветеранам войны в Персидском Заливе покинул пределы комитета через две недели после этой небольшой поездки. Теперь же, если честно, Сонни Монтгомери уже был под ощутимым давлением, но привлечь его же Демократов для продвижения бы не помешало.
        К тому времени Сонни Монтгомери меня уже люто ненавидел, но под давлением Гингрича и своих же двух старших лейтенантов он позволил «проекту Бакмэна-Керрея» выйти за пределы комитета, и это позволило ему пройти дальше в Сенат на рассмотрение. Президент Буш уже пообещал подписать этот закон. Боб Керрей сообщил мне, что во время подписания может проводиться милая церемония в Роуз-Гарден, и поскольку авторами закона являемся мы, то мы сможем побывать там, стоя позади. Сама идея уже позабавила меня, отчего Боб по-доброму надо мной посмеялся. Кто бы мог подумать, что маленький Карл Бакмэн из Лютервилля закончит так?
        Мы также проводили свои летние барбекю, как и обычно. Вечеринки становились все больше и больше, и это перерастало в мероприятие кампании. В этот раз я уже поручил все компании-поставщику продуктов, чтобы Мэрилин и я смогли выбраться из кухни и из-за гриля и встречать гостей. Я позаботился о том, чтобы Ларлин Паркер носила значок «Голосую за Бакмэна», прежде чем я выдал ей сочный и вкусный Республиканский бургер. Затем мы сфотографировали ее, и я пригрозил ей, что сделаю это своим постером во время компании.
        Я посетил конвенцию в Хьюстоне, Мэрилин же осталась дома. Я знал, что ее было ужасно сложно устроить. Экономика была на дне, и посыл Клинтона «Это экономика, идиот!» громко и четко прослушивался везде. Я похлопал речи Рейгана, поскольку это было бы его последним выступлением. Он уже тихо проходил первые стадии болезни Альцгеймера. В остальном же это было сборищем придурков-праваков, проталкивающих свою социальную идею, от которой мне становилось не по себе. Республиканская партия начинала свои повороты. Пат Бьюкейнен начал, объявив «Культурную Войну», а Рич Бонд, глава Республиканского комитета и босс Рича Миллера (того самого, который меня во все это впутал!), выступил с объявлениями: «Мы есть Америка, а не они». Отличное единство в правительстве.
        Не могу сказать, что с легкостью, но я победил. Бад Хоули показал себя с куда лучшей стороны, чем Энди Стюарт, и не стал глубоко лезть в личное, или разбрасываться грязью. Я тоже держался достойно. Конечным итогом стало соотношение 58–42 в мою пользу. И опять же, в отличии от Энди Стюарта, Бад позвонил мне после объявления телеканалов, и произнес довольно неплохую уступающую речь. Я поблагодарил его публично, и затем повторил это уже лично. Я победил его, это уже было достаточной победой, и мне не было нужды вести себя, как самодовольный баран или хвастаться этим. Что бы я ни делал, в моем округе была целая тьма Демократов, и мне нужно было быть вежливым. Я также созвонился с Жаклин Стэйманн-Хьюстис и начал реализовывать идею с домом на Тридцатой улице.
        Будь вежлив с теми, кого встречаешь по пути наверх, поскольку снова встретишься с ними на пути вниз! Меня всегда поражало то, что даже умнейшие люди забывали про этот небольшой принцип. Может быть, это было от моего опыта, где было больше девяноста лет в общем. Учтивость считается. Вежливым с людьми быть важно. Если хочешь добиться чего-то – направляй рукописную заметку вместе со всем барахлом, которое направляешь. Это работало в продаже трейлеров, это так же работает и в Конгрессе.
        Не все верили в это, конечно же. Ньют Гингрич нажил себе толпу врагов по пути наверх, и можно было заметить, что это уже личное. В общем счете Демократы потеряли четырнадцать мест в Палате, двенадцать из которых подхватили Республиканцы, итого стало двести пятьдесят восемь Демократов, сто семьдесят шесть Республиканцев и один Независимый. Я понятия не имел, как это произошло во время моей первой жизни, и помог ли я, или сделал хуже, но Гингрич казался довольным такими результатами. Он уже начал задаваться вопросами об усилении давления во время следующих выборов.
        Когда настало время инструктажа для новичков, я поговорил со своей командой, и мы решили остаться в том же офисе. Мы могли спуститься на этаж ниже, или сделать что-нибудь подобное, но оно не стоило того, чтобы так морочиться. Со временем это могло бы и измениться. Хоть я и не хотел быть слишком поверхностным в своих предсказаниях, я знал, что в 1994-м году будет большое беспокойство во время выборов в Конгресс. Предполагая, что я переживу те выборы, я бы обнаружил себя посреди стаи новичков-Республиканцев Палаты. Тогда я бы уже и задумывался о новом офисе.
        После выборов я провел день, благодаря людей, и затем мы с Мэрилин отправили наше потомство к ее родителям до конца недели, и улетели в Хугомонт. Выборы прошли третьего ноября, так что в четверг мне исполнилось тридцать семь. У нас было очень закрытое празднование, на котором Мэрилин носила сандали на высоком каблуке, и больше ничего, и ей весь день пришлось зажигать мою свечку. В остальном же мы просто валяли дурака, пока не вернулись домой в воскресенье.

        Глава 113. Старый друг

        Есть некоторые вещи, которые может сделать только Палата Представителей, а какие-то может только Сенат. Палата куда больше задействована в составлении бюджета, нежели Сенат. С другой стороны, только Сенат может влиять на назначения президентом на высокие посты. Сенат считается более старшим из двух подразделений, и предполагается, что там сидят более взрослые и мудрые люди. В большинстве случаев это ударяет большинству сенаторов в голову, и многие становятся напыщенными ублюдками, но это уже, наверное, совсем другая итория.
        Мне не нужно было обращать внимание на выдвижения и назначения на пост в Верховный Суд. Не важно, что бы я ни думал о кандидате, у меня не было законного права вмешаться. Если бы кто-нибудь спросил, я бы мог вставить свои две копейки, но даже в этом случае это не имело особого значения. Насколько это касается кабинета министров, там есть четыре гиганта – Государство, Оборона, Юстиция и Казначейство – а все остальное так, всем плевать. Например, всем было плевать на Транспорт, пока парочка самолетов не потерпела крушение Одиннадцатого сентября, а без этого – кому это интересно?!
        Вот чего многие не осознают, так это того, что в большей части этих мест есть свои депутаты, которые тоже являются политическими назначенцами, и требуют одобрения Сената. Об этой работе не говорят в вечерних новостях, не попадают ни в какие скандалы, и в целом это обычно рутинная работа. Единственный случай, когда ситуация накаляется – это когда какой-нибудь сенатор наложит в штанишки и пытается остановить работу, чтобы чего-то добиться. Например, когда в 2001-м году к власти пришел Джордж Буш, сенатор Джесси Хелмс из Северной Каролины начал создавать задержки в работе нескольких своих подчиненных, чтобы вынудить президента изменить один закон.
        Как простой и относительно молодой конгрессмен, я не был на виду у своих более влиятельных собратьев из Сената. К декабрю все уже знали, кого Билл Клинтон выдвигал на различные позиции. Различные депутаты были просто указаны на бумаге, которая затем направлялась всем в качестве стандартной рассылки. Обычно отправляются огромные количества такого барахла, и из этого почти ничего не читается. В общем, если вы даже замечаете такую бумажку, вы окинете ее быстрым взглядом и отправляете назад, чтобы ее заполнили или выбросили.
        Ближе к концу декабря я получил список номинантов в секретариат и в заместители секретарей кабинета министров. Там огромный перечень этих бюрократов, и должности специально запутаны. Кто стоит выше – заместитель министра, заместитель секретаря или помощник секретаря? Кто важнее – заместитель помощника или помощник заместителя? Кому-то вообще это интересно? Ну, на самом деле важно это знать, если пытаешься что-либо сделать. Секретарь намного выше в иерархии, чем помощник, так что если и пытаешься что-то реализовать – нужно знать, кто на какой ступени может помочь.
        К тому времени же я прошелся по списку, чтобы посмотреть, смогу ли я вспомнить кого-либо из первой жизни там. Вообще, одно имя мне вспомнилось. Я вызвал Минди в свой офис, вручил ей список, где обвел одно имя.
        – Минди, выручи, и разузнай, кто это?
        Она в недоумении взглянула на список:
        – Кто это?
        – Вот я и хочу, чтобы ты выяснила. У него где-нибудь в системе должна быть указана биография. Все, что у меня сейчас есть – это имя. Я просто хочу посмотреть, тот ли это человек, о котором я думаю, либо же некто совершенно иной.
        Она кивнула, пожав плечами.
        – Старый друг?
        Я улыбнулся в ответ.
        – Возможно. Давай выясним.
        Минди ушла, и я выбросил это все из головы, перейдя к следующему клочку бумаги в ящике с входящей документацией, перечню нескольких законопроектов, которые будут выдвинуты сразу после того, как Билл Клинтон займет пост. Билл уже начал зазнаваться, поскольку счастливый Демократический Конгресс уже был готов ему служить. Ну, рад за него, но через пару лет он получит очень грубую встряску.
        На следующее утро Минди вошла ко мне в кабинет с плотным конвертом.
        – Здесь информация, которую вы просили.
        Она вскрыла конверт и передала мне что-то, что очень походило на довольно плотную биографию с фотографией симпатичного улыбающегося мужчины.
        – Это тот о ком вы думали?
        Я уставился на фотографию, и мой желудок заурчал.
        – Да, да, это он. Спасибо, – я посмотрел на нее и заметил любопытство на ее лице. – А сейчас я хочу, чтобы ты позвонила в офис Гингрича и записала меня на встречу с ним как можно скорее. Отказ не принимать. Это будет недолгая встреча, но мне нужно как можно скорее с ним встретиться, и если понадобится – я задержусь.
        – Что случилось, конгрессмен Бакмэн?
        Я покачал головой:
        – Не волнуйся, просто оформи мне эту встречу. Спасибо.
        Минди кивнула и вышла, все еще озадаченная. Я же снова взглянул на биографию и снимок, задаваясь вопросом, как этот человек умудрился вот так взять и вернуться в мою жизнь. Снимок был хорош, на нем был симпатичный мужчина, высокий и стройный, со плотной шевелюрой на голове и ярко-белыми зубами.
        Это был мой старый друг, генерал бригады Энтони Хокинс!
        Я никогда не обращался к нему по полному имени в 1981-м году, когда познакомился с ним, хоть и знал его. Тогда я был капитаном, а он – генералом бригады. Его звали «Генерал», и мне нужно было постоянно вставлять к этому «Сэр». Когда я видел его в последний раз, он приказал мне загрузиться в C-47, а затем пару дней спустя я получил от него приказ гнать своих мертвых и покалеченных людей обратно в Гондурас. После того, как нас приняла команда зачистки на том «заброшенном» аэродроме, я ничего о нем больше не слышал; он вышел относительно чистым, и по его указанию начальник военной полиции со своими людьми избивал меня в той камере в подвале.
        Полковник Фезерстоун сказал мне, что Хокинс был повышен до генерал-майора к тому времени, как я уже заканчивал свою армейскую карьеру. Я снова посмотрел на биографию и в изумлении покачал головой. Он отслужил еще два года в Брюсселе с НАТО, а затем был отправлен обратно в Штаты, где получил третью звезду, и после отправился на Гавайи как командир армии, подотчетный главнокомандующему Тихоокеанского командования, четырехзвездному моряку, который там заправлял. На этом и закончилась его служба. Он ушел в отставку в звании генерала-лейтенанта шесть лет назад. После этого какое-то время работал на борту у оборонного подрядчика, и когда всю лавочку выкупила компания Grumman, и он остался без работы, Хокинс присоединился к Центру Военного Развития, исследовательскому центру в Вашингтоне.
        Что действительно меня поразило, так это то, что Хокинс – Демократ. Военные обычно довольно консервативные ребята, и тяготеют к Республиканской партии. Одним из плюсов призывов было то, что там наблюдалось разнообразие общества, нежели с одними добровольцами, которые в большинстве своем были похожи друг на друга. Нет, я не поддерживаю возвращение призыва, но все-таки это было не так уж и плохо.
        Я особенно не задумывался об этом тупом ублюдке, когда уволился со службы. Мое колено было разнесено, но это же могло случиться и в другое время или в другом месте, например, на другом прыжке, да или же просто в результате падения с лестницы. Я покинул армию почти одиннадцать лет назад, и она уже не была частью моей жизни. Я никогда не жалел, что отслужил, и даже был бы рад остаться там, но просто не получилось. Да и впоследствии на свою жизнь мне жаловаться не приходится!
        Теперь же, пока я задумался о тех временах, я понял, насколько глупым и наивным тогда был. Что бы произошло, если бы я просто сказал «НЕТ!» и отказался бы лезть на борт того Альбатроса? Что было бы, если бы мы все отказались исполнять, насколько сами знали, откровенно глупый и незаконный приказ? Мы были не в состоянии военного положения, где нужно делать то, что должен. Это было чертово тренировочное упражнение, и эта мразь бы с радостью прикончила нас всех, если бы это не помешало его повышению по службе. Чего бы плохого случилось? Он бы отправил меня под трибунал за ослушание, но я бы с этим легко разобрался на слушании. Моя карьера рассыпалась бы в пух и прах, но она все равно закончилась тем же, пока Хокинс причастен. Куда важнее, что двоим отличным парням не пришлось бы умирать, и еще одного бы не покорежило, и я не про себя. Я позволил личной отваге и чувству долга перекрыть долг по отношению к своим боевым товарищам.
        Я не собирался ни в коем случае позволить Хокинсу вернуться на службу государству Соединенных Штатов!
        Сразу после обеда Минди сообщила мне, что Ньют уделит мне пять минут в четыре часа, чтобы я поговорил с ним. Я поблагодарил ее, и поручил ей освободить мое расписание на день. В половину четвертого я добрался до его офиса и дождался своей очереди. Меня пригласили около пяти минут пятого, и я улыбнулся, ковыляя сквозь его кабинеты. Местечко было намного уютнее моего.
        С тех пор, как мы заняли больше мест в Палате, Ньют был куда больше мной доволен, чем раньше, когда я сотрудничал с Демократами. Я все еще собирался сотрудничать с ними, но я не видел необходимости докладывать ему об этом. По факту все, что я хотел сделать – было бы острой соринкой в глазу Демократов, и ему бы это точно понравилось.
        – Карл, рад снова тебя видеть. Чем могу помочь?
        – Спасибо, что уделил мне время, Ньют. Я ценю это.
        Он широко улыбнулся:
        – Итак, что привело тебя ко мне? – и я потянулся в карман своего пиджака, вынул оттуда биографию со снимком Хокинса, и положил на его стол.
        – Что это? Кто этот парень? – спросил он.
        – Это информация по генералу-лейтенанту Энтони Хокинсу, которого Билл Клинтон выдвинул на должность заместителя министра под Уорреном Кристофером.
        – И?
        – Ну, этого не случится. Я знал этого парня еще в армии. Он не подходит на руководящие должности где-либо в правительстве. Я не хочу вдаваться в детали, поскольку есть определенные соображения национальной безопасности, но я не допущу его снова к службе. Никто в Сенате или в офисе Клинтона не знает меня, либо не станет слушать, но они знают тебя. Я только прошу, чтобы ты связался с кем-либо и аннулировал это выдвижение.
        Ньют сидел, откинувшись в своем кресле и лениво слушал меня, но когда я дошел до слов «национальная безопасность», он выпрямился.
        – Карл, мы в Палате Представителей, а не в Сенате. Право «рассматривать и одобрять» дано Сенату, а не нам.
        – Я это понимаю, и поэтому говорю с тобой. Хотя я серьезен. Если я должен буду сорвать его утверждающее слушание, и даже в прямом эфире – я сделаю это, и если даже это будет стоить мне места, я готов поступиться.
        – Выкинешь что-нибудь подобное, и это будет стоить тебе места! Это закончится выговором Конгрессу и последующим презрением, не меньше!
        Я кивнул.
        – Как я и сказал, я готов поступиться.
        Он осторожно на меня посмотрел:
        – Ты должен рассказать мне, что происходит, Карл. Что за чертовщина о национальной безопасности?
        Я покачал головой:
        – Я не могу рассказать. Это под грифом «Совершенно Секретно». За это мне тоже придется заплатить, если я открыто заговорю об этом.
        – Карл, я не очень понимаю, чего ты от меня ждешь, если ты не расскажешь мне, что происходит, или произошло, или чего так еще.
        – Ньют, в этот раз тебе нужно просто поверить мне.
        Он только покачал головой:
        – Дай мне время сделать пару звонков, но никаких глупостей, не обговорив сперва со мной. Если это все чушь собачья, я повешу тебя за яйца сушиться на солнце.
        – Вполне устраивает, – я поднялся и покинул кабинет.
        Я полетел домой, и немного перебрал с алкоголем той ночью. Слишком много дерьма мне вспомнилось из того кошмара в Центральной Америки. Даже Мэрилин заметила, что с ней я был неразговорчив и раздражителен.
        Ньют перезвонил мне через два дня:
        – Карл, самое большее, что я смог сделать, так это назначить встречу с некоторыми людьми из Сената, и тебе придется пояснить им все об этой национальной безопасности.
        – Когда?
        – В четверг, семнадцатого.
        Это было на следующей неделе.
        – Просто дай мне знать, когда и где, – сказал я ему.
        – Лучше бы тебе знать, что ты делаешь, Карл, иначе это будет просто катастрофа, – закончил Ньют и повесил трубку.
        Встреча была в офисе Ньюта в два часа дня. Я ожидал вместе с ним, просто общаясь о планах на 1993-й год, когда люди начали подтягиваться. Это была встреча элиты Вашингтонского Конгресса и Сената – и меня. Присутствовал организатор партии большинства, Уэнделл Форд, также был и глава комитета Сената по международным отношениям, Клэйборн Пелл, этот комитет должен был организовать слушание по Хокинсу. Вероятно, потому что я затронул тему национальной безопасности, также был и глава специального комитета по разведке Дэвид Борен. Последними появились куратор команды Клинтона по переходному процессу по имени Джон Болдуин, который был одним из людей Уоррена Кристофера, и сам Хокинс. Единственными Республиканцами в помещении были я и Ньют.
        Хокинс вошел последним, в его походке сквозила гордость и вызов, и он чуть ли ни презрительно хмыкнул мне, увидев перед собой молодого юнца, посмевшего бросить ему вызов. Я же посмотрел на него своим заученным безразличным взглядом, просто глядя на него, не мигая, медленно осмотрев его справа налево и затем медленно отвернув голову.
        Первым заговорил Болдуин, просто, чтобы начать собрание.
        – Конгрессмен Гингрич, приятно снова вас видеть. Позвольте мне представить генерала Хокинса.
        Хокинс вышел вперед и прошел мимо меня, чтобы пожать протянутую руку Ньюта.
        – Господин конгрессмен, благодарю вас, что пригласили меня, хоть я и не понимаю, в чем может быть проблема.
        – За этим мы и здесь, не так ли, генерал? О встрече попросил конгрессмен Бакмэн.
        Снизойдя до того, как заметить меня впервые, Хокинс повернулся ко мне и протянул руку:
        – Господин конгрессмен.
        – Здорово снова вас видеть, мистер Хокинс.
        – Генерал Хокинс, если будете так любезны, – ответил он.
        Джон Болдуин вставил:
        – Генерал Хокинс был генералом армии Соединенных Штатов, и считается обычаем обращаться к офицерам в отставке по их званию.
        Я с самым невинным выражением лица осмотрел всех присутствующих.
        – Правда? Ну, думаю, что тогда вы все можете называть меня капитаном Бакмэном вместо конгрессмена Бакмэна, но это было бы немного бесцеремонно с моей стороны, – и я снова посмотрел на всех с самым невинным выражением лица.
        Мы все сели, и собрание началось.
        – Карл, ты просил об этой встрече, и я здесь из-за соображений национальной безопасности, о которых ты отказался рассказать Ньюту. Так что колись, сынок, что это у тебя от этого парня в штанах засвербило? – спросил Борен, растягивая слова на оклахомский деревенский манер.
        – Я нахожу всю эту встречу оскорблением! – перебил Хокинс, – У меня образцовый послужной список, и все здесь присутствующие об этом знают! Я требую извинений!
        Болдуин положил свою руку на руку Хокинса и молча покачал головой.
        – Успокойтесь, генерал, мы все сейчас выясним, – отметил Пелл.
        Все уставились на меня. Настало время действовать.
        Я кивнул.
        – Ну, мне нужно сказать, что я очень разочарован, что мистер Хокинс, или генерал Хокинс, если он настаивает… – глаза Хокинса яростно вспыхнули, но я продолжил: – …и не узнает меня. Мы встречались раньше осенью 1981-го года. Тогда генерал еще был известен как командир генерал бригады Хокинс, и, как я уже говорил ранее, я был известен как капитан Бакмэн.
        – Это нелепо! Я никогда в жизни тебя не видел! – возмутился он.
        – Это неправда, генерал, неправда! Это было в ноябре 81-го, и мы были в Тегусигальпе, в Гондурасе, во время учений Южного Щита 81-го, – я повернулся к остальным и объяснил: – Не уверен, господа, что вы когда-либо об этом слышали, но это были вполне обычные учения. В то время я был капитаном 82-й Воздушной, и командовал батареей 105-х. Тогда сандинисты только захватили Никарагуа, и доставляли массу проблем, так что армия решила отправить туда воздушный батальон, чтобы показать флаг и провести пару учений.
        Хокинс выглядел так, будто хотел что-то сказать, но Болдуин молча удержал его от этого. Хокинс просто уставился на меня.
        – За все тогда отвечал генерал бригады Хокинс. Это были вполне обычные учения, где мы обучали гондурасских десантников и проводили групповые прыжки и учения, что-то в этом роде.
        Я посмотрел на сенаторов, чтобы увидеть, понимают ли они хоть что-то. Я знал, что Гингрич не служил, но я надеялся, что хотя бы один из сенаторов проходил службу.
        – Я знаю, о чем вы, конгрессмен. Я был в береговой охране, но я видел подобные учения. Они вполне обычны, – отметил Пелл и посмотрел на своих коллег, которые понимающе кивнули.
        – Да, сэр, обычны. Итак, когда мы были в Гондурасе, и терпели генерала бригады Хокинса, который понятия не имел, что мы там делали. Генерал был тем, кого мы называли «пятипрыжковым болваном», то есть кем-то, кто отработал обязательный минимум из пяти прыжков, чтобы получить квалификацию, и больше никогда этого не делал. Все же, это не было такой проблемой, поскольку мы уже привыкли к чудаковатым командирам.
        Хокинс выглядел так, будто он собирается навалять мне, но Болдуин держал свою руку на его, и улыбался.
        – Все изменилось во время последнего прыжка. А сейчас прежде чем я продолжу, я обязан сказать, что все последующее обсуждение должно быть классифицировано как «Совершенно Секретно». Это уже и так было засекречено…
        – Тогда пора заканчивать с этим! Я не собираюсь сидеть здесь, пока этот предатель выдает засекреченную информацию! – рявкнул Хокинс. Он повернулся к Болдуину и сказал: – Мы уходим отсюда!
        Уэнделл Форд приказал:
        – Сядьте, генерал. У всех нас есть определенные уровни доступа к секретной информации, и я очень сомневаюсь, что мистер Болдуин хотел бы это раскрывать, если там действительно есть сложности. Я хочу это услышать.
        Хокинс бросил на меня взгляд, полный ненависти, но раздраженно махнул рукой, чтобы я продолжил.
        – Благодарю вас. Как я уже сказал ранее, все было хорошо до того последнего прыжка. Генерал Хокинс, присутствующий здесь, решил, что было бы отличной мыслью, чтобы гондурасские десантники прыгнули с американских самолетов, пока в то же время американские прыгнули бы с гондурасских самолетов. Обращаю внимание, что только это уже нарушает около половины положений о безопасности, но таков был приказ. Стало еще веселее, когда мы узнали, что гондурасцы прыгали из лишних C-47, которые мы отдали им после Второй Мировой. Никто из нас даже не видел таких старых самолетов, уже не говоря о прыжках с них. Несмотря на наши протесты, нам было приказано с них прыгать, независимо от факта, что мы никогда не учились прыгать с них.
        Пара сенаторов бросила взгляд на Хокинса, но теперь он сидел с беспристрастным лицом. Я продолжил:
        – Дальше стало хуже. Нам было приказано совершить прыжок ночью. Ночные десантные прыжки – одна из самых опасных штук, которую может сделать солдат. Ночных прыжков не совершается, если только страна не в состоянии войны, и даже тогда это самое последнее дело. Хокинс все равно приказал нам высадиться. Мы забрались в Альбатроса и вылетели посреди ночи.
        – Это обернулось катастрофой! Гондурасский пилот самолета, в котором я был, сбился с пути и полетел на юг в сторону Никарагуа. Спустя какое-то время он просто включил сигнал для прыжка и сбросил нас в Никарагуа. Из нас двадцати двое погибло, и еще один стал калекой. Тогда же я и выбил колено. Дальше стало лучше. Командующий отрядом, с которым я прыгал, был одним из погибших, и мне пришлось взять командование на себя. Мы два дня прошли пешком на север, прячась от сандинистов и наркобаронов, чтобы просто попасть в зону действия рации. Хокинс лично отказался распорядиться об эвакуации, и заставил нас идти дальше. Мы продолжали идти, пока у нас не закончилась еда и вода, и затем я передал Хокинсу, что, если он не отдаст приказ об эвакуации, то я сдамся сандинистам.
        Теперь уже все три сенатора повернулись и посмотрели на Хокинса, а Ньют сидел с завороженным лицом. Хокинс не обратил на них никакого внимания.
        – Итак, вертолету нужно было приземлиться на неком заброшенном аэродроме. Заброшенном, ага! Он был под контролем какого-то там местного наркобарона, и нам нужно было совершить ночное нападение, чтобы обезопасить его и вызвать вертушки. К тому моменту мы больше были похожи на ходячих мертвецов, чем на боевой отряд, но мы все равно это сделали, потому что мы были американскими десантниками и самыми крепкими сукиными сынами на планете! У меня было несколько человек, которые добровольно хотели остаться позади, чтобы не замедлять нас, но я сказал им, что мы все отправляемся домой, живыми или мертвыми. Мы вернулись на базу, и в это время Хокинс арестовал меня за ослушание и бунт. Когда я отказался сотрудничать, его ручной начальник военной полиции затащил меня в подвал и избивал до потери сознания.
        – Это все ложь! Чертова ложь, и я терпеть это не намерен! – взревел Хокинс.
        Я улыбнулся ему, пока все остальные поворачивались ко мне. Я ответил:
        – Вы хотите свидетелей? Прошло уже одиннадцать лет, но я могу гарантировать, что если я позвоню в Пентагон, я могу получить актуальные адреса всех остальных ребят, которые прыгали. Кто-то из них наверняка все еще служит, но я знаю как минимум одного, который оставил службу, и велики шансы, что ушел и кто-то еще. Если будет необходимо, мы можем также найти адвоката из военно-юридической службы, который вытащил меня из того подвала в госпиталь Уолтера Рида.
        – И все это потом было засекречено? – спросил Гингрич.
        – После моего избиения в подвале, я пришел в себя уже на больничной кровати в закрытом помещении. Мне сообщили, что все было классифицировано как «Совершенно Секретно», и что мне стоит держать рот на замке, чтобы я забрал свою Бронзовую Звезду за то, что доставил своих людей домой, и чтобы я покинул армию так быстро, чтобы закрывающаяся за мной дверь даже задницы моей не коснулась. Вместе со мной были уволены все остальные офицеры из командования, по крайней мере те, кто остался жив, все, кроме генерала бригады Энтони Хокинса, которого подняли в звании.
        Я поднялся на ноги, взял свою трость и доковылял до окна. Затем я развернулся и сказал, помахивая тростью:
        – Мне это не было нужно до того прыжка, или до того, как мне пришлось проковылять добрую половину сотни километров через вражескую армию. Единственная причина, почему я молчал – так это потому что нам не нужно было, чтобы никарагуанцы знали, что американский генерал решил вторгнуться в их миролюбивую страну с вооруженными американскими десантниками, или что американский генерал сумел выйти сухим из воды после приказа до полусмерти избить неподчинившегося офицера! Господа, кто-нибудь из вас представляет, какой бы скандал подняло хотя бы что-нибудь из перечисленного?
        – Это абсурд! Ты ничего не можешь доказать! – рявкнул Хокинс.
        Я посмотрел на Пелла.
        – Сенатор, вы будете проводить слушание по генералу. Вы действительно думаете, что я не смогу найти ни одного Республиканца, у которого есть хотя бы один зуб, и который не пригласит меня на освидетельствование? – я повернулся обратно к Хокинсу. – Знаете, кроме бега, я все еще могу пройти все нормативы для парашютной школы. Я скучаю, в смысле, по бегу. Я раньше пробегал по восемь километров, – я также объяснил остальным. – Вообще это был минимум, восемь километров, которые должны были пробегать все десантники. Иногда мы бегали и на большие дистанции, – я снова развернулся к Хокинсу и похлопал тростью по своему колену. – Я никогда больше не смогу бегать, генерал. Я был чертовски хорошим солдатом, генерал. Я уже почти был назначен в команду инженеров, и мне было уготовано место в Объединенном комитете начальников штабов. Все пропало. Расплата – жестокая штука, не правда ли?
        – Это нелепо! Я не стану это терпеть… – завелся Хокинс на пару минут, но уже было очевидно, что никто больше не обращал на него внимания.
        Я прервал его:
        – Генерал, вы не заслужили носить форму тогда, и вы уж точно не заслуживаете того, чтобы вернуться к службе еще раз.
        Хокинс громко запротестовал на это, но Борен прервал его:
        – И чего вы хотите, конгрессмен Бакмэн?
        – Сенатор, вы же не можете всему этому поверить…
        Борен только отмахнулся от него, и продолжил смотреть на меня:
        – Ну?
        Я просто покачал головой. Я повернулся к Болдуину.
        – С этим ублюдком покончено. Навеки. Мне не интересно рассказывать эту историю. Никарагуа все еще та же бочка с порохом, и никому не нужно все это снова ворошить. Просто прогоните его жалкую задницу раз и навсегда, – я взглянул на Хокинса. – Генерал, я понятия не имею, откуда вы взялись, но настало время вернуться туда, откуда вы и пришли. Валите из Вашингтона. Продайте дом, оставьте работу, и уходите. Пора идти домой, отживать свою пенсию и быть забытым.
        Я посмотрел на остальных. Борен и Пелл молча кивнули; Форд ухмыльнулся и затем с отвращением взглянул на Хокинса. Болдуин же просто сидел с каменным лицом, и не стал даже смотреть на него. Ньют же просто поднялся и подошел ко мне:
        – Думаю, дальше я справлюсь сам, Карл. Почему бы мне не позвонить тебе позже?
        – Идет. Мне нужно вернуться домой и извиниться перед Мэрилин. Я был немного груб с ней и с детьми, когда все это завязалось.
        Я пожал всем руки, ну, кроме Хокинса, у меня не было желания быть с ним вежливым. Я выковылял из офиса, немного выпрямился и забрал свое пальто и шляпу.
        Чтоб он провалился, чертов сукин сын! Расплата действительно жестока!

        Глава 114. Новая коалиция

        В понедельник утром ко мне в офис без предупреждения ворвался Ньют. Я в это время разбирался с бумагами, но с организатором партии всегда нужно быть вежливым. Он потому и зовется организатором, поскольку организует и строит свою партию. У них очень много власти и влияния на персонал, назначения в комитеты и администрацию кабинетов, и в общем могут неплохо испоганить вам жизнь, если вы станете им перечить.
        Когда Минди сообщила о его приходе, я отложил все бумаги и поднялся, чтобы поприветствовать его и жестом пригласил сесть.
        – То, что ты учудил в прошлый четверг – была просто бомба, – сказал мне он.
        – У тебя проблемы из-за этого? Или мне нужно было принести себя в жертву ради него?
        Ньют покачал головой.
        – Мы собрались с Бореном и сделали пару звонков в пятницу. Мы не проверили всего полностью, но разузнали достаточно, чтобы понять, что ты не вешаешь нам лапшу на уши. Белый Дом снимает его кандидатуру, спишут на семейные обстоятельства или на что-нибудь подобное. Тебе этого достаточно?
        Я пожал плечами.
        – Мне неинтересно выходить с этим на публику. Я просто не пущу этого парня обратно. Если он уедет куда-нибудь в Восточный Зажопинск где-нибудь в Индиане и больше ни разу нигде не появится, мне это будет вполне по душе.
        Затем я склонил голову немного набок и спросил:
        – Ну и что же теперь со мной станется? Дерьмо всегда стекает вниз. На нас с тобой из этого что-нибудь прольется? Прости, если это обернется проблемами для тебя, Ньют. Я не хотел этого.
        Он махнул рукой на это:
        – Это не будет проблемой. Он просто еще один раздражающий назначенец. Никому не нужны проблемы. Эти ребята уже забыли и его, и твое имя, – он с любопытством посмотрел на меня. – А если отставить в сторону твою личную неприязнь к Хокинсу, думаешь, он бы действительно наворотил дел?
        – Абсолютно. Уже достаточно того, что Буш запихнул войска в Сомали, но Клинтон сделает все еще хуже. Он вообще не разбирается в делах заморских, кроме, как курить дурь в Оксфорде. И Хокинс бы значительно ухудшил бы дело!
        – Думаешь, в Сомали все будет плохо? В Кувейте мы неплохо справились, и туда войска ввел Буш.
        – Думаю, что Сомали будет просто катастрофой! Проблема Буша в том, что он думал, что должен "что-нибудь сделать", чтобы помочь. Кувейт же был реальной страной с реальными людьми. Наша задача была просто – выгнать оттуда иракцев и вернуть земли их законным хозяевам. А Сомали… ну, в некоторых местах все уже настолько запущено, что им уже не помочь. Просто смотри! Мы будем просто заполнять мешки для трупов без реальной на то причины. И Боже упаси нас, если Клинтон отправил бы туда командовать Хокинса! – ответил я.
        Ньют пожал плечами и поднялся.
        – Ну, все это закончилось, так что просто держи рот на замке, и никто даже не спросит. После роспуска нам нужно будет снова собраться и обсудить планы, как бы нам подогреть Демократов. Ни к чему давать им поблажки.
        – Никаких возражений не имею. Позвони мне или Джону, и назначим встречу в клубе. Думаю, что можем еще что-то выдавить из темы банковского и почтового скандалов. Из-за таких мелочей люди садятся в тюрьму.
        Он улыбнулся, как стервятник, готовящийся к атаке на ничего не подозревающую жертву.
        – Сделаем все правильно – вернем контроль над Палатой, как минимум. А может, даже и Сенат.
        – У меня есть парочка идей на этот счет. Дай мне записать их и мы их обсудим после роспуска.
        Я проводил Ньюта на выход сквозь офис. У входной двери он остановился и повернулся ко мне.
        – Знаешь, если мы отобьем Палату, то вы, ребята, на самом деле окажетесь где-нибудь в середине иерархии. Что об этом думаешь?
        Настал мой черед улыбнуться ему.
        – Ну, снимите меня с комитета по науке, или с вопросов ветеранов, или даже с обоих. Я хочу заниматься вооруженными силами или внешней политикой.
        Это было бы неплохой платой за выставление Демократов вон.
        Ньют с улыбкой кивнул. Ему, как политику, нравился хороший обмен.
        – Для человека, который никогда не был в политике, ты довольно быстро учишься. Давай реализуем идею, а потом уже будем решать остальное.
        Мы пожали друг другу руки и он ушел.
        Я позвонил в офисы Пелла, Борена и Форда, что улучить по пять минут с ними. Что я и уяснил для себя на обеих жизнях, так это важность личного общения и благодарностей. С Пеллом и Фордом это было довольно прямолинейно – мол, спасибо за внимание на прошлой неделе, простите, если отвлек от каких-то важных дел, ценю ваши усилия. Все понимали, что в Вашингтоне работал принцип услуги за услугу, и теперь я был им должен. Вполне честно.
        С Бореном все началось в той же манере. Я выбил пять минут на диалог, большего мне было не нужно, и когда меня проводили в его кабинет, я начал свое маленькое выступление.
        – Сенатор, благодарю вас за то, что уделили мне время. Я просто хотел поблагодарить вас за то, что выслушали меня на прошлой неделе.
        – Пожалуйста, конгрессмен. Прошу, присядьте, – ответил он.
        – Ну, я хотел отнимать у вас много времени. Мне просто хотелось поблагодарить вас и сказать, что я ценю ваши усилия. Уверен, что вы очень занятой человек.
        Он улыбнулся, но все же покачал головой и жестом пригласил меня сесть в кресло. Уйти было бы невежливо, так что я сел, и он сел в такое же кресло напротив меня.
        – Я хотел бы еще минутку поговорить об этом. Ты уже знаешь, что мы с Ньютом разузнали о твоей истории. Он сказал мне, что поговорит с тобой.
        – Да, сэр, он виделся со мной недавно. Это еще один повод для меня, чтобы выказать вам свое уважение, господа, – улыбаясь, сказал я.
        – Ценю твою учтивость. Я хотел поговорить с тобой о той миссии. Я связался с парой человек из Пентагона. Вся эта заварушка была безумием с самого начала, ведь так?
        – Это одно из лучших описаний, которые я слышал, сенатор, – согласился я.
        – Я также слышал о том, что случилось потом, вместе с тем, в чем тебя бы могли обвинить. Все, в чем могли обвинить.
        Его лицо не дрогнуло, когда он говорил это, но я сразу понял, о чем он. Он услышал, что тот трус-лейтенант сказал, мол, я перестрелял заключенных. Вероятно, Борен потянул за какие-то ниточки, чтобы добыть эту информацию, поскольку я был уверен, что в обычных документах это было не найти.
        – Обвинения, которые не были выдвинуты? Или они были выдвинуты, но затем официально опровергнуты? – спросил я, – Это был конец моей карьеры, так что я не придавал этому значения.
        – Записи есть, но они очень глубоко зарыты. Если бы ты продолжил напирать, то они бы не остались нетронутыми.
        Я вздохнул:
        – Как я и думал. Как я уже говорил раньше, если мне придется заплатить свою цену за это, я это сделаю. Я просто не мог позволить Хокинсу вернуться. Мне стоит связаться с адвокатом?
        Теоретически, если бы армия захотела разобраться в этом деле, они могли бы вернуть мне звание в судебных целях.
        – Нет. С делом покончено. В отличии от некоторых наших уважаемых коллег, я считаю, что некоторые тайны должны оставаться тайнами. Мне неинтересно поднимать это на вид, как и армии. Ньют знает об этом, но ты за его команду, поэтому проблем не будет. Хотя однажды это все наверняка всплывет. Может, ты захочешь подумать над этим. Благое дело безнаказанным не остается, и подобное, – сказал Борен.
        Я снова вздохнул:
        – Сенатор, я всего лишь сделал то, что должен был. Я довел своих людей домой. Больше ничего тогда не имело значения. Это изначально моя вина, что мы оказались там. Если бы я отказался прыгать, может быть, отказался бы кто-то еще, и в результате вся эта морока была бы отменена, – я посмотрел на него и пожал плечами. – Я много раз уже задумывался об этом за годы.
        – Не накручивай, сынок. Ты был не единственным офицером, который тогда прыгнул, и это были не твои подчиненные. Не ищи себе проблем. Просто помни, что когда-нибудь это все выйдет на свет. Ничего не скрывается в этом городе, по крайней мере, навсегда. Хочу сказать, обожаю тех долбанутых сторонников конспираций, которые строят теории, что это ЦРУ убило Кеннеди. Если бы это было так – полки бы ломились от книг, написанных свидетелями! – и он рассмеялся от этой мысли.
        Я только улыбнулся и кивнул, и на этом встреча закончилась. Он поднялся, я встал следом, и он проводил меня до выхода, пожав на прощание руку у двери. Так я увернулся еще от одного выпада.
        В конце дня я отправился домой. Я взял пару недель выходных до конца Нового Года. Конгресс снова был созван пятого января, и мне нужно было присутствовать, чтобы присягнуть в составе 103-го Конгресса. До этого же мы взяли рождественский отпуск, навестили родню Мэрилин и затем отправились в Хугомонт за небольшой порцией солнца и песка.
        В то же время в моей голове было то, о чем говорил Гингрич. Дошло до того, что пока мы были на Багамах, я обнаружил, что сижу на пляже, наблюдая за детьми, но с блокнотом и ручкой на коленках. Мэрилин лежала рядом, в закрытом купальнике, соломенной шляпе и огромных солнцезащитных очках на шезлонге, купаясь в солнечных лучах. Я же был в плавательных шортах, очках и своей соломенной шляпе. Между нами стояло ведро со льдом и шестью бутылками Короны. Чарли пытался лежать на волнах, а его семилетние сестры Холли и Молли возились с песочным замком.
        Мэрилин спросила у меня, потянувшись, чтобы открыть пиво:
        – Над чем это ты так работаешь?
        Я улыбнулся и помахал блокнотом:
        – Это мой план по захвату мира.
        – А мы сегодня амбициозные, да?
        – Сегодня Хирфорд, а завтра – весь мир! – протянул я.
        – Ну хватит уже! – фыркнула она.
        – Когда я закончу, Демократическая партия начнет полностью сворачиваться. И твоим родителям придется переехать в Канаду или их могут обвинить в государственной измене.
        – А что насчет меня? – спросила меня жена. – Я тоже Демократ, не забыл?
        Я помахал перед ней блокнотом:
        – У нас будет постановление в платформе, которое будет позволять спать с Республиканцами.
        – Продолжай в том же духе, умник. Тогда только сном все и ограничится.
        Я взял ручку:
        – Думаю, что внесу поправки в платформу, укажу какие-нибудь более конкретные требования, может быть, даже что-нибудь связанное с наколенниками и наручниками.
        – Даже знать не хочу!
        Я взял пиво и крикнул:
        – Эй, вы двое, мама хочет, чтобы ее закопали в песке!
        Мэрилин сразу же начала отнекиваться, пока Холли с Молли бодренько помчались к ней. Они были отправлены обратно к воде. Я заметил, как их старший брат только качает головой, глядя в нашу сторону. Ох уж эти взрослые!
        В промежутках между тем, когда я дразнил Мэрилин и гонялся за детьми, я составил несколько заметок. Я знал, что вернет партии власть. Моим же бзиком было то, что все это должно быть сделано на моих условиях, а не на условиях правых из партии. Сам я был больше из либеральных Республиканцев, поскольку это был единственный способ избраться в Мэриленде. К сожалению, даже при том, что некоторые мои личные ощущения совпадали с Демократами, их руководство больше было заинтересовано в поддержании своей власти и статуса кво. Нужны были какие-то изменения, и единственным способом что-то изменить был бы дворцовый переворот. Республиканцам нужно было вернуть власть в Конгрессе, этого не происходило с 50-х годов!
        Весь остаток отдыха на Багамах я делал заметки. Мэрилин периодически на них поглядывала, но в основном ее это не интересовало. Да, она была Демократом, но она была куда консервативнее, чем ее родители. В политических взглядах мы оба были где-то посередине, отчего мы постоянно могли подкалывать друг друга на этот счет. Классической же была шутка, что мы должны ходить на выборы вместе, чтобы перекрыть голоса обоих.
        После того, как мы прилетели домой, я позвонил Джону Бейнеру и Джиму Насслу, рассказал им о своем разговоре с Ньютом, и о намечающемся собрании в клубе, чтобы разработать стратегию. Мы договорились на вторник после созыва, и они пообещали пригнать остальных из Банды Восьмерых и Ньюта. В свободное время я начал выписывать и дорабатывать идеи, и размышляя обо всем этом. Я достал парочку белых досок и подставок для них.
        В те выходные Мэрилин с детьми прилетела в Вашингтон, и я провел часть субботы в своем кабинете, переделывая доску в флипчарт. В какой-то момент заглянул Чарли и спросил:
        – Пап, а что ты делаешь?
        – Домашнее задание!
        – Ты же не в школе.
        – От этого оно еще важнее, – сказал я.
        – Отстой! – ответил он.
        Я закатил глаза, но постарался ему этого не показывать. Мэрилин может говорить, что он слишком на меня похож, но он явно не тянул на прилежного ученика. Было немного больше похоже на то, как Чеви Чейз в роли Кларка Гризволда гордо отзывался о своем сыне Расти в фильме "Каникулы в Вегасе" – "Он троечник с плюсом!" Настало время побыть жестче. Я взглянул на сына и спросил:
        – А что насчет тебя, сын? Ты свое домашнее задание сделал?
        Он взглянул на меня и бросил:
        – У меня нет домашнего задания.
        – У тебя нет задания вообще, или у тебя нет задания здесь?
        – Пап! – с виноватым видом воскликнул он.
        Я упер руки в боки и посмотрел на него сверху вниз:
        – Еще раз попробуешь что-нибудь такое выкинуть, и не сможешь сидеть неделю. Думаешь, я жесток? Я учился у людей, которые тебя целиком проглотить могут! Пока не услышишь обратное, каждый вечер я буду проверять твое домашнее задание. Хочешь, чтобы я начал звонить твоим учителям и выяснять, давалось ли тебе задание на дом?
        – Пап! – от этих слов он запаниковал.
        – Вон! И чтоб такого больше не было! – я указал на дверь и он быстро умчался.
        Минуту спустя вошла Мэрилин.
        – Что ты сказал сыну?
        Я усмехнулся:
        – Только то, что ему нужно делать свое домашнее задание.
        Она с любопытством на меня взглянула.
        – Он попытался меня провести, сказав, что у него нет задания, имея в виду, что он не взял его сюда. Он на самом деле оставил все дома.
        Мэрилин ответила:
        – Мелкий засранец! – но она улыбалась, говоря это.
        – Так что он получил от меня нагоняй и я спросил, не хочет ли он, чтобы я звонил его учителям каждый день.
        Она бросила взгляд на дверь.
        – Он еще и от меня получит, когда мы вернемся домой.
        – Мне нравится эта идея. Почему у меня есть странное ощущение, что мой первенец не сделает себе имени в образовании?
        – Карл! Это ужасно, что ты так говоришь!
        Я посмотрел на нее очень удивленным взглядом, а она пожала плечами.
        – Ну, ты разве знал, что получишь докторскую, когда тебе было одиннадцать?
        – Думаю, что я знал это, еще будучи в утробе, и знал, что это все равно никого не устроит! – со смехом выпалил я.
        – Ты такой же сумасшедший, как и вся твоя семейка.
        – Тсссс! Никто не должен узнать! – рассмеялся я и начал двигаться к ней. – К тому же, сумасшедшие только бедняки. Богачи – эксцентричны!
        Мэрилин расхохоталась и отступила от меня:
        – Мне все равно, насколько ты богат. Ты все равно сумасшедший! – и она отступила за дверь.
        Поскольку загнать Мэрилин в угол мне не удалось, я вернулся к работе.
        Во вторник вечером на семь часов была назначена встреча в доме на Тридцатой. Я сказал Мэрилин, что останусь в Вашингтоне на ночь, и пищевая компания оставила достаточно чая, кофе и различных закусок. К двадцати с чем-то часам мы все налили себе кофе и собрались в кабинете. Джон осмотрелся и сказал:
        – Ну, Карл, собрание созвал ты. Что у тебя на уме?
        Я уже стоял, но после этих слов я подошел к одной из досок, которые я установил у стены.
        – Ладно, начали. Пару недель назад я говорил с Ньютом о продолжении давления на Демократов, о возвращении контроля над Палатой, и даже над Сенатом. Какое-то время после роспуска я думал об этом, и додумался до нескольких идей. Я расскажу о них, но сперва изложу полную картину.
        Во-первых, нам нужно продолжать давить на темы банковского и почтового скандалов, но нам нужно сделать что-то еще. До этого мы только объясняли людям, почему им не стоит голосовать за Демократов. Мы не говорили им, почему им стоит голосовать за Республиканцев! Мы давали негатив, а не были позитивными. Недостаточно просто говорить, что Демократы плохие парни, нам нужно убедить людей, что Республиканцы – хорошие. Кто-нибудь из вас работал в частном секторе, например, в ресторане, или в компании, что-нибудь продающей?
        Все переглянулись между собой.
        – Я вырос, работая в баре своего отца. Это все еще семейный бизнес, – сказал Джон.
        Фрэнк Риггс дополнил:
        – Я раньше был риэлтором.
        – Хорошо. Вы, ребята, знаете, что нельзя продать что-либо с негативным настроем, – Джону же я сказал. – Твой дед бы не продавал больше пива, просто говоря, что бар дальше по улице не такой же хороший, как его. То же и у тебя, Фрэнк. Никто не будет покупать недвижимость у тебя, если единственное, что ты говоришь, это что все остальные продавцы – жулики. Нет, вам нужно показать им, почему им стоит покупать у вас, что у вас предложения лучше, и знаете вы больше, – и я снова повернулся к Джону. – Или твое пиво вкуснее, или твои официантки милее. Нужно давить на позитив, – на это несколько человек кивнули.
        – Нам нужно показать, что наш продукт-Республиканская партия лучше для нашего покупателя, а именно – избирателей. Пока мы продолжаем поднимать проблемы с Демократическим Конгрессом, мы также выходим с четким планом, чем-то таким, что объединяет все идеи, из-за чего мы в этом деле, и собираем все это во что-то абсолютно новое.
        Я протянул руку и перевернул один лист на флипчарте, показывая, что написано под ним.
        – Я предлагаю Контракт с Америкой! – среди сидящих послышались заинтересованные перешептывания. – Мы можем назвать это иначе, но, думаю, пойдет и так. И вот как это работает.
        Я перевернул еще один лист, где указал десять главных пунктов:
        – Здесь у нас в списке есть десять наименований, – я выставил раскрытые ладони, растопырив все пальцы. – Мы можем обсудить нюансы, но сохраняем десять позиций. Например, выравнивание бюджета, мы все этого хотим. Правовые реформы, особенно в вопросе пособий. Постатейное вето на бюджет. Вложения в инфраструктуру. Федеральный закон об оружии, который требует от штатов, которые «могут принять» однозначное принятие.
        Я также прошелся еще по нескольким пунктам. И также умышленно оставил несколько пунктов пустыми, чтобы кто-то мог предложить свои идеи.
        – Почему десять? Мы же можем придумать больше, разве не так? – спросил кто-то.
        – Десять – хорошее число. Так людям будет легко запомнить, обдумать и обсудить. Моисей же отлично справился с этим, так почему мы не можем? – на это многие кивнули, а кто-то и заухмылялся.
        Я всегда вспоминал о книге Мела Брукса «Мировая история, Часть Первая», где Моисей спускается с горы Синай с тремя табличками, говоря всем, что он принес пятнадцать заповедей, и затем роняет и разбивает одну табличку, оставляя всего десять.
        – Одна важная деталь – мы не трогаем больные места Демократов, – предупредил я. – Мне все равно, что вы лично можете думать на этот счет, но от абортов держимся подальше. И от школьных молитв. От браков и геев тоже. Мне все равно, какой бы расчудесный законопроект вы бы ни разработали, как только мы влезем в какие-нибудь такие общественные вопросы, и Демократы нас ими же и раздавят!
        – Аборты – это неправильно. Это убийство, – сказал Рик Санторум.
        Я театрально пожал плечами:
        – Рик, я понимаю, что ты хочешь сказать, правда понимаю, но это не значит, что я с тобой согласен. В этой же комнате девять хороших консерваторов, и я могу гарантировать, что я не единственный здесь, кто с тобой не согласен. Если мы начнем проталкивать эти идеи, Демократы будут говорить только об этом, и просто похоронят нас. Среднестатистический американец не одобряет это, но это и не значит, что они хотят это запретить. Если мы начнем проталкивать правые идеи, это все равно поднимется.
        Я заметил несколько недовольных лиц, но некоторые выглядели облегченными.
        Скотт Клаг спросил:
        – И как это все работает с этим контрактом-то?
        – Это работает с тем, как именно мы продаем это клиенту, собственно, избирателю. Мы говорим им, что это пакетная услуга. Здесь будет все, что хотят все, кроме большинства закоренелых либералов. Мы говорим им, что в течение ста дней после нашего избрания мы подаем набор из десяти законопроектов, по одному на каждую тему, и обещаем, что протолкнем их на рассмотрение. Наделаем кучу шума! Сделаем массовое подписание этого контракта на ступеньках Капитолия. Приглашаем всех Республиканских кандидатов в Вашингтон, чтобы они тоже подписались. Выступаем на ток-шоу, в новостях и везде, где только можно. Если каждый из нас возьмет себе по одной или двум идеям, мы сможем разбомбить их по всем фронтам.
        – Это никогда не сработает. Клинтон наложит вето на все, что мы попытаемся продвинуть, – возразил Санторум.
        На это ответил Нассл:
        – И что? Это будет очень явно. Думаешь, он просто зароет десять законопроектов подряд? Если мы сможем отбить Сенат, мы в целом сможем сделать все за первые сто дней.
        – Помните, это частично театр. Каждый день после получения контроля, мы подаем по одному из этих законопроектов просто механически, ровно на то время, чтобы попасть в вечерние новости. На самом деле мы не получим сразу всего, чего хотим, но мы можем громко разыграть это с избирателями. Не забывайте, что в консервативных округах также куча Демократов, которым часть этого тоже понравится. Это не будет голосованием только от одной партии. Я бы даже предположил, что на некоторые идеи мы сможем набрать достаточно голосов, чтобы перекрыть вето, – добавил я.
        У этого собрания был позитивный подтекст, но все смотрели на Ньюта Гингрича, который мог все перекрыть одним словом. Вместо этого он смотрел на мой флипчарт, оперев голову на руку и постукивая пальцем по подбородку, а на губах у него блуждала хитрая улыбка.
        – Карл, ты сказал мне, что у тебя есть идея, но это целая кампания! Это довольно дерзко! Как ты себе это представляешь?
        Ну, он хотя бы не обрубал эту идею!
        – В этом году, в 1993-м, мы будем все это разрабатывать. Определимся с десятью пунктами, начнем расписывать детали. Через год мы начнем ускорять дело. Через шесть месяцев, после праймериз, мы подключаем новых кандидатов. Работаем с этим на полную катушку. Также припишем парочку сенаторов, чтобы издали свои версии этих проектов, – сказал я. И затем указал на Ньюта: – Ты будешь в деле генералом.
        Он кивнул.
        – Если все правильно сделаем, то мы победим и я стану спикером. Огласку это еще не получило, но Мишель уходит с поста после этого срока. Его точно не будет как минимум два года.
        – Черт! – послышалось в комнате.
        Хотя это имело смысл. Я знал, что в следующем Конгрессе Гингрич уже станет спикером, а сейчас он пока что был вторым по списку. Если Мишель уйдет, он поднимется выше, а он настолько сильно хотел стать спикером, что уже сидел и облизывался.
        – В Контракте будет десять пунктов, не важно, какими бы они ни оказались. Каждый берет по пункту и разрабатывает законопроект; также еще ищем помощь по оставшимся двум. Это должно быть полной тайной. Если Демократы с Биллом Клинтоном что-нибудь об этом разнюхают, они придумают способ ответить. Этот год должен пройти в абсолютно тихой подготовке, – еще добавил я.
        Гингрич покачал головой:
        – Нет, мы не можем оставить это в ваших офисах. Мы переведем все это наружу в какой-нибудь исследовательский центр в городе. Будем с этим работать через них. Я поговорю с парой человек, вытащим их сюда на вечер или два. Хотя это очень хороший старт. Карл, мне правда это нравится! Джон, что скажешь?
        Джон оглядел всех и на мгновение взглянул на флипчарт.
        – Это блестяще. Нам нужно будет сделать много рекламы для всего этого в следующем году, – предупредил он.
        Джим Нассл сказал:
        – Подключим еще Национальный Республиканский Комитет и подключим еще деньжат на это. Они могут протолкнуть это без упоминания нас. Это законно, – еще несколько человек кивнули и согласились с этим.
        – Господи, это может сработать! – воскликнул Джон Дулиттл.
        Я кивнул.
        – И все же это должно быть в секрете, полном секрете. Имею ввиду, перекреститесь, клянитесь, хоть мизинчик выставьте. Вы не можете об этом говорить своим женам, своим подружкам, даже во сне не можете бормотать! Как только Демократы узнают об этом, они придумают свою какую-нибудь чушь, – сказал я.
        На это несколько человек ухмыльнулись. Хоть некоторые из присутствующих были порядочными людьми (Санторум, к примеру), я знал, что не все они (тот же Гингрич), и комментарий насчет жен и подружек бы для некоторых попал прямо в яблочко. Но эй, они уже были взрослыми; и в состоянии с этим справиться, если попадутся.
        Потом мы поговорили еще, и разошлись. Ньют пообещал связаться со мной на грядущей неделе. Мы были в деле.
        Было ли это тем, как начался первый Контракт с Америкой? Такое было на моей первой жизни, и я понятия не имел, когда именно все это зародилось. Я помнил, что на выборах в 94-м это полностью укрепило партию, привело Демократов в полнейшую растерянность, и в результате выборы прошли очень легко и просто. Тогда это было детищем Ньюта, и Банда Восьмерых ему помогала. Я был вполне доволен тем, что позволил ему руководить в этот раз. Если бы мы выиграли, я бы набрал достаточно очков, чтобы потом в будущем просить о какой-нибудь услуге.
        Плюс это также было тем, что нам нужно, по мнению общественности. Правовая реформа, например, была просто необходима. В случае с пособиями мы создали тогда извращенную перспективу рождаемости за пособия. Изначально планировалось, что женщины на пособиях получали выплаты по количеству рожденных детей. Чем больше детей, очевидно, тем больше помощи им требовалось. И тут в игру вступает Закон Нежелательных Последствий. Если жить где-нибудь в развалюхе, плохо кормя детей, растить ребенка будет стоить чуть меньше, чем дополнительное пособие, и таким образом за счет еще одного ребенка идет прибыль! Вот и расскажите о плохих идеях! И это был только один пример. Всю систему нужно было переработать, чтобы снять людей с пособия и поставить на свои ноги.
        Чего хотел я – это просто все это контролировать. «Создание» идеи автоматом посадило меня на место водителя, даже при том, что я позволю Ньюту получить всю славу. Я мог бы смягчить многие вещи, сделать их более терпимыми по отношению к Демократам и сократить перепалки. Я мог отбросить лоббистов, которые бы попытались захватить все. Это потребует очень много работы, и мне бы понадобилась небольшая помощь.
        Первое, что я сделал – так это нарушил свое же правило никому не рассказывать. Я сказал Мэрилин, что остаюсь еще на одну ночь, и позвал к себе домой Марти вечером в среду. Он несколько лет пробыл лоббистом, прежде чем вернуться с темной стороны. Я частенько шутил с ним на этот счет, говоря ему, что знал, что в нем все еще осталось добро. Он мог бы помочь мне сделать все добросовестно!
        Мы с Марти быстро поужинали в ресторане с морской едой в Потомаке, прежде чем поехать ко мне домой. Уже там я сделал пару напитков и привел его в кабинет, где дал ему примерно то же выступление, что и остальным. Хотя с Марти я смог немного больше сосредоточиться, выбросил несколько лишних моментов, и рассказал все в два раза быстрее. В конце я спросил его:
        – Ну, что думаешь?
        – Ну, это чертовски дерзко, это уж точно. Что подумали Гингрич и остальные? Он может загубить все, если бы захотел, но он ищет поворотный момент, и это может им стать.
        Я кивнул:
        – Всем понравилось. Ньюту это понравилось еще больше, когда я сказал, что мы подпишем это его именем. Если это сработает, он станет спикером Палаты.
        – Наверное, у него только от этой мысли стояк поднимается.
        Я театрально содрогнулся:
        – Ну, это образ, о котором я точно не хочу думать!
        Марти со смехом фыркнул.
        – А что насчет его идеи передать это какому-нибудь исследовательскому центру в городе? Зачем бы нам это делать?
        – Для отрицания, во-первых. Если и будет какая-нибудь утечка, это можно списать просто на предложение от исследовательского центра, а не заготовленный законопроект из твоего кабинета. Ты просто сидишь и в случае чего выдаешь непонимающее «А?» – отметил он.
        – А?
        – Очень хорошо, продолжай отрабатывать. И также важно, у них куда больше юристов, статистов и аналитиков, чем у тебя. А что-то из этого будет очень, очень крупно и влиятельно.
        – Об этом я и переживаю, – сказал ему я. – Каждый консервативный лоббист в городе захочет как-то влезть в это, и кто-нибудь из них будет просто чокнутым. Если я смогу оставить это за собой, мы сможем управлять этим.
        Марти просто покачал головой:
        – Это слишком обширно для кого-либо, чтобы управлять этим в одиночку, что означает, что дело будет передаваться другим. Забудь о контроле, сделай упор на влияние. Ты можешь иметь большую часть влияния, но это никогда не будет полностью так, как ты этого хочешь. Супчик вкуснее, если туда смогут помочиться все.
        Я скривился. Я понял, что говорил мой старый друг, но это не обязательно должно было мне нравиться.
        – Как думаешь, кому Ньют передаст все это?
        Марти пожал плечами.
        – Вероятно, что Фонду Наследия, а может, и Институту Като. Хотя они могут быть слишком либеральны для вкусов Ньюта. Может быть, Американский Институт Предпринимательства. В любом случае сначала на ум приходят эти три варианта. Моя ставка, ты узнаешь, что решит Гингрич, и он отправит тебя плясать уже перед ними. Приведет сюда пару ребят оттуда, чтобы ты дал свою речь. Подружись с ними и поцелуй пару задниц, и держи пальцы в пироге. Не зазнавайся и не пытайся ими помыкать. Их это не впечатлит. Они были здесь задолго до того и будут после того, как Карл Бакмэн покинет свой кабинет.
        – Звучит правдиво!
        – Ты сказал, что хотел бы, чтобы каждый взял определенный законопроект и обкатывал бы его. Это твое детище. Какой бы ты сам себе хотел?
        – Я уже задумывался об этом. Они все очень критичны, но некоторые будут настолько крупными, и я сомневаюсь, что смогу все объять. Я думал разобраться с законом об оружии и Второй Поправкой, – меня все еще злило все то, через что нам с Мэрилин пришлось пройти десять лет назад с Хэмильтоном и попытками получить разрешение на ношение оружия.
        – Национальная стрелковая ассоциация точно захочет повлиять на это.
        – Да, но плюс только в том, что это будет единственная большая группа лоббистов, которая заинтересуется. Долбанутые леваки захотят запретить изготовление и продажи всего огнестрельного оружия в стране, и отправлять отряд штурмовиков во все дома, чтобы собрать все пушки, которые найдут. Национальная стрелковая ассоциация же хочет, чтобы у каждого ребенка с рождения был автоматический гранатомет от правительства с пожизненной неограниченной амуницией. Должна быть какая-то золотая середина.
        – Большую часть того, что ты пытаешься сделать с этими законами, уже делают Демократы. С Клинтоном в Белом Доме и контролем Демократов в обеих палатах, они собираются прорваться через несколько любимых тем. Они уже планируют свой закон о контроле оружия.
        – Это не важно. Маятник качается, друг мой, и качается в нашу сторону. За два года мы захватим обе палаты, и будет уже наш черед что-то менять. Билл очень удивится.
        – Посмотрим, – отметил Марти, собираясь двигаться домой.
        – Это наше время, Марти. Тебе нужно будет помочь мне удерживать радикалов на расстоянии.
        – Вполне устроит.

        Глава 115. Самый храбрый из людей, которых я когда-либо встречал

        Когда я вернулся домой, я был в довольно неплохом настроении. Ньют вместе с Республиканской партией бы все равно разработал «Контракт с Америкой» независимо от того, переродился бы я или нет, но с моим участием у нас был шанс сгладить некоторые острые углы. Я уже сразу начал продвигать мысли о том, чтобы избавиться от всего связанного с «семейными ценностями». Эта показуха всегда отвлекала партию и играла Демократам на руку.
        Настроение мое испортилось, когда я попал домой. С нами оставался Баки, и хоть я и люблю своего тезку, мне стало любопытно.
        – Эй, привет, дружище! Как дела? Где все остальные?
        Он странно на меня покосился.
        – Мама сказала, что я пока останусь у вас на несколько дней, может, даже до выходных.
        Я пожал плечами.
        – Круто. Картер тоже здесь? – возможно, что Тесса с Таскером просто решили побыть наедине пару дней.
        Я снова заметил его странный взгляд.
        – Нет, они куда-то с ним собирались.
        – Ладно, я поговорю с твоей тетей Мэрилин.
        Я оставил свой дипломат в кабинете, прошел по коридору в спальню и переоделся. Я уже собирался выходить обратно, когда в спальню вошла Мэрилин. Она закрыла за собой дверь, но глаза ее не были игривыми. Я знал, что она не планировала никаких игр и веселья до ужина.
        – Что стряслось? – спросил я.
        – Баки пару дней поживет у нас.
        Я кивнул.
        – Да, я уже видел его в гостиной. Что случилось?
        – Тесса и Таскер взяли Картера на обследование.
        – А что с Картером? – второй сын Тасков был хорошим и смышленым мальчиком.
        Как и у его отца и брата, у Картера были ярко-рыжие волосы, но Баки был высоким и походил на Таскера, Картер же был ниже ростом и больше похож на свою мать.
        Мэрилин понизила голос:
        – Они повезли его в клинику Майо. Они подозревают, что у него рак.
        Я только уставился на жену, пока на мгновение у меня кровь забурлила в ушах. Она не улыбалась, и о таком люди обычно не шутят. Парой мгновений спустя я выдал:
        – Что?! Когда это произошло?
        Мэрилин бессильно пожала плечами и села на кровати рядом со мной.
        – Он уже несколько месяцев наблюдается у врача, но все окончательно начало проясняться только сейчас. Он быстро устает, у него постоянно болят локти и колени, и у него появляются синяки, которые не проходят.
        – Я видел один у него на Рождество и уже потом, когда мы вернулись с Багам. Я думал, это уже другой.
        Моя жена покачала головой:
        – Это был тот же самый синяк. Он должен был уже зажить к тому времени.
        – Почему они не повезли его в клинику Джона Хопкинса? Это же просто прямо по дороге, и это одна из лучших больниц в стране!
        – Они уже возили его туда. Его педиатр направил их в Майо. Как раз там и был поставлен диагноз. В клинике Майо будет второй диагноз.
        – Ааа! – я сидел с секунду, не веря своим ушам/ – Рак чего у него?
        – Не знаю. Какого-то рода лейкемия, или подобное.
        – Как они туда отправились? Они же не таскают его по аэропортам, надеюсь? Они уже улетели? Я могу организовать им Гольфстрим…
        Мэрилин взяла меня за руку и улыбнулась:
        – Я уже все сделала. Как только я услышала об этом, я позвонила Тейлор и все организовала. Они высадили Баки по пути в Вестминстер. Они, наверное, уже добрались.
        – Ох, да… ладно, – мне стоило бы сразу догадаться/ – А почему у нас, а не своих родителей?
        – Просто везение такое. Его родителям сейчас самим не очень здорово, а ее родители уехали на отдых в Европу.
        Я кивнул на это. Таскер был на год старше Тессы, но в своей семье он был младшим, а она была старшей в своей. Его родители были как минимум на десять лет старше ее родителей. Я улыбнулся ей:
        – Ну, не то что бы он никогда здесь раньше не бывал. Нам только нужно будет позаботиться о том, чтобы они с Чарли не попытались построить ракету на заднем дворе.
        – Запустим их обоих отсюда!
        – Может быть, Таскер с Тессой выяснят, что это что-то другое.
        – Будем надеяться! – согласилась она.
        Следующие пару дней мы продолжали молча надеяться. Баки понятия не имел, что происходит. Он был смышленым малым, и рос также быстро, как трава. Ему уже было четырнадцать, и в июне ему бы исполнилось пятнадцать (как будто бы я мог забыть про его день рождения!). Он уже вымахал за сто пятьдесят сантиметров роста, продолжал расти, и я даже не был уверен, пережил ли он уже свой скачок роста! Даже если бы он по росту был чем-то средним между своими родителями, Таскер был выше меня на несколько сантиметров, а Тесса была примерно того же роста, что и Мэрилин. Баки бы наверняка стал выше меня.
        Единственной неловкостью было объяснять детям, почему их друг остается у нас во время учебной недели. Мэрилин возила его в школу в Кокисвилле после того, как наши сядут на школьный автобус. В остальном же уже начинал разрываться наш телефон, когда девочки начали названивать нам домой, чтобы его услышать. Баки уже выяснил, что девочки не такие уж и противные! Чарли считал, что его друг тронулся умом на этот счет, а Баки же на это только смеялся.
        Близняшкам было уже восемь, как и Картеру, и им было очень любопытно, почему Баки остается у нас, а Картер – нет. Они продолжали нас допытывать, сначала меня, потом свою мать, затем снова меня, а потом Мэрилин дала им нагоняй и сказала, чтобы они вели себя прилично и отправились в свою комнату. Они заворчали и заныли, а затем поднялся я и они убежали так быстро, что пятки сверкали! Большим быть здорово! Я усмехнулся Мэрилин и мы вернулись к тому, чем занимались до этого.
        Таски с Картером вернулись утром в субботу, и по их лицам я понял, что диагноз подтвердился. Мы отпустили Картера к остальным детям, и уселись с Таскером и Тессой на кухне.
        – Итак, что это? – спросил я.
        – Острая лимфоцитарная лейкемия, – ответил Таскер. Он опустил руку в карман и достал оттуда брошюру. – Вот, я знал, что ты спросишь, так что я взял это. Спасибо, что отвезли нас туда. Как-нибудь я тебе отплачу…
        Я только отмахнулся:
        – Конечно же. Забудь! Что это за острая… штука? Лейкемия? Это же своего рода рак крови, так?
        Таскер взглянул на Тессу, которая ответила:
        – Это довольно распространенная болезнь в детстве, но такое обычно не наблюдается у взрослых. Происходит сбой в работе белых кровяных телец, и они начинают активно вырабатываться, но не как обычные белые тельца. Как бы то ни было, нам сказали, что относительно рано все это обнаружили, и это хорошо. Такой же диагноз нам дали в клинике Джона Хопкинса. Они предложили продолжать лечить его здесь.
        – Ну, это же хорошо, не так ли? Вы всего в получасе пути от лучшей клиники в стране, и, может быть, даже в мире! Есть же лекарство, так? – спросила Мэрилин.
        Я ни черта не знал о раке и лейкемии, но я точно знал, что детская лейкемия была одним из излечимых видов рака. Ко времени моего перерождения, он был практически гарантированно излечимым, по крайней мере, если вы могли себе позволить лечение в клинике. Большая часть американцев не имела медицинской страховки после 2020-го года.
        Наши друзья кивнули, и ухмыльнулись:
        – Лечение проводится с помощью химиотерапии. Хирургически оперировать нечего. Вот так и, возможно, облучение.
        – Это отстойно, но в конце концов он будет излечен. В наши дни с раком делают множество всего, – сказал я им. – Слушайте, дайте мне сделать пару звонков на неделе. Посмотрим, может, я смогу найти каких-нибудь экспертов в Вашингтоне. Ничего не откладывайте, но позвольте мне поискать.
        На это предложение Таскер и Тесса, улыбаясь, переглянулись. Тесса сказала:
        – Как ты думаешь, почему мы дали тебе эту брошюру? Мы знали, что ты вызовешься помочь после того, как мы расскажем.
        – Смешные вы какие! Я настолько предсказуем?
        Уже все трое переглянулись и чуть ли ни хором выдали:
        – Да!
        Я только закатил глаза. Таски оставили нам брошюру, собрали детей и уехали домой.
        Той ночью я позаботился о том, чтобы перед сном обнять всех своих детей. Девочки об этом не задумывались, но Чарли посчитал это довольно странным. Я сказал ему стерпеть, а не то я его еще и зацелую. Он с криком убежал, только подумав об этом, от чего мы с Мэрилин расхохотались.
        В понедельник утром, после утреннего собрания команды, я задержал Бэбз и Минди.
        – У ребенка моего друга лейкемия. С кем мне нужно увидеться, чтобы достать ему лучшего доктора в стране?
        Две женщины переглянулись. Минди выглядела озадаченной, но Бэбз незамедлительно ответила:
        – Вам нужно увидеться с кем-нибудь из Национальных институтов здравоохранения. Они точно знают кого-нибудь.
        – Это из ваших детей, сэр? – спросила Минди.
        Я покачал головой:
        – Нет, но можно сказать и так. Это младший сын моего лучшего друга.
        – Я могу сделать пару звонков и назначить что-нибудь, – сказала Бэбз.
        – Оформи все побыстрее. Мне нужно знать уже на этой неделе, – надавил я.
        Они кивнули и ушли. Я позвонил Марти и мы начали обсуждать уже другие вопросы.
        В среду утром я поехал в Бетесду, где у меня была назначена встреча по вопросу лейкемии с кем-то. Национальные институты здравоохранения – это разрастающийся кампус, где проводятся исследования и финансируются исследования для правительства. Бэбз и Минди сделали достаточно звонков, чтобы поднять меня повыше в пищевой цепочке.
        Бетесда оказалась не так далеко от дома на Тридцатой, но водителю пришлось потратить немного времени, чтобы найти место для парковки и проехать через главный вход. В те дни до событий одиннадцатого сентября на входе еще не проводили полного обыска. Молодая девушка на ресепшене узнала мое имя и вызвала кого-то, и через две минуты появился серьезный молодой человек и позвал меня.
        – Добро пожаловать, конгрессмен Бакмэн. Этим утром вы встретитесь с доктором Хейсманом, – сказал он мне.
        – Ведите.
        Меня проводили внутрь, и мы несколько этажей вверх проехали на лифте. Меня провели к кабинету с табличкой на двери «Джонатан Хейсман, Исполнительный директор», которую мой провожающий просто толкнул вперед и провел меня дальше в небольшую комнату для ожидания. Меня оставили с секретарем и мой провожающий сразу же ушел. Почти в тот же миг мне указали на внутренний офис, где меня ожидали двое мужчин.
        – Конгрессмен Бакмэн, добро пожаловать в Национальные институты здравоохранения. Я Джонатан Хейсман, исполнительный директор. Здесь бы еще присутствовала и доктор Хили, но она уехала на конференцию в Сан-Диего на этой неделе, – сказал первый мужчина, худощавый и слегка аскетично выглядящий с подстриженными бородкой и усами.
        Он протянул руку, и я ее пожал.
        – Все в порядке. Это только выяснилось, доктор… Полагаю, обращаться к вам «Доктор»?
        Он кивнул.
        – Да, доктор медицины и кандидат наук. Это доктор Гарри Холлингс, мой коллега из Национального института рака, одного из наших подучреждений.
        Я повернулся ко второму, особенно невзрачному мужчине примерно моего роста и плотнее меня килограмм на десять. Он также протянул мне руку и мы обменялись рукопожатием.
        – Приятно познакомиться с вами, господин конгрессмен, хоть и при таких обстоятельствах.
        – Благодарю вас. Согласен, не так бы я хотел знакомиться с кем-либо.
        Хейсман жестом пригласил нас присесть.
        – Почему бы нам не сесть и не обсудить все это, – мы расположились в креслах, и он начал разговор: – Как я понимаю, у вас есть друг, полагаю, избиратель, у которого ребенок с лейкемией.
        Мне пришлось улыбнуться на это:
        – Близко, но не совсем точно. Это не избиратели, а очень близкие друзья. Их младшему сыну только что был поставлен диагноз острой лимфоцитарной лейкемии, – я достал из кармана брошюру, уже изрядно потрепанную, и положил на стол. – Изначально диагноз был поставлен в клинике Джона Хопкинса, но затем диагноз подтвердили пару дней спустя в клинике Майо.
        – И что же привело вас к нам? – спросил Холлингс.
        – Не знаю. Что я могу сделать, чтобы помочь?
        Хейсман посмотрел на Холлингса, который задал мне несколько вопросов. Когда они заметили первые симптомы? Когда они отвезли Картера в клинику Джона Хопкинса? Когда они отвезли его в Рочестер? Когда начали лечение? На все вопросы я ответил настолько полно, как только мог.
        – Господин конгрессмен, должен вам сказать, что ваши друзья уже выполняют все предписания, которые мы даем людям. Они серьезно отнеслись к симптомам, занялись медицинским обследованием, посетили специалистов, и даже подтвердили диагноз. Они ничего не запустили, и уже находятся в настолько хорошем учреждении, которое только можно сыскать.
        – Он излечится? – спросил я.
        Холлингс нахмурился и пожал плечами, подняв руки в беспомощном жесте.
        – Сэр, я просто не могу знать. Шансы высоки, но не стопроцентны. Хорошая новость в том, что замеченная на ранних стадиях лейкемия в раннем возрасте – это одна из форм рака, поддающаяся лечению. Шансы больше, чем пятьдесят на пятьдесят. Плохая же новость в том, что это все равно очень серьезная болезнь, и ничего нельзя гарантировать заранее.
        – Я понимаю это. Скажите мне, есть ли какие-либо клинические испытания, экспериментальные лекарства, или что-нибудь еще, что можно сделать? Есть ли какой-нибудь доктор, к которому я могу их отправить, не важно, где, хоть на краю света?
        Он покачал головой.
        – Нет, не вариант. Медицина развивается все больше с каждым днем, но у нас нет нигде глубоко запрятанной волшебной таблетки.
        – Совсем ничего? Деньги – не вопрос. Я имею ввиду, если есть какое-нибудь лекарство даже за миллион долларов, мы можем их потратить, – не отступал я.
        – Простите, господин конгрессмен, но у нас нет даже такой таблетки за десять миллионов. Ваши друзья уже и так делают, что могут.
        – ПРОКЛЯТЬЕ! – выругался я. Они оба нахмурились, но я поднял руки: – Простите, прошу прощения за это. Это не ваша вина, и я знаю, что вы пытаетесь помочь. Я ценю это, правда, ценю.
        Следующим заговорил Хейсман:
        – Так понимаю, эта семья очень близка вам.
        Я вздохнул и кивнул:
        – Я еще в школе учился с этими родителями. Отец был одним из шаферов на моей свадьбе, а мать начала рожать первенца во время регистрации нашей свадьбы. Мы с женой были на крещении Картера. Не думаю, что мы можем стать еще ближе.
        – Тогда вы уже делаете все возможное. Они делают все правильно в вопросе лечения Картера. Вы же поддерживаете их. Вот, что вы можете сделать.
        Холлингс добавил:
        – И еще кое-что вы можете сделать, конгрессмен Бакмэн, а именно – понять, насколько изнурительным для них будет все это. Основным лечением будет химиотерапия. Все, что вы могли слышать о том, насколько химия бьет по человеку – правда. Картер будет настолько слабым, как доживающий свои дни пес. Это будет очень тяжело для его родителей и всей оставшейся семьи тоже. Если вы хотите помочь – снимите с них часть груза. Позвольте их другим детям оставаться у вас, помогайте им по мелочи, и давайте им перерыв, чтобы они могли сходить на парочку свиданий.
        Я снова вздохнул.
        – Это мы можем. Я дам знать своей жене.
        Хейсман снова заговорил:
        – И еще одна вещь, которую вы можете сделать, господин конгрессмен, и это ваша работа. Достаньте нам больше финансирования. Его никогда не хватает, а это напрямую связано с улучшением качества лечения и развития.
        Я улыбнулся:
        – Это уже ваша работа, не так ли. Да, финансирование.
        Он улыбнулся в ответ:
        – Мы друг друга понимаем.
        Я поднялся на ноги.
        – Ну, я ценю время, которое вы мне уделили. Если я когда-нибудь смогу вам его возместить, считайте, что я вам должен, и вы знаете, где мой офис.
        Я улыбнулся и пожал им руки.
        – Когда-нибудь я напомню вам об этом, – улыбаясь мне, сказал Хейсман.
        Я попрощался и ушел. Меня проводили обратно в приемную, и в этот момент я позвонил в свой офис и сообщил, что вернусь следующим утром. Из Бетесды я решил поехать домой, а именно в свой дом, а не в дом в Вашингтоне, с одной остановкой по пути. Затем мы выехали в Балтимор, добрались до Белтвэй, потом проехали вокруг города до Йорк-Роуд и добрались до Мотоциклов Таска в Кокисвилле.
        Таскер общался с парой средних лет, когда я вошел в витринный зал. Он кивнул мне, когда увидел, что я вошел, но я отмахнулся, и он не стал отрываться от работы с клиентами. Мы могли поговорить и позже. Я побродил немного по витринному залу, восхищаясь блестящими машинами и поражаясь их ценам. У меня не было желания ездить на таком, но они были настолько дорогими, что только богатые ребята в отставке могли себе позволить самый навороченный Харлей со всеми глушилками и свистками. Просто невероятно!
        Пару минут спустя Таскер вышел из-за прилавка и нашел меня. Я посмотрел на него и улыбнулся:
        – Продал?
        Он улыбнулся в ответ:
        – Два абсолютно новеньких Софтэйла вместе с тюнингом, – и он поскреб большим пальцем одной руки по другой ладони, как будто отсчитывая деньги.
        Я только удивленно покачал головой:
        – Ты проверил, заполнили ли они свои бумаги на донорство?
        Таскер расхохотался:
        – Просто дождись, когда Чарли захочет права. У нас Баки уже воет на этот счет.
        Я наигранно содрогнулся.
        – Давай поговорим.
        Он кивнул и показал дорогу до кабинета.
        Несмотря на то, что публичный образ Таскера был в духе дикого и необузданного байкера, кабинет у него был, как у серьезного бизнесмена, с компьютером на столе и подходящей утварью. У него не просто так было две точки продаж и он был более, чем просто хорошо зарабатывающим.
        – Что случилось? – спросил он, когда мы уселись в кресла.
        – Ну, ты же знаешь, что я планировал взглянуть, смогу ли я найти что-нибудь получше для Картера в Вашингтоне, так?
        – Да, ты упоминал об этом. Нашел что-нибудь?
        – Ничего сверх того, о чем ты уже знаешь. Я встретился с главами Национальных институтов здравоохранения и Национального института рака. Я рассказал им, что случилось, и они задали пару вопросов, но в общем вы уже делаете все, что требуется. Хопкинс настолько же хорош, как и любое другое место, куда можно отвезти Картера, и вы все делаете правильно. Вы балду не пинаете, начинаете лечение, и были в хорошем месте для подтверждения диагноза, – я беспомощно пожал плечами. – Волшебных таблеток нет. Я спрашивал. Химия – единственный выход, и весело это не будет.
        Таскер вздохнул:
        – Спасибо, мужик, я… кхм, мы… ценим это. Я и не думал, что ты найдешь что-нибудь, но я признателен, что ты поискал.
        – Единственное, на что они сделали упор – так это на то, что это потребует много времени и заботы. Они сказали передать тебе подтянуть всех. Это будет очень напряженно для всех вас, не только для Картера. Передай всей семье и друзьям, попроси их помочь. Вы уже разговаривали с твоими родителями? Или Тессы?
        Он кивнул:
        – Мы всех собрали на ужин в понедельник вечером. Боже, это было весело!
        – Ну, ты знаешь, что можешь рассчитывать на нас, и дай другим друзьям знать тоже. Картер потребует много времени. Если Баки нужен будет перерыв, можешь оставлять его с нами, ты знаешь, мы только рады будем. Если вам с Тессой нужен перерыв, позволь нам и остальным помочь. Дай людям здесь в магазине и на другой точке знать. Кто-нибудь еще наверняка тоже через это проходил и может рассказать, что это такое.
        – Никогда об этом не думал, но ты прав. У одного из моих механиков в Honda умерла мать от рака груди в прошлом году, – он скривился, вспомнив об этом.
        – Предполагается, что это даже намного хуже, чем лейкемия. Шансы у Картера высоки, так что слишком не раскисай, – сказал ему я.
        Он снова кивнул:
        – Это все?
        – Да, вроде бы все. Мне нужно поехать домой и дать знать Мэрилин. Когда начинается лечение Картера?
        – В пятницу утром, и затем два раза в неделю на протяжении шести недель. Приезжайте к нам домой в воскресенье.
        – Конечно. Пусть Тесса позвонит Мэрилин и они это решат.
        Затем я встал и отправился домой, чтобы рассказать новости Мэрилин. Она согласилась со мной, что все складывалось так, что уже делалось все возможное.
        Мой личный опыт касаемо рака был ограничен, но не обнадеживающим. Семья Бакмэнов никогда не страдала ни от рака, ни от пороков сердца, ни от диабетов или чего-либо еще из крупных болезней. Тем хуже для нас, я думаю. У нас всех только инсульты да Альцгеймер. Я задумывался о том, как именно прошло мое «перерождение» – сердечный приступ или инсульт? Если приступ, то это был бы самый первый в жизни!
        А в семье Мэрилин все было повязано на раке. И Хэрриет, и Большой Боб умерли от него, и ее младший брат Майкл бы подхватил несколько видов, прежде чем умереть. Когда у Хэрриет обнаружили рак, все было уже слишком запущено, чтобы вообще пытаться его лечить, но я помнил весь тот ад, через который прошли Большой Боб и Майкл. Химиотерапия была для них сущим адом на Земле, с потерей веса, тошнотой, рвотой и потерей волос, все, как и слышали об этом.
        Я очень надеялся, что для Картера все будет проходить легче, но я сильно сомневался, что так и будет.
        1993-й год начался так же, как и тогда, и я не смог найти каких-либо отличий от прошлого раза. Откуда мне было бы знать? На первой жизни я не заметил ничего серьезного, поскольку для меня это не имело значения. Взрывы в Центре Международной Торговли в Нью-Йорке приняли для меня совсем иное значение, когда я вспомнил о том, что произойдет в 2001-м году. Вышли компьютеры Pentium, которые по мощности и скорости значительно превзошли старые 486-ые модели. Мы сразу же обновили компьютеры в офисе за мой счет, не желая ждать еще пять лет, прежде чем государство этим займется. По всему миру казалось, что планета погружается в ад, как и раньше.
        А насчет Конгресса – мы провели большую часть 1993-го года в работе над запланированным «Контрактом с Америкой» с фондом Наследия. Я тратил как минимум неделю, если не две, отслеживая прогресс по всем десяти пунктам. Как и предсказывал Марти, каждый Республиканский или консервативный лоббист в городе постоянно совал туда свой нос, «советуя», как «сделать лучше» наше законодательство. Бюджетная и льготная реформы обещали стать той еще морокой! Это нужно было сделать, но это было, как на фабрике по производству сосисок – вы действительно не хотите знать, что туда кладут!
        Химия Картера тоже оказалась ровно настолько ужасной, как и предсказывалось. Бедный малый провел свои девятый день рождения, выблевывая почти все свои внутренности после сеанса химии. К тому моменту он почти ничего не усваивал из еды, и у него выпали все волосы. Он только блевал и плакал, блевал и плакал, но он был боец, это уж точно.
        Иногда это зрелище становилось уж слишком тяжелым для его старшего брата, и тогда мы забирали его на выходные. Баки был хорошим мальчиком, но все это было невероятно напряженно. Вот так внезапно Картер стал центром семьи. Если Баки хотел куда-нибудь или что-нибудь сделать, этого могло не случиться, или все могло быть отменено в зависимости от состояния Картера. Такое может сделать человека обидчивым. Баки был хорошим малым, и много помогал, но это на нем сказывалось. Он не был сумасшедшим, как мой братец, но это в природе человека – злиться из-за внимания. Он пытался это сдерживать, и периодически оставался у нас и выпускал пар, гоняя с Чарли по участку.
        К концу шестой недели Картера сняли с химиотерапии, но ему нужно было каждую неделю обследоваться у своего онколога в клинике Джона Хопкинса. Через неделю, когда Картеру стало получше, и он снова смог есть, мы с Мэрилин затолкали их в G-IV и отправили на неделю в Хугомонт.
        Первое переливание Картеру после химии было обнадеживающим, но не слишком уж хорошим. Последующие тесты после их возвращения с Багам не дали настолько уж позитивного результата. Рак замедлился в развитии, но не был излечен до конца. Требовался второй круг химиотерапии с более мощными лекарствами и на больший срок. Все это началось в мае.
        Тем летом нагрузка на семью Тасков только усилилась. Оба родителя Таскера умерли в июне, отец умер от сердечного приступа, а мать – от разбитого сердца. Она просто потеряла волю к жизни, и умерла во сне. Мы помогали им, как могли, вместе с остальными друзьями. Я был одним из тех, кто нес гроб его отца. Тесса и Картер пропустили эти похороны, потому что в тот день Картеру был назначен сеанс химиотерапии. Это очень сильно ударило по семье. После этого Тесса с Таскером начали много ругаться, но все же сдерживались ради Картера. Мы с Мэрилин могли только стоять в стороне и обеспечивать моральную поддержку.
        В том году наша большая летняя вечеринка прошла в субботу двадцать четвертого июля. Таски приехали на нее, как и всегда, но можно было видеть, как их потрепало. У Картера начался третий круг химии. Таскер с Тессой храбрились, когда были рядом с ним, и они говорили всем, что ему становится лучше, но это было больше похоже на тихий свист, будто бы они мыслями уже на кладбище. Картер тогда уже выглядел как кожа да кости, и вместо того, чтобы сидеть вместе со всеми, он был усажен в одно из кресел в гостиной.
        Кто-нибудь из нас всегда был с ним, проводя с ним время, чтобы он не чувствовал себя непрошеным гостем. Организовывать вечеринку мы снова поручили пищевой компании, чтобы мы с Мэрилин могли подменять друг друга, но в один момент у меня был шанс, чтобы сесть с Картером и пообщаться с ним. Большую часть времени, когда он был рядом, рядом суетился кто-нибудь из его родителей, но тогда мы остались наедине. Я сел в кресле рядом с ним и спросил:
        – Как ты, Картер?
        – Хорошо, наверное, – тихо ответил он.
        Что-то в его голосе было не так, так что я переспросил:
        – Хочешь поговорить, Картер? Может, могу чем-нибудь помочь?
        Он взглянул на меня и спросил:
        – Дядя Карл, я могу задать вам вопрос?
        – Конечно, спрашивай, что хочешь.
        – Вы передадите моим родителям, что мне жаль, когда я умру?
        Думаю, тогда рядом со мной могла рвануть бомба, и я бы не заметил этого. Тогда я понял, что он очень серьезно на меня смотрит. Я не мог просто отшутиться.
        – Почему ты спрашиваешь, Картер? Ты думаешь, что умрешь?
        Он кивнул.
        – Мне не становится лучше. Мама с папой ничего не говорят, но химия не работает, – он странно на меня взглянул и продолжил: – Ну, они водят меня к доктору, а лучше мне не становится. Разве после того, как сходишь к доктору – не должно стать лучше?
        Я улыбнулся и кивнул:
        – Да, так и должно быть.
        – Ну а мне лучше не становится, разве не так? – сказал он.
        Я не торопился с ответом, но Картер был серьезен, и он не шутил. Я пожал плечами и кивнул:
        – Нет, не становится.
        Что удивительно, но он просиял от этого!
        – Спасибо вам! Все остальные просто мне мне просто заливают! – а затем его глаза широко раскрылись, и он захлопнул рот: – Вы же не скажете маме или папе, что я сказал плохое слово, правда же?
        Я расхохотался на это и похлопал его по коленке:
        – Твой секрет останется со мной. И чего же ты хочешь? Хочешь перестать ходить по докторам? – а что мне тогда делать, черт возьми, если он скажет «да»?
        – Нет, – покачал головой Картер. – Я пробовал поговорить об этом с мамой как-то раз, но она только разозлилась и сказала, что мне становится лучше. Почему она так злится?
        – Ну, она злится не на тебя. Твоя мама правда тебя любит. Она просто напугана. Она на самом деле пытается убедить себя, а не тебя, что с тобой все будет хорошо. Думаю, что для нее признаться самой себе, что ты не идешь на поправку – это так же, как и отказаться от тебя, а родители никогда не отказываются от своих детей. – например, как мои. Этого я, конечно, Картеру не стал говорить. Ему и так было о чем переживать.
        – Да, думаю, что-то в этом есть. Все же, я не хотел бы заставлять ее больше плакать. Она и так очень много плачет в последнее время, – он взглянул на меня и пожал плечами. – Не думаю, что в любом случае это надолго затянется.
        Я не знал, что сказать на это. Я просто сидел с ним, и он продолжил:
        – Так вы передадите им, что мне жаль? Они постоянно плачут и ругаются, и Баки тоже достается. Если он пошутит или скажет что-нибудь, мама с папой и на него тоже кричат.
        – Обещаю.
        – Спасибо, дядя Карл.
        Я встал.
        – Тебе принести что-нибудь?
        – Не-а. Я немного устал. Думаю, я посплю.
        – Хорошо.
        Затем, прежде чем уйти, я сказал ему:
        – Знаешь, ты еще не умер! Ты можешь и прорваться. И тогда почувствуешь себя неловко из-за всего этого!
        Он улыбнулся на это:
        – Увидимся.
        Я оставил своего маленького друга в гостиной и направился на кухню, где я сел на стол и тихо расплакался. Потом я взял себя в руки, умылся и вышел наружу на вечеринку. Картер посапывал в гостиной. Мэрилин увидела, что я выхожу и глазами указала в сторону Картера:
        – Все хорошо?
        – Да, вполне.
        Картер Генри Таск ушел в мир иной через десять дней, третьего августа. Это не было чем-то драматичным. Картер просто становился слабее и слабее, либо же от лечения, либо же оттого, что он почти не мог удержать внутри хоть какую-то еду, отчего не получал насыщения. Я узнал потом от Тессы, что она вошла, чтобы разбудить его, а он не просыпался, хоть и был еще жив. Она вызвала скорую, чтобы отвезти его в больницу, но ничего не помогло. Он был в коме, и вечером того же дня просто ускользнул, не проснувшись.
        Мэрилин позвонила в мой офис в Вестминстере и я приехал домой, чтобы помочь ей как-то рассказать об этой новости детям. На следующее утро я позвонил Таскам, но все, что я услышал на другом конце трубки – это рыдания Таскера. Чуть позже трубку взял Баки и шепнул, что перезвонит позже. От друзей мы услышали, что похоронная служба будет утром в пятницу в церкви Святого Павла. Часы посещения в похоронном бюро были в четверг вечером, и мы с Мэрилин взяли с собой детей. Мы решали, не слишком ли это рано для девочек, но им было по девять, как и Картеру, и мы подумали, что они уже достаточно большие, чтобы пережить это.
        В похоронном бюро собралось довольно много людей. Там были родители Тессы вместе с родней и Тессы и Таскера. Баки выглядел довольно жалко, и потому, что ему скучно было там стоять, поскольку он должен был, но и потому что он любил брата и страдал не меньше, чем его родители. Он увидел нас в очереди и вышел, чтобы подойти к нам, и Мэрилин обняла его, а Чарли пытался вести себя как взрослый. Девочки были слегка в замешательстве, но крепились.
        Я был удивлен всем сборищем, но мне не стоило удивляться. Там была пара ребят, походивших на байкеров, которые выглядели так, что привели себя в порядок только из-за случая, и стояли они рядом с обычной семьей из пригорода с ребенком одного с Картером возраста, который учился с ним в школе. Я кивнул и поговорил с теми, кого узнал, но тогда был не лучший момент и место, чтобы нарезать круги по помещению.
        Мы продвинулись в очереди до гроба. Могильщик неплохо обработал Картера, которого облачили в костюм и бейсболку, чтобы скрыть его лысину. Мэрилин показала детям, как правильно молиться перед гробом, пока я стоял в стороне. Они все перекрестились, быстро помолились, прежде чем подняться и отойти в сторону, чтобы сказать все семье, что мы могли. Когда я пожимал руку Таскеру, он спросил:
        – Ты будешь завтра? – похороны были назначены на следующее утро. Таскер с Тессой выглядели так, будто их проволочили через игольное ушко.
        – Конечно. А, тебе нужен кто-нибудь, чтобы помочь, ну, ты знаешь, с… – и я кивнул в сторону маленького гроба. За свое время я их достаточно поносил. Он грустно кивнул. Я посмотрел за ним и увидел там одного из работников бюро. – Я им сообщу.
        – Спасибо.
        Я уже было собирался уйти, но остановился.
        – Завтра в церкви Святого Павла, в какой-то момент мне нужно будет кое-что сказать, своего рода надгробную речь. Картер попросил кое-что вам передать.
        Мне тогда почудилось, будто все устремили глаза на меня, но, конечно же, на самом деле это была только сама семья и Мэрилин.
        – Картер попросил тебя выступить?! – недоверчиво спросил его отец.
        Тесса с Мэрилин просто потеряли дар речи.
        – Пожалуйста, будет легче объяснить все завтра. Это не будет больно, или что-либо в таком духе. Я просто… будет проще объяснить завтра. Хорошо?
        – А, да, ладно. Как хочешь, – пробубнил он.
        Тесса все еще ошарашенная стояла с раскрытым ртом. Мы вышли и уехали. Я по пути остановился поговорить с одним из руководителей похоронного бюро, представился и сказал, что буду помогать нести гроб. Он быстро что-то записал, и затем мы уехали.
        – Картер сказал тебе что-то передать? – спросила меня Мэрилин после того, как мы посадили детей в минивэн.
        – Завтра все станет понятно, – пообещал ей я.
        После того, как мы вернулись домой, мы отправили детей спать. Я же направился в свой кабинет, чтобы начать делать заметки и состряпать что-нибудь. Мэрилин заглянула немного спустя, чтобы сказать, что она идет спать, я же только поднял глаза и быстро поцеловал ее. Я сам собирался немного задержаться.
        Должно быть, я полночи просидел, печатая, и затем перепечатывая все. После этого долго поспать мне не довелось. Я только надеялся, что я написал нечто, что бы понравилось Картеру.
        На следующее утро мы повезли детей в церковь Святого Павла. Церковь была забита почти полностью до самой пристройки. Мы сели в середине, и я позаботился о том, чтобы мы сели у прохода. Провели обычную литургию, и когда настало время поминальной речи, пастор прервался и сказал:
        – Слово о Картере дается другу семьи Карлу Бакмэну. Мистер Бакмэн? – и он отступил, а я поднялся и прошел по проходу.
        Я нервничал, поднимаясь по ступенькам. У меня во рту пересохло, когда я доставал свои записи и раскрывал их. Я взглянул на аудиторию, на своих друзей и свою семью, и сделал глубокий вдох.
        Благодарю вас. Меня зовут Карл Бакмэн. Я знал Картера, наверное, столько же, сколько и все присутствующие в этой церкви, за исключением его родителей. Когда Таскер и Тесса поехали в больницу, когда у нее начались роды, никого из их родителей не было рядом, и моя жена Мэрилин поехала за покупками, так что они позвонили мне и попросили присмотреть за их старшим сыном Баки. Пару недель спустя мы были приглашены на крещение сюда, в церковь Святого Павла. Похоже, что мы прошли полный круг.
        Очень во многом Картер был вполне обычным ребенком. Ему нравилось заниматься всем тем же, чем и любому другому девятилетнему мальчику. Если отвести его на пляж, он бы плавал, гонялся за чайками и строил бы песочные замки. Ему нравилось смотреть, как на мотоцикле катается его брат, но сам он гонщиком не был. Он ходил в школу и хорошо учился. Его любимым временем года было лето, когда он мог носиться со своими друзьями и просто валять дурака.
        А потом Картер слег с лейкемией. Рак – паршивая болезнь, и в детском возрасте особенно. Как и все здесь присутствующие, я наблюдал, как Картер проходил сеансы химиотерапии и лечение, и надеялся, и молился, чтобы каждое последующее лечение стало тем, которое принесет результат, и станет тем, которое вернет его. Врачи сказали нам, что у нас никогда не было столько надежды, как сейчас, и что когда-нибудь детская лейкемия окажется в прошлом. Но мы еще не там. Картер не излечился.
        Временами лечение казалось даже хуже самой болезни. Картер же стоически переносил все это. Он никогда мне не жаловался, хоть я и позаботился о том, чтобы дать ему такой шанс. Лекарства разрушали его маленькое тело. Картер продолжал терпеть. Он продолжал улыбаться для всех остальных.
        А вот и причина, почему я попросил выступить сегодня. Картер знал, что умирает. Думаю, я единственный, кому он это сказал. Две недели назад мы говорили с ним, и он сказал, что ничего не помогает, что ему не становится лучше. Он спросил меня, что я думаю об этом, и я сказал ему правду, что я думаю, что он прав, и ему не становится лучше. Самое смешное было, когда он прямо просиял и сказал: – Спасибо! Вы первый человек, сказавший мне правду!
        Затем он сказал, что все несут ему чушь собачью о том, что ему становится лучше, только он не говорил именно так, и затем запереживал, что у него будут проблемы из-за того, что он сказал плохое слово. Я только рассмеялся и пообещал, что сохраню его тайну. Со всем тем, что с ним происходило, он переживал из-за ругательства. Какой славный парень.
        А потом он попросил меня об услуге для него. После своей смерти, он хотел, чтобы я передал его родителям о том, что он сожалеет. Я не понял тогда, поэтому переспросил: – Сожалеешь о чем? – Тогда это казалось бессмыслицей для меня.
        Он сказал мне, что сожалеет о том, что он был такой обузой для своей семьи; что им пришлось потратить так много времени, пытаясь облегчить его болезнь, хоть это и не работало. Он сожалел о том, что его брат отошел на второй план. Он сожалел о том, что из-за него его родители плакали. Я спросил его, сказал ли он им то же, что сказал мне, и он ответил, что нет, потому что они все время пытались подбодрить его, и он не хотел, чтобы они плакали из-за того, что он знал, что не справится. Он бы скорее прошел через химиотерапию, чем заставил бы свою маму снова плакать. Я видел, что с ним делает химиотерапия. Это не было мило. Я не знаю, справился ли бы я сам. Он же терпел, хоть и только для того, чтобы его матери было легче, потому что они все еще пытались.
        Так что, Картер, я сделал все, как ты и просил. В армии мы говорили, что ты ушел на разведку для нас, выясняя, куда мы все попадем. Сомневаюсь, что когда-нибудь попаду в Рай, но приятно знать, что ты заранее проверяешь это для меня. Ты можешь найти там отличные места, чтобы повалять дурака.
        Что же для всех оставшихся здесь, позвольте мне закончить. Я знал действительно храбрых людей в свое время – солдат, полицейских, пожарных – людей, которых прозвали героями, но сейчас я скажу самую истину перед Богом! Самый храбрый из людей, которых я когда-либо встречал – это маленький мальчик по имени Картер Генри Таск. Спасибо.

        Глава 116. 1994

        К тому времени, как я закончил свою небольшую речь, у всех в церкви глаза были на мокром месте. Хотя мне тогда сложно было сказать, поскольку я сам плакал и почти не видел того, что написано у меня на листке. Тогда я уже говорил по памяти. На переднем ряду рыдал Баки, и Таскер с Тессой всхлипывали, обнявшись.
        Хотя потом мы все взяли себя в руки, и я отправил Мэрилин с детьми к машине. Мне же нужно было вместе с остальными отнести гроб в катафалк. Загрузив гроб, я сел в машину и ехал следом за лимузином, в котором сидели Таски, остальные носильщики также следовали за ними. На кладбище мы похоронили Картера, и затем вернулись в церковь на памятный обед в приходском зале.
        На обеде ко мне подошла Тесса и крепко меня обняла и поблагодарила. Таскер же сказал мне:
        – Чувак, тебе стоило что-нибудь рассказать.
        Я покачал головой:
        – Что? Картер просил меня не рассказывать, да и вы ничего не могли сделать свыше того, что вы уже делали. Я и Мэрилин не сказал. Иногда просто не бывает правильных ответов.
        Он вздохнул и пожал мне руку:
        – Я знаю. Просто хотелось бы, чтобы все было иначе.
        – Вы с Тессой не думали больше заводить детей?
        Он пожал на это плечами:
        – Пару лет назад мы уже думали об этом, но решили, что двоих будет достаточно. Сейчас в любом случае уже поздно.
        – Правда? Тесса же моя ровесница, сколько ей? Тридцать восемь? Или тридцать девять?
        На это Таскер впервые улыбнулся за несколько недель:
        – Дело не в ней, а во мне! Меня подрезали пару лет назад, – и он рукой изобразил ножницы.
        Я уставился на него, выпучив глаза:
        – Я и подумать не мог? Когда ты успел?
        – А, где-то лет пять или шесть назад. Тесса хотела слезть с противозачаточных, и мы в целом решили, что больше детей не хотим. Вспоминая это сейчас, вы с Мэрилин тогда были в отпуске, или что-то такое.
        На своей первой жизни я тоже сделал себе вазэктомию. Хоть это и невероятно эгоистично, но наш инцидент с аварией, в результате которого Мэрилин потеряла ребенка и возможность рожать, избавил меня от необходимости снова проходить через это. Это совершенно не такая приятная перспектива, как ее расписывают!
        Во-первых, вы находитесь не под полным наркозом; вся операция проводится под местным. Вы просто лежите с ногами на подставках, и врач говорит:
        – Вы только почувствуете легкий укол, как будто оса ужалила.
        Ну, это точно был не легкий укол, и оса никогда не жалила меня туда! Дальше, пока вы лежите и смотрите чуть дальше своих ног, он кромсает вас, и потом, когда добираются до протоков, он их прижигает. И просто дождитесь появления дымка оттуда, откуда его не может быть по определению!
        После процедуры он все заклеивает пластырем, и затем вам выдается переделанный бандаж, чтобы все поддерживать, и вы идете домой. Вам также выписывают обезболивающее, и этого мало, и они не настолько сильные, насколько это нужно. И еще около недели ходить не рекомендуется, и болеть все будет еще три-четыре недели.
        Заранее также сообщается:
        – Это не больнее, чем получить пинка по яйцам.
        Это абсолютная правда. О чем же никогда не сообщается, так это о том, что ни один когда-либо рожденный мужчина не подписывался на то, чтобы его туда пнули! И затем на следующее утро, когда вы снова начинаете двигаться, появляется ощущение, что вас туда снова пнули! И так день за днем? почти целый месяц! Забудьте про секс! Ничего там внизу точно не будет работать несколько недель!
        А, и еще – не позволяйте собакам запрыгивать к вам на колени. Врач сказал мне об этом, и я переспросил:
        – А почему?
        И он рассказал мне, как один из пациентов вернулся домой, сел в кресло, и на колени к нему запрыгнул его Бернард. Швы разошлись и все чуть ли ни вытекло оттуда. В результате его на скорой увезли в больницу!
        Я ухмыльнулся своему другу:
        – Зуб даю, от этого поездки на мотоцикле стали незабываемыми!
        Таскер закатил глаза:
        – Ты и представить не можешь, насколько! Заходи к нам как-нибудь. Я отвешу тебе пинка по шарам, и потом мы будем с тобой гонять на мототреке!
        – От тебя это так маняще звучит! Теперь понимаю, почему ты так хорош в продажах.
        Таскер засмеялся, наверное, впервые за месяц, или даже больше, и затем ушел с Тессой поговорить с некоторыми гостями.
        Хорошей новостью стало то, что после похорон Картера семья Тасков снова сплотилась. Из-за отсутствия страха о неудачном лечении наши друзья снова стали такими, как и раньше. В какой-то момент казалось, что они были на грани разрыва, но все успокоилось и они остались вместе. Парой недель спустя Таскер показал мне небольшую брошюру от ритуального бюро, и показал надгробие, которое они собирались поставить. Это был бы здоровый кусок камня, но на нем было бы три имени, Картера и обоих его родителей. Они купили места по обеим сторонам от его могилы.
        Позже той же осенью мы ужинали с Тасками, и я спросил:
        – Еще тогда, когда Картер только заболел, и вы начали возить его в клинику Джон Хопкинса, вы помните, что я выяснял, есть ли какие-то еще доступные способы лечения, которые он мог бы получить?
        Таскер с Тессой переглянулись и затем Тесса сказала:
        – Да, ты тогда сказал, что мы уже и так делали все возможное.
        – Все верно. Но чего я не сказал, поскольку это не имело никакого отношения к Картеру, так это того, что все врачи, с которыми я общался, сказали, что я еще также мог помочь им с финансированием для продолжения исследований. И я вот думал, что да, в Конгрессе я мог бы это сделать, но что насчет простых граждан? Я поговорил с тем парнем из клиники Хопкинса. Если вы согласитесь, то я бы хотел открыть там кафедру для исследований. Мы бы назвали ее кафедрой имени Картера Генри Таска, или как-нибудь в таком духе.
        Они снова переглянулись, и ответил Таскер:
        – Э, да, думаю, можно. Сколько это будет стоить?
        – Ну, нисколько. Я просто предоставлю им кафедру и направлю чек.
        – Ладно, но сколько?
        Я надеялся, что до этого не дойдет, но это был уместный вопрос.
        – Четыре миллиона.
        Конечно же, я обсудил это со своей женой, особенно учитывая, что она была поверенной фонда Бакмэна, и она бы выписывала чек.
        Таскер и Тесса широко выпучили на меня глаза!
        – Четыре миллиона?! Долларов?! Ты не можешь… в смысле… Ты шутишь?! – забормотал мой друг.
        – Таскер, я не могу забрать свои деньги с собой в могилу. Может, когда-нибудь что-нибудь, до чего дойдет тот профессор, спасет мне жизнь, ведь так? Тем более я не жажду просто быть богачом. Это инструмент, и как же еще можно его использовать лучше, чем для этого, – ответил я.
        – Вот же гребаное дерьмо! – воскликнул он, отчего все дети начали хихикать.
        Мэрилин грозно взглянула на наших отпрысков и отчитала их:
        – То, что дядя Таскер так сказал, не значит, что вам тоже можно.
        – Нам надо помыть ему рот с мылом? – спросил Чарли.
        Баки тоже с ухмылкой закивал.
        – Конечно, как только найдете способ его повалить, – ответил Мэрилин.
        Чарли осмотрел Таскера, который угрожающе посмотрел на него в ответ.
        – Может, позже.
        – Дядя Карл, но если вы достаете профессора, почему вы называете его кафедрой? – спросил Баки.
        Я только моргнул.
        – Я сам точно не знаю, Баки. Думаю, потому, что им в старые времена давали довольно интересную кафедру, за которой можно было сидеть, но я никогда не спрашивал.
        – А.
        Так появилась кафедра педиатрической онкологии имени Картера Генри Таска в центре Джона Хопкинса. Это потребовало немного бумажной волокиты, и затем университету пришлось нанять человека, чтобы занять кафедру. Это мы уже не могли решить, поскольку мы ни черта не смыслили в педиатрической онкологии. И это было правдиво. Кафедра бы начала работать в осеннем семестре 1994-го года, и нас с Тасками пригласили на церемонию большого открытия, или как они там это назвали. Но это бы случилось не меньше, чем почти через год.
        В то же время мне нужно было вернуться к моей работе в качестве одного из лидеров свободной страны. Я не скажу, что все это было отвлечением от работы. Большим отвлечением для меня было бытие конгрессменом, чем другом. И все же мне нужно было вернуться в Вашингтон, и начать бороться за мою «Защиту закона о Второй Поправке», как я планировал формально назвать этот проект.
        У меня были весьма конкретные мысли насчет самого законопроекта, которые мы сократили до «Исполнения для оценки» или «ИДО[3 - Исполнения для оценки – (“Discharge to assess” или сокращённо “ D2A”]». Я хотел, чтобы в моем проекте была парочка очень специфичных моментов, и моими главными противниками уже становились не Демократы, а мои коллеги – Республиканцы! Демократы бы просто брали и отклоняли все мои предложения, но после 1994-го года они были бы в меньшинстве. Они могли голосовать против, но были велики шансы, что у нас было бы такое преимущество, что мы могли продвинуть даже закон, на который было наложено вето. Хотя Национальная Стрелковая Ассоциация бы никогда не позволила накладывать никаких разумных ограничений на оружие. Тем, чего я хотел, было:
        Обязать все штаты в обязательном порядке выдавать разрешения на оружие;
        Обязать все штаты принимать разрешения из всех других штатов;
        Снять запрет на боевое оружие (Это еще не было законом, но стало бы в следующем году. И было бы последним вздохом Демократического Конгресса);
        Ограничить амуницию граждан до десяти патронов независимо от максимального объема, который может быть прострелен самим оружием.
        Что-то из пунктов было мило и близко Республиканцам, и прошло бы вперед без каких-либо вопросов. Вопрос о правилах разрешений на ношение оружия обсуждался годами. После своего опыта преследования Хэмилтоном Мэрилин и Чарли я сам одобрял все это. Я также знал, что с некоторыми более либеральных штатах вроде Мэриленда и Массачусетса будет больше трудностей. И все же я подумал, что мы можем рассчитывать на голоса конгрессменов из более консервативных сельских округов этих штатов.
        Точно так же снятие запрета на боевое оружие было бы одобрено среди Республиканцев. Это был один из самых тупейших наших законов, который решал, что пистолет был боевым оружием, только из-за того, как он выглядел. Военные же отлично знали, что такое боевая винтовка. Это полностью автоматическая винтовка, которая стреляет патронами среднего размера (меньше, чем у ружья) с отсоединяемым магазином. Конгресс же пытался запретить оружие, судя по его внешнему виду. Если что-то было похоже на АК-47, даже если это было полуавтоматическое оружие, это считалось боевым оружием. М1 Гаранд же, который походил на обычное ружье, также был полуавтоматическим, и на самом деле был даже более мощным и метким, боевым оружием не считался. Они придумали кучу глупых правил и исключений, основываясь на том, складывался ли приклад, был ли там глушитель, была ли там рукоятка или даже подствольный гранатомет! Забудьте о том, что автоматическое оружие и гранатометы уже изначально были незаконными, и одно только владение могло отправить вас в кутузку. Нет же, теперь они стали частью запутанной категории боевого оружия.
        Большая часть всего этого была просто хлопушками да кусками пластмассы. А еще – почти никакие преступления не совершаются длинным оружием. Их трудно прятать, и они довольно непрактичны. Преступники пользуются пистолетами. Опасным это оружие сделал не их внешний вид, а то, что они используют магазины с увеличенной емкостью. Были увеличенные магазины на тридцать патронов, которые торчали снизу рукояти, а некоторые виды боевого оружия могли предложить магазины на сотню патронов или даже больше, и найти их можно было в магазинах военного типа.
        Нам нужно было нечто намного проще. Убрать все правила о том, что является боевым оружием, а что – нет. И просто указать, что граждане не могут владеть автоматическим оружием и использовать магазины емкостью более десяти патронов.
        Национальная Стрелковая Ассоциация была бы счастлива снять запрет на боевое оружие. Для них любое ограничение на владение оружием было чистой анафемой. Каждый раз, когда какой-нибудь штат обходил федеральный закон об оружии, они уже на следующий день там с этим разбирались. Они бы также начали оспаривать ограничение на емкость амуниции, но я подумал, что смогу это решить. Большая часть общества не может взять в толк, зачем кому-то нужно охотничье ружье в стиле М-16 (AR-15) с магазином на тридцать патронов.
        Я также знал, что они начнут возмущаться, что такое невозможно выполнить. Они могли бы даже выстроить в шеренгу кучку изготовителей оружия и амуниции, которые бы, в свою очередь, поклялись на на стопке Библий, что они не могли изготавливать магазины с такой емкостью, поскольку это было бы слишком затратно и обанкротило бы их. Это была чистой воды чепуха. Все, что нужно было сделать – это всего-то взять уже имеющийся магазин, оттянуть язычок до самого конца, чтобы увеличить свободное место, и затем заменить имеющуюся там пружину на пружину поменьше. Мы даже могли добавить дополнение к законопроекту, запрещающее переделывать гражданские магазины на десять патронов в военные, с полной емкостью, ведь были же законы, запрещающие переделывать полуавтоматическое оружие в автоматическое.
        Единственное, чего я не собирался отменять – это закона Брэди, федерального закона, требующего проверки всех личностей, приобретающих оружие. В этом вопросе чувства у меня были смешанные. Нет, скорее всего, это не лучшая идея – позволять сумасшедшим и преступникам приобретать оружие, но это бы не помешало им их получать. Все равно в самом законе была куча лазеек. Куда важнее, от такого тактического решения Демократы бы громко возмущались об «ИДО», и без зазрения совести вытащили Джима Брэди. «ИДО» было бы легче провернуть, если бы это не соприкасалось с законом Брэди. В таком случае Стрелковой Ассоциации пришлось бы их сливать воедино.
        На тот момент у нас уже были наброски десяти законов, которые мы собирались сделать основной частью нашего «Контракта с Америкой». Общая идея же была до конца не доработана, и СМИ еще не пронюхали о наших планах. Ньют собирался озвучить все это весной после окончания праймериз. В то же время большая часть Банды Восьмерых регулярно наведывалась в фонд Наследия, и некоторыми вечерами мы собирались в нашем клубе (в моем кабинете в доме на Тридцатой) с юристами из фонда Наследия. Мы тогда прорабатывали следующие законопроекты, хоть где-то и постоянно менялись названия, когда мы пытались найти более благозвучные названия:
        Закон 1 – Акт о сбалансированном бюджете, ответственный – Джон Бейнер. Это крупный проект, предписывающий необходимые движения в сторону сбалансированного бюджета, и один из потенциальных проектов, на который президент наложит вето. Я предположил, что на этот законопроект будут пытаться наложить лапу почти все под солнцем!
        Закон 2 – ИДО, ответственный – ваш покорный слуга, все расписано выше.
        Закон 3 – Акт о личной ответственности, детище Скотта Клага. Это была реформа социальных пособий во всех ее причудливых формах, включая запреты на выплаты пособий несовершенным матерям, обрывая дополнительный доход на основании размера семьи, закрывая всевозможные увеличения прибыли за счет пособий, и требуя трудоустройства людей. В этом проекте будет множество мелких дополнений, и Демократам не понравится ни одно из них!
        Закон 4 – Акт реформы за гражданские правонарушения от Джима Нассла. Лично я считал, что у этого закона меньше всего шансов пройти вперед. Судебные адвокаты были большими поклонниками Демократов, поскольку из-за их создания разнообразных «прав» Демократы обеспечили благоприятную почву для исков, когда кто-то нарушал права другого.
        Закон 5 – Акт о воссоздании Америки, снова мой. У меня был небольшой багаж знаний, когда я писал «Ешь свой горох!», и я без зазрения совести воспользовался своими связями. Я связался с Гарри Джонсоном, и повторно использовал его идеи. Если бы он не мог чего-то придумать, он знал кого-нибудь, кто мог. Об этом позже.
        Закон 6 – Акт об устранении нефинансируемых требований, отвечает Чак Тейлор. В своей идее это было довольно прямолинейно. В те дни нефинансируемые требования стали обычным явлением, и это случалось, когда какая-нибудь государственная контора требовала сделать что-либо, не заплатив за это. Например, если министерство образования требует от всех школ, чтобы они наняли советника зачем-нибудь (кто знает, зачем, кому это интересно, но они это постоянно делают!), но оплату этого советника оставляет на местный округ, которому приходится поднимать налоги за этого человека, вот это и есть нефинансированное требование. Проект Чака, как предполагалось, требовал предотвращения чего-либо подобного.
        Закон 7 – Акт о реформе положений, Рик Санторум. Огромная туча всего связанного с исследованием затрат и выгод, ограничений различных государственных субъектов по составлению условий и положений была написана «как-нибудь». Я надеялся, что Рик сможет с этим справиться. Пока мы все собирались переизбираться, для Рика дело было еще крупнее – он собирался баллотироваться в Сенат в Пенсильвании.
        Закон 8 – Акт о реформе социального страхования, Фрэнк Риггс. Еще один маловероятный вариант, но, тем не менее, важный. Например, я знал, что он работал над идеей повышения возраста, в котором можно получать пенсионные выплаты. Когда этот закон вышел в 1935, до шестидесяти пяти лет можно было и не рассчитывать на пенсию, но в то время средняя продолжительность жизни составляла всего лишь шестьдесят один год. Сейчас же было возможно получать ограниченную пенсию в шестьдесят два года, но средняя продолжительность жизни уже была выше семидесяти пяти лет. Цифры были абсолютно бессмысленные. Простое индексирование возраста сэкономило бы нам целое состояние!
        Закон 9 – Акт о реформе налогообложения предприятий, Джон Дулиттл. Я думал, что этот проект станет таким же сизифовым трудом, как и акт сбалансирования бюджета. И все-таки я бы с удовольствием увидел бы конец удвоенных налогов на дивиденды, и хоть Бакмэн Групп никогда особенно не вкладывалась за рубеж, я знал, что в других странах налогообложение работает несколько иначе, и не в пользу Америки.
        Закон 10 – Акт о реформировании Конгресса, возглавляемый Ньютом Гингричем. Это был действительно крупный проект. В нем была куча мелких деталей, вроде урезания количества комитетов, персонала, добавив ограничение срока полномочий, и множество того и иного, за что мои коллеги по Конгрессу бы начали биться насмерть. Они бы скорее проголосовали за полный конец республики, чем за то, чтобы отпустить хотя бы одного своего сотрудника!
        Я собирался продвигать «Акт о воссоздании Америки» и как закон о восстановлении, и как закон о трудоустройстве. Множество рабочих мест были именно рабочими, что было большим делом для Республиканцев. Я также собирался настаивать на приоритете восстановительных работ над новым строительством. Уже было и так более, чем достаточно ям на дорогах, заржавевших мостов, и протекающих дамб, которые требовалось восстановить. Для того, чтобы увеличить финансирование и удерживать этот доход на уровне, мы бы не стали поднимать налоги, но мы бы увеличили различные взносы, вычеты и проценты. Но никаких налогов, потому что Республиканцы ненавидят налоги! Вдогонку к этому мы бы индексировали их, чтобы они возрастали. Четыре цента за галлон бензина при его цене в доллар – это ставка в четыре процента, но если стоимость газа поднимется до двух долларов за галлон, но вычет бы остался на том же уровне – ставка падает в два раза. Держите ставку на уровне, и вы соберете достаточно, чтобы оплатить ремонтные работы. Свои ставки нужно было держать по газу или топливу, свои по объему грузов, свои по осям, и так далее.
Заставьте водителей и транспортные компании заплатить достаточно, чтобы оплатить восстановление.
        Если у вас в стране есть двести пятьдесят миллионов человек, и вам нужно собрать сто миллиардов на ремонтные работы, это потребует около четырехсот долларов с каждого мужчины, женщины, и ребенка в стране. Поскольку дети особо не водят, может, тогда по тысяче долларов с каждого водителя. Звучит как весьма немалая сумма, но подсчитайте в обратную сторону. Во-первых, сто миллиардов не будут полностью израсходованы за один год, на это может потребоваться больше пяти или даже десяти лет. Во-вторых, это все будет спрятано в ценах на бензин или дизель, так что они всего лишь платят пару пенни за галлон, или пару четвертаков за что-нибудь доставленное им службами доставки вроде UPS или Federal Express. Больше вероятно, что они будут возмущаться по поводу самого ремонта, чем о его стоимости!
        Что еще я добавил в законопроект, который был связан с реформой положений, что собирался продвигать Рик Санторум – это урезание всей регулирующей чепухи с инфраструктурой. Я постоянно с этим сталкивался еще на прошлой жизни, когда работал на Дома Лефлеров. Например, министерство транспорта Нью-Йорка однажды предложило план по расширению и ремонту важного отрезка на 23-м шоссе в Онеонта прямо перед началом финансового кризиса. Напомню, это был ремонт уже существующей дороги, а не прокладка новой. Построить новую дорогу стало бы еще большим кошмаром!
        Министерство транспорта предложило перестройку, в результате которой бы дорога расширилась с трех полос до пяти, и сменить три светофора на участки с круговым движением. Им нужно было все это расписать на бумаге и в течение шестидесяти дней дожидаться ответа. Потом им нужно было расписать обо всех изменениях, прождать еще шестьдесят дней, и провести публичное слушание. После того, внести еще изменения, дождаться, и так далее, и тому подобное. В то время уже все, кто только мог, уже с адвокатами давили на дело. Местные эко-уродцы хотели превратить мост над рекой Саскуэханна, единственным мост, выходящий на шоссе через десять километров с каждой стороны, в общественный парк. (Да-да, перерыть дорогу на мосту и посадить деревья в дыры в асфальте!) Местный торговый центр вместе с Уолмартом привели своих адвокатов и консультантов, уверяя, что дорога с круговым движением прямо перед их входами были плохой идеей, и лучше бы их разместить у их конкурентов. В то же время и природоохранные организации подавали иски из-за воздействия на окружающую среду. В конце всего этого вся идея была просто выброшена,
потому что у штата все равно не было на это денег. Если бы они получили деньги – все пришлось бы начинать с самого начала. Ну что за идиотизм!
        Китайцы в этом плане намного умнее. Если они хотели построить дорогу, они просто говорили людям «Уйдите с пути, мы строим ебаную дорогу!» На самом деле нетрудно догадаться, почему они надирали нам зад.
        Тогда же мне самому нужно было переизбраться, иначе все это пошло бы насмарку. Вот небольшая полезная мысль: когда вам говорят прыгать в озеро – прыгайте! Ну, что-то вроде того. Если бы на какой-нибудь школьной ярмарке или местном благотворительном мероприятии стояла бы будка для забрасывания пакетами с водой – я бы встал туда. Это показывает, что вы «народный человек», и еще, что куда важнее, что у вас есть чувство юмора. Хотя и есть немалый шанс, что школьный тренер узнает вас, и выстроит всех бейсбольных подающих старшей школы, чтобы отрабатывать броски по мишени. Такое случилось в старшей школе Хирфорда, и я в тот день изрядно воды нахлебался! Даже не спасло то, что Чарли подсобрал несколько четвертаков и платил им, чтобы выбить меня! Каждый раз, когда я возмущался, он только смеялся и доставал еще четвертак, мелкий засранец! К концу дня я догнал его и окунул в резервуар.
        Не было такого, чтобы я игнорировал подобное во время срока. Люди тоже это помнят. Хотя, конечно же, я занимался всем этим чаще в год выборов. Есть старое высказывание, что любая политика – местная, и это ее высшее проявление. Думаю, что главная причина, почему я надрал задницу Энди Стюарту еще в 1990-м году, в том, что он по большей части игнорировал такой личный подход. Он полагался на факт, что он был Демократом в Мэриленде, демократическом штате. Меня же никогда не оставляла мысль, что в том же штате я – Республиканец, и мне нужно было прикладывать больше усилий.
        В этом году я баллотировался против женщины по имени Кэтрин Хартвик, которая была в образовательном совете округа Кэрролл. Бад Хоули и Томми Хоффман были лучшими кандидатами два года назад, и они потратили все свое время на то, чтобы уничтожить друг друга. Демократы решили избежать соревнования в праймериз, и подумали, что женщина сможет меня победить. На первый взгляд у нее было много преимуществ. Демократы были большими фаворитами у образовательного бизнеса и объединений, и они решили, что женщина лучше сможет сыграть на вопросе голосов женщин, где я исторически тоже преуспел. Она также была милфой, что тоже могло бы повлиять на мужчин.
        Под всем фасадом же у них была проблема, и заключалась она в том, что она паршивый кандидат. Она выдавила из себя все, пробиваясь в образовательный совет, и в этом году она была слабовата. Она также умудрилась разозлить образовательный совет округа Кэрролл, сказав им, что они слишком слабы в учительском объединении, попутно взбесив и учительское объединение, сказав им, что они были жадны. Оба утверждения были чистой правдой, но это не слишком помогло делу. У нее был талант от Бога высказывать что-то неуместное, и обычно это происходило в самый худший для этого момент.
        Моя же работа, как действующего конгрессмена, была в том, чтобы дать ей потонуть самой, не подмочив себя во время этого. Мне нужно было сконцентрироваться на избирательных службах в своем округе, дать миссис Хартвик разозлить избирателей, и сделать «Контракт с Америкой» главным пунктом национальной Республиканской программы.
        Если уж на то пошло, на этой жизни «Контракт с Америкой» казался даже обширнее, чем в прошлый раз, но это наверняка было потому что теперь я был причастен к этому и он просто казался мне таким. Я возобладал над Ньютом, чтобы подключить к делу Сенат, когда в прошлый раз он не сделал этого. Сенат подключился, и парочка Республиканских сенаторов поддерживали дело. Ньют собрал кучку Республиканских сенаторов, которые бы предоставили версии наших десяти законопроектов для Сената. Если бы мы отбили обе палаты, мы просто продвинули бы все сразу и бросили вызов Биллу Клинтону попробовать наложить вето на их все. Какую-то часть законов он запретит, но если мы наберем достаточное количество голосов, то мы можем его обойти.
        Дон Никлс, консервативный Республиканец из Оклахомы, вызвался продвинуть версию акта о Защите Второй Поправки для Сената. Он был куда более правым, чем я, а этот проект был больше моим моментом правого толка. Джон Дэнфорт из Миссури составлял версию акта о воссоздании Америки; он был председателем сенатского комитета по коммерции, науке и транспорту до захвата власти Демократами на выборах 86-го года. Он был довольно умеренным Республиканцем, и хоть он был рад, что помогает с вопросом улучшения инфраструктуры, он как-то сказал мне тайком, что не слишком доволен некоторыми пунктами, которые мы пытаемся продвинуть. Он не стал бы голосовать за некоторые проекты «Контракта». Он также предупредил меня, что этот законопроект станет огромный магнитом для каждого конгрессмена и сенатора c жирненьким бюджетом.
        Может быть, если нам удастся обойти вето, мы бы смогли срезать немного этого жирка. Все зависело от проекта Джона Бейнера. Нам оставалось только ждать.
        До какой-то степени Демократы знали, что мы что-то затеяли, и что Ньют и Банда Восьмерых по уши в чем-то увязла. С другой стороны, они мало что могли с этим поделать. Во-первых, в очень огромных первых, по ним все еще долбили банковский и почтовый скандалы. Министр почтовой службы Роберт Рота был признан виновным в трех различных уголовных преступлениях. В свою очередь он настучал на нескольких конгрессменов-Демократов, включая председателя влиятельного комитета «путей и средств» Палаты Дэна Ростенковски. «Пути и средства» были, наверное, единственно важным комитетом в Палате, и «Рости» был, наверное, одним из трех самых влиятельных конгрессменов в стране. А теперь же, хоть и оставаясь на посту, он был как живой труп.
        В результате Демократы Палаты в испуге метались. Они не высовывали голов и отчаянно пытались собрать средств на переизбрание. Несколько из них сразу объявили о своей отставке, не решившись проиграть на общих выборах. Майк Сайнар из Оклахомы уже потерял свой пост в соревновательных праймериз, что практически неслыханно для действующего конгрессмена! У Ньюта в клубе уже стояла белая доска, где он вел учет того, каким бы он ожидал видеть Конгресс после ноября, и практически ликовал от перспектив. Времена, они начинали меняться!
        В том году девочкам исполнилось десять, и они думали, что это большое дело. Мы должны были устроить большую вечеринку с бассейном дома, на которую мальчикам вход был бы строго воспрещен! Я закатил глаза, расхохотался, и сказал Мэрилин, что я заберу Чарли куда-нибудь на день. С другой стороны, девочкам же я сказал, что я приведу Чарли вместе со всем его старым отрядом Львят и новым отрядом бойскаутов, так что кругом будет полно мальчиков. Они убежали жаловаться маме, и она швырнула в меня тряпку для посуды. Чарли же я сказал, что лучше я буду сидеть в Палате, полной Демократов, чем в доме с кучей маленьких девочек, на что словил вторую тряпку. Он засмеялся и согласился.
        Чарли тоже рос. Он еще не дошел до своего скачка роста, но я знал, что это случится когда-нибудь в следующем году или где-то там. До октября ему еще тринадцать не исполнилось бы, так что девочки еще не маячили на его радаре. Но когда все это начнется, Боже, спаси их! Чарли был симпатичным малым, и хоть мужчины меня не интересуют, я могу понять, симпатичный ли парень или нет. Я не был уверен, где остановится его рост, станет ли он выше меня, или наоборот, будет ниже меня (у мужчин-Лефлеров был большой разброс, от около метра семидесяти пяти до около метра восьмидесяти сантиметров), но он был симпатичным голубоглазым блондином. У него было довольно плотное телосложение, в отличие от моей худобы и жилистости. Теперь же, когда он стал старше, он начал заниматься вместе со мной по некоторым утрам, и поднимал куда больший вес, чем я, когда начал заниматься в тринадцать. В свое время я в старшей школе был бегуном, а Чарли же больше походил на футбольного игрока, хоть он и не был в команде.
        А вообще ему это было интересно. Чарли начал учиться в старшей школе Хирфорда, где был футбол. В средней школе его не было. У них также были занятия баскетболом, рестлингом и лакроссом. Как я частенько раньше и обсуждал это с женой, у Чарли начали проявляться черты спортсмена, а не ботана. Вместе с этим Чарли начал погружаться в мотокроссы. Когда ему исполнилось двенадцать, он подал заявку и получил карту ААМ (Американской Ассоциации Мотоциклистов, руководящая там организация), как младший гонщик. Все его победы теперь записывались на официальную учетную карточку, и начисляли ему баллы в национальной турнирной таблице.
        Это казалось странным, но наш маленький мальчик становился на официальный уровень в этом безумном спорте! Мотоциклы Таска подписались в качестве спонсора, и теперь поставляли ему защитный костюм и шлем (все было украшено их логотипом). Он был все еще слишком молод, чтобы профессионально гоняться и получать деньги, но он мог выходить на крупные трассы и гонки, связанные с ААМ. Он пересел на восьмидесятипятицилиндровый мотоцикл, который издавал ужасающий рев, и пугал меня с его матерью, но он обожал его. Чарли действительно уже доминировал на трассах Мэриленда, на которых гонял, и мы уже обсуждали возможность посещения трасс других зон. Как бы мы это планировали, я был без понятия. Я поручил этот вопрос ему и Таскеру.
        Частично причиной того, что мы пошли у него на поводу стал разговор, который случился у меня с моим тезкой Баки прошлым летом, немного спустя после смерти Картера. Баки было тогда пятнадцать, и он сказал мне, что бросает гонки.
        – Тебе больше это не нравится? – спросил я.
        Баки улыбнулся и развел руками:
        – Нравится, но я никогда не стану настоящим победителем.
        – О чем ты говоришь? Ты собираешься просто сдаться? – это не было похоже на Бакмэна Таска, которого я знал.
        – Нет, просто… Дядя Карл, это занимает кучу времени, и я никогда не стану так хорош, как мне хотелось бы. Я не как Чарли. Он просто нереален! У меня неплохо получалось, когда я был маленьким, но для моего возраста я уже даже не выше среднего.
        – А? – покосился на него я, – Чарли действительно хорош? Ну, я не гонщик, так что откуда ж мне знать?
        Он рассмеялся на это.
        – Чарли для своего возраста гоняет лучше, чем половина гонщиков моего возраста. Он – одна из причин валить оттуда! За последние два года он меня вслепую может уделать! – Баки знал, что я не стану его пилить за выражения.
        – Серьезно?! Ну, хочу сказать, я знал, что Чарли побеждает в гонках, но… серьезно?
        – Он ненормальный! У него рефлексы… вот думаешь, что отлично справляешься, и внезапно он вырывается сквозь кучу гонщиков так, будто рвется по пустому шоссе, и ты такой: «Откуда он взялся?!» – он с завороженным лицом покачал головой. – Я бы мог поставить его с группой профи и зуб даю, что он бы победил. Ему просто нужно вырасти для байка побольше.
        – Вау! Я и понятия не имел. Ты серьезно? – спросил опять я.
        Он с ухмылкой кивнул:
        – Вы когда-нибудь задумывались о том, каково было бы играть в школьной команде Бэйба Рута в бейсбол? Вот примерно так же и ощущается здесь гонка с Чарли.
        – Ага, – Я пожал плечами. – Ты же не забрасываешь байки, ведь так?
        Настал черед Баки ухмыляться и смотреть на меня, как на сумасшедшего.
        – Ни за что! Мне нравится кататься! Девушками это тоже нравится!
        О Господи! Баки тогда было пятнадцать, и он точно уже прошел стадию «девочки – это противно». Для прав возраст у него еще не подходил, но он все еще мог кататься на гонках.
        – О, боже! Ты это уже говорил родителям?
        – Ни за что!
        Я фыркнул и в изумлении покачал головой.
        – Ну, если тебе когда-нибудь нужно будет об этом поговорить, дай мне знать. Ну, если ты хочешь поговорить или задать вопрос, который не хотелось бы задавать родителям, хм-м? Может быть, когда-нибудь я отправлю Чарли к твоем старику, когда настанет его черед.
        Баки только рассмеялся на это.
        Это было в прошлом году, и Чарли становился способнее, пока взрослел. Хотя судить еще было слишком рано. Все-таки, в конце концов, он мог стать ученым, или осознать для себя, что девочек обкатывать интереснее, чем мотоцикл. Нам оставалось только ждать.

        Глава 117. Смена караула

        Ньют объявил о «Контракте с Америкой» в начале сентября. К тому времени почти весь Вашингтон знал, что мы что-то затеяли, но широту и глубину плана не знал никто. Демократы не были идиотами. У них были свои шпионы, также как и у нас самих. Они знали, что мы замышляем нечто крупное и дерзкое, и они знали, что мы писали законопроекты, хоть им и не перепали распечатанные копии в руки.
        И все же это был год выборов, и они работали чуть ли ни в режиме выживания. Настроения в стране менялись, и маятник качался от либеральной стороны в консервативную. Хоть старожилы и возмущались, мол, ничего не меняется, все остальные бешено метались из стороны в сторону, часто пытаясь представлять себя консерваторами, отчего добрая половина Республиканцев от души посмеялась.
        Джон Бейнер и я активно давили на Ньюта Гингрича, чтобы сделать «Контракт» настолько показушным и публичным, насколько это вообще возможно. Мы хотели, чтобы это было на слуху у всех на протяжении следующих восьми недель, между настоящим днем и днем выборов. Каждую неделю бы состоялось какое-нибудь крупное мероприятие. Мы начали с пресс-конференций и объявлений, но на третьей недели сентября мы уже провели массовое «подписание Контракта» на ступеньках Капитолия. Мы подхватили всех Республиканских кандидатов, которые боролись против действующих Демократов, и они тоже подписались. Мы давали клятвы с обещаниями, пожимали друг другу мизинцы, обменивались тайными паролями и в общем делали почти все, что только могли, чтобы привязать себя к «Контракту». Я даже не знал, что мне это напоминало больше – вступление в студенческое братство или подписание статей пиратства на пиратском судне.
        Мы все еще держали определенные проекты в тайне, хоть уже и говорили о них общими понятиями. Детали были бы использованы против нас, поскольку всем не угодишь. В то же время наши особо умные соперники бы пообещали контр-план, который бы перекрыл все, что мы пытались сделать. Без тонкостей же они могли только предполагать и визжать об обещаниях Республиканцев, и о том, как мы пытаемся захватить главное судно страны (Я действительно пару раз слышал эту фразу!)
        Мы также начали мелькать на различных субботних утренних ток-шоу. Ньют мог быть на ABC, пока Джон выступал на CBS, а Рик на NBC. На следующей неделе это могли быть следующие трое из нас. Между Бандой Восьмерых и Ньютом мы могли меняться каналами для выступления без риска. Демократы громко брюзжали слюной, но это была игра в горячую картошку, и играли они в нее не очень.
        Когда начало приближаться восьмое ноября, мы только продолжали наращивать давление. Я подтолкнул Гингрича подключить к делу Сенат. Изначально «Контракт с Америкой» был исключительно делом Палаты. У Ньюта было эго больше его собственной задницы, и он очень хотел оставить все это только в Палате. Я же настаивал на участии Сената. Нам бы не повредило подключить всех сенаторов, которых мы заинтересовали в продвижении версий наших десяти законов для Сената. Ньют мог бы остаться во главе, но когда (не «если» – я всегда делал упор на позитив) мы получим контроль и он станет спикером, у него были бы всевозможные полезные рычаги, которые бы он смог нажимать, особенно, если он заручится поддержкой Боба Доула и Алана Симпсона, сенатских лидера и организатора меньшинства. Ньют мог быть сварливым, как сам черт, и горделивым, как павлин, но он был умным. Ему могло не нравиться то, к чему я его склоняю, но он мог видеть выгоду от этого.
        – Карл, иногда ты можешь быть тем еще мудилой! – однажды сказал он мне, когда я убеждал его хорошо ладить с Сенатом. – Ты проклятый напористый ублюдок!
        Я только улыбнулся:
        – Это только мои лучшие качества, Ньют. Иди у жены моей спроси. Она тебе столько дерьма обо мне расскажет!
        Он только с отвращением покачал головой и сделал то, о чем я его тогда просил. Мне получалось убедить его лишь в половине разговоров, но вокруг нас были люди, которые сказали мне, что я справлялся с этим куда лучше многих.
        Дома же в Девятом округе Мэриленда Кэтрин Хартвик продолжала свое сверкающее самоуничтожение, раздражая рабочие объединения штата, о которых я никогда даже не говорил. У меня же была довольно ванильная кампания – я такой расчудесный, вот смотрите, что я уже для вас сделал, давайте я пожму вам руку и поцелую вашего ребенка. У меня не было нужды уходить в негатив, а она проводила все свое время, пытаясь объяснить, что она на самом деле имела ввиду.
        В вечер выборов мы все делали как обычно. Приехали родители Мэрилин и остались с детьми, хоть они и привезли их потом в штаб кампании, где мы им все показали. Чарли уже было тринадцать, а девочкам по десять лет, и они вели себя прилично, разве что немного не понимали какие-то вещи. Я представил родителей Мэрилин Джону Штайнеру и остальным с оговоркой:
        – Не выдавайте им никаких секретов кампании; на самом деле они – Демократы!
        Поскольку никаких секретов у нас не было, Мэрилин просто расхохоталась, а Хэрриет отчитала меня. Большой Боб начал спорить с Джоном о политике, так что мы просто оставили его там, пока мы с женой фыркали и смеялись.
        Спустя какое-то время Большой Боб и Хэрриет забрали детей домой. Никто из нас не удивился, когда WBAL объявили конец предвыборной гонки еще на первом перерыве на рекламу, где я обошел Кэтрин Хартвик как заезженного мула. После аплодисментов и вскриков все снова успокоилось. Все хотели увидеть оставшиеся переизбрания.
        Я снова пользовался услугами Джона Томаса, человека Брюстера, в качестве моего руководителя кампании, и мы с ним вытащили одну белую доску в главный зал, когда начали происходить переизбрания. Мы начали выборы с составом Палаты в сто семьдесят семь Республиканских конгрессменов, двести пятьдесят шесть демократов и одного независимого. (Одно место было свободным, его предыдущий владелец умер за два дня до выборов). В Сенате было сорок семь Республиканцев и пятьдесят три Демократа. Когда начали проходить переизбрания, Джон Томас начал звонить в главный штаб Национального Республиканского Комитета, и прогнозировать и другие избрания. Мы начали стирать и снова записывать цифры, пока проходило избрание в 104-й Конгресс.
        В девять часов было уже очевидно, что мы наблюдаем нечто масштабное и историческое. В смысле, даже я знал, что мы готовились к изменениям, но это казалось феноменальным и мне самому. Пока мы записывали цифры на доску, периодически слышались восторженные крики, но пока вечер продолжался, телеканалы начали прерываться на огромные, мать его, новости! Джон Томас был на телефоне, потом он похлопал меня по плечу и ошарашенно взглянул на меня.
        – Рости выбыл! – сказал он мне прежде, чем это объявили по телевидению.
        Дэн Ростенковски не смог переизбраться, что меня почему-то не удивило, учитывая, что он связан с почтовым скандалом. Затем все стало просто безумием – Том Фоули из Вашингтона, спикер Палаты, тоже не смог переизбраться! Говорят, ничего подобного не происходило с самой Реконструкции!
        Том Брокау и Дэн Ратер оба казались шокированными тем, что происходит, и они использовали слова вроде «исторически», «небывалый», «перелом» и подобные. Я просто сидел там в большом зале, слушая все это, на моих коленях боком сидела Мэрилин, пока Джон Томас с остальными продолжал менять цифры на доске. Люди подходили и поздравляли меня, и спрашивали, как это изменит все в Вашингтоне. Я просто бормотал что-то в ответ, говорил с парой репортеров, произнося какие-то шаблонные фразочки. К концу вечера Республиканцы взяли власть над обеими палатами.
        Когда мы отправились домой, было уже больше полуночи, а конечные результаты еще не были точны. Какие-то гонки еще было слишком рано закрывать, но даже так мы уже с огромным счетом победили. Я сделал все необходимые звонки и дал все интервью в среду и затем утром в четверг мы поцеловали семью на прощание и улетели в Хугомонт до конца недели. Что любопытно, нас с Мэрилин попросили присоединиться к небольшому приему в Доме Правительства, пока мы были там. Мы познакомились с премьер-министром Хьюбертом Ингрэмом, который сменил Линдена Пиндлинга пару лет назад. Мы с Мэрилин приехали, поужинали и выпили, немного поговорили о выборах, и затем ненадолго поехали на Райский Остров. Мы прилетели домой в воскресенье после того, как пару дней позагорали и похлебали рома.
        Когда мы вернулись домой, были известны уже окончательные результаты выборов. Мы набрали еще шестьдесят мест в Палате, и поднялись до количества в двести тридцать восемь Республиканцев! У Демократов же было сто девяносто шесть мест (плюс Берни Сандерс в качестве Независимого), и казалось, будто в Капитолии взорвалась бомба. Люди бродили по залам Капитолия с ошарашенным выражением лица. Почти то же было и в Сенате. Мы начали в количестве в сорок семь Республиканцев и получили еще десять мест, итого пятьдесят семь. Демократы же сократились до цифры в сорок три, и если мы убедим всего троих сотрудничать с нами, то мы могли давить большинством, когда бы нам ни вздумалось.
        Персонал в моем офисе буквально ликовал! Во-первых, Ньют передал им, что если я захочу, то мы можем найти новый дом в здании Рэйберн. Я зайти не успел, как сотрудники начали бомбардировать меня вопросами. Я быстро взял тайм-аут, и взглянул на Марти, который мне широко ухмылялся:
        – Это все правда?
        Он кивнул:
        – Я получил весточку из офиса Ньюта, пока тебя не было. Я также сверился с административным комитетом Палаты. Ньют говорил и с ними тоже. У нас намечается очень хорошее местечко на третьем этаже Рэйберна.
        Я жестом попросил его замолчать на секунду и развернулся к остальным:
        – Ладно, звучит официально. Начинайте строить план. Когда нам дадут знак к переезду, мы хотим сделать это быстро, чисто, и эффективно. Обсудите с Марти, что нам нужно, и дайте мне знать, если я могу как-то помочь.
        Вокруг нас снова поднялась шумиха. Лонгуорт был неплох, но Рэйберн был намного современнее, и там было больше различных благ. Я жестом позвал Марти с собой в кабинет, и он так и сделал, за нами вслед также пошла и Шерри Лонгботтом. Я с любопытством на нее взглянул, и она сказала:
        – Я хотела увидеть вас, господин конгрессмен. Марти, тебе бы тоже стоило присутствовать.
        Я оперся на свой стол и сказал:
        – Все в порядке? Есть какая-то проблема, Шерри?
        – Ну, и да, и нет. В смысле, не для меня, но мне нужно было сообщить вам. Понимаете, мне предложили место в фонде Наследия.
        Я улыбнулся и кивнул. Я не был сильно уж удивлен. Шерри управляла моим законодательным персоналом, так что она была причастна к законам, которые мы составляли в фондом Наследия для «Контракта». Должно быть, они увидели в ней те же способности, которые ценил я!
        – И наверняка за сумму вдвое выше, чем ты получаешь здесь, так?
        Она развела руками и улыбнулась на это. Я взглянул на Марти:
        – Ты об этом в курсе?
        Он тоже улыбнулся и пожал плечами:
        – Я поймал один намек на что-то, но не могу сказать, что я именно знал об этом. Хотя я не удивлен. А ты?
        – Нет, – я повернулся обратно к Шерри. – Когда они хотят тебя видеть?
        Шерри облегченно вздохнула от моего очевидного принятия ситуации.
        – В начале декабря. Они хотели взять меня раньше, но мне нужно было дать вам время, чтобы найти мне замену.
        Я улыбнулся ей:
        – Я не могу найти тебе замену. Я могу только найти кого-то другого и надеяться, что они будут справляться также здорово, как ты. Кого из твоих подчиненных можно повысить до твоей должности, и кем мы заменим его или ее? Я бы предпочел кого-либо повысить, чем искать кого-то нового.
        Мы втроем продумали несколько планов, и потом я отпустил их.
        – Позаботьтесь о том, чтобы у нас прошел отличный прощальный корпоратив, и чтобы там был торт, от которого я смогу получить кусочек, – сказал им я.
        Шерри была первым старшим сотрудником, которого я потерял. До этого я только заменил парочку младших специалистов. Впрочем, я не удивился. Шерри отлично справлялась с обязанностями, и большинство конгрессиональных сотрудников старается подняться по карьерной лестнице в частный сектор. Эта система имела огромный потенциал в сфере злоупотребления и коррупции, но я не мог винить ее в том, что она играла по правилам, которые написала не она. Я только улыбнулся и покачал головой, и попросил Минди организовать мне встречу с Гингричем, когда ему будет удобно. Нам нужно было обсудить множество деталей новой сессии.
        Когда я встретился с Ньютом, я получил от него еще одну благодарность за помощь с «Контрактом». Меня вывели из комитетов по науке и вопросам ветеранов, и назначили в комитет вооруженных сил. Он бы позволил мне выбрать любой подкомитет, какой бы я захотел, и я пообещал ему, что дам знать через пару дней. Комитет по вооруженным силам был одним из важнейших, и обычный конгрессмен мог получить кучу денег, зная о законах, которые ожидают финансирования. Для меня это не было важно, но, может, я мог сделать службу более эффективной. У меня также был определенный потенциал в комитете, поскольку после первого избрания я был на одной третьей пути вверх по карьерной лестнице. И спустя всего четыре года я уже был одним из бывалых ветеранов!
        Я также немного погладил его эго, обращаясь к нему «господин спикер». Ему нравилось, как это звучало! Можно было почти наблюдать, как у него встает на это. Ужасный мысленный образ. В каком-то смысле самой большой трудностью впереди у нас было удержание Ньюта от самоуничтожения. У него были неизмеримые таланты и ум, но такими же были и его эго и самомнение. Прямо сейчас он был чертовски близок к пику своей политической власти. Он только что ухитрился грамотно слить Демократов, почти назывался спикером Палаты, и у него была целая пачка законопроектов, которые нужно поднять.
        К сожалению, Ньют стоял против, наверное, самого коварного из политиков того века, Билла Клинтона. Не думаю, что нация видела политиков такого калибра со времен Франклина Делано Рузвельта. Теперь же эти двое стояли лицом к лицу. В моей прошлой жизни, когда я был всего лишь наблюдателем всего этого, Ньют активно пользовался своим авторитетом в последующие несколько лет, и окончательно перекрыл все правительство в затратной борьбе с Клинтоном. Клинтон выбрался из всего этого, цветя и благоухая, и Гингрич влип в крупные неприятности. Всего за четыре года он потерял все расположение к себе, был снят с поста спикера и с позором покинул Палату. Мог ли я изменить это? Стоило ли мне изменять это? Значило ли мое нынешнее присутствие в Конгрессе, что все будет иначе?
        Уже в своем офисе я разговаривал с Марти о законопроектах, которые мы собирались представить. План был такой, что после присяги и начала сессии Палаты мы бы поддерживали давление, предлагая каждый день по новому закону. У меня было два законопроекта, которые я собирался предложить. В обоих случаях мне нужно было позаботиться о том, чтобы к ним была заготовлена небольшая речь. Хоть и не стоило бы надеяться на то, что хотя бы один из них покажут по новостям, были шансы, что все сконцентрируются на том, что мы делали с «Контрактом».
        – Как думаешь, что с ними будет делать Клинтон? – спросил Марти.
        Я пожал плечами.
        – Порхать, как бабочка, жалить, как пчела… Он будет юлить и уклоняться какое-то время, а потом попытается их запрятать подальше или что-нибудь еще. Какие-то он подпишет после того, как попытается их забрать. На остальные он просто наложит вето, и будет надеяться, что вышел сухим из воды. Черт, некоторые из них окажутся в Верховном суде!
        – Думаешь?
        – Уверен. Постатейное вето, например, это явное нарушение правил законодательной ветви против исполнительной. Точно так же как минимум один или два штата начнут судиться из-за «ИДО». Это будет вопрос права штатов.
        – Хреново, что у нас нет лоббистов, которых бы мы могли нанять для таких вещей, – со смехом сказал он. – Мы могли бы лоббировать свои собственные законопроекты.
        Марти просто брякнул это вслух, но когда он это сказал, как будто ударила молния. Я замолчал, и он тоже, и мы в восхищении смотрели друг на друга. Он спросил:
        – Ты думаешь о том же, о чем и я?
        – Тебе бы лучше сказать, о чем ты думаешь, – с нетерпением ответил я.
        – Я думаю, почему бы нам не основать собственную лоббирующую фирму?
        – Я тоже об этом думаю!
        – Слушай, это твои деньги, но не похоже, что ты сильно расстраиваешься, тратя их. А что, если бы ты финансировал лоббирующую группу? – спросил он.
        – Я так могу? Это законно?
        – Не знаю. Может быть. Могу пока только сказать, что это должно быть зарыто глубже любой угольной шахты! Никто, и я имею ввиду – никто не должен об этом узнать, или же это уничтожит все шансы на то, что это сработает! Никто не должен увидеть, как ты покупаешь свои собственные законы. Ты за ночь станешь посмешищем!
        – Вот дерьмо! Ты серьезно? Мы можем такое сделать? – спросил я его, – Во сколько это встанет?
        Марти с недоверием взглянул на меня, и развел руками. – Черт, вообще без понятия. Ты сможешь достать деньги, чтобы об этом никто не узнал?
        – Думаю, что да.
        – Просто, блядь, невероятно! Дай-ка мне этим заняться…
        – Только тихо! – вставил я.
        Марти кивнул:
        – …и я тебе все потом расскажу.
        Тем же вечером я позвонил Джону Штайнеру и попросил его по-тихому принять меня в офисе в Хирфорде на следующий день. Следующим утром я заехал в его офис, поздоровался со всеми и затем мы с Джоном зашли в его кабинет и закрылись.
        – Что стряслось? – спросил он.
        – Мне нужно добыть некую неотслеживаемую сумму, вероятно, пару миллионов. Ничто не должно указывать на меня. Как это сделать?
        Мой друг странно покосился на меня:
        – Простите? Что ты теперь задумал?
        – Я кое-что обсуждал с Марти, и мы хотим кое-что попробовать, и для этого нам нужно немного отмытых денег. Мы можем такое сделать?
        – Что ты теперь задумал?! Я не буду участвовать ни в чем незаконном!
        Я рассмеялся в ответ.
        – Ну, мы не думаем, что это незаконно, но это явно будет явно нечисто. Проще говоря, мы придумали идею о создании нашей лоббирующей группы. В смысле, я пишу какой-нибудь законодательный документ, и первое, что происходит – все лоббисты в городе пытаются его разбавить и поучаствовать сами. Так вот, давай станем своими собственными лоббистами и будем бороться! Тушить огонь огнем! Правда, единственный способ – это сделать наших лоббистов тайной, чтобы никто не мог утверждать, что я проплачиваю собственные законы.
        – Чем ты на самом деле и занимаешься.
        – Именно!
        – Мне стоит доложить о тебе в Национальный комитет! – возмутился он.
        – Право клиента о неразглашении, – упрекнул его я.
        Джон фыркнул и показал мне один грубый жест. Я не слишком переживал. Он бы больше визжал, если бы это было больше незаконно, а не просто шло вразрез с Национальным комитетом.
        – Ладно, дай мне разобраться с этим. Я дам тебе знать. Опять же, не говори об этом никому, кроме своего друга, потому что дело будет очень нечисто.
        Я поблагодарил его и покинул офис, а затем поехал в Вестминстер и улетел в Вашингтон, чтобы сделать там пару дел. Через неделю он вызвал меня и Марти на встречу в своем офисе. Я отправил Марти в Национальный аэропорт, где его уже ждал Тайрелл. Он довез его до нашего дома, и затем мы поехали в Хирфорд. Я показал Марти все в офисе, и потом мы отправились в кабинет Джона, где тот сидел с еще одним мужчиной.
        – Карл, Марти, это Боб Сивер. Объясните ему, что вы оба задумали, – начал Джон.
        Я кивнул и пожал руку, протянутую Сивером. Он был довольно заурядной внешности, на пару лет старше меня, с более обширной лысиной, немного грузным туловищем и немного пустыми глазами.
        – Приятно познакомиться с вами, мистер Сивер.
        – Тоже рад вас видеть, господин конгрессмен, – затем он взглянул на Марти и добавил: – И вас тоже, мистер Адрианополис, – и они тоже обменялись рукопожатием. Мы все сели и Сивер продолжил: – Как я понимаю, вы хотите основать лоббирующую деятельность в Вашингтоне, но она должна быть полностью отмытой и неизвестной. Все правильно?
        – Да, вполне, – признался я. А затем взглянул на Марти, который кивнул в ответ.
        – Хорошо, и после того, как средства уже в группе, и вам нужно будет их распределить, вы хотите, чтобы эти средства тайно передавать по различным политикам и бюрократам?
        На этом месте я в недоумении снова взглянул на Марти:
        – Это то, чего мы хотели?
        Он покачал головой.
        – Нет, это было бы незаконно.
        Сивер перевел взгляд на Джона, и затем обратно на нас.
        – То есть вы не хотите скрывать активность лоббирующей группы, а только источник их финансирования?
        – Точно. В смысле, к тому моменту это будет уже считаться просто еще одной лоббирующей или политической конторой. Мы просто не хотим, чтобы след от денег вел ко мне.
        Он облегченно вздохнул на это.
        – А, ну тогда другое дело! Вы правы, все в порядке. Скрывать, куда деньги уходят – было бы незаконно. Это не было бы под защитой, поскольку это уже само по себе нарушение. А скрывать начальное финансирование, с этим никаких проблем. Вы что-нибудь уже начали? Название уже придумали?
        Я моргнул.
        – Нет. Мы только-только это придумали. Мы хотели сначала разобраться, сойдет ли нам это с рук. Итак, мы можем такое сделать?
        Сивер только небрежно махнул рукой:
        – Просто скажите, когда.
        – Угу, – и я повернулся к Марти. – Есть название?
        Марти тоже пожал плечами.
        – Что-нибудь безобидное, патриотичное, ну или как-то так. Они все названы Американским чем-то с чем-то, институтом, или фондом, или как-то так. Они все звучат похоже.
        – Инициатива Возрождения Америки, строим завтрашний день Америки уже сегодня! – торжественно произнес я. Мне вспомнился «Супер-Комитет Стивена Колберта» – «Строим лучший завтрашний день, завтра!»
        Джон усмехнулся и покачал головой. Марти скорчил гримасу и отметил:
        – Идеально. Они все так говорят!
        Сивер начал делать какие-то заметки.
        – У вас уже есть имя или адрес главы группы?
        – Мы только что это придумали. Это все дальше, – сказал Марти.
        Сивер вручил нам обоим по визитке.
        – Самый просто способ управляться со всем этим – назначить меня казначеем организации. Таким образом никто не узнает, откуда идут деньги. Я могу справиться с любым запросом.
        Это заставило меня призадуматься. Я немного навострился и спросил:
        – Итак вы получаете возможность влиять за то, что даете оборот деньгам, и потом вы еще и получаете деньги в качестве казначея от Иницаитивы Возрождения Америки? Разве это не двойной доход?
        Впервые за все время Сивер улыбнулся:
        – Я обожаю политику, а вы?
        Я издал стон и покачал головой. Во что же я теперь ввязался?
        Марти закатил глаза и пожал плечами. Он взглянул на визитку и отправил ее в свой карман.
        – Я обговорю с парочкой людей управление всем этим, но, скорее всего, мы пропустим первичную документацию через вас.
        – Как только вы подберете человека, который будет этим заниматься, мы соберемся вместе и разберем еще больше бумаг. Нам нужен будет офис, сотрудники и подобное. Я останусь в Нью-Йорке, но это вообще не проблема, – и они с Марти еще немного обсудили тему персонала и как нужно двигаться дальше.
        Некоторое время спустя Джон все-таки призвал их закругляться.
        – Ладно, нам уже не нужно к этому подвязывать меня и Карла. Вы вдвоем можете обсудить детали сами, – сказал он, указывая на Марти и Сивера. – А сейчас мне нужно немного поговорить с Карлом.
        Я вывел Марти в приемную, вызвал одного из охранников, чтобы тот отвез его в аэропорт, и сообщил заранее Тайреллу, что он едет. В то же время выходил Боб Сивер, пожал нам руки и затем он ушел. Я же вернулся обратно к Джону.
        – Итак, кто этот парень? – спросил я. – Толк с него будет?
        – Он раньше работал на ФБР, отслеживал скрытые средства. А потом он женился, завел пару детей и решил, что ему стоит бы начать именно зарабатывать. Он основал в Нью-Йорке лавочку, используя то, чему научился у федералов.
        – Нужно любить свободное предпринимательство, – съязвил я.
        Он кивнул и затем поднялся:
        – Слушай, побудь пока здесь. Я попросил остальных зайти на минутку.
        Я остался в своем кресле, пока Джон выходил из кабинета. Через пару минут он вернулся вместе с обоими Джейками и Мисси.
        – Итак, что случилось? – спросил я, когда все сели.
        Джейк-младший, севший рядом со мной, выглядел таким же недоуменным, как и я сам. У остальных был такой же вид.
        – Я позвал вас всех не просто так.
        Затем он глубоко вдохнул, и начал кашлять, он кашлял и во время предыдущего собрания. Когда он смог продолжить, он сказал:
        – Короче говоря, вот и есть проблема. Я так кашляю уже несколько месяцев. Сначала мы думали, что это просто простуда, но когда все стало хуже, я пошел ко врачу. Я не буду ходить вокруг да около. У меня рак легких, и я умираю.
        Сказать, что это вызвало эффект разорвавшейся бомбы – значит ничего не сказать. Мы все начали вопить, возмущаться и говорить одновременно. Джон дал нам пару минут на реакцию, прежде чем призвать к тишине.
        – Дайте сказать. Я получил подтверждения, я был у специалистов, я все это сделал. Для меня уже слишком поздно. У них нет лекарства от этого. Жить мне осталось, может быть, восемь месяцев, если повезет, то год в лучшем случае, если я буду бороться, усиленно бороться, и все будет паршивенько. Я уже обсудил это с Хелен. Мы собираемся сделать то, о чем мы постоянно говорили, но постоянно откладывали. Больше времени нет. Я ухожу в отставку и мы уходим в кругосветный круиз. К концу месяца я покину офис.
        Он снова прокашлялся. Я просто сидел, ошарашенный новостью. Джон никогда не курил, и все же подхватил рак легких! Раз уж я знал, где смотреть, я уже заметил, что он исхудал, и выглядел слегка бледным. Мелисса спорила, что ему нужно бороться, даже плакала, но это не возымело эффекта. Джейк-младший смотрел на меня и выглядел таким же остолбеневшим, как и я. Только его отец выглядел спокойнее; может быть, он уже подозревал об этом раньше.
        Джон утихомирил Мисси:
        – Слушай, это паршиво, но такое случается. Я ближе к семидесяти, чем к шестидесяти годам. Вы что, думали, что я буду жить вечно? Я мог уйти в отставку уже как лет пять. Вместо этого я продолжал. Хватит. Все, что мы с Хелен собирались сделать – мы и сделаем. Я видел, что творит химия и лечение. Не интересно, спасибо! Благодаря вам и этой компании, все-таки теперь мы можем позволить себе что-то сделать, а потом и еще что-нибудь. В следующие пару недель мы будем выпутывать меня отсюда, а потом я увижу всех вас в самом конце, на похоронах, – и он ухмыльнуся.
        – Вот проклятье! – сказал я больше себе. Я поднял на него глаза и ответил: – Ты не уйдешь до тех пор, пока мы не поговорим!
        – Меня устраивает.
        Затем он поднялся и выпроводил нас:
        – А сейчас мне нужно ехать домой и еще поговорить с Хелен, и сообщить ей, что я рассказал все вам. Мы сообщили детям на тех выходных.
        Я был шокирован всем этим, так что собрал все мысли в кучку и поехал на весь остаток дня домой. Когда Мэрилин вернулась из офиса в Вестминстере, она застала меня сидящим и о чем-то размышляющим в моем кабинете.
        – Ты сегодня рано! – удивленно сказала она.
        Я улыбнулся ей:
        – Боишься, что я бы тебя застукал за чем-нибудь?
        Мэрилин фыркнула и расхохоталась на это.
        – Скорее бы это я увидела, что ты вляпался во что-то, чем наоборот. Что случилось? Сегодня Конгресс отпустили раньше?
        – Да, так и было. Государство хотело что-нибудь все-таки сделать, так что они нас выставили, – на это моя жена улыбнулась. – А вообще у меня сегодня была встреча с Джоном в офисе. А потом он позвал еще обоих Джейков и Мисси и объявил о том, что он окончательно уходит в отставку.
        – Тем лучше для него. Ему бы отдохнуть. Он это заслужил.
        – Не лучше для него. У него терминальная стадия рака легких. Он с Хелен планирует начать работать над списком игры в ящик.
        У Мэрилин отвисла челюсть, и она выпучила глаза:
        – О, Боже мой! Ты шутишь?
        Я покачал головой:
        – Хотелось бы. В следующем месяце они уйдут в кругосветный круиз. Он закончит с несколькими бумагами и все, ариведерчи! Он сказал нам, что в следующий раз увидит нас уже на похоронах.
        – Бог ты мой!
        – Примерно то же сказали и мы.
        – Что мы можем сделать? – спросила она.
        Я только развел руками:
        – А что мы можем? Он сказал, что они уже сообщили своим детям. Я только заставил его пообещать поговорить со мной, прежде чем они уедут.
        Она кивнула и затем спросила:
        – А что такое список игры в ящик?
        А? До того, как я переродился, это было довольно известное выражение, но когда оно стало популярно? Я что, только что изобрел выражение?
        – Это список того, что бы ты хотел сделать, прежде чем сыграешь в ящик. Ты никогда этого не слышала?
        – Нет. У тебя есть такой?
        – Конечно!
        – Например?
        Я ухмыльнулся и сказал:
        – В него входит блондинка с реально большими…
        – СВИНЬЯ!
        В это время мы услышали, как у дома остановился школьный автобус и минутой спустя в дом ворвался Чарли:
        – Привет, пап! А ты чего дома делаешь?
        – Мне позвонили из школы, и сказали, что ты опять отлыниваешь от домашнего задания, – сказал ему я.
        Мэрилин стояла позади Чарли, и в ее взгляде смешались смех и негодование сразу. Чарли не мог видеть, как она тихо начала смеяться, и выпучил глаза!
        – Пап! Нет, в смысле я не… это не так… НЕТ!
        Мэрилин, хихикая, сказала ему:
        – Все в порядке, отец просто подшучивает.
        Чарли снова обернулся ко мне:
        – Пап, это не смешно! Меня чуть удар не хватил! – и он взял свой рюкзак и вместе с Пышкой отправился в свою комнату.
        Я взглянул на Мэрилин:
        – Необычайно неуместная ремарка, не правда ли? – отметил я.
        Мэрилин закатила глаза, и затем подъехал еще один школьный автобус и высадил девочек. Мы с ними славно обнялись. А потом моя жена спросила:
        – Что ты об этом думаешь?
        – Ну, это паршиво. Джон – один из моих самых старых друзей. Я рассказывал тебе, как мы познакомились, ведь так, как он меня из тюрьмы вытаскивал? Это было больше двадцати лет назад! Я Джону ближе, чем своей собственной семье.
        – Он – твой отец, – ответила она. – Ну или хотя бы тот, каким бы стоило быть твоему отцу. Или что-то такое.
        – Я понимаю, – кивая, сказал я. – И я знаю, что буду скучать по Джону больше, чем по своему настоящему отцу. Как там это меня описывает?
        Мэрилин пожала плечами и ушла искать наших отпрысков. Я же только сидел в зале, пока не настало время готовить что-нибудь на ужин. Я действовал на автопилоте и в целом был молчалив остаток вечера.
        Мэрилин вытащила меня из этого состояния ближе к поздней ночи. Она вышла в гостиную в очень милом пеньюаре и села ко мне на колени.
        – Думаешь, Джон бы хотел, чтобы ты сидел и ныл, или же чтобы ты продолжал жить?
        – Скорее, второе, – ответил я, немного улыбнувшись.
        – С этим могу помочь.
        – Да? И что же ты задумала? – спросил я.
        Мэрилин наклонилась к моему уху:
        – Все зависит от того, насколько активным ты себя ощущаешь. Записанная видеокассета уже лежит на магнитофоне, на прикроватном столике стоит смазка с ароматом вишни, и рядом еще пара игрушек. На ум приходит что-нибудь?
        Я тогда сидел, обхватив талию Мэрилин руками, и она зашевелилась, чтобы встать и увести меня в ее порочное пристанище. С другой стороны, она нечасто так говорила, и мне это нравилось. Я укрепил хватку и удержал ее на коленях:
        – Расскажи мне больше. Что у тебя на уме?
        Она снова попыталась встать на ноги.
        – Пойдем и ты покажешь мне, что на уме у тебя.
        Я не сдвинулся с места, и покачал головой:
        – Нет, я хочу, чтобы ты рассказала, что собираешься сделать. Я хочу, чтобы ты сказала.
        – Нет, Карл. Ты знаешь, что я не могу. Прошу, пойдем в спальню.
        Я слегка ослабил хватку, но прежде, чем она смогла освободиться, я провел рукой по ее боку вниз по бедру и дальше по ноге. Я оттянул подол пеньюара и запустил под него руку, и затем медленно провел обратно вверх по ноге. Мэрилин начала подвывать, и бросила взгляд на коридор. Она отчаянно зашептала:
        – Перестань, дети могут выйти!
        – Они ничего не увидят, – к тому моменту я уже достаточно поднялся по ее ноге, чтобы начать массировать ее липкую горячую щель. Она вздрогнула от прикосновения.
        – Итак, что же ты хочешь сделать сегодня?
        Когда я начал двигать пальцами вдоль ее клитора, Мэрилин тихо застонала и завыла.
        – Ох, ты такой злой! Ладно! Я бы захотела раздеться, чтобы мы оба разделись, и думаю, что ты бы захотел, чтобы я сосала твой член. Тебе бы понравилось? – и я согласно замурлыкал, и Мэрилин продолжила: – Может быть, мы бы даже встали в позу 69? Я обожаю, когда ты лижешь мою киску. Прошу тебя, Карл, вылижешь мою киску сегодня ночью? – я помурлыкал еще. – Я проглочу твое семя, и потом снова возбужу тебя. А затем ты можешь меня трахать, пока мы оба не кончим.
        – И как же ты хочешь, чтобы я тебя трахнул?
        – Жестко, очень жестко и глубоко.
        – Как? В какой позе ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? – настаивал я.
        Я ускорил свои пальцы, и моя жена уже дрожала от этого.
        – Сзади, так он глубоко входит… – я помурлыкал еще, и она выпалила мне в ухо: – В задницу! Готова спорит, что ты бы захотел трахнуть меня в зад сегодня ночью! Пожалуйста, Карл, давай уже пойдем в кровать и ты трахнешь меня в задницу!
        Я вытащил руку из ночнушки Мэрилин, немного ее поправил и она соскочила с моих колен. Мой член был мне благодарен, потому что она только что на нем сидела. Она нетерпеливо схватила меня за руку и потянула меня за собой:
        – Только помни об этой жертве, которую я приношу для тебя сегодня ночью, – сказал ей я. – Я не виноват, что у тебя такие неконтролируемые позывы.
        Мэрилин на это фыркнула:
        – Ты такой любезный.
        – Конечно, конечно же!

        Глава 118. Вооружённые силы

        Зима 1994-1995
        Теперь, когда мы стали большинством, все смогли поиграться с назначениями в различные комитеты. Комитет по науке, космосу и технологиям был интересным, и думаю, что неплохо постарался насчет закона об Интернете. Точно также комитет по делам ветеранов дал мне возможность реализовать закон о синдроме войны в Персидском заливе, и оба они были своевременными и полезными. И все же они были больше на втором плане, если дело касалось чего-либо полезного. Научный комитет мог бы сделать много всего чудесного, например, провести слушание насчет бюджета NASA или по Большому Адронному Коллайдеру, но эти же бюджеты были бы растрачены сразу же, как только всплыли бы какие-нибудь "важные" вопросы. За стоимость двух практически бесполезных стелс-бомбардировщиков B-2 самый крупный в мире самый крупный коллайдер плотных частиц мог бы быть построен в Далласе, а не в Европе. Примерно таким же тупиком был и комитет по делам ветеранов; зачем вообще нужно было поднимать администрацию ветеранов до уровня министерства – было для меня загадкой.
        Флойд Спенс был самым высокопоставленным Республиканцем в комитете и после следующего созыва стал бы председателем. Я умудрился провести быструю встречу с ним и был назначен на подкомитет тактических воздушных и сухопутных сил. Это был один из самых крупных по важности, по крайней мере, подкомитетов. Мы присматривали за армией, воздушными силами, национальной гвардией и несколькими логистическими зонами, требующими развития. Были и еще подкомитеты, связанные с флотом, разведкой, надзором и подобным. Хорошо ли это было или плохо, но об армии я знал ровно столько же, сколько и остальные члены комитета. Флойд позвонил и организовал мне встречу с кадровым руководителем комитета, что было здорово, поскольку эти ребята и выполняют большую часть работы.
        Как я и сказал Ньюту и остальным, Билл Клинтон не собирался смягчаться и позволять Республиканцам творить все, что бы они ни вздумали. Он уже метался, пытаясь восстановить позиции, словно защитник, чью зону уже окружили. Он обещал работать с Конгрессом, чтобы пропустить одно, другое, и одновременно пытался собрать Демократов, чтобы они смогли как-нибудь ясно ответить. Мы же все еще собирались поддерживать давление, и у нас также был план представить наш "Контракт" с законопроектами новому Конгрессу и выступать с речью насчет них.
        К несчастью, для Ньюта этого было мало. Он хотел просто уничтожить Билла Клинтона. Я просто думаю, что он ему не нравился как человек. Мы обсудили это в середине января в доме на Тридцатой, когда он пришел на неформальный рабочий ужин. Там нас была пара человек, не вся Банда, а именно Джон Бейнер, Джим Нассл, Ньют и я сам. Я пообещал угостить их своей фирменной курицей в вине.
        Первым прибыл Джон, так что я впустил его в дом и провел на кухню. Он сел на высокий барный стул на стороне кухоньки лицом к плите.
        – О, так ты готовить умеешь? Каждый раз, когда я здесь ел, это было доставлено или у тебя здесь был шеф-повар, готовящий что-нибудь.
        – Да, я умею готовить! Я сам себе готовлю еще с тех пор, как ребенком ушел из дома.
        – В смысле тогда, когда тебя родители выставили из дома? – спросил он.
        Я кивнул:
        – На самом деле все было немного сложнее, но в общем да. Вина? – я приподнял бутылку Рислинга, которую достал из винного холодильника, и Джон кивнул. Я начал открывать бутылку, продолжая говорить: – Больше, чем последние два года старшей школы я был сам по себе, так что нужно было либо учиться готовить, или же есть в МакДональдсе трижды в день. А эта дрянь тебя убьет. Да и девушке моей нравилось, что я умел готовить.
        Он заухмылялся:
        – А что ее родители сказали о том, что ты живешь отдельно?
        – Забавно, но как-то вышло, что мы никогда это не обсуждали.
        На это он громогласно расхохотался. Я закончил открывать бутылку и налил немного в бокалы, достав их с верхней полки. Мы отпили немного, и еще пару минут обсуждали мою холостяцкую жизнь. Я начал доставать кастрюли и сковородки и подготавливать все.
        Зазвонил дверной звонок, и я взглянул на друга.
        – Я открою. А ты готовь, – и он подскочил и вернулся через минуту, ведя Ньюта и Джима.
        – Господа, добро пожаловать снова. Положите куда-нибудь свою верхнюю одежду и присаживайтесь. Джон может налить вина, – в это время я разрезал напополам куриную грудку с костями и раскладывал их в стороне; дальше нужно было разрезать большой и плотный кусок свинины на кости и свежие шампиньоны.
        И Джим и Ньют тоже выдали:
        – Так ты готовить умеешь? Ты же не подстраиваешь все это?
        – Хорошенькие вы друзья, однако! Да, я умею готовить! Это отличный способ разлучить молодых леди с их достоинством! Если справитесь, то будете выглядеть учтиво и утонченно, но если вы облажаетесь, то будете выглядеть беспомощным и уже она сможет быть покровительственной и полезной. Учитывайте это, когда выбираете даму, – и они все на это рассмеялись.
        – А что Мэрилин думает об этой мысли? – спросил Ньют.
        – О чем именно – о готовке или о даме? – быстро ответил я.
        Мы продолжали обмениваться шутками про готовку, пока я подготавливал ингредиенты, затем я достал электрическую сковороду и поставил на стол перед всеми нами. Если бы я готовил на плите, то я стоял бы спиной ко всем. Я установил сковородку на триста градусов и положил туда кусочек масла, и потом начал обваливать мясо в муке. Когда масло растаяло, на сковородку отправилась курица для обжарки. Потом я достал свои мерные ложки и начал выверять специи.
        Я заметил, что мой бокал опустел, да и у остальных тоже заметно поубавилось.
        – Как вам вино? Я думаю открыть еще бутылку. Того же или другое?
        Ньют ответил:
        – Очень хорошее вино.
        Остальные тоже кивнули, так что я достал еще бутылку и передал ее Джону вместе со штопором. Ньют взглянул на этикетку на пустой бутылке.
        – Откуда это, с озер Фингер?
        – Да, мы с Мэрилин прогулялись там по виноделам, когда в последний раз навещали ее родню. Мы любим вино, так что мы взяли несколько ящиков. Это вполне недорого.
        Джим отметил:
        – Что недорого для твоего бюджета и для моего – может различаться.
        Я покачал головой:
        – Я не схожу с ума только потому, что мне деньги позволяют. Это стоит по десять-пятнадцать баксов за бутылку, и вино хорошее. То, что я могу позволить себе нечто раз в десять, а то и двадцать дороже не означает, что я замечу разницу, – и я перевернул грудки, чтобы они обжарились с другой стороны, вымеряя вино и бренди. – Мы на самом деле довольно скромно живем. Вам стоит заехать как-нибудь к нам. Вам придется делить ванную с детьми, но это уже будет ваша проблема, а не моя! – на это послышалась пара смешков.
        И мы продолжали говорить о своих домах. Когда куриные грудки слегка подрумянились, я сбавил температуру до двухсот градусов, или около того, и начал добавлять все остальное. В общих чертах все это должно было тушиться в вине, таким образом готовя курицу и смешивая вкус.
        – Ну, теперь мне остается только присматривать за курицей и добавлять воду, чтобы она не присохла.
        – Такое уже бывало? – спросил Джон.
        Я кивнул и с сожалением признался:
        – Да, однажды в Файеттвилле мы с Мэрилин… ну, в общем, когда мы вернулись на кухню, она просто дотла сгорела в сковороде. Это было настолько ужасно, что пришлось выбросить сковороду! – на это я услышал немало смешков!
        Я поставил вариться рис быстрого приготовления. Это бы заняло не больше десяти минут, так что у нас было достаточно времени на болтовню, может, еще полчаса или около того, прежде чем бы мне пришлось делать что-то еще, помимо того, что смотреть да помешивать. Неотвратимо разговор зашел о делах, наших делах – о политике. Мы бурно обсуждали, кто бы соперничал с Клинтоном в 1996-м. Всплыло имя Боба Доула, и я знал, что он выиграет номинирование (по крайней мере он смог так на первой жизни), но я не был уверен, что в этот раз он также победит. Изменил ли я что-нибудь в этот раз? Прозвучало еще несколько имен, кто-то бы точно участвовал, а кто-то был под вопросом. Выбирать можно было по всей карте – политики вроде Дика Люгара или Фила Грэмма, бизнесмены вроде Стива Форбса и Росса Перо были непредсказуемы, и даже писатель газетных колонок и ученый Пэт Бьюкейнен заинтересовался.
        Я все задумывался, какой эффект могли возыметь мои действия. Выиграл бы Боб Доул номинирование снова? Влез бы снова Росс Перо в качестве кандидата от третьей партии? Получилось ли бы у кого-нибудь лучше, чем в прошлый раз? Я очень уважал сенатора Доула и тогда, и сейчас, и сказал, что буду поддерживать его. Было бы интересно понаблюдать за этим из места в первом ряду. Эти праймериз были просто дикими и непонятными, и я подозревал, что в этот раз будет то же самое.
        Мы продолжали говорить все время, пока я готовил, открыв третью бутылку Рислинга в процессе, и затем я попросил прервать все разговоры, пока мы едим. Это не очень сработало, учитывая, что мы были кучкой политиков. Хотя меня начало раздражать, когда Ньют начал говорить нам, как сильно он хочет зацепить Клинтона и стереть его в порошок. Это уже было почти личное. Я просто несогласно покачал головой.
        – Карл, ты со мной не согласен?
        – И да, и нет, Ньют. Не столько с целью, сколько с ее глубиной. Одно дело победить его, но оставь ему место, где он может вертеться. Нет ничего опаснее, чем дикий зверь, которого ранили и загнали в ловушку. Тому же учит и армия. Дай убегающему убегать. Это деморализует остальные отряды противника. Если загнать их в угол, ну, отчаянные люди совершают отчаянные поступки, и у них нет никаких причин не забрать тебя в ад вместе с собой.
        – Думаю, ты переоцениваешь его, Карл. Билл Клинтон уже поистрепался. Он уже прошлое. Мы можем его убрать и заменить за два года, – закичился Ньют.
        – Ньют, я буду поддерживать тебя, и ты это знаешь, но это может обернуться совсем не так легко и гладко, как тебе кажется. Тому, что его прозвали "скользким Вилли" в Арканзасе – есть причины. Он может тебе не нравится, но тебе все же стоит уважать его, – ответил я.
        – Думаешь, он будет настолько крепким в 96-м? – спросил Джон между поеданием курицы. – Боже, как же это здорово!
        Я рассмеялся:
        – Весь секрет не в курице, а в специях и тушении в сочетании с мукой, в которой обваливаешь курицу.
        Затем я призадумался.
        – Да, думаю, что слишком просто брать и недооценивать скользкого Вилли. Сейчас мы держим тигра за хвост, но очень легко оказаться у него в пасти!
        Следующим вечером я вернулся домой и сказал Мэрилин, что готовил ужин для парней, на что она указала мне в сторону кухни и заставила меня готовить для детей. Я приготовил им креветок в соусе, хоть и настоял на том, чтобы Мэрилин помогла мне их чистить. Мы смогли поужинать где-то часам к семи или около того. Теперь же дети были постарше, и нам не приходилось заботиться о том, чтобы отправлять их спать пораньше. Девочкам было всего еще десять, и они в этом возрасте все еще слушаются. Они бы чертовски скоро изменились, на мой взгляд. Чарли было уже тринадцать, и он недавно обнаружил, что он умнее меня, по крайней мере, так думал он.
        Он был еще и чертовски настырным засранцем! На свой день рождения в октябре он спросил насчет татуировки или серьги в ухе, и он снова поднял эту тему. Он не подразумевал ничего конкретного под этим, но я решил закрыть эту тему незамедлительно!
        – Никаких татуировок, кроме армейских, и никаких дырок на теле, которые Господь изначально тебе не дал! ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛ? – разразился на него я.
        Он только расхохотался и умчался из комнаты.
        – Думаешь, это было достаточно ясно? – спросил я у его матери.
        – Скорее всего, нет, – улыбаясь, сказала она.
        – Думаю, покажу ему запись фильма "Перевал разбитых сердец", где Клинт Иствуд вырывает серьгу из уха новобранца. Может, тогда дойдет, – и моя жена закатила глаза на это. – Дождись, когда подключатся еще и твои дочки, и захотят проткнуть пупки.
        – Мои дочки – хорошие девочки и никогда такого не сделают, – довольно чопорно ответила она.
        Я фыркнул:
        – Ну, а мои дочки бы сделали и соврали бы нам!
        На моей первой жизни Мэгги не только проколола пупок, но еще поставила "штамп" на пояснице. Я в принципе ничего не имею против пирсинга, как и против татуировок. Насколько я сам знаю, они картины не украшают, и только дождитесь, когда станете бабушкой, наберете еще двадцать килограмм и ваши внуки захотят узнать, почему у вас на заднице татуировка.
        Хорошо было то, что Чарли в общем-то был хорошим мальчиком. Он все еще был в бойскаутах, хоть я и сомневался, дойдет ли он до звания Орла. Я мог предположить, что он, как и я, будет изучать местность, или же просто останется в составе и будет балду пинать да ходить в походы. И опять же, Мэрилин поймала его, когда он пялился в мой свежий номер Playboy, так что я подумал, что у него также выработается совсем иной интерес, чтобы занимать время. Ну, гоняясь за девушками, проблем не наживешь; проблемы начинаются, когда одна тебя поймала!
        Я вспомнил момент, когда он спросил у меня, что значит "чрезмерно развитый". Он изучал номер The National Enquirer, что показалось мне весьма странным. Ни я, ни Мэрилин точно такое не читали, так что я спросил, и он сказал мне, что взял почитать у Паркеров. Я смог представить себе Ларлин, читающую это, и закатил глаза.
        – Так что это значит?
        – Что значит что?
        – Там написано, что мама чрезмерно развита. Что это значит?
        – ЧТО?! – и я подошел к нему и взял эту "газету" у него из рук и посмотрел на страницу, которую он читал.
        Это, похоже, была статья о конгрессменах с симпатичными женами или подружками. Там была фотография меня с Мэрилин у Центра Кеннеди, я там был в своем смокинге, а Мэрилин в черном вечернем платье. Это было пару недель назад, когда симфонический оркестр Балтимора, который я щедро поддерживал, устраивал ночь Чайковского. Фотография меня заинтересовала, потому что платье Мэрилин было довольно коротким, но не безвкусным. На этом снимке, может быть, от угла съемки, а может, его кто-то подредактировал, было показано мощное декольте.
        Чарли тыкал пальцем на строку:
        – Вон, смотри, тут написано, что мама симпатичная, но уж чрезмерно развита.
        В это время вышла Мэрилин и застала нас, разглядывающих снимок. Я старался сдерживаться, чтобы не расхохотаться, удерживая свой рот закрытым. Мэрилин взглянула на Enquirer, и Чарли снова спросил. Я взглянул на нее, сдерживая ухмылку, и ответил:
        – Давай скажем так – это значит, что твоя мать все еще отлично смотрится в купальнике.
        Мэрилин с негодованием посмотрела на меня. Кажется, это не то, что отец должен говорить своему сыну.
        Внезапно на Чарли снизошло озарение. Он широко раскрыл глаза и выдал громкое:
        – Аааааа! – затем он посмотрел на Мэрилин, и его глаза буквально на полсекунды остановились на ее груди, после чего он быстро отвел взгляд и повторил: – Ааааа!
        – ЧАРЛИ! – возмутилась она.
        – Выметайся, – сказал я, шлепнув его газетой.
        Он схватил ее, рассмеялся и выбежал из кухни.
        Я про себя смеялся над своей женой, пока она кипела.
        – И что ты хочешь сказать? – потребовала она.
        – Кто? Я? Ничего, совсем! Или ты бы хотела, чтобы я объяснил ему, что это значит, что у его мамы большие сиськи?!
        – Уймись! – и я был выставлен из кухни, хоть она и улыбалась.
        Я решил, что поговорю с ней об этом позже вечером, намного позже, уже в спальне.
        В Вашингтоне у нас была масса развлечений в комитете вооруженных сил. Во-первых, в 1995-м году проходила последняя волна СПВБ. СПВБ расшифровывается как Свертывание и Передислокация Военных Баз. Во время Второй Мировой и Холодной Войны различные вооруженные силы установили базы по всей территории, и в результате мы получили огромное количество очень дорогих баз. Поскольку никто не позволял закрыть базу в их округе («Это стратегически важно защищать *вставьте нужное название округа*»), но все считали, что должна быть закрыта база другого («Это возмутительное копирование и вообще затратное дело защищать *вставьте нужное название округа*»), была придумана система. Независимая комиссия бы представила список баз, которые нужно уменьшить или закрыть. Список мог бы быть одобрен, или отклонен, но не мог быть изменен. Это дало всем политическое прикрытие, когда базы начали закрываться.
        Я застал это очень близко и лично на первой жизни. Когда база Воздушных Сил Гриффисс в Роме была внесена в список в 1993-м году, гам поднялся просто оглушительный, и местные все завопили, что их база была критически важной частью обороны страны. Вместо этого они начали спорить и оговаривать ту затратную и скопированную базу на севере от нас, базу Воздушных Сил Платтсург! Ну, комиссия пообещала, что рассмотрит вопрос насчет Платтсбурга, и люди в Ютике и Роме ушли довольными. Но никто не был доволен потом, когда через пару месяцев комиссия предложила закрыть обе базы!
        Закрытие базы проходит очень болезненно. Вдобавок к тому, кто бы там ни служил, обычно там же работает множество местных, как и бизнесменов, которые продают базе различное барахло. Это очень крупный источник дохода. С другой стороны военные закупки по самой своей природе затратны. Если вам необходимо грамотно потратить государственные деньги, лучшие инвестиции – в инфраструктуру, в науку, или что-нибудь еще. Так меньше потратишь и больше получишь. Я помнил, что когда Гриффисс закрылся, это было очень болезненно еще несколько лет. Дома Лефлеров продавала не слишком-то много домов в Роме, где можно было за полдоллара купить имеющуюся постройку. И все же город восстановился и укрепился еще больше.
        В любом случае проходила последняя волна СПВБ, и казалась она такой же спорной, как и предыдущие. У нас все еще было слишком много военных для нашего бюджета и для каких-либо угроз. Советского Союза больше не было. Они не смогли взять Афганистан под контроль, что стало серьезной причиной для развала в 1989-м году, и теперь же Соединенные Штаты были неоспоримой и единственной главной мощью. Даже больше – наши военные были самыми лучшими в мире. Всего небольшой части наших сил было достаточно для того, чтобы покарать Саддама Хуссейна всего за несколько дней.
        Уже было слишком жирно и слишком дорого поддерживать армию и флот на том уровне, которым мы разрослись во время Холодной Войны. Весь процесс начался при Джордже Буше, и заметно ускорился при Билле Клинтоне. Конгресс и Пентагон это не одобряли, но это нужно было сделать. Ко времени, когда Республиканцы отбили назад власть в Конгрессе в 1994-м году, армия уменьшилась с восемнадцати дивизий до двенадцати, а национальная гвардия – с десяти до восьми. Также сократился и флот, от почти шестисот кораблей со времени падения Берлинской стены до около четырехсот ко времени, когда Республиканцы взяли власть. Также поредели и ряды воздушных сил и морской пехоты.
        Теперь же, когда Республиканцы имели власть в Конгрессе, прозвучал вызов остановить эту «эрозию» американских сил и восстановить наши отряды до их былой славы. Конечно же, нам нужно было сделать это в разумной и мотивированной манере, избежав «раздувания» и «избытка», что наблюдалось в предыдущих Демократических Конгрессах и администрации. Все предположили, что я, как бывший солдат, увидел бы мудрость в решении воссоздать армию. Полагаю, если бы я отслужил на флоте – от меня бы ожидали обсчитывания армии и постройки дополнительных кораблей.
        Я держал все свои мысли и реплики при себе. Даже с половиной нашей мощи национальная безопасность была гарантирована. У нашего флота было больше кораблей, чем у дюжины стран ниже по списку, и почти все они были нашими союзниками. То же можно было сказать и о наших воздушных силах. Что же касается армии, ну, пока плохие парни не начнут забрасывать кого-либо людьми, мы могли сожрать кого угодно на планете. Единственная проблема, которую я видел – это огромная необходимость сделать отряды еще меньше! Никто из тех, с кем я встречался и кто хотел нарастить нашу боевую мощь, не смог представить ни одного вероятного противника, кто мог бы навредить нам.
        Россия? Они потеряли половину своей империи в своем расколе и ее не стало как военной мощи. Их флот ржавел на пристанях, а их армия ржавела в полях. Им бы пришлось нехило постараться, чтобы защитить свои границы от исламских безумцев! Китайцы? Они не хотели нападать на нас, они хотели нас купить! То же можно было сказать и о любой бывшей коммунистической диктатуре по всей планете. То же можно было сказать и о любой бывшей стране из союза, которые исповедовали ненависть к нам и создавали проблемы. Теперь же Советский Союз не оплачивал счета, и они скакали вокруг, утверждая, как сильно они нас обожают и как им нужна наша помощь.
        Только исламисты были опасны, и у них было всего два метода создавать трудности. Первым был терроризм, и на территории Штатов, и за рубежом. И это была работа для полиции и спецназа. Нельзя сражаться с террористами с помощью бронированных дивизий и авианосцами.
        Вторым, куда более сложным, было то, что они могли создать проблемы с помощью оружия массового поражения. Пакистан уже был ядерной державой, и поделился этим добром со многими чудесными людьми, вроде Северной Кореи и Ираном. Дальше все могло стать только хуже, вкупе с более дешевыми видами оружия вроде газа или биологического. Ко времени моего перерождения использовались все три типа оружия. Биологическое никогда особенно хорошо не работало, несмотря на весь ажиотаж и страх. Газ же был легче, дешевле и был передан в несколько стран, включая Сирию, которые умудрились допустить, что какие-то повстанцы наложили на него лапы, и сразу же развернулись и отравили Дамаск. После этого нервно-паралитический газ уже получше держали под контролем. Ядерные боеголовки же пошли по рукам, и муллы в Иране отдали одну Хезболле, которые взорвали ее в Хайфе. Израилю это не очень понравилось, и они незамедлительно занялись уничтожением восьми миллионов иранцев, ответив ядерной атакой на десять крупнейших городов Ирана, сметя все в пыль. Это заставило большую часть арабского мира обратить внимание на все это, и
множество террористов было поймано и убито в результате поднявшейся шумихи.
        Моей же проблемой здесь и сейчас было позволить продолжиться процессу уменьшения армии, флота и воздушных сил, и чтобы это не казалось смягчением обороны. Самым простым путем это сделать, как мне казалось, было занять жесткую позицию по отношению к новым идеям. Военные всегда искали новые хлопушки и свистки, и оборонные подрядчики беспрестанно заваливали их предложениями о новом оборудовании.
        Например, гаубица М109 Паладин была в распоряжении армии с 1963-го года. Она работает, относительно дешева и очень точна. За последние тридцать лет ее обновляли как минимум полдюжины раз. И все же всегда можно сделать лучше, так что Объединенная Оборона и General Dynamics придумали М2001 Crusader, замену, которая была тяжелее и менее точной. Это бы представили Конгрессу на рассмотрение в какой-то момент в течение пары лет. В конечном итоге это было бы объявлено провалом и закрыто. Но не стоит переживать, уже разрабатывалась замена для замены, М1203 Non Line Of Sight Cannon, которую тоже отменили. В это самое время Паладины же продолжали служить, и все еще использовались на фронте, когда я переродился.
        Но самой большой военной угрозой двадцать первого века, конечно же, все же стал терроризм. У террористов нет гаубиц.
        Нечто из того, что я видел или знал – не было столь ужасно. В Конгрессе 1992-го года проводилось голосование, чтобы выразить одобрение президенту Бушу на «сделать что-нибудь» в помощь Сомали. Я проголосовал против, и не нашел отклика от других. Все хотели «сделать что-нибудь», но как только случается что-нибудь плохое (читайте – «Падение Черного Ястреба»), все очень удобно про это забывают. В некоторых местах настолько все запущено, что им уже не помочь. Я знал, что в этом году Билл Клинтон захочет ввязаться на Балканы, чтобы мы могли «сделать что-нибудь», чтобы помочь. Это было так, потому что он в прошлом году не полез в Руанду (еще одно место, которому не помочь), и теперь ему нужно было показать, что ему «не все равно». Если Отто фон Бисмарк считал, что «Балканы не стоят даже жизни одного-единственного померанского гренадера», то что заставило Клинтона думать, что он умнее? Это было просто еще одно чертово место, которое уже не спасти. Если бы меня прозвали изоляционистом, я бы не расстроился. (Я уже до этого проголосовал против НАФТА, Североамериканского соглашения о свободной торговле. Я
помнил тот «высасывающий звук», с которым рабочие места покидали страну. И это было только начало.)
        Какие-то вещи должны финансироваться, но это были обычные скучные вещи. Я поддерживал позицию «готовности». А это топливо для самолетов, кораблей и танков, пули для оружия, и запчасти для всего того, что у нас уже было. Это были деньги, чтобы отправлять людей на подготовку и в различные школы. Это были программы разведки, чтобы все знали, кем являются плохие ребята и что они задумали. Это были различные научные разработки и программы, чтобы мы могли увидеть, что может скрываться за следующим поворотом. Ничего из этого так не возбуждает, как новое невидимое судно или самолет. Большая часть из них все равно не работает так, как это расписывают, но ох, какие же они классные и красивые!
        Наверное, самым странным аспектом моего назначения в комитет по вооруженным силам стало то, что у меня появился "помощник", которого назначает Пентагон для "помощи" большинству членов комитета, чтобы мы лучше справлялись с работой Конгресса по отношению к службам. Практически все в комитете, кроме самых младших получают привязанного к делу офицера. По объективным меркам, поскольку я впервые был в комитете, я был младшим членом, но учитывая, что я пребывал уже на третьем сроке в качестве Представителя и уже был удивительно высок по рангу, я тоже получил помощника. Это было объявлено в декабре 1994-го после огласки моего перевода в комитет по вооруженным силам. Вскоре после этого, в день, когда я был еще в своем старом офисе в Лонгуорте до переезда в Рэйберн, Минди объявила, что у меня назначена встреча с кем-то из армейских офицеров.
        Я не был точно уверен, чего ждать. Я знал, что у Флойда был такой помощник, как и у лидера меньшинства в комитете. Я предположил, что, скорее всего мне проведут инструктаж с пони и собачками, и дадут список телефонных номеров или нечто подобное. Чего же я не ожидал, так это генерала-майора в парадной форме и подполковника в темно-синем строгом костюме. Я знал, что он был птицей высокого полета, потому что это оказался Харлан Бакминстер. У меня глаза загорелись, когда Минди, не имевшая ни малейшего понятия о нашей дружбе, привела их в кабинет.
        – Конгрессмен Бакмэн, это генерал Томпсон, – сказала она, начиная представлять нас друг другу.
        Я протянул руку и мы обменялись рукопожатием:
        – Генерал.
        – Конгрессмен.
        – И подполковник Бакмейер, – закончила она.
        – Подполковник Бакмейер! Так приятно встретить тебя! Чистая форма закончилась, что ли? – поприветствовал его я.
        Харлан закатил глаза и протянул руку:
        – Продолжай в том же духе, умник. Я о тебе знаю такое, о чем Мэрилин даже понятия не имеет.
        – А даже если и нет, уверен, ты же что-нибудь придумаешь? – со смехом ответил я и пожал ему руку. Затем я повернулся к Минди и сказал: – Подполковник Бакминстер мой старый друг с давних, очень давних пор.
        Минди залилась краской:
        – Простите меня, подполковник…
        Харлан только рассмеялся и махнул рукой:
        – Забудьте, мисс. Спросите меня как-нибудь и я расскажу вам о конгрессмене то же, что и его жене.
        – Пустая угроза. Я знаю ровно столько же и о тебе. Проходите, господа. Чем я могу помочь американской армии сегодня? – я отпустил Минди из кабинета и указал двоим прибывшим на диван в стороне кабинета. Я же сел в кресло перед ними. – Что привело вас ко мне?
        Мне ответил генерал.
        – Господин конгрессмен, я сотрудничаю с отделением связи с Конгрессом в Пентагоне, и я хотел бы представить вам офицера, которого мы выбрали в качестве вашего помощника. Подполковник Бакминстер сможет помогать вам с любыми запросами информации или помощи, которые могут у вас появиться, так же как и отвечать на любые вопросы, которые могут возникнуть, связанные с вашей работой в комитете по вооруженным силам. Мы считаем, что важно предоставить всю возможную помощь вам, особенно учитывая, что вы впервые в комитете.
        Я приподнял бровь, услышав эту огромную волну чепухи, и взглянул на Харлана.
        – И вы выбрали данного офицера? Уверен, что подполковник сообщил вам, что мы уже несколько лет как знакомы.
        – Да, сэр, сообщил. И мы с остальной частью службы считаем, что это поможет хорошему сотрудничеству. Или это может стать трудностью? – невинно ответил он.
        – О нет, ни в коем случае. Как вы считаете, что именно должен делать подполковник Бакминстер?
        На это генерал с Харланом по очереди начали объяснять мне его обязанности, которые требовали половину времени проводить со мной, а другую половину с комитетом по вооруженным силам, помогая, чем только может. Дело было настолько грязным, что разило до небес, но я не мог винить Пентагон в том, что они пытались влиять на меня. Пару минут спустя я кивнул и сказал, что Харлан точно стал бы приемлемой кандидатурой, и спросил генерала Томпсона, может ли Харлан остаться, чтобы мы смогли наверстать упущенные деньки.
        Томпсон просиял и сказал:
        – Конечно, господин конгрессмен. Подполковник Бакминстер вполне в состоянии найти дорогу домой, я уверен.
        – Мы об этом позаботимся, – заверил его я.
        Я поднялся и проводил генерала на выход. Харлан же остался на своем месте.
        Я вернулся и снова сел напротив Харлана.
        – Последним, что я о тебе слышал, это что ты кем-то вроде штабного в форте Силл. Когда ты попал в Вашингтон? Как Анна Ли и дети?
        – Анна Ли с детьми в порядке. Я прибыл только вчера. Ты – мое новое назначение.
        – Это понятно. И ты просто удачно попался под руку, ага?
        – Не веришь? Может, ты намекаешь, что старший офицер армии Соединенных Штатов может солгать представителю народа этой великой демократии? – переспросил мой друг. – Карл, с возрастом ты стал куда более циничным!
        Я фыркнул и расхохотался.
        – Сколько сотен офицеров им пришлось прошерстить, чтобы найти тебя?
        Он слегка усмехнулся и пожал плечами.
        – Возможно, действительно несколько сотен. Думаю, что они собрали имена всех служащих еще со временем школы запаса и добавили туда всех, с кем ты мог служить в 82-й, и затем отсекли кого либо, кто покинул службу, либо был назначен в командование. Меня вызвали в кабинет моего босса в Силле, дали трубку и там спросили, слыхал ли я когда-либо о тебе. Когда я сказал, что да, и что мы с тобой старые приятели – меня запихнули в самолет так быстро, что моя задница еще плетется вдогонку. У меня времени только и было, чтобы метнуться домой, упаковать пару комплектов формы и гражданский костюм. Анна Ли сказала мне обязательно передать привет Мэрилин и обнять ее за нее, когда я с ней увижусь.
        Я кивнул:
        – Сегодня и увидишься. Я отвезу тебя домой. Слушай, тебя не напрягает это? Они вырывают тебя из того, чем ты там занимался, чтобы ты стал моей нянькой? Тебя это устраивает?
        – Карл, я просто пытаюсь выйти на пенсию прежде чем они оставят мою задницу на съедение волкам. Ты знаешь, что сейчас происходит с армией. Половины армии уже нет, а те из нас, кто остались – просто пытаются выжить. Если ты не реинкарнация Джорджа Паттона, то ты получаешь извещение о «сокращении численности» и не дай двери тебя хлопнуть, когда будешь уходить. Единственная причина, по которой я сам еще здесь – это мой боевой опыт в «Песочнице» пару лет назад. Они увольняют действительно отличных ребят в огромных количествах!
        Я скорчил гримасу и понимающе кивнул.
        – И вот твой выбор? Что ты, черт побери, вообще делал в Силле?
        – Стратегическое планирование и подготовка. Я писал заметки и доктрины, которые никто не станет читать, и затем упаковывал их туда, где никто искать не станет. Если я здесь не найду свой второй дом, через полгода мне конец.
        – Господи! – это был серьезный минус сокращения численности военных.
        Огромное число действительно хороших, преданных делу, храбрых и умных ребят просто разгоняли налево и направо. Я наклонился вперед и потер лицо.
        – Ну, мы же не можем сейчас этого допустить, так? Итак, ты станешь шпионом Пентагона в моем кабинете. Тогда мне стоит еще и представить тебя своему кадровому руководителю.
        Я поднялся и открыл дверь кабинета. Мне далеко заглядывать не пришлось. Марти стоял у стола Минди и говорил с ней и с Бэбз. Он заметил, что дверь открылась, поднял голову и я поманил его в кабинет:
        – Марти, есть пара минут?
        – Конечно, господин Конгрессмен.
        Марти вошел в дверь и увидел, что я был с кем-то. Я закрыл дверь за нами и пригласил его присесть.
        – Харлан, я бы хотел представить тебе моего кадрового руководителя, Марти Адрианополиса. Марти, это подполковник Харлан Бакминстер, мой новый помощник со стороны Пентагона.
        Харлан поднялся и они пожали друг другу руки. Затем жестом я снова предложил им сесть и взглянул на Марти:
        – Марти, можешь спокойно называть меня по имени, когда мы с Харланом. Он почти такой же старый друг, как и ты. Мы с ним проходили летние курсы, когда мы с тобой еще учились в Ренсселере, – Харлану же я объяснил: – Марти нравится называть меня по моему титулу, когда я с сотрудниками, или с людьми со стороны, но он такой же старый друг, как и ты.
        – Ты был в колледже с Карлом? – спросил Харлан.
        – Я был на два курса старше. Вы вдвоем действительно сами захватили армию противника, или он просто лапшу всем на уши вешает? – переспросил Марти.
        – Я расскажу о его армейских похождениях, если ты расскажешь про колледж.
        – Продолжайте в том же духе, парни, и я отправлю вас обратно, где и нашел, – рассмеялся я. – Так вот, Марти, предполагается, что Харлан будет нашим новым связным…
        – Да, я слышал что-то о том, что у нас будет офицер связи. Как это будет работать? – переспросил Марти, больше у Харлана, нежели у меня.
        – Как это объяснили мне, если вам понадобится что-либо от Пентагона, вы говорите мне и я получаю это для вас, – ответил Харлан.
        Я улыбнулся Марти:
        – И потом он бежит и докладывает, что задумал конгрессмен Бакмэн.
        Марти кивнул и сказал:
        – В яблочко!
        Харлан улыбнулся мне, но выглядел сконфуженным:
        – Не хочешь пояснить?
        Я пожал плечами.
        – Харлан, поправь меня, если я ошибаюсь, ты уже был штабным, но это твое первое назначение от Пентагона, так? – он согласно кивнул, так что я продолжил: – Поверь мне на этот счет. Первое, что твой генерал Томпсон спросит у тебя в следующий раз, когда тебя увидит – это полный отчет о визите к нам, вплоть до объема порции, которой мы тебя угостим, и предложили ли добавки. Я один из самых опасных законодателей, которых они когда-либо встретят, потому что я законодатель, который действительно что-то смыслит в военных вопросах. У них не получится меня меня гонять, чего бы им очень хотелось.
        Марти кивнул и согласился:
        – Насколько это касается Пентагона, или же, на самом деле, любой государственной конторы, идеальны конгрессмен – это тот, кто понятия не имеет о том, чем он должен заправлять. Таким образом эта самая контора может направлять их в верном направлении, что, проще говоря, значит – расширять их бюджет, несмотря ни на что.
        Глаза Харлана широко раскрылись, но он кивнул.
        – На этот счет должен был проводиться какой-то курс, но все это случилось настолько быстро, что у них не было времени мне его зачитывать.
        – Ну, скажи им, что я даю свое одобрение, но если тебе самому нужно пару недель, чтобы определиться, я пойму, – сказал я ему. – Это считается как совместный пост по закону Голдуотера-Николса?
        Связи с Конгрессом – очень важная штука для Пентагона. Военный бюджет является одним из самых крупных в целом, и у них есть огромное число офицеров, которые радеют за то, чтобы удерживать его таким и еще больше увеличивать. Если бы я служил во флоте, или был бы в комитетах по флоту или морской пехоте – то кого-нибудь мне привел бы адмирал. Так же есть и офицеры, назначенные в различные комитеты в Сенате. Все они офицеры полевого ранга (от майоров до полковников, которые должны бы командовать бригадами и батальонами вместо всего этого бреда), все из которых были подотчетны старшим офицерам (генералам и адмиралам), некоторые из которых были назначены в определенные команды, и некоторые из них были назначены в различные снабженческие команды. Это все абсолютная неразбериха.
        Акт Голдуотера-Николса 1986-го года решил «упорядочить» эту систему, и вместо этого добавил колоссальное количество «совместных» мест в системе, где офицеры армии также работали и в командах, которые затрагивали и другие дела, чтобы они могли «вместе» работать над проблемами. В какой-то момент для рассмотрения возможности повышения офицера до старшиего ранга ему было необходимо так «совмещенно» работать.
        Харлан кивнул:
        – Да, совместный, но это не важно. В эти дни, если ты не лучше, чем Оди Мерфи[4 - Оди Мёрфи (англ. Audie Leon Murphy; 20 июня 1925 – 28 мая 1971) – американский военный и киноактёр, участник Второй мировой войны, американский военнослужащий, удостоенный наибольшего количества наград за личное мужество.], то тебе очень повезет выйти на пенсию. Я же просто до тех пор за это держусь.
        Марти отметил:
        – Ну, они тебя где-нибудь разместили хоть до тех пор, пока не найдешь себе гнездышко? – Харлан кивнул. – Заведи там парочку друзей и купи место в пригороде в Вирджинии. Там много оборонных подрядчиков вплоть до самого Даллеса. Сделаешь все правильно, и тебе не придется переезжать до конца своих дней. Ты можешь также подружиться с каким-нибудь подрядчиком и распродать все их барахло, так будет еще больше денег.
        Я ухмыльнулся и кивнул. Харлан просто закатил глаза и сказал:
        – Кажется мне, провалился я в кроличью нору!
        – Ох, дружище, если бы ты только знал! – сказал ему я.

        Глава 119. Контратака

        Прежде чем Джон с Хелен отправились в свой круиз, мы устроили им большую вечеринку в банкетном зале в Тимониуме. Было много народу: люди из компании, политики со всего округа и из Мэриленда в целом, остальные друзья и соседи, и Аллен с Рэйчел тоже прилетели со своими семьями. Незадолго до этого Джон представил мне свою замену, которую он сам выбрал – юриста на пару лет старше меня по имени Такер Потсдам, который был налоговым юристом, и не принимал особенного участия в корпоративной жизни с ее периодически убийственными часами. Теперь же он повесил собственную табличку на дверь кабинета, как налоговый юрист и как менеджер частного капитала. Мы собирались продолжать идею того фигового листочка независимости от моего управления собственными вложениями. Мне нужно было поговорить с этим новеньким, который бы уже дальше общался с моим поверенным. Все абсолютно законно, по крайней мере, по меркам Конгресса.
        Вечеринка получилась… странной. Никто не хотел говорить очевидного, мол, мы устраиваем вечеринку в честь ходячего мертвеца и говорим о нем. В какой-то момент я оказался за столом с Алленом Штайнером и старым товарищем со времен бойскаутов, и мы выпивали. Он спросил меня:
        – Тебе это все не кажется странным?
        – Я никогда еще не бывал на похоронах, где покойник все еще ходит по залу, – ответил я.
        Аллен, издал смешок и подавившись, закашлялся:
        – Это уж явно необычно! – и он прокашлялся и отпил еще.
        – Не знаю даже, что я без него буду делать, – сказал я своему товарищу детства. – В смысле, у парня все-таки появляется привязанность к первому человеку, который вытащил его из тюрьмы.
        От этого Аллен снова расхохотался и закашлялся.
        – Может, хватит? Если я буду так и дальше кашлять и вдыхать свою выпивку, я так сыграю в ящик раньше отца!
        – Ну я же просто говорю, что давно знаком с ним.
        Он кивнул:
        – Да, ты знаешь, ведь даже были времена, когда я немного завидовал. Я был за тысячи километров отсюда, а ты всегда был здесь вместе с отцом. Сейчас, конечно, это все звучит глупо, да.
        – Аллен, тебе стоит знать, что ты и Рэйчел… Слушай, моя фотография висела в приемной. Твоя же с Рэйчел фотографии стояли на его столе! – запротестовал я.
        Он отмахнулся:
        – Эй, не парься, я знаю. Я просто говорю, что отец думает так же и о тебе. В смысле, он недавно сел со мной и Рэйчел, чтобы еще раз пройтись по завещанию и другим документам. Боже правый! У него скопилось шестьдесят миллионов! Он сказал нам, что у него даже части всего этого бы не было, если бы он не работал с тобой и твоей компанией.
        – Он заслужил каждый цент! Я не был бы там, где сейчас, без всего того, что он для нас сделал, – ответил я. – Это не только моя заслуга, отнюдь!
        – Все, что я хочу сказать, так это, что когда настанет время, ну, ты понимаешь… – и он с каким-то виноватым видом бросил взгляд на стол, где сидели его родители. – Ну, ты знаешь… он бы оценил, если бы ты сказал пару слов. И мама с Рэйчел тоже.
        Я кивнул:
        – Было бы честью для меня. Черт, да наверняка будет куча народу, кто захочет сказать что-нибудь хорошее о твоем отце, и мне придется их всех тростью разгонять! – и я допил свой стакан. – Господи, он наверняка в конце концов осядет где-нибудь на тропическом острове на юге Тихого океана и переживет нас всех.
        Аллен осушил свой стакан.
        – За это я выпью!
        В Вашингтоне Ньют и Банда Восьмерых (вернее, уже Семерых, так как Рик поднялся по карьере) начали получать уроки практической политики от некого Уильяма Джефферсона Клинтона. Хоть я и ожидал этого, в отличие от остальных, но все же это стало шоком. Некоторые наматывали все это на ус, а Ньют был в ярости от того, что Скользкий Вилли не опрокинулся и не прикинулся мертвым, как это стоит сделать хорошему Демократу. Клинтон залег на дно на первые пару недель нового созыва, дав нам возможность представлять по одному новому законопроекту из "Контракта" ежедневно. Когда же его спрашивали, он неизменно обещался работать с новым Конгрессом и его новым большинством, чтобы создать двухпартийное законодательство и вести страну вперед. Звучит довольно невинно.
        До какой именно степени он хотел внушить нам ощущение ложной безопасности, я не знал. Хоть он сам и не поднимал шума, но это делали некоторые его ключевые подчиненные. Чаще всего я слышал выступления от Дика Гепхардта и Дэйва Бониора, оба из которых были очень опытными, крепко повязаны с олигархами и до ужаса жуликоватыми. Для них захват Конгресса Республиканцами был неестественным явлением, чем-то похожим с соитием с мертвым ослом, и им необходимо было перевернуть ситуацию. Они незамедлительно начали брать наши законопроекты и разбирать их по кусочками в надежде целиком и полностью их уничтожить. И даже больше – если бы они смогли все это уничтожить, то тогда они смогли провозглашать о том, как Республиканцы сели в лужу с нашим "Контрактом с Америкой", и что нас нужно выставить вон на следующих выборах.
        За какие-то из законов им было взяться легче всего. Двумя самыми очевидными законопроектами на разнос стали Акт о сбалансированном бюджете Джона Бейнера и мой Акт о Воссоздании Америки. Это были два проекта, которые скорее всего бы стали скомпрометированы Демократами – и в таком случае всеми остальными! Оба закона подразумевали огромные затраты, и позволяли конгрессмену выбрать из бесчисленного количества вариантов, как от лица избирателей или спонсоров обобрать казну. Иногда это что-то относительно невинное и недорогое (по государственным меркам), вроде федерального финансирования очередного музея кукурузы в Айове. В иных случаях это могут быть откровенно безумные проекты вроде "моста в никуда" на Аляске, который обходился почти в треть миллиарда долларов, и соединял континент с городком, где было всего пятьдесят жителей. Это растратная политика во всей свой красе. Запомните могучее слово "резервирование".
        Я предупредил Джона и остальных о том, что будет происходить, и что если мы попытаемся как-то это остановить – ничем, кроме сердечных приступов, это не закончится. Самое большее, чего мы могли достичь – это контролировать и влиять на вещи, и скрывать более безумные моменты, освещая их только по необходимости. Нам также нужно было контролировать наших собственных коллег, которые теперь были в позиции власти и хотели снять и свои сливки.
        Некоторые из законопроектов просто собирались отправить в мусорку. Спустя пару недель после рассмотрения прошел слух, что Клинтон собирался наложить вето на мой проект о защите Второй Поправки. Он только подписал закон Брэди на прошлом созыве, и вот мы уже его разносим в пух и прах. Хоть я и не затрагивал вопроса проверки истории личности при продаже оружия, мы полностью сносили запрет на боевое оружие и заменили его на ограничение емкости магазина, и также посягали на права штатов на выдачу разрешений. Хуже было то, что меня назвали и мерзавцем-убийцей (нет, Билл не выражался именно так, но он был очень близок, ссылаясь на мою "склонность сперва стрелять, а уже потом задавать вопросы"), и зазывалой от Национальной Стрелковой Ассоциации, в которую я даже не входил. Я же просто пожал плечами и начал искать способ набрать достаточно голосов, чтобы перекрыть вето. У меня было больше шансов на это в Палате; Сенат был под вопросом. Мне бы понадобилось набрать шестьдесят семь голосов там, и пойти на пару уступок, чтобы это реализовать.
        Все остальное, вроде реформы гражданской ответственности, пособий, страховки и подобного бы подверглось подробной разделке. К каждой мелочи бы придрались, отложили срок, и изменили все до полной неузнаваемости в надежде, что мы сдадим позиции прежде чем Клинтон наложит вето и на эти проекты. Насчет других каких-то проектов рассчитывалось, что они провалятся под собственной тяжестью, что мы никогда бы не собрали достаточное количество конгрессменов для подписи хотя бы какой-то значимой реформы, чтобы Билл мог с важным и в то же время грустным видом стоять в стороне и смотреть, как мы не можем разобраться со своей собственной палатой.
        Ньют с лидером и организатором большинства Диком Арми и Томом ДеЛэем довольно легко к этому относились. Большим планом Ньюта было не столько законодательство, сколько зрелище и его эффект. Он использовал «Контракт», чтобы отбить обе палаты Конгресса. Если мы еще и продвинем свои законопроекты – тем лучше. У нас состоялась большая встреча с Бандой Восьмерых и руководством Республиканцев Палаты и Сената в феврале, и получили свои указания. Ньют и Боб Доул работали над тем, чтобы пронзить Клинтона на следующих выборах. Ответственность за законы он возложил на ДеЛэя и тех из нас, чьи имена были указаны в этих законопроектах.
        Самым серьезным изменением между этим и прошлым разом был то, что в этот раз мы уже заручились поддержкой Сената. На моей первой жизни Ньют только решал вопросы в Палате, и не имел толком никакой поддержки от Сената. Поскольку ничто не дойдет до президента, пока это не пропустят и не слепят воедино обе палаты. Тогда это всё растянулось на месяцы. В этот раз же мы начали намного раньше. Мы подключили некоторых сенаторов к делу. Версии наших законопроектов для Сената были готовы уже к тому дню, когда мы опустили свои проекты в ящик для предложений. К апрелю большая часть наших законов прошла, иногда не без выкриков со стороны Демократов, но прошла. (Ну, только не реформа Конгресса или гражданской ответственности, они бы наверняка никогда не прошли!). Теперь же Биллу Клинтону оставалось либо подписать их, либо наложить на них вето.
        У Клинтона было десять дней на то, чтобы подписать закон или наложить на него вето. Если Конгресс завершит сессию прежде, чем он подпишет их, это засчитывалось как вето. (Такое называют карманным вето и это довольно эффективный инструмент, позволяющий пропустить закон, который никому не нравится, и который президент потом выкинет. Просто ожидаете окончания сессии, пропускаете его, и затем президент просто игнорирует его, пока не истечет время. Конгрессу удалось сделать что-нибудь о чем-либо, не делая для этого ничего). Мы не дали ему такой роскоши. Он выждал девять дней, прежде чем обрубить большинство из них. Удивительно то, что он пропустил закон о воссоздании Америки, наверное, потому что там было достаточно выгоды и для Демократов. Я пытался взять это под контроль, даже дойдя до того, что всю ночь просидел в конференц-зале комитета с председателем Сенатского комитета по коммерции, науке, и транспорта Ларри Пресслером во время последних правок. И все же там было достаточно выгоды для всех.
        Я не завидовал Джону Бейнеру с его Актом о сбалансированном бюджете, или Джону Дулиттлу и его Акту о налоговой реформе предпринимательства. Дулиттл обещал, что его целью станет уничтожение лазеек и налоговых прикрытий. Он говорил, что снизит ставку, если мы избавимся от них. Всем нравилась первая часть предложения, но вторая – как-то не очень. И опять же, если Бейнер смог бы закрыть дыру в бюджете, которая составляла больше двухсот миллиардов долларов за последний год, мы могли бы позволить снизить нагрузку. Это было сделано в прошлый раз, так почему бы не сделать этого снова?
        В это же время я пытался попасть домой и быть хорошим отцом и мужем. Одним из преимуществ в наличии водителя и охраны являлось то, что так было намного легче возить Чарли с его байком на различные гонки. Когда я усилил охрану и взял водителя, я купил Форд-150 с грузовым отсеком и небольшой прицеп, чтобы возить его байк. Итак, с одним водителем, который вез снаряжение, семья могла ехать следом в минивэне. Ни в одной из жизней я не учился водить, везя что-то на прицепе, но я обычно всегда мог найти кого-то, кто умеет. Чарли уже соревновался за пределами Мэриленда, в Пенсильвании, в Вирджинии и Западной Вирджинии.
        Чарли уже начинал приобретать известность, и у него даже взяли интервью на гонке в Хеджсвилле, рядом с Хагерстауном, что всего лишь через дорогу на границе с Западной Вирджинией. Его имя также указали вместе с другими младшими гонщиками в статье «Профи Будущего!». Я сказал потом Мэрилин, что на самом деле ему во всех этих журналах нравились красивые девушки, стоящие рядом с мотоциклами. Она закатила глаза, но спорить не стала. Наш малыш рос, и в нём решительно прослеживались гетеросексуальные тенденции.
        Как-то одним вечером я сел с ним после собрания отряда бойскаутов, на котором он выглядел безразличным и незаинтересованным.
        – Что случилось с тобой и скаутами? – спросил я.
        – А? Ты о чем?
        – О тебе сегодня вечером. Ты там не казался особо довольным.
        Чарли скорчил гримасу:
        – Не в скаутах дело. В следующем месяце мы отправляемся в поход где-то в Вирджинии. Некое место, зовется то ли Винчестером, то ли как-то еще.
        Я кивнул:
        – Это в долине Шенандоа. Очень приятное место. Должно быть весело.
        – Да, но это в те же выходные, что и гонка в Питтсбурге. В смысле, я же упоминал тебе об этом, так? Ты сказал, что я могу поехать, и все такое, – Чарли звучал немного плаксиво.
        – Ладно, успокойся. Конечно, ты наверняка говорил об этом, и меня это устраивает. Тебе нужно решить. Ты не можешь делать все сразу. Школа же – самое важное, и если ты не выправишь оценки и не будешь держать их на уровне, тогда никаких гонок, – Чарли, казалось, был в ужасе от одной только мысли, но он молча кивнул. – После этого тебе нужно будет решить, чем ты будешь заниматься. Если ты не можешь совмещать гонки и скаутинг, тебе нужно принять решение. Ты не можешь заниматься всем спустя рукава. Тебе нужно определиться, что для тебя важно.
        Он снова кивнул и, казалось, погрузился в раздумья, так что я продолжил:
        – А что насчет школы? Ты же был в футбольной команде прошлой осенью, так? Ты собираешься продолжать заниматься спортом? Сможешь? Или ты ждешь, что твоя мать будет возить тебя по всем этим местам и при этом успевать ездить в Вашингтон? Она и сестер твоих по их делам тоже возит.
        – Ээээээ…
        – Ну, прямо сейчас ответ не требуется, но тебе нужно начать строить планы. Тебе нужно подумать над тем, что для тебя важно. Никто, даже я, не может заниматься всем сразу, – сказал я своему сыну.
        Он ничего не сказал, так что я отпустил его, чтобы он подумал. В это время через кухню прошла Мэрилин и увидела его мрачное выражение. Она спросила:
        – Что это с ним? Он выглядит так, как будто у него умерла собака.
        Этот момент поймала Пышка и подпрыгнула, попытавшись облизать ей лицо.
        – Нет, Пышка, не ты!
        Я мог только рассмеяться на это. Я почесал Пышке голову, она запрыгнула мне на колени, и улеглась там, чтобы заслуженно подремать после целого дня здорового сна. Затем она пукнула, и нам с Мэрилин пришлось протирать наши заслезившиеся глаза!
        – Это не я! – отметил я.
        – Нет, даже ты так не воняешь. Ох, Пышка, что ты ела?! – Мэрилин села в свое кресло и Пышка перепрыгнула на ее колени, отчего Мэрилин выдала короткое «Ухх!».
        – Я сказал Чарли, что ему нужно установить какие-то приоритеты. Он не может заниматься и гонками, и скаутингом, и спортом после школы сразу. Ему нужно сделать какой-то выбор, – объяснил я наш с ним разговор.
        Она вздохнула и согласилась:
        – Я знаю! В смысле, его спортивные занятия, девочки в отряде и балете, его скауты, церковь, и… – и она закончила фразой, которую я слышал очень давно, – Мне нужна своя жена!
        Я дал ей немного выговориться, прежде чем перебить.
        – Мэрилин, у тебя все так же плохо, как и у детей. Тебе нужно расставить какие-то приоритеты. Ты тоже не можешь заниматься всем этим сразу. Тебе нужно сказать детям, что ты можешь, и держаться этого! Если только ты не хочешь нанять няню…
        – НЕТ!
        – …тогда тебе нужно серьезнее относиться к своему графику. Ты не можешь продолжать в таком духе. Ты себя в могилу сведешь!
        Как я и ожидал, Мэрилин запротестовала, что все не так плохо, что она может делать все, что необходимо. Это был такой же спор, какой состоялся у нас и раньше, и в этой жизни, и в прошлой. Она отказывалась верить, что не может делать все и сразу. Дома это обычно означало длинный перечень дел, которые она бы начала и никогда не закончила. Управление своим временем не было сильной чертой Мэрилин. Я вздохнул и слегка кивнул ей. Единственный случай, когда все это может закончиться – это когда все дети переедут, и мы останемся сами по себе.
        – Нам просто нужно избавиться от детей, – сказал я, от чего Мэрилин рассмеялась.
        В этот момент в гостиную забрела Холли. Я взглянул на нее и спросил:
        – Когда твой день рождения?
        Моя дочь удивленно на меня посмотрела.
        – Двадцать третьего июля.
        Я торжественно кивнул.
        – Как и в прошлом году. И сколько тебе будет?
        – Мне будет одиннадцать.
        – Превосходно. Всего семь лет осталось, – объявил я.
        – Осталось семь лет до чего?
        – Семь лет до того, как тебе стукнет восемнадцать и я смогу выставить тебя из дома! – и я выскочил из своего кресла и начал гоняться за ней по гостиной.
        Холли начала визжать и убежала, и спустя мгновение к ней присоединилась Молли, которая только вышла. Потом подскочила Пышка и начала скакать по коленям Мэрилин. Через пару минут близняшки, визжа, умчались по коридору и громко захлопнули дверь своей спальни.
        Мэрилин начала чесать собаке брюхо, отчего та угомонилась.
        – Нам обязательно ждать, пока им не исполнится восемнадцать? – спросила она.
        – Зачем ждать? У нас здесь десять гектаров. Если мы выроем достаточно глубокую яму, никто их не найдет! – и я ушел на кухню готовить ужин.
        К августу я получил звонок от Хеден Штайнер, которого боялся. Я связывался с Такером Потсдамом и парой человек из Бакмэн Групп на протяжении всей весны и лета. Джон Штайнер сказал нам, что после прощальной вечеринки никто из нас не увидит его до самых похорон, и он был верен своему слову. После их кругосветного круиза они вернулись домой, пробыли там пару дней и затем улетели в Европу на длительный тур и отдых. Они оставались в Европе до начала июля, когда состояние Джона ухудшилось, и рак вместе с болью развились и усилились. Они вернулись домой, и уже дома за ним ухаживали сотрудники хосписа. Он скончался на второй неделе августа.
        Как я и обещал ему, я выступил в роли одного из несущих гроб, и дал речь на прощальной службе. Я уже не помню, что говорил; я записал все слова, но даже не доставал листок из кармана и просто говорил от своего сердца. Казалось, никто не заметил, и все прорыдались. Среди присутствующих я увидел, что там сидит мой отец, но я был намного ближе к Джону, чем к своему отцу. Мы не разговаривали. От этого мне стало вдвойне хуже. Я осознал, что умер не только один из моих ближайших друзей. Для меня умер еще и мой отец. Той ночью я выпил намного больше, чем стоило, просидев дома в своем кабинете.
        А затем все вернулось к работе. В Вашингтоне был основан Институт Возрождения Америки. Марти нашел парня по имени Портер Боурдман из Института Като, который хотел подняться выше в мире, и передал его имя Бобу Сиверу. По нашему указанию Боб озвучил ему несколько моментов, и мы начали заниматься финансированием. Единственными людьми, которые знали о том, чем я занимаюсь, были Сивер и Марти, и мы хотели, чтобы так и осталось. ИВА был основан якобы в качестве аналитического центра, посвященному «здравому смыслу», немного либертарианского. ИВА имел свой совет директоров и сотрудников для сбора средств, они могли нанимать юристов и лоббистов, и начать пытаться влиять на что-то.
        Я не знал точно, чем все обернется, но Сивер сразу же поручил Боурдману нанять юридическую фирму, зарегистрированную в качестве лоббистов, чтобы начать продвигать «Защиту Второй Поправки». Его позицией было, что крупная спонсорская фирма хочет, чтобы он прошел. Поначалу только младший юрист и еще один сотрудник присутствовали на нескольких наших встречах с фондом Наследия. И все-таки надо было с чего-то начинать. В конечном счете, я бы мог отправиться в свой аналитический центр как обычный конгрессмен, предложить пару идей, поручить им написание самого законопроекта, а затем нанять различных лоббистов по необходимости. До тех пор, пока текли деньги, всем было плевать. Мы вложили за тот первый год пять миллионов.
        Немалой частью процесса проталкивания проектов был «подсчет носов» – выяснение, кто как проголосует, и почему. В Палате у нас было достаточно голосов, чтобы перекрыть вето, но не в Сенате. Как бы я ни ненавидел работать с Национальной Стрелковой Ассоциацией, но нам нужно было заставить их нагнуться. Единственным путем, как мой проект могли бы пропустить – это отказаться от идеи снятия запрета на боевое оружие. Для них же это было сродни анафеме, и ограничение емкости магазина до десяти патронов не делало ситуацию лучше. Единственное, что им действительно очень понравилось, это пункты про обоюдные разрешения и требование ко всем штатам выдавать их (и им очень понравились эти пункты, отчего все остальное становилось для них приемлемым). Опять же, в Палате этот вопрос был решен, но достать себе десять сенаторов-Демократов стало бы нелегкой задачей – читай, затратной. На это бы потребовалось огромное количество вложений в кампании.
        Нужно любить Конгресс. Это лучшее, что можно купить за деньги.
        Я также продолжал показушно светить своими «игрушками», чтобы достать голоса там и сям. Вам или избирателю нужно вылететь куда-то? Я как раз на этих выходных не буду пользоваться своим G-IV. Почему бы не воспользоваться? Не попали в Барбадос в прошлом году? Может быть, оцените выходные на Багамах, в небольшом местечке под названием Хугомонт? Конечно, никаких проблем. Только помните, у нас тут небольшое голосование намечается…
        В один момент ближе к концу лета у меня состоялоась встреча с Уэйном ЛаПьером из Стрелковой Ассоциации насчет законопроекта. Он работал всего пару лет, но был закоренелым защитником оружия. Он активно давил на меня, чтобы я убрал из закона пункт про ограничение емкости магазина. Я дал ему разгореться на большее время, чем сам хотел на это потратить, и затем отказал ему. Он никогда в жизни не добьется того, чего хочет, поскольку это было бы конституционное нарушение закона о том, кто может владеть оружием, в каком количестве и как его разрешено носить. Если оставить все дело ему, то стало бы совершенно законно прицепить к поясу автоматический пистолет и нагло так шагать по улице. Он хотел вернуть старые добрые деньки времен корраля О-Кей[5 - одна из самых известных перестрелок в истории Дикого Запада.], так и не поняв, что на самом деле Уэатт Эрп со своими братьями иДок Холлидэй насаживали различные постановления по контролю оружия.
        – Уэйн, ты никогда не получишь того, чего добиваешься.
        – Карл, нам нужно бороться…
        Я поднял руку, чтобы прервать его.
        – Ты уже высказался, моя очередь! – резко сказал ему я. Он угомонился, не слишком восторженно, и недовольно посмотрел на меня. Я не обратил на это внимания. – Как я уже говорил, пока Билл Клинтон или любой другой Демократ находится на посту, ты никогда не получишь больше, чем кусок от пирога. Тебе придется вступить в долгую борьбу, которая будет длиться годами, и наверняка ничего не добиться. Мы никак не можем избавиться от всего того, что написано в законе Брэди. У нас просто не хватает голосов. Я могу перекрыть все насчет обоюдных разрешений и обязательства о выдаче, но единственный способ – это сохранить ограничения емкости. Конец истории. Большего ты не получишь, и если тебе это не нравится – смирись!
        Он выглядел так, будто у него от накопившегося пара сейчас лопнет голова, и он на мне оторвался. Я только сидел и слушал это, а потом театрально пожал плечами:
        – Ну и что? Это не важно! Конечно, ты можешь купить всех конгрессменов, каких захочешь, но тебе не купить всех сенаторов, которые тебе нужны. Черт побери, да у меня денег больше, чем у тебя, и даже я не могу столько купить! Тебе нужно начинать обрабатывать всех по краям. Мэриленд? Массачусетс? Они никогда за это не проголосуют, даже если я им все карманы набью золотом. Начни с тех, кто по краям, держи рот на замке и делай то, что можешь. Мы продвинем это сейчас, потом в течение двух лет мы выставим Клинтона и попробуем еще раз.
        Мысль о проигрыше Клинтоном переизбрания слегка его смягчила, и еще немного времени спустя я с ним попрощался. Я больше всего беспокоился, что он может потребовать намного больше, чем кто-либо собирался ему дать, и потом в ответ вставлять палки в колеса. Это была вечная проблема с истинными последователями; либо все идет по их условиям, либо никак.
        Я задумывался, если закон пройдет, смог бы я встретиться с Чарлтоном Хестоном? Он был главой Стрелковой Ассоциации, всего лишь номинальная позиция, но ведь… это был Чарлтон Хестон! Как часто вам доводится встретить Моисея? Я надеялся, что Уэйн успокоится достаточно, чтобы подключить тяжелую артиллерию. Совместное фото с Хестоном могло бы переубедить парочку упорствующих сенаторов. Прошло бы еще десять лет, прежде чем у него разовьется болезнь Альцгеймера, и он все еще был в трезвом уме, твердой памяти и чрезвычайно популярным.
        Были и другие консерваторы, которые начали думать, что у них куда больше рычагов давления, чем было на самом деле. Гровер Норквист серьезно давил на снижение налогов, и ходил ко всем конгрессменам и сенаторам, чтобы убедить их подписать его «прошение». Он уже знал мое мнение на этот счет, но все же назначил встречу (вернее, потребовал ее) и просто вывалил все это на мой стол. Я просто собрал все это и выбросил в мусорное ведро, пока он сидел и кипел.
        – Карл, не думай, что у нас нет влияния. Как бы тебе понравилась жестокая борьба в праймериз через два года? – предупредил меня он.
        – Гровер, а как бы тебе понравился хорошенький либерал от Девятого Округа Мэриленда через два года? – ответил я.
        – Не пытайся мне так угрожать.
        – Угрожать? Это не угроза, это обещание! Давай поиграем в предположения. Предположим, что ты найдешь кого-нибудь, чтобы он выступил против меня на следующих выборах. Сейчас я знаю почти каждого Республиканца в округе, но полагаю, что ты можешь найти какого-нибудь закоренелого консерватора в западной части округа, или же можешь достать кого-нибудь извне. Предположим, что ты дашь ему пару миллионов, чтобы напасть на меня. Думаешь, я не смогу ответить? Гровер, у меня в кошельке денег больше, чем у всей твоей группы на банковских счетах! А теперь предположим, что твой парень хорош, очень хорош. Он может победить в грязных праймериз, или же может проиграть, ослабив меня в процессе. Что произойдет в любом из этих случаев – мы проиграем Демократам, которые будут тебя слушать еще меньше, чем я. Гровер, ты можешь победить меня, но ты так не выиграешь округ.
        Он начал спорить о моральной необходимости того, что он делает, и о том, как бы Демократы тоже хотели финансовой дисциплины. Я дал ему выговориться, и затем нажал на скрытую кнопку на своем столе. Это вызвало моего секретаря, который после этого входил и сообщал, что у меня срочный вызов, позволяя мне таким образом избавляться от досадливых посетителей.
        В то время произошел один забавный случай. Как-то днем я был в Мотоциклах Таска, общался с Таскером, и в магазине помогал Баки. Он уже заканчивал старшую школу, и собирался поступать в колледж. Он был долговязым, во многом походил на отца, у него были такие же огненно-рыжие волосы, хотя это пока что была растрепанная шевелюра, а не длинные волосы. (Таскер же начинал седеть, о чем я периодически его подкалывал). Он проходил мимо, и я спросил:
        – И куда же ты собираешься поступать? – Тесса сообщила сыну, что он будет учиться в колледже, а не просто слоняться по магазину до конца жизни.
        Он взглянул на отца, и затем перевел взгляд на меня. Потом он снова взглянул на Таскера, который сказал:
        – Ну давай, спроси!
        Я удивленно посмотрел на обоих, а Баки, слегка запинаясь, спросил:
        – Ээ, дядя Карл, я все думал, ну, вы не могли бы написать для меня рекомендательное письмо?
        – Да, конечно. Куда? – и я взглянул на его отца, которому казалась забавной растерянность его сына.
        Баки был хорошим мальчиком с хорошими оценками. У него было два основных хобби, которые я заметил – это мотоциклы и девочки. Если ему нравилось что-либо еще, я не видел этого.
        Мой тезка облегченно выдохнул, что показалось мне забавным. Он действительно переживал, что я скажу «нет»? Я насмешливо фыркнул и снова взглянул на его отца, которому было забавно на это смотреть.
        – Ну, скажи ему, куда ты хочешь поступить! – призвал Таскер.
        – Я подал заявление в университет Пенсильвании. В Мэриленд тоже, но первым выбором стала Пенсильвания. Я хочу учиться бизнесу, и говорят, там здорово учат, – выпалил он.
        Я посмотрел на Таскера, который явно был горд за сына.
        – Университет Пенсильвании, хм-м? Лига Плюща! Неплохо для сына бродячего мастера по ремонту велосипедов.
        – Пошел ты, Карл, – расхохотался Таскер, показав мне средний палец, – Я передам Тессе, что ты так сказал, и разбирайся с ней сам.
        – Боже упаси! – и я снова повернулся к Баки. – Ну, почему бы и нет. Мой отец учился там. В Уортоне тоже есть хорошая школа бизнеса. Зуб даю, что в Бакмэн Групп нанимали парочку выпускников оттуда за годы. Думаешь, письмо от меня под гербом Конгресса может помочь? – прежде, чем он успел ответить, я снова взглянул на своего старого друга. Я поднял правую руку и изобразил денежный жест. – Лига Плюща? Тебе нужно будет нехиленькое количество велосипедов починить!
        Он снова посмеялся:
        – Вот теперь я точно передам Тессе!
        – Дайте мне пару дней, и я что-нибудь сочиню, – я нацарапал заметку для себя и убрал ее в карман.
        Следующим утром я был в офисе с Минди и парой других сотрудников, и я упомянул ей об этом. Она только кивнула и достала одну из шаблонных рекомендаций, которые у нас были где-то. Мы выделили несколько предложений и добавили пару замен, чтобы было очевидно, что я действительно знал парня, и она пообещала напечатать это на бланке Конгресса мне на подпись.
        Когда она зачитывала финальный вариант, мимо проходил Марти и отметил:
        – Если это действительно твой друг, что бы ты ни сделал, не говори им правду! Любой твой тезка должен всю старшую школу провести с пивом и чирлидершами!
        Я рассмеялся, как и еще пара человек, и Минди сказала:
        – Нам стоит написать ему настоящую рекомендацию!
        – Мне стоит. Мы можем вручить это его родителям и сказать, что мы уже отправили это. Может, что-нибудь насчет того, что ожидается, что его выпустят на свободу вовремя, чтобы в сентябре начать учебный год, – на это раздалась еще волна смеха.
        Минди взяла блокнот и записала это. Еще фразочки, которые вошли в финальный вариант включали в себя:
        «Настоятельно рекомендуется проведение учебного курса юриспруденции, чтобы в своих будущих начинаниях он мог помогать своим адвокатам в своей защите«, также как и «Бакмэн обладает живым чувством юмора. Требуется обратить внимание на рассмотрение требований безопасности к собственности, несчастных случаев и общей страховой ответственности». Половина офиса вложилась в дело, и мы написали довольно милую рекомендацию для молодого человека, подающего заявку на тюремное заключение в тюрьму строгого режима в Джессопе.
        На следующих выходных Таски ужинали у нас, и я сначала дал им липовую рекомендацию. Таскер поперхнулся и его пиво пошло носом, когда он дочитал до половины, и он хохотал, передавая его Тессе. Тесса же начала возмущаться, пока читала, вместе с Мэрилин, которая смотрела на это из-за ее плеча, особенно, когда я сказал, что уже направил это. Мэрилин просто сказала:
        – Нет, не направил.
        – Мм? Нет? Может быть, я направил это письмо, – и я вручил им копию настоящего письма.
        Таскер передал Баки липовое письмо.
        – Держи. Это пример правды в рекламе.
        Настоящее письмо же было куда приятнее, и вместе с бланком Конгресса выглядело впечатляюще. Если он не сможет поступить, то это точно будет не из-за письма.
        Все лето и осень Скользкий Вилли боролся с нами всеми возможными способами. В ноябре я умудрился убедить достаточное количество сенаторов перекрыть вето по «Защите Второй Поправки». Мы полностью переписали закон и теперь он выглядел как совершенно новый и, технически, это означало, что президент снова может наложить на него вето. Но все же он тоже умел считать носы, и когда увидел, сколько человек я собрал в кучу, принял его с определенной степенью злобной милости. Милой церемонии в Роуз Гарден бы уж точно не состоялось!
        Я также продвигал и некоторых других членов Банды Восьмерых. Парочка из них тоже получила немного средств от Института Возрождения Америки, чтобы помочь набрать достаточное количество голосов. Скользкий Вилли избрал тактику, которую Ньют просто ненавидел – он сдался. Точнее, он накладывал вето на наш законопроект, но в то же время поручал кому-нибудь из Демократов подать точно такой же, суть которого на 80–90 % совпадала бы с нашим, и который бы он принял. Это был бы новый закон от Демократов, показывающий чудесное «двухпартийное управление», который «удовлетворял нужды нации, а не одной заинтересованной группы», и он проходил. Что до Ньюта в этой ситуации, то его желание стереть Билла Клинтона в порошок не было исполнено. А что же до меня самого, то мы получили большинство из того, на что давили своим «Контрактом», за исключением определенных законов. Большой кусок из закона о реформе пособий был принят вместе с большей частью реформы о положениях и социального страхования. Клинтон задвинул налоговую реформу и реформу бюджета подальше с обещанием провести их в следующем законе о бюджете.
        Не таким образом Гингрич хотел победить в этой борьбе. Он хотел чего-то большего, нежели сама суть, он хотел победных фанфар и салютов. Он хотел победить Клинтона, и чтобы это стало общеизвестным фактом. Он хотел, чтобы Клинтон встал и начал сражаться, в процессе бы измотался и показал себя неэффективным руководителем, а затем проиграл бы из-за скудных лидерских качеств во время выборов в 1996-м. Как я уже и говорил Ньюту, Скользкий Вилли был более чем способен преподать ему пару уроков. Клинтон знал, где, когда и как бороться, в каких схватках участвовать, а где уступить. На самом деле, иногда он заставлял Ньюта казаться более ребяческим и непримиримым.
        Думаю, что Билл Клинтон понимал, насколько сильно это все раздражает Гингрича. По своим личным причинам, а именно из-за победы на переизбрании, он не мог позволить Республиканцам где-либо победить. И все же я задумывался, знал ли он о том, насколько это все цепляет лично Ньюта. Поздней осенью это разрослось в полномасштабный кризис.
        Клинтон ухитрился запихнуть бюджетный закон Джона Бейнера и налоговую реформу Джона Дулиттла в общую мешанину общего бюджета. Когда в конце сентября закрылся финансовый год, у нас все еще не было бюджета. Республиканцы Палаты, по большей части я и остальные из Банды Восьмерых, хотели урезать расходы и выравнять бюджет. Настолько же сильно Клинтон хотел увеличить их на любое число социальных программ. Это касалось, например, Социального страхования, образования и здравоохранения. Да, мы уже затрагивали некоторые из них в «Контракте», но это был уже конечный результат. Эти популярные программы разрабатывались с целью воззвать к Демократической базе, и это было неудивительно, учитывая, что начинался выборный год.
        Все стояли на своем, и в будущем не предстояло никакого закона о бюджете. Обычно, когда такое происходит, а это происходит достаточно часто, принимается нечто, называемое «решением о продлении», и это означает, что мы просто продолжаем придерживаться тех же рамок бюджета до тех пор, пока не сможем с ними разобраться. Гингрич потерял всякое терпение и решил вставить палки в колеса. Он потребовал установить лимит на увеличение госдолга. Я пытался отговорить его от этого при личной встрече с Ньютом, Джоном Бейнером, Джоном Дулиттлом, Диком Арми, Томом ДеЛэем и остальными. Ньют просто расценил это как тактику, чтобы склонить Клинтона.
        – Ньют, предупреждаю, последствия у этого будут куда серьезнее, чем ты представляешь. Ты влезаешь в обещание правительства Соединенных Штатов о погашении своего долга. Гарантирую, что на Уолл Стрит это здорово не скажется! – предупредил его я.
        – Именно! Вот поэтому он и уступит! Ему придется! Он никогда не выстоит, если начнет возмущаться Уолл Стрит, – сразу же ответил он.
        Я заметил, что остальные просто наблюдают за тем, как я спорю с Ньютом.
        – Почему это должно для него вообще что-то значить? Республиканским банкирам и инвесторам это не нравится? Вот это сюрприз! Он уже убедил половину страны, что мы так и ищем возможность распять его и Хиллари. И что ты собираешься делать? Связать решение о продлении с потолком госдолга? И что он сделает, по-твоему?
        – Если он хочет, чтобы решение было принято, ему придется согласиться с ограничением, – Гингрич был слишком зациклен.
        Я покачал головой.
        – И что будет, если он не согласится? Если он скажет, что наша обязанность погашения долга важнее, чем выравнивание бюджета? Что тогда?
        Некоторые из присутствующих озадачились. Эффект был им не очень понятен. Я же знал, что произойдет, поскольку уже видел это на первой жизни.
        – Ему придется согласиться!
        – Бред! Он просто свернет дело и будет все валить на тебя. Не он будет плохим парнем, а ты! Когда престарелая тетя Марта не получит свой чек Социального страхования – он укажет на тебя. Когда дядя Клетус не получит свой пенсионный чек от ассоциации ветеранов – он укажет на тебя. Когда больница перестанет проводить диализ для маленькой Сьюзи, потому что им не платят – он укажет на тебя. И как долго ты хочешь такое терпеть? Думаешь, дома это обернется чем-то хорошим?
        Ньют сидел с ехидным лицом.
        – Карл, такого никогда не случится. Он сломается. Он – президент. Даже если и случится все то, о чем ты говоришь, это будет его вина, и люди будут это знать. Он будет казаться слабым, и это прибьет его в следующем ноябре.
        – Люди в этой стране любят неудачников. Черт, благодаря этому некоторые из нас и попали сюда, изображая из себя слабеньких и беспомощных. Он может давить на эту слезливую историю очень и очень долго. Он предложит тебе встретиться, найти компромисс, работать с тобой и стать двухпартийными личностями, но если ты не согласишься с ним хотя бы в чем-то, вся вина будет лежать на людях в этой комнате. Избиратели, может, и не будут шибко любить Клинтона из-за того, что происходит, но и нас-то тоже! Черт возьми, ты таким образом можешь даже сыграть на руку Скользкому Вилли! Он точно также может вести политический расчет, как и все здесь присутствующие. Не думаешь о том, как это повлияет на позицию Доула на выборах? Или о том, кого из нас это может ослабить в следующем году? Это нам не на руку, Ньют.
        Общим решением же стало позволить Ньюту продолжать, хоть я и знал, что это обернется полной катастрофой для партии. Существующее решение о продлении действовало до тринадцатого ноября, и к этому дню нам нужно было либо представить проект бюджета, который бы пропустили, или же принять еще одно продляющее решение. Гингрич требовал, чтобы следующее решение включило в себя и лимит погашения госдолга, которое бы Клинтон не одобрил. Ньют предполагал, что на это Клинтон пропустит проект бюджета.
        Я еще раз поговорил с Ньютом на этот счет, уже лично, за день до голосования о продлении.
        – Ньют, ты же знаешь, что я поддерживал тебя с тех пор, как попал в Конгресс. И ты это знаешь! Но я должен сказать, что это плохая затея. Это выйдет нам боком, и особенно тебе. Не делай этого! Разорви связку и будь добрее. Избиратели отправили нас сюда решать вопросы, а не усложнять их.
        – Карл, ты уже мне это говорил, и мне это надоело. Я во многом мирюсь с тобой, и да, ты был верным соратником. А сейчас я говорю тебе, что это пройдет, и я говорю тебе, чтобы ты это поддержал. Понятно?
        – Только не жди, что я буду улыбаться, когда все пойдет ко дну, – и я, молча качая головой, покинул его офис.
        Тринадцатого числа Ньют и остаток лидеров Конгресса встретились с президентом, чтобы попытаться найти компромисс. Ньют отказался уступать. Четырнадцатого числа большая часть правительства закрылась. Во многом это был апогей политической карьеры Ньюта Гингрича.
        Я же задумался, что произойдет с моей.

        Глава 120. Мистер Совершенство

        Я не помню точно, что именно случилось на моей первой жизни, но я знал, что было плохо, когда Ньют с Биллом закрыли правительство на большую часть зимы. В этот раз было так же. С четырнадцатого ноября по двадцать второе декабря, на протяжении тридцати девяти дней, они скрипели и рычали друг на друга. Все происходило примерно так же, как я и предсказывал, обе стороны потеряли уважение, но Республиканская Партия потеряла куда больше, чем президент. И затем все стало паршиво.
        К концу ноября также всплыло, что Гингрич и Клинтон снова сцепились, когда полетели в Израиль на похороны Ицхака Рабина в начале месяца. Гингрич пожаловался журналисту, как его заставили сходить с «Борта номер Один» через задний выход.
        Когда президент летает куда-либо на самолете, все камеры нацелены на переднюю дверь, из которой он выходит, махая всем рукой, и встречаясь с важными людьми. Все остальные же – и я подразумеваю всех! – жена, дети, друзья, журналисты, работники – все они выходят через заднюю дверь, и по телевидению их никто не видит. Ньют же решил, что он заслуживает того, чтобы выходить через переднюю дверь вместе с президентом! Его заткнули и выставили вон. Daily News в Нью-Йорке на первой странице опубликовали карикатуру, на которой Ньют в подгузнике кричит и заливается слезами, что попало в заголовки национальных изданий. От этого с Ньютом стало еще сложнее работать.
        Я старался его избегать как можно больше. Ходили слухи, что он отзывался о моем «вероломстве», что я не согласился с ним, хоть и голосовали мы вместе. Услышал я это от Джона Бейнера и Джима Нассла. Я только пожал плечами, впрочем, как и они сами. Они были умными людьми и могли видеть, какой был нанесен ущерб, даже если сам Ньют и не замечал этого. Даже начали раздаваться бурчания о том, а было ли вообще мудрым решением ставить Ньюта на пост спикера Палаты.
        За три дня до Рождества Ньют уступил и перестал связывать решение о продлении условий бюджета и лимит на погашение долга. Клинтон сразу же предложил небольшие урезания расходов и поднятие налогов, чтобы мы могли принять бюджет в январе. Это бы его не выравняло, но сократило бы дефицит средств.
        В каком-то смысле мне было плевать. У меня была рыба на ловлю покрупнее, чем Ньютон Лерой Гингрич. Демократы начали себя ощущать куда более резво, и поскольку население начало задумываться о своем решении прогнать всех жуликов-Демократов два года назад, новая волна Демократов начала проталкивать идею выставить вон жуликов-Республиканцев. Мои последние два переизбрания были довольно легкими. В 92-м году я соперничал с оглушенным и полупобитым кандидатом после грязного сезона праймериз. В 94-м меня одарили соперником, который больше поливал грязью Демократов, чем боролся со мной. Демократическая Партия надеялась, что в третий раз им повезет, и в этот раз я уже побаивался, что так и будет!
        Моим оппонентом стал помощник государственного прокурора штата Балтимор Стив Раймарк. Ему было тридцать шесть лет, он был моложе меня на четыре года. Он был высокий, стройный и подтянутый, бегал марафоны. У него были густые светлые волосы. Его жена Донна заняла второе место на конкурсе «Мисс Мэриленд», она была высокой блондинкой с длинными ногами. Оба они обладали идеальными белоснежными улыбками на миллион, которыми они беспрестанно всех одаривали. У них было двое очаровательных детей, оба со светлыми волосами и с ямочками на щечках. Донна была на втором месяце беременности, когда Стив объявил о своем участии против меня. Они жили в Кокисвилле, буквально через дорогу от границы округа. Они были самой красивой и восхитительной семьей на планете!
        Дальше становилось только лучше. Он сделал себе имя, отправив за решетку парочку Республиканских комиссаров округа за взятки, и затем продолжил в том же духе осенью, вынеся обвинительный приговор убийце полицейского (туда-то и ушли голоса сторонников закона и порядка!). Она же только написала детскую книгу с иллюстрациями о счастливой драконьей семье, обзор которой дала New York Times (прощайте, голоса сторонников семейных ценностей тоже!).
        Если бы я не баллотировался, сам бы за него проголосовал!
        Когда Мэрилин посмотрела на их фотографию в газете, она только произнесла:
        – А он миленький!
        – Отлично поддержала, дорогая! – сказал ей я, на что она в ответ цокнула языком.
        Чарли тоже взглянул на фотографию Стива и его жены, стоящей рядом, и воскликнул:
        – Вау! А она жгучая!
        Может, от Мэрилин бы я и стерпел это, но не от Чарли. Я хлопнул его газетой и он со смехом умчался.
        Я пользовался услугами Джона Томаса в качестве руководителя моей кампании, и мы провели предварительный опрос через две недели после объявления Раймарка об участии. Результаты были обескураживающими, по меньшей мере. До этого я побеждал на выборах трижды с разницей от пятнадцати до двадцати пяти очков. Сейчас же я отставал на несколько единиц. Мы с Джоном переглянулись и решили собрать всех, кого только знаем, в следующую пятницу. Я добрался до телефона, набрал Брюстеру МакРайли и сказал ему тащить свою задницу в Вестминстер; в этот раз нам бы потребовалась вся наша тяжелая артиллерия. Мы также вызвали Марти и нескольких глав Республиканских комитетов по трем округам, которые я представлял. Для пущего аромата мы также вызвали Мэрилин и Шерил Дедрик, моего местного представителя. Если кто и мог лучше всего чувствовать настроение Девятого Округа Мэриленда, так это та, кто большую часть времени разбиралась с вопросами местных жителей. Теоретически она должна была уделять отдельную часть времени на кампанию, как и Марти, как государственные служащие. С другой стороны, если я проиграю и вместо меня
будет Стив Раймарк, то они госслужащими долго не пробудут. Им тоже было, зачем это делать.
        Мы сошлись на том, что нам нужно заниматься уже обычными вещами, как изучение оппозиции и расширенные опросы, вкупе с выяснением мнения избирателей обо мне. На этот счет у Шерил была пара комментариев, не слишком приятных, но нельзя сказать, что неожиданных.
        – Мы в своем офисе получаем письма, в которых все в целом довольны тем, как мы справляемся с обыденными вопросами, но они не слишком довольны вашей политической позицией. Вас крепко связывают с Ньютом Гингричем, и здесь это играет не в вашу пользу. У нас была масса писем и звонков о том, что госслужбы закрываются. Есть также звонки от ветеранов, которые жалуются, что не получают никакого ответа от службы помощи ветеранам, онкологическое отделение имени Джона Хопкинса жалуется, что закрылись Национальные Институты Здравоохранения… этот список бесконечен, – и она достала таблицу с обобщенным количеством жалоб и закрытых отделений. – Как бы все ни ненавидели правительство и ни хотели бы его закрыть, когда такое действительно происходит – их это тоже не устраивает.
        Марти кивнул и тоже выложил пачку записей телефонных разговоров на стол.
        – То же наблюдаем и в Вашингтоне. Все хотят закрыть правительство, кроме тех частей, которые им нравятся, а в конце концов это все все равно связано между собой. Вас с Гингричем и Бандой Восьмерых во многом считают причиной всего этого бардака.
        Я, вздохнув, кивнул.
        – Банды Восьмерых больше нет. Мы были просто группой лиц, которые были в хороших отношениях и могли вместе с Ньютом работать над тем, чтобы повалить Демократов и протолкнуть «Контракт с Америкой». Нас уже даже не восемь; Рик Санторум теперь сенатор и выше всей это мелочности. Кстати, Ньют со мной сейчас тоже не разговаривает.
        Кто-то в помещении фыркнул, и рассмеялся. Очень здорово все описал Джек Нерштейн:
        – Хуже, чем быть неправым – это быть правым, если это означает несогласие с другим.
        Я усмехнулся ему, указал на него пальцем и кивнул.
        – То есть на его помощь рассчитывать мы не можем? – отметила Милли Дестрир.
        – Тебе бы и не захотелось никакой помощи от Гингрича, – вставил Брюстер, который до этого только слушал.
        С тех пор, как я познакомился с МакРайли, уже прошло чуть больше шести лет, и он уже не был тем нахальным юнцом. Он уже руководил или же следил за семью выборами в Конгресс и в Сенат, и выиграл шесть из них. Единственный проигравший был застукан в постели с проституткой, и его жена развелась с ним, прислав ему документы на совете кампании, которые, как подразумевалось, разберутся со всеми его проблемами. Этот случай изрядно повеселил комедиантов, выступавших по ночам!
        – Да, – с горечью согласился я.
        Он продолжил:
        – Он не забывает, и не прощает, и если ты не союзник, то ты – враг, – тут я раскрыл рот, чтобы возразить, но он жестом приказал мне молчать. – Я знаю, знаю, что ты ему не враг, я знаю это. Ньют иногда бывает недальновиден, и он не замечает за сиюминутной тактической победой последующего стратегического поражения. Сейчас все, что он видит – это то, что он проиграл человеку, которого презирает. Естественной для Ньюта реакцией сейчас будет удвоить ставки и снова атаковать. И это не будет в твоих интересах.
        – Я собираюсь отдалиться от него, и думаю, что он будет рад с этим помочь, – я уже мог видеть различные статьи с высказываниями, что на самом деле я не был ключевым союзником в «Контракте с Америкой». Невероятно!
        Было совсем немного всего, что мы смогли придумать. Все в конечном счете сводилось к старому доброму стилю ведения кампании. Мы же додумались только до двух основных моментов.
        Во-первых, как в старой зубодробительной игре в футбол, нам нужно было двигаться с мячом, проходя по два-три ярда поля, и не сдавая слишком много флангов команде противника. Никаких отчаянных подач на дальние дистанции или девяностодевятиярдовых ударов. Легендарный Винс Ломбарди, давний тренер команды Green Bay Packers, начинал каждый сезон словами, держа в руке мяч: «Это футбольный мяч!». Нам нужно было вернуться к самым основам.
        В случае с кампанией это означало заняться основным делом. Мне нужно было связаться со всеми, кто когда-либо вложился в кампанию, или как-то помог, или же работал во время проведения кампании, и попросить их сделать все это еще раз. Никто не смог раскопать никакого грязного белья ни по одному из Раймарков. Когда мы обсуждали Донну Раймарк, Джон Томас с отвращением покачал головой и прокомментировал:
        – И что мы скажем? У нее слишком большие сиськи и слишком длинные ноги? – а Милли с Шерил ответили, указав на фотографию Стива Раймарка в спортивных шортах, внизу которых виднелось нечто, напоминающее охапку носков, и сказав:
        – Некоторым из нас нравится и кое-что еще, – а Мэрилин просто хихикнула.
        Великолепно! Американская демократия решается за счет длины пениса и размера груди! Какого черта я вообще в этом оказался?
        Нам нужно было заказать гору рекламы и протолкнуть все те чудеса, которые мы проделывали для всех, и не слишком углубляться в какие-либо дебаты в Вашингтоне. Это бы встало в копеечку.
        Также была еще одна очень странная реакция на Донну Раймарк, которой я не ожидал. Как-то раз я вернулся домой вечером и застал жену говорящей по телефону на кухне. Она повернула щеку ко мне, так что я наклонился и чмокнул ее. Затем я окинул ее взглядом и заметил, что что-то казалось совсем другим, но она все еще болтала, так что я оставил свой дипломат в кабинете и направился в спальню, чтобы переодеться. Когда я вернулся на кухню, Мэрилин вешала трубку.
        – Как на работе? – спросила она.
        – Каждый день – привилегия и честь представлять Девятый Округ Мэриленда, и защищать его граждан от нечестивцев, что настроены на разрушение всего сущего.
        – Ты прямо самоотверженный герой.
        – Которому нужно выпить, – и я достал бутылку Луи Жадо, бургундского вина, с полки. Я снова взглянул на Мэрилин.
        – Это новая одежка?
        Она просияла:
        – Ты заметил!
        – Я всегда замечаю, что ты носишь.
        – Нет, не всегда!
        Я улыбнулся на это.
        – Мужики всегда замечают, что носят женщины, чтобы понять, как это снимается.
        В ответ на это раздался возмущенный возглас:
        – Ты ужасный человек! Если бы я рассказала жителям Девятого Округа, что ты так сказал, ты бы сразу же потерял голоса всех женщин, это уж точно!
        – Но я бы получил голоса всех мужчин, – сказал я, пожав плечами. – Это же новое?
        На Мэрилин была обтягивающая черная юбка, которая заканчивалась в паре сантиметров над ее коленями, но на ней был интересный вырез парой сантиметров выше. Выше на ней была надета обтягивающая приталенная красная рубашка, которая не заправлялась в юбку, расстегнутая ровно до того, как начинало виднеться декольте, а на бедрах ее красовался ассиметрично застегнутый золотой поясок. Она также надела колготки и какие-то туфли с острым носом на высоких каблуках.
        – Тебе нравится?
        – Да. Очень здорово, – она одновременно выглядела и мило, и сексуально. – Это колготки или чулки?
        – Не твое дело, – чопорно ответила она.
        – Думаю, что это как раз мое дело! – я подошел к ней и умудрился загнать жену так, что за спиной у нее был кухонный стол.
        Несмотря на то, что она со смехом протестовала, я все же смог опустить руку и начать приподнимать край ее юбки. Однако, пристойность Мэрилин была сохранена, когда хлопнула задняя дверь и ворвались близняшки.
        – Можешь угомониться! – ухмыляясь, сказала она.
        – Угу. Так вот как ты проводишь день, пока я работаю на благо населения? Ты ходишь по магазинам?
        – Именно так. Некоторые наши друзья решили устроить интервенцию.
        – Чего?!
        – Я отреагировала точно так же, – призналась она. – Было решено, что нам нужно, так сказать, клин клино вышибать. Мне нужно одеваться лучше, чтобы сравняться с Донной Раймарк, так что Тейлор, Шерил и Мисси решили, что мне нужно обновить гардероб.
        Я закатил глаза.
        – И во сколько же мне это обошлось? И кстати, Мисси Талмадж же Демократ. Разве она не ратует за Стива Раймарка?
        – Да, но она хотела пойти по магазинам, так что все равно пошла с нами.
        – Боже правый! – пробормотал я. – И так ты купила парочку нарядов?
        Она улыбнулась и кивнула. И тогда я еще раз всмотрелся.
        – И есть кое-что еще.
        Мэрилин стояла с загадочной улыбкой, и мне потребовалась пара мгновений.
        – Ты что-то сделала с волосами?
        Она подняла руку к своей голове и сказала:
        – Тебе нравится? Я немного их подровняла.
        – Очень мило, – и все-таки что-то казалось слегка другим. Я осмотрел ее с разных ракурсов, и потом до меня дошло. Я ухмыльнулся и сказал: – Ты их и покрасила! – у Мэрилин начинали появляться серые пряди, а сейчас их не было.
        Мэрилин широко распахнула глаза!
        – Нет, не красила, нет!
        Она выглядела чересчур виноватой!
        – Покрасила! Я же вижу! Точно покрасила! – и я залился смехом, и стал только сильнее смеяться, когда она пихнула меня в плечо. От этого я ее громче расхохотался. – Занавески с ковром сочетаются?! А воротнички с манжетами?!
        Мэрилин завизжала на меня настолько громко, что на это в кухню сбежались девочки, и она снова попыталась меня ударить, так что я только обхватил ее руками, не прекращая хохотать. Холли посмотрела на свою сестру и сказала:
        – Они сумасшедшие!
        – Они странные! – ответила Молли.
        От этого засмеялась и Мэрилин. Тогда же меня проинформировали, что я теперь до конца жизни не увижу ни воротничков, ни манжетов, ни ковров с занавесками, отчего я только смеялся. Хотя я решил продолжить.
        – Вы за новыми очками-то ходили?
        Мэрилин близорука. У меня же это случилось, когда мне исполнилось восемнадцать, но до того, как я познакомился с ней. Она никогда не знала меня без очков. У нее же это начало проявляться ближе к третьему десятку, и дошло до того, что ей для просмотра телевидения или фильмов уже требовались очки. Поскольку она отказывалась признавать свои проблемы со зрением и носить очки, она постоянно щурилась или пыталась скрывать это.
        – НЕТ! – и она снова меня пихнула, а я снова начал смеяться.
        Я отомстил ей, снова обхватив ее руками, и в этот раз я ухитрился таки задрать ей юбку так высоко, что я уже ощущал начало ее колготок.
        – Хочешь, чтобы я узнал, не бегаешь ли ты без белья?
        Она рассмеялась:
        – Потом, а если не будешь вести себя прилично, то никогда!
        – И с каких пор ты хочешь, чтобы я вел себя прилично? – и я ущипнул ее за задницу, отпустил и налил нам вина. Мэрилин от этого покраснела. – Каков шанс, что вы заглянули еще и в Victoria’s Secret или в Frederick’s Hollywood (магазины нижнего белья)? На это она покраснела еще сильнее.
        С тем, как Мэрилин пыталась сравниться с Донной Раймарк в вопросе стиля (хотя ей бы никогда не удалось это в плане роста), еще одним крупным делом для нас было как-то публично отдалиться от Ньюта Гингрича. Нам нужно было описать его как безнадежного демагога, который повел меня по ложному следу, но теперь же я вернулся на путь истинный. Это оставило довольно горький осадок во мне. Я четко знал, что я делаю, когда помогал разогнать Демократов, и я действительно верил, что части «Контракта с Америкой» всем нам пойдут на пользу.
        Единственное, с чем я действительно согласился, так это с тем, что Ньют далеко не закончил свою войну с Биллом Клинтоном. Я знал, что он наступает на Скользкого Вилли со всех фронтов, с каких только мог, и чересчур усердно. Для начала, Моника Левински уже работала в Белом Доме в качестве интерна. Я как-то раз видел, как она проходила мимо, и чуть не оглянулся, когда понял, кто это был. Симпатичная девушка, хотя по мне и немного пухленькая. С другой стороны, мне нравились фигуристые брюнетки, и если бы она скинула пять-семь килограмм в боках, то даже меня бы это соблазняло. Может, она просто отлично работала ртом. Клинтон не мог удержать свой член в штанах, даже если их зашить, и несмотря на все, что бы я ни сделал, Ньют бы на это и надавил.
        Во всем остальном же Клинтон был также уязвим. В личном плане Кен Старр уже проводил расследование Клинтонов об их инвестиции в Whitewater Development, и дело погружалось все больше и больше в их запутанные и сложные финансовые дела. В публичном плане возникло противоречие, касающееся транспортной службы Белого Дома, неправомерного доступа к различным архивам ФБР, и уже начали проявляться проблески различных шпионских скандалов, в которых были замешаны китайские бизнесмены, связанные с Пекином. Я сказал Мэрилин, что он был отличным политиком, но в дом через парадный вход я бы его не впустил, и не оставил бы ее или детей с ним наедине. Я бы заставил его заходить через кладовку, и после рукопожатия мыл бы руки.
        Все это означало, что у Гингрича было много дров, чтобы развести под Клинтоном костер, и у него не было ни единого намерения от этого отказываться.
        Что это означало для меня? Не важно, какое бы ни было мнение у меня самого, меня ни в коем случае нельзя было видеть рядом с этой мелочностью. Если Ньют бы и начал обвинять Клинтона в супружеской неверности, или курении травы, или его уклонении от призыва, я не мог позволить себе быть втянутым в это. Мне нужно было стоять в стороне и сохранять позицию государственного деятеля. На что-то мне было совершенно плевать (на курение марихуаны), и какие-то пункты ко мне не относились (моя ширинка всегда оставалась застегнутой, спасибо огромное, но Ньют сам был известным дамским угодником; чья бы корова мычала), а каких-то не хотел касаться (я служил, но нападать на Клинтона ничем хорошим не обернется; лучше уж просто держать себя в рамках, если спрашивают).
        Хотя был один способ, как отделить себя от Раймарка, и он заключался в том, что мне нужно было выставить себя как лидера. Любой уважающий себя политик говорит избирателям, что он собирается быть лидером, но мало кто из них является таковым. В моем случае, я мог указать на свои законопроекты, которые я спонсировал или в которые вкладывался, и на «Контракт с Америкой», и сказать:
        – Нравится вам это или нет, но вы избрали лидера Конгресса. Вам нужен лидер, или нет? – и я собирался пройтись по своим достижениям, какими бы они ни были.
        Во время сезона выборов произошло много чего. Президент подписал новую версию указа о защите Второй Поправки в ноябре. Почти у всех законов есть свой срок ожидания, обычно девяносто дней или больше, прежде чем он вступит в силу. Этот срок позволяет штатам принять меры, чтобы закон работал. Например, если мы приняли закон, обязывающий штаты проводить инспекции школьных кафетериев (просто для примера; они уже как-то это делают), то эта задержка позволяет штату составить правила, нанять пару инспекторов, распечатать все формы, и так далее. В случае с защитой Второй Поправки, закон вступил в силу двадцатого февраля 1996-го года, следом после дня президента.
        Новый закон, мягко говоря, вызвал противоречивые чувства в Мэриленде. Он оказался популярен у большей части общественности, но не у высших чинов прокуратуры штата или генеральной прокуратуры Мэриленда, и не у верхов полиции штата. Он стал удивительно популярен в самом Балтиморе, который очень черен и демократичен, но если об этом задуматься, то понимаешь, что большая часть всего насилия в чернокожем обществе происходит со стороны других чернокожих. Несмотря на все это, Раймарк публично высказался против закона, и генеральная прокуратура Мэриленда пообещалась подавать иски вплоть до Верховного Суда, чтобы закон отменили.
        Это дало нам возможность немного покрасоваться. На тот момент текущим генеральным прокурором был Джо Каррен, давний влиятельный политик, с давних пор поддерживающий законы о контроле оружия. Он был настолько настроен против защиты Второй Поправки, что проигнорировал требование в течение девяноста дней подготовиться к обязательной выдаче разрешений на ношение скрытого оружия. Он просто сказал, что Мэриленд будет игнорировать этот закон, отклонять все разрешения и принимать разрешения из других штатов, как и раньше. Мы собрались с Джоном Томасом и Брюстером МакРайли, и решили выбить клин клином. Мы публично объявили, что я отправлюсь в Балтимор двадцатого февраля и лично прибуду для получения федерально одобренного разрешения на оружие. Каррен проглотил наживку, и ответил по вечерним новостям, что он будет присутствовать, чтобы дать отказ лично, и если у меня будет обнаружено скрытое оружие, он на месте отдаст приказ о моем аресте!
        Мы взяли форму на разрешение и заполнили ее. А затем мы сделали кое-что, чего я не думал, что Каррен ждал – мы наняли адвоката. И не просто адвоката, а Дэвида Бойеса, партнера конторы Кравета, Суэйна и Мура, одного из самых авторитетных юридических агентств в стране. Он работал с кучей громких дел, когда-то защищая, когда-то обвиняя, но почти всегда побеждая. Он стоил нам целое состояние, так что для оплаты счета мы подключили Институт Возрождения Америки. К тому моменту попытались влезть и Уэйн ЛаПьер с Национальной Стрелковой Ассоциацией, желая вложиться и оставить свое имя. Я позвонил Уэйну, и доступно ему объяснил, что Стрелковая Ассоциация в Мэриленде так же популярна, как сэндвич со свининой и сыром в Иерусалиме, и что если он хочет, чтобы все удалось, то ему стоит отвалить и заткнуться. Он вспылил на это и пригрозил мне, что заберет все свои пожертвования в мою кампанию, но это была пустая угроза, потому что он и бакса не вложил.
        Двадцатое февраля выдалось сухим и холодным, и мы выехали из моего офиса в Рэйберне по трассе I-95 в Балтимор. Джон Томас достойно отрабатывал свою зарплату, и когда мы приехали в десять утра на угол церкви Святого Павла и Восточного Лексингтона, там уже стояли камеры с микрофонами. Там также стояло несколько офицеров полиции штата, и когда мы вышли из лимузина, часть из них подошла к нам. Самый старший по званию из присутствующих, майор, встал передо мной и спросил:
        – Вы Карл Бакмэн?
        – Да, это я.
        – У вас имеется при себе оружие, сэр?
        Камеры повернулись к нам, я точно был уверен, и я просто улыбнулся и сказал правду:
        – Нет, не имеется.
        – Сэр, поступила информация, что у вас при себе имеется огнестрельное оружие. Вы опровергаете эту информацию?
        Это звучало, как будто он читал по бумажке.
        – Офицер, я отрицаю, что у меня при себе имеется огнестрельное оружие, – ответил я.
        – Сэр, поскольку информация о вашем ношении оружия поступила из достоверного источника, я настаиваю на вашем обыске. Если у вас имеется при себе огнестрельное оружие, и нет на него разрешения, то у меня не останется выбора, кроме как арестовать вас. Если вы желаете уехать, то в таком случае я не стану этого делать.
        А! Арестовать меня прямо перед тем, как мы подадим заявку на разрешение. Несколько человек за мной начали громко и долго возмущаться, но я просто улыбнулся, поднял руки вверх и сделал шаг вперед. Парочка плотных сержантов выступила вперед, и пока один из них смотрел мне в глаза, держа руку на рукоятке своего пистолета, второй обыскал меня так тщательно, что дошло даже до того, что мне пришлось достать все из карманов. У меня не было при себе пистолета, или чего-то подобного, даже пилочки для ногтей не было. У меня при себе были только водительские права для удостоверения личности. Я улыбался, пока все это происходило, и когда они отступили назад, качая головами, я снова улыбнулся и развернулся к майору:
        – Довольны? – спросил я.
        Он что-то пробурчал, но отошел с дороги. Я шел первым через двери в приемную. Джо Каррен стоял там, недовольный тем, что меня не арестовали, поймав с поличным. За нами прошли все остальные, включая съемочную группу. Я дождался, когда все войдут и займут места, и затем выступил вперед:
        – Генеральный прокурор Каррен, меня зовут Карл Бакмэн. Я прибыл, чтобы подать заявку на разрешение на скрытое ношение оружия, предусмотренное Актом о федеральной защите Второй Поправки от 1995-го года. Вот мое заявление, – и я помахал им перед камерами. – По положениям, указанным в законе, у вас есть на его рассмотрение пять рабочих дней, чтобы вынести положительное либо отрицательное решение. Могу я ожидать ответа к концу рабочего дня двадцать седьмого февраля?
        Каррен ухмыльнулся, и повернулся к камерам.
        – Штат Мэриленда отрицает соответствие этого так называемого Акта Конституции. Закон штата Мэриленд указывает, что заявления должны подаваться в секретариат полиции штата и на рассмотрение требуется девяносто дней. В таком случае данное заявление отклоняется как поданное ненадлежащим образом, – после своей речи он разорвал документ надвое и дал ошметкам медленно упасть на пол.
        Этого мне было достаточно. Я отступил назад, и вперед подался Дэвид Бойес. Прежде, чем Каррен успел отреагировать, у Бойеса в руке был документ синего цвета, который он сунул в руку Каррену.
        – Меня зовут Дэвид Бойес, и я являюсь адвокатом мистера Бакмэна. Это приказ Федерального суда, требующий… – и он продолжил свою тираду.
        Как он умудрился это провернуть, я не имел ни малейшего понятия, но вкратце – он ухитрился получить от федерального судьи приказ, требующий выяснения причин отказа Мэриленд подчиняться Федеральному закону. У него при себе были и другие федеральные документы, и один из них давал мне разрешение на скрытое ношение оружия, пока я ожидаю результатов дела Федерального Суда. Джо Каррен не был готов к такому, и его лицо приобрело интересный оттенок фиолетового.
        Должен признаться, что Бойес был настоящим шоуменом. Он вместе со всеми репортерами вышел из здания первым, и мы подошли к багажнику лимузина. Там лежал мой старый Кольт 45-го калибра. Я понарошку снял свой пиджак, и надел кобуру, затем зарядил револьвер патронами и положил его в кобуру. Затем я надел пиджак обратно. Теперь я официально «носил скрытое оружие».
        Я видел, как майор полиции штата стоял в дверях со злобным видом, и было похоже, что он готов сорваться и арестовать меня на месте, но затем я увидел, как Каррен кладет ему на плечо руку и удерживает его от этого. Бойес сказал нам, что хоть я и мог быть арестован, были велики шансы, что это разозлит одного подручного Федерального судью, который был у него в кармане. Если его достаточно разозлить, он мог направить Федеральных маршалов, чтобы выпустить меня и выписать судебный ордер для выяснения, причастен ли к этому Каррен или кто-либо из полиции штата.
        Была пара человек, кто думал, что мой арест бы здорово смотрелся на телевидении, и надеялись, что на моих руках все же защелкнутся наручники. Мое же видение этого несколько разделялось. Да, для телевидения это было бы здорово, но арест? Еще до этого я сказал Мэрилин, что я достаточно повидал тюрем за годы, и единственный раз, когда меня действительно обвинили в чем-либо – это когда нас с Марти и Рикки поймали спящими на пляже, когда мы отправились в ту поездку, и то это было даже не правонарушение, а просто нарушение. До этого, если мне бы нужно было заполнять заявку о приеме на работу и у меня спросили, были ли я когда-либо арестован или осужден, я мог честно сказать «НЕТ!». Мэрилин мое мышление на этот счет не очень впечатляло. Она не хотела, чтобы меня кто-либо за что-либо арестовывал.
        Как только я надел пиджак, я натянул улыбку и повернулся к камерам. Было холодно, но мне нужно было вытерпеть это. Выступать со всем этим в пальто бы так не сработало. Вопросы начали поступать сразу же.
        – Конгрессмен Бакмэн? Вы теперь собираетесь носить с собой пистолет?
        – Ну, вообще в этом и смысл разрешения на скрытое ношение оружия, разве не так? Вы не узнаете, ношу я его с собой или нет!
        – Почему вы не отвечаете на вопрос?
        – Я ответил на вопрос. Если преступник решит напасть на кого-либо или ограбить, он не узнает, сможет ли его жертва отбиться, правда ведь? Может быть, это и удержит его от преступления.
        – Не будет ли это значить, что он тоже достанет себе оружие?
        – Преступники уже имеют доступ к любому оружию, какое только пожелают. Этот закон же уравнивает права для всех обычных граждан.
        И затем прозвучал вопрос, который я знал, что прозвучит, тот самый, который должен быть задан:
        – Господин конгрессмен, приводилась цитата прокурора штата, в которой он говорил, что единственная причина, по которой вы сделали все это – это чтобы оправдать убийство вашего брата. Что вы можете на это сказать?
        Я выпрямился и посмотрел на камеры настолько уверенно, насколько мог. Я начинал замерзать, но нужно было все сделать правильно. От этого зависело мое политическое будущее.
        – Да, это из-за моего брата, но не для того, чтобы оправдать это. Нет, это было сделано для того, чтобы не допустить с другими того, что случилось со мной.
        Когда безумный псих решил напасть на мою семью, я все сделал правильно и законно. Я пошел в полицию. Они сказали мне, что они не могут защитить нас. Мою жену преследовали, ее машину испортили и подожгли, наш дом тоже пытались сжечь. За нами гонялся психованный убийца, пытаясь порубить на куски мою жену, моего новорожденного сына и меня самого, и мне сказали, что я тоже не могу их защищать. Я спросил тогда, могу ли я получить разрешение на ношение оружия, оружия, которое я с честью носил, когда служил своей стране, и мне сказали, что я мог бы и не спрашивать.
        Полиция сообщила мне, что штат Мэриленд предпочел бы, чтобы всю нашу семью вскрыл псих, чем то, чтобы я носил оружие, чтобы защитить их. Мне сказали, что если я буду носить оружие, то арестуют меня, а не того, кто преследовал нас. И мне сказали, что если я достаточно умен, то все равно это сделаю, потому что был достаточно богат, чтобы нанять адвокатов, которые вытащат меня из тюрьмы.
        Итак, дело ли в моем брате? Да, потому что я не хочу, чтобы кто-либо из моих земляков-граждан прошел через то же, через что прошел я тринадцать лет назад. Я хочу, чтобы они знали, что если они наткнутся на преступника, то с последствиями столкнутся не они, а преступник. И я хочу, чтобы они знали, что я буду стоять с ними и сражаться за них! Для Второй Поправки есть причина, и самое время, чтобы политики в Аннаполисе осознали это!
        И вот так мы это сделали. Я работал над этой «импровизацией» несколько дней вместе с Марти, Бойесом и еще коллегой из Института Возрождения Америки, и там была куча словечек, которые бы хорошо сыграли на публике. «Безумный псих» – «психованный убийца» – «порубить на куски» – «вскрыть» – все эти слова должны вызвать ужасный образ того, что может произойти со зрителем. «С честью носил» – «защищать» – «сражаться» – все это должно было выставить меня в лучшем свете, подчеркнуть мою службу стране и избирателям. Мы мучались с подбором слов не меньше, как и любой составитель речей, работающий на Союзные Штаты.
        После этого мы закруглились. Репортеры продолжали выкрикивать все те же вопросы снова и снова, но я просто улыбнулся, помахал и забрался обратно в лимузин. Когда мы уже ехали по дороге, Дэвид Бойес посмотрел на меня и спросил:
        – Ты серьезно собираешься везде с собой таскать эту штуковину?
        Я со смехом фыркнул.
        – Боже упаси! У меня теперь есть охрана для таких ситуаций. Если плохие парни подберутся ко мне настолько близко, что мне понадобится оружие, я смогу его просто подобрать у кого-нибудь из этих ребят, – услышав это, водитель фыркнул, а второй охранник на пассажирском сидении повернулся и закатил глаза. – Нет, думаю, что я отвезу его домой и запихну в свой стол, где он обычно у меня и лежит.
        Бойес пожал плечами, и мы начали обсуждать возможные события в ближайшем будущем. Заполнив иск в Федеральный Суд и уже подав бумаги, мы вынесли дело за пределы судов Мэриленда, и лежать ему там было как минимум еще год. Мы могли ожидать решения к концу 1997-го года или где-нибудь в 1998-м. Мы поехали обратно в мой офис в Вашингтоне. Я закончил пораньше и в середине дня полетел домой. Я хотел увидеть это вечером в новостях.
        Чего я не ожидал, так это того, что Чарли обнимет меня, когда я вернулся домой. WBAL не стали дожидаться шести часов вечера, чтобы показать это в новостях, и пустили это раньше, в пять.
        – Пап! Я увидел тебя в новостях, когда вернулся домой! Ты правда носишь с собой пистолет? Круто! Я могу посмотреть? – он был в восторге.
        А я – нет. Это было как угодно, но не круто.
        – Угомонись, сын. Дай мне сперва поздороваться с твоей мамой.
        На кухню вышла Мэрилин:
        – Как прошел твой день? Я тоже видела тебя по телевизору.
        У нее было смешанное выражение, которое сочетало в себе удовлетворение, что я был дома, и недовольство тем, что меня показали по телевизору.
        – Неплохо, думаю.
        Мэрилин поцеловала меня, и затем наклонилась и шепнула мне на ухо:
        – Тебе нужно будет поговорить с сыном.
        Я только кивнул в ответ. Я повесил свое пальто и затем поманил Чарли пальцем:
        – Иди за мной.
        У Чарли было взволнованное выражение лица в духе «что я такого сделал?». Я провел его в свой кабинет, и после того, как он вошел, указал ему на диван и закрыл за нами дверь.
        – Чарли, думаю, что нам нужно немного поговорить. Ты думаешь, что это круто?
        – Ага! Носить с собой пистолет…
        – Чарли, это сразу много всего, но это точно не круто, – я снял пиджак, повесил его на спинку кресла, и на мне было видно кобуру с моим кольтом.
        Я достал револьвер из кобуры, вынул патроны, сделал прострел холостым, чтобы удостовериться, что патронов там не осталось, и дал его ему в руки:
        – Вот, возьми.
        Для человека, который так этим интересовался, столкнувшись с реальностью, он довольно осторожно его взял. Он взялся за него так легко, что чуть не уронил его на пол, и ему пришлось повозиться, чтобы крепко его ухватить. Он нервно взглянул на меня. Я протянул руку и взял револьвер обратно.
        – Не думал, что он будет таким тяжелым, да? – и я сел у своего стола.
        – Ээ, нет.
        – Он тяжелый не только в таком аспекте. Чарли, это пистолет. Это не игрушка. Его основное назначение – убивать людей. Я надеюсь, что мне никогда не придется снова его носить. Я точно не собираюсь носить его с собой повсюду каждый день. Одно дело выйти на площадку в Парктоне и прострелить пару обойм, чтобы остаться в форме, но я никогда, никогда не хочу снова его всерьез использовать, – я повернулся в своем кресле и открыл свой стол.
        Кольт вместе с кобурой отправились в нижнюю полку. Я закрыл полку на ключ и убрал их в свой карман.
        Он посмотрел на меня на мгновение и затем сказал:
        – Пап, како…
        – …каково это? На что это было похоже? – Чарли кивнул. – Каково это было – убить моего брата? – он снова кивнул. Я только вздохнул на это. – Боже, Чарли, это не то, о чем стоит говорить, ты знаешь? В смысле, убийство твоего дяди. Вот кем он был, ты же знаешь? – он просто сидел и смотрел на меня, не говоря ни слова, но ожидая, что я продолжу.
        Я не мог смотреть на него. Я смотрел на дальнюю стену, не видя стоящих там книжных полок, но видя перед собой кухню в тот день в 1983-м году, и даже раньше – ночь 1981-го. Я повернулся обратно к своему сыну.
        – Убивая человека, все меняется, Чарли. Это не так, как показывают в фильмах или по телевизору. Этому есть своя цена. Я каждый день думаю об этом. Каждый день, когда я выхожу на кухню, я вспоминаю о том, где мне пришлось убить человека и оставить его тело, чтобы его забрала полиция, – на это глаза Чарли широко раскрылись.
        Не думаю, чтобы он когда-либо связывал факт моего убийства моего сумасшедшего брата с реальностью, что это произошло в том же самом помещении, где он ел свои хлопья на завтрак.
        – И даже больше, Чарли. Я должен был это сделать, не путай. Он действительно был сумасшедшим и он действительно пытался убить тебя и твою маму, но убив его, я также убил и остаток своей семьи. Моя сестра, твоя крестная, твоя тетя Сьюзи – она буквально сбежала из дома. Она сменила имя и уехала за полстраны отсюда, чтобы убраться подальше от наших родителей и от меня. У меня были тети, дяди, и двоюродные братья и сестры. С тех пор я ни с кем их них не разговаривал, даже со своей крестной матерью. Мои родители, бабушка и дедушка, которых ты никогда не видел, называют меня монстром. Моей семье конец, Чарли. Когда ты убиваешь кого-либо, этому есть цена, – и я постучал по столу, куда я убрал свой револьвер. – Это не игрушка, и это никогда не круто.
        Мой сын сидел молча с минуту, и затем сказал:
        – Прости, пап.
        Я только улыбнулся и махнул рукой:
        – Не переживай. Все хорошо, что хорошо кончается, – и я кивнул в сторону двери.
        Чарли поднялся и направился к двери. Я же еще сидел, и услышал его:
        – Пап, ты в порядке?
        Я фыркнул и повернулся к нему.
        – Все в порядке. Каждый раз, когда я задумываюсь о том дне, я просто смотрю на тебя и твою мать, и мне становится лучше, – и я тоже поднялся и жестом велел ему идти, и затем последовал за ним на кухню.
        Мэрилин была на кухне, она тогда вынимала буханку хлеба из духовки. Пахло восхитительно. Они с близняшками наготовили целую кастрюлю соуса для спагетти, и еще кастрюлю с водой закипала на плите. Я достал бутылку Кьянти с полки.
        – Все в порядке, – спросила она.
        – Вполне.
        За нами стоял наш сын, осознавая, что здесь лежал мертвец. Он виновато взглянул на меня, тихо спросив:
        – Здесь? – я же не сказал ни слова, но незаметно указал ему на край стола, где Хэмилтон упал на пол. Чарли вытаращил глаза и затем вышел из кухни.
        Мэрилин взглянула на меня и спросила:
        – Что это такое было?
        Я улыбнулся и налил нам вина:
        – Потом расскажу.
        Стив Раймарк показал себя сильным соперником. В каком-то смысле, он не только подкреплял свои достижения, но и освещал мои, конечно же, в негативном свете. Он был большим сторонником контроля оружия, так что для него защита Второй Поправки показала меня как придурка, выступающего за отмену контроля, который играет на руку Национальной Стрелковой Ассоциации. Вдобавок, конечно же, я был в составе Банды Восьмерых Ньюта Гингрича, которая закрыла правительство и подняла налоги. Чего бы плохого ни происходило в правительстве, можно было быть уверенным, что это была исключительно моя личная вина.
        Во многом я не мог возражать против этого. Это было правдой. У нас были основательно разные видения Второй Поправки. Я был одним из тех, кому покровительствует Ньют Гингрич, хоть он со мной и не разговаривал на тот момент. Я был одним из основным членов Банды Восьмерых. Мы закрыли правительство и в конце концов все обернулось поднятием налогов. Я голосовал за связь между продлением условий бюджета и ограничением лимита погашения госдолга.
        Если получаешь лимоны – делай лимонад. Мы проработали несколько цитат и благозвучных фразочек, от которых я бы больше походил на лидера. Когда на меня налетят с вопросом или жалобой, мне нужно было занять позицию жесткости во благо – это вещи, которые необходимо было сделать, или же страна улетела бы в тартарары.
        Да, я участвовал в закрытии правительства. Доволен ли я, что до этого дошло? Конечно же, нет! Нужно ли нам было внедрить дисциплину, чтобы решить наши проблемы? Нужно!
        и
        Это важное дело! Бюджеты, дефициты и налоги – это важно! Это не забавно, не возбуждает и не увлекает, но это важно. Кому-то нужно было встать во главе для решения этих вопросов, и если это не будет Билл Клинтон, то тогда это придется сделать нам. И я – один из этих лидеров!
        и
        Дефицит бюджета – это важно! Мы заняли денег почти у всего мира, чтобы оплатить то, за что мы должны платить сами. И однажды они потребуют возврата! Почему мы занимаем денег у Китая, чтобы заплатить за [вставьте нужное]? Если это так важно, то нам нужно либо оплачивать это самим, либо достать деньги где-то еще. Нам стоит перестать тратить деньги, которых у нас нет!
        и всегда популярное
        Я плачу по своим счетам! Вы платите по своим! Ваши дети платят по своим счетам! Так почему государство не может платить по своим? Это имеет значение!
        Все это было частью предвыборной речи. Общий подход к теме давил на грусть. Да, я знаю, что это ужасные вещи, но если Клинтон не начнет вести себя подобающе, и действовать, то тогда нам придется заставить его действовать. И так мы подбирались ко второй половине речи, с результатами на текущий момент.
        Было ли это здорово? Нет! Было ли это весело? Нет! Было ли это необходимо? Да! Это сработало? Да! Дефицит бюджета в этом году уже в половину меньше, чем в прошлом году! И в следующем он станет еще меньше! Нам нужно отделаться от этого и привести свою финансовую палату в порядок! Мы будем уничтожать дефицит, но только с продолжением поддержки избирателей – вас. Мы должны разобраться с этим бардаком, и чтобы это сделать, нам нужно только придерживаться программы и отправить меня обратно в Вашингтон, чтобы вести эту борьбу!
        Дальше нам только оставалось ждать, как это все сыграет.

        Глава 121. Дети всех сортов

        1996–1997
        Ну, я пережил выборы в 96-м году. При всей борьбе уже на личном плане, все прошло намного чище, чем большинство гонок просто потому, что ни у кого из нас не было грязи, которой можно забросать другого. Я говорю не о наших достижениях в качестве общественных работников, а в личном плане. Теперь же моя жизнь была как открытая для всех книга. В чем бы Стив Раймарк мог меня обвинить, в том, что я убил своего брата? Пожалуйста! Уже не новость! Что же касалось его – поверьте, мы все обшарили! Его ширинка, казалось, крепче моей собственной. Донна Раймарк просто сияла, когда во время кампании у нее рос живот. Когда она в августе родила очередного сына, единственное, что мы могли придумать – это, улыбаясь на камеры, навестить их всей толпой вместе с детьми в больнице, и чтобы у каждого была огромная коробка с одноразовыми подгузниками.
        Это были очень дорогие выборы. Нам нужно было выравниваться с Раймарком нос к носу, и он мог на все потратить очень крупную сумму. В Институте Возрождения Америки появилось ощущение, что наша кучка, связанная с Гингричем, была уязвима, и они направили часть средств местным кандидатам. Вдобавок, Девятый Округ Мэриленда не был бедным округом, особенно в районе Балтимора, и у Раймарка было достаточно пожертвователей, которые могли дать ему максимум. У него был крупный бюджет, чтобы бороться со мной.
        Раймарк кучу времени потратил на то, чтобы обвинять меня в том, что я был в Банде Восьмерых и мы закрыли правительство, и что я был дружком Гингрича. Лучшее, что смог придумать я – это назвать его либеральным Демократом, который просто ненавидел Вторую Поправку. Я просто продолжал свою тенденцию, вкладывая деньги в достойные цели, общаясь со всевозможными группами, и упорно давя на продолжение исполнения своих обязанностей. Пятого ноября, в свой сорок первый день рождения, я умудрился переизбраться. Соотношение составляло 55–45 процентов в мою пользу, что в среднем было вполовину меньше соотношения в моих победах. По многим меркам это считалось легкой победой, но назвать эти выборы нервирующими было бы преуменьшением. Стив Раймарк позвонил мне в половину двенадцатого и довольно любезно сдал позиции. Ко времени, когда я выступил со своей речью, было уже слишком поздно для того, чтобы меня кто-то слушал.
        Может, мне повезет, и в 1998-м году он будет баллотироваться куда-нибудь на другой пост где-нибудь в другом месте! Минусом же было то, что большинство предстоящих предвыборных гонок проходило бы против действующих Демократов, таких, как Паррис Гленденинг на пост губернатора, или Барбары Микульски на пост сенатора. Но опять же, хорошей новостью для меня, что мы уже не были в той эре, когда проигравший мог через пару лет попытать счастья еще раз. Теперь же, если ты проиграл – то в общем счете уже окончательно. Скорее всего, мне не пришлось бы снова избираться против Стива Раймарка и его невероятно очаровательной семьи. С другой же стороны, если решит баллотироваться Донна Раймарк, то меня сразу же накроет волной дерьма. Если будет проходить жеребьевка по фотографии, то все, что ей нужно будет сделать – это надеть блузку с глубоким вырезом, и я буду в полном пролете.
        В результате, спустя где-то месяц после выборов, на связь с Раймарком вышел переизбранный Белый Дом Клинтона и предложил ему место в качестве государственного прокурора по штату Мэриленд, заменив Линн Батталью, которая стала федеральным судьей. Это был очень простой ход. В начале года он был помощником прокурора штата, а в конце стал федеральным прокурором, ответственным за весь штат. Если он хорошо там будет справляться, то однажды он сможет баллотироваться в губернаторы или сенаторы.
        Если Демократы и хотели очернить Банду Восьмерых и выставить нас из города, они форменно облажались. Все из нас пережили выборы, как и сам Ньют. Хотя такого нельзя сказать о всех наших коллегах. Республиканцы все еще держали Палату под своим контролем, но мы проиграли десять мест Демократам, таким образом, в общем счете двести двадцать восемь Республиканцев, двести шесть Демократов и один Независимый. Ньют остался на позиции спикера, но по этому поводу раздавались громкие бурчания. Большое количество наших коллег смотрели на результаты, и на куда более жесткие предвыборные гонки, в которых они участвовали, чтобы остаться на своем месте, и показывали на Гингрича пальцем, что он усложнил им жизнь. Хорошо то, что никто не тыкал пальцем в меня или кого-то еще из банды Восьмерых (уже Семерых, потому что Рик Санторум был сенатором и стоял выше нас – жалких конгрессменов). Еще влияло и то, что Ньют требовал, чтобы мы голосовали также, так что вина за их серьезно исхудавший бюджет кампании лежала на нем.
        Не уверен, что Ньют замечал все эти указки. Думаю, что если он и заметил, то не обращал на это внимания. У него была миссия – уничтожить Билла Клинтона. Он уже начал затрагивать тему импичмента, пока что тихо и, казалось, уже искал повода, чтобы это сделать. В подтверждение этому он ловил на себе множество ошеломленных взглядов от тех, с кем обсуждал это.
        Импичмент – это серьезное дело, чертовски серьезное! До этого он проводился всего дважды, один раз в отношении Эндрю Джонсона после Гражданской войны, и один раз на Дике Никсоне после Уотергейта. Преступление Джонсона на самом деле заключалось в том, что во времена радикализма он был умеренным; Республиканский Конгресс хотел заставить Юг страдать, а Джонсон хотел, чтобы все улеглось. Они собрали пачку обвинений и поставили его перед судом; Джонсон выиграл за счет перевеса в один голос. Нарушения Никсона были куда более серьезными и незаконными, да и до самого импичмента дело не дошло. Никсону сообщили, что если он не уйдет в отставку первым, то ему предъявят обвинения, и он ушел. До разбора всех бумаг дело не дошло.
        Теперь же Гингрич рыскал везде в поисках чего-нибудь, что он мог бы ухватить и поджарить задницу Клинтона. В некоторых сферах Конституция восхитительно неопределенна, и это была одна из таких сфер. В отношении президента мог быть проведен импичмент за «измену, подкупы или другие серьезные преступления и правонарушения». С изменой и подкупами все было и так понятно, но что подразумевалось под серьезными преступлениями и правонарушениями оставалось неясно. Преступлением Джонсона назвали игнорирование реальных сил в Конгрессе и кабинете министров, и это не совсем то, что задумывали Основатели. Преступления Никсона действительно подразумевали преступления, такие, как приказы о взломах и вторжениях, и обладание запасом денег на взятки за пределами Овального Кабинета. Преступления же Клинтона, какими бы они ни были, казались несколько легче по такой шкале, но Ньют продолжал активно на это давить.
        Итак, все, что было точно известно, так это про обвинения в получении взятки во время бардака с вложениями в агентство недвижимости Уайтуотер в Арканзасе; хотя деньги получал не Клинтон, а его друг. Насколько это было достоверно, никто не знал. Жалоба была только от одного человека, и это была целая трясина. Учитывая, что Клинтоны на самом деле в этом проекте потеряли деньги, многие из нас решили, что дело расследования не стоит – если ты получаешь деньги, да, это подкуп; но если ты теряешь деньги, то ты идиот и заслужил это. Что касалось множественных интрижек Клинтона на стороне, то дыма в деле было много, но огня было не видать; как это может стать причиной импичмента, никто понять не мог. За походы налево не отстраняют, а разводятся! То же относилось и к другим мелким моментам, вроде доступа к файлам ФБР и вопросы со Службой организации поездок. Это постыдно, но за такое не смещают с должности.
        Одной из самых частых шуток того времени была:
        – Что вы получите, если скрестите жулика-адвоката и жулика-политика:
        – Челси!
        Плюсом было то, что поскольку я не был сенатором, мне не пришлось голосовать по поводу импичмента. Я решил ни в коем случае не голосовать за его отстранение. Мне бы хватило того, что Хиллари просто отрубила ему стручок ржавым мачете.
        Враги у меня были не только на стороне Демократов. Ньют Гингрич придерживался мнения, что если вы не с ним – вы против него. Незадолго после выборов я обнаружил, что больше не состоял в комитете вооруженных сил. Меня снова вернули в комитет по науке, космосу и технологиям. Теперь я был где-то в середине всей стаи. Думаю, что если бы существовал комитет по защите вымирающих животных – меня бы назначили именно туда. С другой стороны, у моего старого друга Харлана было достаточно времени в армии с накопившимися отпусками и множеством других приятных штук, чтобы уйти в отставку в феврале 1997-го года. Он умудрился за пару месяцев добыть назначение напрямую в комитет вооруженных сил, и ему светило место с Объединенной Обороной, изготовителями гаубицы М109 Паладин, с которой он уже сталкивался ранее в своей карьере.
        Я потерял парочку младших сотрудников, когда стало известно, что Гингрич нацелился на меня. Старшие же работники могли видеть, что происходит, но они также и видели, что Гингрич начинал потихоньку съезжать с катушек. Я сказал им, что Гингрич рано или поздно допрыгается, и остаться со мной может сделать им доброе дело в долгосрочной перспективе. По крайней мере, мы не потеряли свой офис. Устав Палаты не позволил бы Гингричу отправить меня обратно в Кэннон и «Клетки», о чем он наверняка раздумывал.
        В это время жуткий кризис разрастался в семействе Бакмэнов. Это начинало зарождаться уже на протяжении десяти лет, и теперь окончательно начало выливаться в катастрофу. Близняшкам было уже по двенадцать с половиной лет, они быстро приближались к возрасту в тринадцать лет, и они уже были в седьмом классе. Не стало больше моих чудесных маленьких ангелов. Они погибли, их уничтожили зомби, а их мозги высосали и заменили на отродья Сатаны.
        Уже практически ежедневно раздавались тревожные крики «МАААМ!» и на меня направлялись взгляды, полные ненависти с причитаниями «ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ!», после чего слышался громкий звук резко и с силой захлопывающейся двери в спальню. Эти всплески в общем происходили только от моего существования и постоянного выживания на планете. Как я понял, дочери Люцифера просто были возмущены тем, что я жив.
        Я никак не мог объяснить причину такой внезапной ненависти ко мне. Мэрилин тоже не могла ничем помочь, она только закатывала глаза во время таких бурь и говорила мне просто не трогать их, что это просто «трудности роста». У обеих девочек случился скачок роста с разницей в один день. Они сами тоже менялись. До этого они были низкого роста, немного худощавые, с круглым лицом и немного вздернутым носом от мамы, и прямыми волосами от меня. Теперь же, хоть они все еще были низкого роста, они начинали несколько наливаться, и уже не были такими худощавыми. Если конкретнее – у них уже начинала расти грудь и бедра их становились шире. Хуже всего то, что я не единственный мужчина, который это заметил. Их брат Чарли был склонен безжалостно их дразнить, вызывая тем самым подзатыльник от любого из нас – родителей, кто был ближе всего, когда мы его ловили за этим делом. Это была не худшая часть. Худшая часть заключалась в том, что это замечали и другие мужские особи, которым не было интересно их дразнить. Казалось, что даже дочерям конгрессмена-миллиардера могут поступать предложения о «свиданиях» и обрывать
лямки бюстгальтеров.
        Ни их отец, ни их мать не стали мириться со всем этим, но только мне приходилось сносить их гнев. Мэрилин же избежала большую его часть. Это было просто нечестно.
        Однажды я через это уже прошел с Мэгги. (У Элисон с ее синдромом Уильямса был далеко не такой же взбалмошный характер). Я думал, что с Мэгги невозможно справиться, но я никогда не рассчитывал проходить через стадию всплеска гормонов с близняшками! Я начал говорить Мэрилин, что я собираюсь переехать в Вашингтон на постоянную основу.
        – Только если возьмешь меня с собой! – раздался ответ.
        Особенно громко и недовольно Холли с Молли закричали, когда я спросил Мэрилин, что она думает о том, чтобы отправить их в школу-интернат в Швейцарию и забрать оттуда только после того, как им исполнится восемнадцать. Мы с Мэрилин оба знали, что девочки в этот момент слушали и следили за нами, так что когда она сказала, что подумает об этом, они с криком рванулись в свою комнату и в очередной раз громко захлопнули дверь. Мэрилин смотрела на то, как они бежали, и затем с улыбкой взглянула на меня:
        – Ну ты и злой!
        В этот момент из коридора начала реветь музыка.
        – Ты думаешь? – спросил я.
        Моя жена фыркнула и вернулась к готовке пирога.
        В другой раз они объявили, что они собираются уйти из дома.
        – И вы ничего с этим не сделаете! – они сказали это сразу после спора перед ужином, так что мы все вместе сидели в обеденной.
        Я задумчиво кивнул и затем ответил:
        – Ну, может, вам будет интересно, но вы же слышали про GPS, так? Глобальная отслеживающая штука. Ну, когда вы еще были маленькими детьми, мы переживали из-за похитителей, так что мы хирургическим путем вживили в вас маячки. Мы можем найти вас в любой точке мира, – все это я говорил с максимально серьезным выражением лица.
        Мэрилин только закатила глаза, а Чарли заухмылялся и кивнул.
        Девочки были в шоке, конечно же. Они не знали, что когда они родились – GPS еще не изобрели.
        – Врешь! – вскрикнула Молли.
        – Где он?! – вскричала ее сестра.
        – На спине, рядом с позвоночником.
        – Ага, у меня тоже такой есть, – добавил Чарли. Он развернулся, задрал сзади футболку и провел по пояснице пальцем: – Где-то здесь. Я его чувствую под кожей…
        Обе девочки завизжали и умчались из обеденной. Пару секунд спустя мы услышали, как захлопнулась дверь в их спальню. Мэрилин сказала мне:
        – Может, перестанешь уже их дразнить? – и Чарли она добавила: – И не нужно отцу помогать в этом!
        Чарли посмотрел на меня, а я сказал:
        – Отличный прикол был – «чувствуешь его под кожей». Они наверняка теперь там сидят, ищут шрамы и пытаются его найти.
        Мэрилин с убийственным взглядом повернулась ко мне:
        – Толку с тебя! – затем она вздохнула и поднялась. – Наверное, надо им все-таки сказать.
        – Может, после ужина? Тут сейчас так здорово и тихо.
        – НЕТ! – и она вышла из обеденной и направилась по коридору. Мы с Чарли закончили расставлять все по столу и набрали свои порции. Через десять минут Мэрилин привела близняшек обратно; у нее был позабавленный вид, а у близняшек было убийственное выражение. Чарли расхохотался и затем схватил свою тарелку и умчался из обеденной, прежде чем они бы убили его.
        По крайней мере, они еще не встречались ни с кем. Мы решили, что до старшей школы ничего такого не будет. Мэрилин вполне доступно (вместе с суровым лицом, грозя пальцем, и всем таким) донесла до меня, что никто из мальчиков в средней школе не будет развлекаться с ее дочерьми так же, как этим в свое время занимался я. Я от души посмеялся – и согласился!
        Летом 1997-го года я поднялся с уровня «непомерно богат» до «богат, как шейх-нефтяник», хотя это бы не проявилось еще целых пару лет. На летнем барбекю, проведенном на первых выходных июня того года, я умудрился тихо посидеть с Мисси Талмадж, моим адвокатом Такером Потсдамом и Дэйвом Марквардтом. Мы работали с Дэйвом еще с тех пор, когда впервые вложились в Microsoft пятнадцать лет тому назад, и теперь он был партнером по части инвестиций Бакмэн Групп в Силиконовой Долине. Хоть я и не был активным участником в Бакмэн Групп, я много времени провел там, и все еще знал, что в бизнесе.
        Обычно с нами был и Джейк-младший, но он взял G-IV, чтобы улететь в Ирландию со своей семьей. У его жены там были родственники, и они улетели в отпуск. Я же просто сказал ему привезти по бутылке виски от каждого ирландского производителя, каких он только сможет найти, на дегустацию.
        Дэйв Марквардт спросил меня:
        – Как думаешь, что в этом году произойдет в Купертино? Когда, думаешь, они объявят о банкротстве?
        Купертино означало Apple Computers, конечно же. Я улыбнулся Дэйву:
        – Самое время купить Apple по дешевке, – ответил я.
        Дэйв с Мисси уставились на меня.
        – Купить? Ты шутишь? Их акции упали ниже плинтуса! – воскликнула Мисси.
        Я кивнул.
        – Стив Джобс в скором времени спорет глотку Гилу Амелио и снова встанет во главе.
        – И что? Они его уже однажды выкинули его за то, что он облажался. Почему в этот раз все должно быть иначе?
        Со внешней стороны, это было правдиво. Его принудили покинуть компанию в 85-м году во время переворота совета директоров, и последующую декаду он просто блуждал по Силиконовой Долине и Голливуду. NeXT Computer оказались провалом; а объединение Pixar с Диснеем оказалось просто чудом. Когда в следующем году Apple купила NeXT, они впустили волка обратно в лоно.
        – Смотрите, с виду кажется, что все, что вы говорите, верно. Я же ставлю на то, что Моисей уже достаточно поскитался по пустыне, и настало время, чтобы он снова вел людей.
        – У него не хватит средств, чтобы сделать то, что нужно, – отметил Дэйв.
        – Вы видели технологию, которую он разработал в NeXT? Он перенесет ее в Apple и отбросит все лишнее. Не забывайте, он может быть мудилой, но он чрезвычайно талантливый мудила, и у него есть видение того, что он хочет сделать, которое не совпадает ни с чем, что делали Скалли, Спиндлер или Амелио.
        – Это все еще не дает ему денег, чтобы открыть все двери.
        – Но он сможет все после того, как вы с Биллом Гейтсом вложите пару сотен миллионов, – сказал ему я.
        От этого все заморгали.
        – Ты серьезно? – спросила Мисси.
        Я, пожав плечами, кивнул:
        – Ну, я всего лишь преданный слуга народа, который не имеет контроля над своими вложениями, поскольку они находятся в управлении слепого траста, так что откуда мне знать, – на что я поймал несколько хитрых ухмылок, потому что все присутствующие знали, как легко можно манипулировать правилами слепого траста. – Хотя в чем минус? Если мы разделим вложения с Microsoft в смеси акций с правом голоса и без него, по сотне миллионов с каждой стороны, самое большее, что мы потеряем – это сотню миллионов. Будем честны, это большие деньги, но это не обанкротит ни нас, ни Microsoft. В чем плюс? Давайте еще раз взглянем на факты – дешевле вы акции Apple не купите. Это все потенциальный рост. Мы можем сколотить целое состояние, когда он снова будет на коне, и я знаю, что этот парень это сделает!
        – А в чем выгода для Билла? – спросил Дэйв.
        – Microsoft Office для Apple, и никаких жалоб на это со стороны Джобса. Билл просто отобьет свои деньги на дополнительной прибыли за продажу программного обеспечения.
        Дэйв Марквардт задумался над этим. Он вместе с Джейком-младшим был в совете директоров Microsoft. Идея сделки, которую я предлагал, была вполне реализуема, если двое подтолкнут Гейтса на это. Он посмотрел на Мисси:
        – А знаешь, он почти дело говорит!
        – Пугающая мысль, не так ли? Джейк вернется на следующей неделе. Когда он вернется, почему бы нам не встретиться и не обсудить все это?
        Одним из приятных аспектов частного предпринимательства является то, что все делается намного быстрее. Если бы я предложил что-нибудь подобное в Конгрессе, это бы вышло на рассмотрение лет через десять или около того. Здесь же Мисси (с Дэйвом на конференц-связи) убедили Джейка-младшего, когда он вернулся из Ирландии, и затем они позвонили Биллу и сообщили ему, что хотят с ним встретиться. Он не стал бы отказывать двум членам совета директоров сразу, так что они вылетели на следующий день, и обговорили все детали меньше, чем за неделю. Гейтс встретился с Джобсом через день после того, как тот выставил Амелио. Окончательная сделка была объявлена в Бостоне на летнем MacWorld Expo, где было озвучено, что две компании вложат пополам сумму в сто восемьдесят пять миллионов долларов в пропорции из тридцати процентов акций с правом голоса и семидесяти процентов акций без него. Стив Джобс и Билл Гейтс полюбезничали друг с другом на сцене, поклялись в вечной любви и верности друг другу, и объявили, что часть программ Microsoft будет также доступна и на компьютерах Apple.
        Через пару лет мы станем богаты, как Крез!
        Тем летом я столкнулся с кризисом, который никак не связан с политикой. Это случилось в июле, в жаркий день, и в то утро я работал в Вашингтоне. Вместо того, чтобы полететь домой, я поручил Тайреллу отвезти меня в Вестминстер, и уже оттуда я на машине доехал до своего штаба кампании, и встретился с Шерил и моей командой, и затем уже провел еще одно собрание в своем офисе. Затем я отправился домой. Я вошел в дом, с любопытством задумавшись о маленьком красном Ниссане, который я увидел на парковке. У Чарли не было машины, хоть и он владел мотоциклом, на котором он еще не мог ездить по городу (ему еще было только пятнадцать лет). Войдя в дом, я застал Мэрилин вяжущей что-то в гостиной. Она подняла на меня глаза и сказала:
        – Привет, дорогой. Сегодня рано?
        Я наклонился, поцеловал ее и затем осел в своем кресле.
        – Почему-то сегодня я не смог вытерпеть еще даже минуты решения национальных вопросов. Что вяжешь?
        – Ты говорил, что тебе нужна новая пара тапочек.
        Я улыбнулся и кивнул. Мэрилин вязала отличные тапочки из пряжи, теплые, гибкие, и удивительно крепкие. Они выглядели как носки очень большого размера, и достаточно толстые, чтобы держаться выше щиколоток. Моя последняя пара была синего цвета и они уже поистрепались. Эти же были двух оттенков красного.
        – Звучит здорово. А теперь, если я смогу заставить тебя связать флаг, я сделаю пару снимков и мы сможем использовать это в следующей кампании.
        – Да, точно! Я и Бетси Росс!
        Мы оба посмеялись над этим. Пышка, похрапывая, спала на диване.
        – А где дети?
        – Девочки уехали по магазинам в Тоусон с друзьями. А Чарли в бассейне.
        – А чья это машина снаружи? – спросил я.
        Мэрилин ухмыльнулась.
        – Она принадлежит его новой подружке, Мисси Чего-то-там.
        Я закатил глаза:
        – О, боже! Дай угадаю. Она взяла с собой бикини?
        Мэрилин только улыбнулась и вернулась к вязанию. Чарли уже стал «магнитом для цыпочек» в старшей школе Хирфорда. Он был большим мальчиком, хорошо выглядел и был привлекателен, мускулист и спортивен. Он играл и в баскетбол и в футбол за школьную команду в прошлом году, что необычно, учитывая, что он был только на втором году старшей школы. Может, водить он еще не мог, но казалось, что уже собрался плотный поток молодых девушек, которые могли его подбросить. Иногда я слышал изумленные комментарии от охранника, который присматривал за ним, что они не успевают за постоянно меняющимся составом девушек.
        – Пойду переоденусь, – объявил я. – Что на ужин?
        – Гамбургеры? Поджарим их?
        Я выглянул в окно. Был прекрасный солнечный день.
        – Звучит неплохо, – я поднялся и взял свой дипломат.
        Я зашел в кабинет и положил его там, затем отправился в спальню и переоделся в гавайскую рубашку и шорты. Когда я выходил из спальни, я зашел на кухню, чтобы ухватить холодного пива, и попутно посмотрел в окно в сторону бассейна. В бассейне никого не было. Мне стало любопытно, и я вышел через заднюю дверь во двор.
        Нет, глаза меня не обманули. Бассейн был пуст. В стороне от бассейна на траве лежала пара пляжных полотенец, но детей не было видно. Ухмыльнувшись про себя, я поставил пиво на столик и двинулся в сторону домика у бассейна. Жалюзи на окне были слегка прикрыты, так что я не мог видеть, что происходит внутри, но звуки, которые я услышал, меня насторожили. Уже догадываясь, на что я наткнусь, я схватился за дверную ручку и повернул ее. Дверь открылась, и на ковре там на спине лежал Чарли в чем мать родила, на нем же была такая же голая оседлавшая его Мисси, и двигалась вверх-вниз. Думаю, они были в большем шоке, чем я, когда они подняли на меня глаза.
        – О, Боже! – пробормотал я.
        Мисси вскрикнула и соскочила с моего сына, пытаясь прикрыться чем-нибудь и метаясь в поисках своей одежды, оставив Чарли лежать с его устремленным колом вверх.
        – ПАП! – возмутился он.
        Я отступил.
        – Все, кончились игры! Чтоб были одеты через две минуты! – и я закрыл за собой дверь, выходя из домика.
        Я мог слышать, как они метались по домику, одевались, и ругались из-за меня. В какой-то момент я даже услышал, как она сказала:
        – Ты сказал, что за километр слышишь его вертолет!
        Ответа я не расслышал. Я про себя улыбнулся. Мне нужно будет взять это на заметку, когда девочки начнут с кем-нибудь встречаться.
        Все заняло немного больше двух минут, и дверь домика открылась, и оттуда выбрались Чарли с девушкой. На их лице отражалась смесь страха, переживаний и стыда, особенно учитывая, что я стоял перед ними со скрещенными руками с выражением «отца». «Отец» не улыбается; мое выражение «папы» куда более мило. Я преграждал им дорогу в дом.
        Чарли попытался с Мисси обойти меня, но я снова преградил им дорогу.
        – Подождите, вы оба. Нам нужно поговорить! – сообщил им я.
        – Что?! – выпалили оба.
        Я указал обратно на домик у бассейна:
        – Давайте вернемся на место преступления. Нам нужно кое-что обсудить.
        Они казались объятыми ужасом в ответ на это, но я просто прошел вперед и погнал их обратно внутрь. Оказавшись внутри, я закрыл дверь и сказал:
        – Откройте жалюзи и впустите немного света. – Затем я наигранно шмыгнул и добавил: – И открывайте окна, когда таким занимаетесь.
        В домике ощущался легкий запах страсти. Обоим подросткам хватило порядочности, и они смущенно покраснели. После того, как окна были открыты, и начал дуть легкий ветерок, я указал им на диван.
        – Сядьте! – и они уселись, выпрямив спины. Я же сел в кресло в куда более расслабленном положении.
        – Ладно, давайте немного поговорим. Позвольте задать вам пару вопросов. Какими противозачаточными пользуетесь? – начал я.
        Не думаю, что они ожидали такого вопроса, а может быть, они вообще ожидали, что будет просто лекция. Они переглянулись. Чарли начал что-то мямлить в ответ, а она взвизгнула:
        – Я на таблетках.
        Я кивнул.
        – Угу. А презервативом пользовались?
        – Что? – произнесли оба.
        – Презерватив. Вы же знаете, что это такое, так? Или вы оба были девственниками до сегодня?
        Они начали что-то взвизгивать о моих вопросах, и Мисси поднялась:
        – Вы не можете меня о таком спрашивать! Я ухожу!
        Я пожал плечами.
        – Дверь там. Уйдешь, и я дозвонюсь до твоих родителей раньше, чем ты приедешь домой, – и это было правдиво.
        У ребят из охраны был номер ее машины. Я мог дозвониться в полицию штата и узнать имена и номер еще до того, как она отъедет с парковки. Мисси остановилась, как вкопанная с перекошенным от ужаса лицом. Я указал обратно на диван:
        – Или же ты можешь присесть и вести себя, как взрослая. Если вы оба думаете, что вы достаточно взрослые для взрослых развлечений, то тогда вы и достаточно взрослые для взрослых разговоров. Сядь!
        Мисси с побежденным видом села обратно на диван рядом с Чарли.
        – Итак, вы оба были до сегодняшнего дня девственниками? – оба густо покраснели, и отрицательно покачали головами.
        – Ага. Следующий вопрос – до сегодня у вас другие сексуальные партнеры были?
        Они переглянулись. Чарли медленно ответил:
        – Да.
        Мисси кивнула и тоже сказала:
        – Да.
        – Вы перед совместной сексуальной активностью проверялись на заболевания, передающиеся половым путем?
        – Пап! Все не так… Нет!
        – Господи! Какая же девушка…
        Я поднял ладони и сказал им замолчать. Это заняло секунду.
        – Слушайте, мне все равно, кого вы дерете, и в каких количествах. Что меня волнует – так это чтобы никто не подхватил СПИД! Вы же слышали о нем, так? У вас же были уроки здоровья, так? Вы внимательно слушали? Это не лечится! От этого умирают! Пользуйтесь презервативами! Господи Иисусе, зачем, черт побери, их продают, как думаете? – и я еще какое-то время давал им нагоняй, и затем отпустил ее восвояси. Чарли же я сказал остаться.
        Чарли застенчиво поцеловал Мисси у ее машины, и затем она уехала. Я не знал, насколько серьезен этот роман, но тут ничего не поделать. Ну и пусть. Я позвал его обратно, и снова указал на домик у бассейна. Время для еще одного разговора. Он вернулся, я повел его внутрь, и затем снова закрыл дверь. – Садись, Ромео. Нам надо закончить.
        – Пап…
        – Заткнись, Чарли. Я не стал углубляться в это при даме, но нам нужно поговорить, – он закрыл рот. Я снова устроился в кресле. – У тебя есть резинки? Ты вообще ей хоть раз пользовался?
        – Нет.
        – Нет – это у тебя их нет, или нет – это ты никогда не пользовался ими?
        Чарли робко признался:
        – Ни то, ни то.
        – То есть все твои девушки были на таблетках? – надавил я.
        – Пап! – я остановился и жестом велел ему продолжать. – Ээ, большинство были на таблетках.
        Я вытаращил глаза от его глупости, и выпрямился. Встревожившись, он продолжил:
        – Она сказала, что у нее не тот период, так что мы были бы в порядке, – затараторил он.
        – Слушай сюда! Ты знаешь, как называют идиотов вроде тебя? Папами! Твои бабушка с дедушкой пользуются техникой ритма. И у них тринадцать детей. Это не очень надежно! – Чарли выпучил на меня глаза. Он знал о семье своей матери.
        – И так это приводит нас к другой теме. Ты любишь Мисси? Ты собираешься на ней жениться? – спросил я.
        На это я получил озадаченный взгляд:
        – Что?! Нет! Мы просто развлекаемся.
        – Ладно. У этого есть два момента. Во-первых, девушки обычно намного серьезнее относятся к тому, с кем они развлекаются, чем парни. Ты мог бы удивиться, если бы я задал ей тот же вопрос. Во-вторых, если ты не собираешься на ней жениться, то что будет, если она забеременеет?
        – А?
        Я покачал головой.
        – Ты сам видел, как она принимает таблетку? Или ты просто поверил тому, что она тебе сказала?
        – Мисси не такая! – возмутился Чарли.
        Я пожал плечами.
        – Нет, скорее всего, нет, – и Чарли улыбнулся на это. Я указал на него пальцами: – Слушай внимательно. Я сказал «скорее всего». Слушай меня сейчас очень внимательно, – и он кивнул, – Есть как минимум парочка причин, почему я думаю, что кто-нибудь мог бы врать об этом. Во-первых, будем честны – я очень богатый человек. Как думаешь, наверняка же есть какие-нибудь молодые девушки, которые были бы готовы забеременеть, чтобы шантажировать тебя, а потом и меня таким способом?
        Чарли уставился на меня:
        – Да ты шутишь! Такое бывает?
        – Такое могло быть. Я не говорю о том, что это случится, но просто кто-нибудь мог задуматься о таком. Или чей-нибудь отец мог задуматься о таком. Или чей-нибудь настоящий парень, – ответил я.
        – Вот дерьмо! – и затем он взглянул на меня и сказал: – Прости.
        – Есть еще вероятность. Вот это куда более вероятно, я думаю. Ты можешь думать, что все это игры и забавы, но предположи, что она так не думает. Предположи, что она думает, что влюблена. Предположи, что она думает, что единственный способ удержать тебя, чтобы ты не ушел – забеременеть. Предположи, что она думает, что ее единственная возможность уйти от родителей – выйти замуж. Предположи, прикинь, представь… – и я снова пожал плечами. – Чарли, я не говорю, что именно так и происходит с Мисси, или с любой другой девушкой, с которой ты встречался, но такое уже случалось с другими парнями. Единственный способ быть абсолютно уверенным – это держать Чарли-младшего завернутым, или просто держать ширинку закрытой.
        – Это безумие какое-то! – возмутился он.
        – Может, я просто параноик. А может, я просто слишком много видел парней, которые нажили себе проблем, просто запихивая свои члены в любую свободную дырку. И вот еще кое-что, чего я от тебя хочу. Как так получается, что ты дерешь этих девушек, и мы с матерью узнаем об этом, только когда застукали вас? Если тебе настолько сильно нравится девушка, что ты готов вставить в нее свой член, может, пригласишь ее на ужин и познакомишь тогда уж с нами?
        – ПАП!
        Я поднялся и жестом указал сыну сделать то же самое.
        – Больше никаких глупостей в таком духе! Домик у бассейна закрыт для игр с забавами. А что, если бы твои сестры заглянули в окна или вошли бы через дверь?! Расскажешь мне, как ты им это объяснишь?
        – Пап, что… В смысле, а где…
        – А мне не плевать? Придумай! А что насчет резинок, я отвезу тебя в аптеку и покажу, где они, но покупать будешь сам.
        Чарли, стоял с напуганным выражением:
        – Нет, Пап, я не могу…
        – Очнись, Чарли! Думаешь, что уже мужик, чтобы нуждаться в них? Тогда ты уже мужик, чтобы купить их! И не думай, что кто-нибудь из охранников их тебе купит. Я отдам им отдельный приказ, чтобы не помогали. Будь мужиком, Чарли! – он выглядел удрученным, но спорить со мной не стал. – А теперь пошли в дом. Твоей матери наверняка любопытно, где мы, – сказал я ему.
        Внезапно лицо Чарли стало нервным. То, что их застукал я, было не так страшно, как если их застала его мать.
        – Э-э, пап, ты же не должен ничего говорить маме, правда?
        Я по-мужски похлопал его по плечу.
        – Нет, я не расскажу ей, – а затем я одарил его самой широкой и злобной ухмылкой, – Ты сам расскажешь!
        Я шел первым в сторону дома; по пути взяв обратно свое уже теплое пиво. Мэрилин была на кухне, она направлялась в сторону бельевой.
        – Где вы были? Ты оставил свое пиво снаружи, – сказала она мне.
        Я приподнял его, чтобы показать, что я взял его обратно. Чарли сразу же попытался проскочить за мной и смыться из кухни. Я схватил его за руку и подтолкнул в сторону матери. Она это заметила и спросила:
        – Так, ладно, что произошло?
        Я держал рот на замке. Чарли выглядел так, что он бы предпочел расстрел. У него бешено забегали глаза, и он слегка запинался. Я поставил свое пиво в раковину и взял другую холодную бутылку, оставаясь между ним и путем к спасению.
        – Э-э… Эм-м… Мам… э-э-э… я с Мисси… – начал он, быстро выпалив все остальное.
        В этот момент я уже подумал, что можно и отступить, чтобы открыть бутылку и отпить. Результат был довольно предсказуемым.
        – ЧАРЛИ! – и вслед за этим Мэрилин отвесила нашему отпрыску подзатыльник.
        – Мам?!
        Она отвесила ему еще один, и начала устраивать ему разнос. Я же стоял, упершись спиной в холодильник, пока она отчитывала его, в большинстве о том же, о чем и я, например, о сестрах, которые могли войти, и его общую безответственность. Затем она повернулась ко мне и сердито сказала:
        – Ну не стой ты столбом! Тебе что, нечего сказать?!
        Я пожал плечами:
        – Я уже ему все свое сказал. Ты и сама неплохо справляешься.
        – Хм-м! – и она развернулась обратно к Чарли и отправила его в комнату поразмыслить о своих грехах. Чарли вылетел из кухни словно кот, которому наступили на хвост. Мэрилин взглянула на меня, обнаружив меня с хитрой улыбкой на лице. – Он точно твой сын!
        Я широко улыбнулся на это.
        – Хочешь, я позову его обратно и мы обсудим твою девственность на момент нашей свадьбы!
        – Ты не посмеешь! – я же открыл рот, чтобы что-то сказать, и она отвесила мне пощечину. – Угомонись уже! – я же начал хохотать, и через мгновение она присоединилась. – Не смешно! – возмущалась она. От этого мы только громче расхохотались. Немного спустя мы, наконец, смогли перевести дух. – У тебя такое случалось когда-нибудь?
        – Что, наталкивались ли на меня с девушкой родители? – Мэрилин кивнула. Я фыркнул. – Ты видела дом моих родителей. Где мне там было уединяться? Все грехи я совершал в других местах. Хотя один раз это привело к неприятностям, вроде как.
        – Как же?
        – Ну, родители на меня никогда не наталкивались, но Хэмилтон однажды вскрыл один мой обувной шкафчик, и на ужин высыпал на стол хранящиеся в том ящике презервативы, – моя жена охнула, и я описал тот случай. – Это был один из решающих факторов, почему я съехал. Он уже был неуправляемым в то время.
        – Должно быть, весело!
        – Точно. Мама потребовала, чтобы папа со мной что-нибудь сделал. Это же я был виноват в том, что Хэмилтон творил нелепости, – от воспоминания о своем придурке-братце я скорчил лицо. – Мне стоило утопить его сразу после рождения.
        Нам пришлось отвлечься от блуждания в воспоминаниях, когда, громко споря и ругаясь между собой, в дом вошли близняшки. Мы с Мэрилин обменялись многозначительным взглядом, и она пошла разбираться с новой проблемой. Обе девочки почти равное время провели в криках друг на друга и жалуясь матери, чтобы она заняла их сторону в споре. Сутью спора было то, что пока они были в торговом центре, они наткнулись на некого Бобби Снайдермэна, который вот прямо сказочен, и крут, и мил, и все в таком духе, и что он флиртовал с ими обеими, и теперь они были убеждены, что это настоящая любовь, и каждая хотела, чтобы ее сестра-близнец спрыгнула с крыши какого-нибудь высокого здания и оставила ее в покое! Я решил поступить так же, как это сделал сын, и смыться! Я направился в свой кабинет и закрыл дверь, оставив Мэрилин разбираться с этими криками.
        Где-то через десять минут в кабинет с замученным видом вошла Мэрилин и плюхнулась на диван.
        – Это все твоя вина! – сообщила она мне.
        Я рассмеялся и ответил:
        – И в чем же здесь моя вина?
        – Ты мужчина. Ты просто должен быть виноват.
        Я снова рассмеялся.
        – Эй, помни о правилах. Я разбираюсь с мальчиками, а ты с девочками. Я тебе еще до их рождения говорил, что они в этом возрасте станут невозможными. Думаю, я, наверное, начну оставаться в Вашингтоне.
        – И оставишь меня с детьми?! Забудь об этом! Я с тобой! А они могут помереть с голоду! – и мы покачали головами от этой удивительно приятной мысли. – И так, ты до этого говорил с Чарли и Мисси?
        Я вкратце рассказал ей суть своего с ними разговора. Она кивнула.
        – Ты наткнулся на них? – удивленно спросила она.
        – У меня уже была мысль о том, что там происходит.
        – Он однозначно твой сын!
        Я пошевелил бровями, глядя на жену.
        – Почему бы тебе потом, когда дети лягут спать, не надеть купальник, чтобы мы могли выйти наружу и я бы подробно тебе все описал?
        Мэрилин закашлялась от этого:
        – Мечтай, мистер!
        – Ты знаешь, тот самый красный, который я купил тебе.
        Глаза Мэрилин широко распахнулись. Я говорил про очень непристойный купальник, который купил ей на Райском острове. Он был предельно маленьким, с большим упором на «предельно», с очень узкой зоной бикини, с завязками по бокам и почти отсутствующим лифом. Он был очень плотным, красного цвета, и у него еще была приятная особенность, что, намокая, он становился почти прозрачным.
        – Ни за что! – возмутилась она.
        – Я уверен, что видел его где-то здесь после нашей последней поездки. Наденешь его, мы пойдем плавать и я тебе покажу точно, за чем я их застал.
        – Забудь! – она улыбалась.
        – Думаю, я накачаю тебя выпивкой сегодня вечером, чтобы проверить, смогу ли я убедить тебя в обратном, – и затем я поднялся и провел ее обратно в кухню, чтобы сделать напитки. В это время уже было относительно тихо. Либо девочки выдохлись от своих криков, либо же они сидели в своей комнате, продумывая что-нибудь гнусное для меня, Бобби Снайдермэна или кого-нибудь еще. Я исправно наливал жене джин с тоником покрепче на протяжении всего ужина и после него.
        На втором бокале Мэрилин с подозрением отметила:
        – Мне кажется, ты мне наливаешь крепче, чем обычно.
        Я с самым невинным выражением посмотрел на нее:
        – Кто, я?
        – Ты что-то задумал!
        В этот момент появилась Холли:
        – Что папа задумал?
        Следом с тем же вопросом влезла Молли.
        Их мать посмотрела на них и сказала:
        – Ничего такого! Ваш отец знает, о чем я говорю.
        – Пап?! – дружно спросили близняшки.
        Я только рассмеялся:
        – Понятия не имею, о чем говорит ваша мать, – затем я взглянул на Мэрилин и звякнул кубиками льда в своем бокале. – Добавки?
        Глаза Мэрилин заблестели.
        – Да, пожалуйста.
        Я улыбнулся. У меня было странное ощущение, что позже тем вечером я пойду плавать!
        Еще одной штукой, над которой я работал в свободное время, была еще одна книга. В прошлом году я не мог особо над ней трудиться, поскольку был повязан в массе выступлений и баллотировался на переизбрание. Теперь же у меня было какое-то время, и я хотел затронуть тему, которая бы радикально повлияла на Республиканскую Партию. Я уже наблюдал нечто подобное во время предыдущей кампании, и нужно было это направить. Может быть, с именем конгрессмена на ней бы привлекло больше внимания к теме.
        Зачем конгрессмены пишут книги? Ответ в том, что мало кто из них действительно это делает. У большинства из них на это нет времени, либо интеллектуальных способностей. Большая часть книг от политиков пишется либо в виде мемуаров или биографии от безымянного писателя, либо же как манинфест по их будущей программы на более высшем посту. Они могут быть задействованы в конечных правках, но они просто выдают свои мысли писателю, который затем пытается как-то связно это выразить.
        Дальше становится очень забавно! Большую часть книг от политиков вообще не читают. Большинство политиков – это скучные люди с принципами торговца подержанных машин. (Я то уж знаю, сам был таким.) Кто захочет читать о том, как конгрессмен Капризуля поднимался по политической карьерной лестнице в Бойзе и забрался на верхушку политической власти в Айдахо? И даже после, как узнаются эти завораживающие детали, кому интересно узнать о его планах, когда он будет избран в качестве Верховного Понтифика и Великого Императора? Ответ – НИКОМУ!
        И что же делать? Поскольку у всех политиков хронически не хватает денег, конгрессмен может продать свою книгу, и поскольку выплаты за книгу не попадают под ограничения по доходу, все выплаты он забирает себе. И все-таки поскольку обычные граждане не очень-то хотят читать эту книгу, продажи обычно будут ограничены (т. е. отсутствовать почти полностью!). Может быть, кампания может помочь, купив пару книг и раздав их волонтерам и спонсорам кампании, чтобы они могли узнать больше о чудесах от конгрессмена Капризули. По этой скользкой дорожке прошлось больше, чем просто парочка политиков. Немного перегните с подъемом стоимости, немного задерите процент выплаты, за время кампаний купите чуть-чуть больше копий, и вот внезапно у вас есть идеальный рецепт, как отмыть средства кампании прямиком в карманы конгрессмена. Просим прощения, господин конгрессмен, но у министерства юстиции есть несколько вопросов к вам!
        Ничего из этого не касалось меня. Помимо того, что все выплаты за продажи книг направлялись на благотворительность, я также позволил издательству Саймона и Шустера устанавливать цены самим и позаботился о том, чтобы все мои соавторы были полностью и четко указаны, и подписывался я как доктор наук Карл Бакмэн, а не конгрессмен Карл Бакмэн. Даже больше, я не писал мемуаров или биографию, а все мои книги основывались на фактах – инфраструктура, политическая экономика, и, в этот раз, демография.
        Демография страны менялась, и это было не в плюс Республиканской Партии. Меньшинство увеличивалось в количестве, и менялись места, где живут люди. В 50-х годах, волшебными и мистическими днями, на которые указывал Рейган во время своего президентского срока, были дни, где число, деньги и политическая власть были у белых протестантов. Сейчас ситуация изменилась. Чернокожие разрослись почти до десяти процентов от электората, и теперь они могли голосовать, и их доходы тоже росли. Иронично, что после того, как чернокожие выбили себе возможность голосовать и другие гражданские права, латиноамериканцев стало еще больше. Другими крупными группами были женщины-одиночки, молодые люди и геи, и ни к кому из них Республиканцы толком не обращались. Менялись также и места их проживания. Увеличивался уровень урбанизации, и к 2010-му году большинство американцев жили в городской среде, а не в сельской местности.
        Если говорить прямо, то 90-е и нулевые были последней гулянкой для белых людей. К 2010-му году или около того мы просто стали самым крупным меньшинством в стране, полностью забитой меньшинствами. К 2020-му году про Республиканскую Партию в шутку говорили, что это партия озлобленных белых мужчин, не относящаяся к президенту и Сенату, но более чем способная накрутить достаточно озлобленных белых мужских голосов, чтобы к чертям испортить все в Палате.
        Единственным способом бороться с этим было собрать все эти группы под крылом Республиканской Партии. Не было ни одной весомой причины дать Демократам провозгласить себя партией вовлечения. Сделать Республиканскую Партию большой вечеринкой для всех, привести латиноамериканцев и азиатов, засчитать чернокожих со средним доходом и выше, и перестать клеймить города «злом» по сравнению с «сердцем страны». Тому, что никто не хочет работать на фермах, есть свои причины – это невероятно тяжело, платят копейки, и это опасно (у работы на фермах и ранчо наблюдается огромное число несчастных случаев с летальным исходом на любой из профессий).
        Сейчас же грозовые тучи были еще на горизонте, видимы всем, но никто всерьез этому не верил. Может быть, это была просто моя степень по математике и понимание того, что у подобного действительно есть свои последствия. Как я и писал в своих предыдущих книгах, два плюс два равно четырем, а не трем и даже не пяти. Может быть, такие ответы и не устраивают, но они достаточно скоро дадут о себе знать.
        Я позвонил в издательство и обсудил эту идею с ними. Мы бы подключили к делу парочку закоренелых счетоводов, демографов и актуариев, и за цифры бы отвечали они. Я бы написал большую часть текста и попытался бы придать этим цифрам более человеческий облик. Статистика рождаемости и уровень миграции могут быть довольной сухой и скучной штукой, но у них есть реальные долгосрочные последствия.
        Я позаботился о том, чтобы уделять этому проекту по часу или по два в день. Как и в прошлых моих книгах, я разделил ее на несколько глав, каждая из которых была посвящена отдельной теме. Одна могла быть историей модели голосования меньшинств, которая затем переходила в главу, касающуюся уровня рождаемости меньшинств, которая, в свою очередь, переходила в главу о статусе белого большинства, и затем к незаконной иммиграции, которая вела к уровню рождаемости и смешения среди иммигрантов, и так далее. Это было почти исследование современной демографии и учения о популяции населения. К счастью, к тому времени я уже написал достаточно книг, так что управление временем у меня было под контролем, и я мог определиться, как именно писать.
        До какой степени что-либо из этого могло возыметь эффект, я не знал. Незнание – блажь, особенно когда оно добровольное. Было ужасно много Республиканцев, которые не хотели признавать, что халява кончилась. Начиная с 60-х, когда Демократы стали партией объединения и гражданских прав, и белые дружно сбежали в пригороды и в Республиканскую Партию, там уже был определенный электорат, и очень крупный. Рейган великолепно им подыгрывал, и я знал, что если оставить его самого по себе, то и Буш-младший сделает так же. Все-таки, демография не лжет. У меньшинств куда выше уровень рождаемости и иммигировали в основном меньшинства. Если двигаться от сельских районов в сторону городов, то подобное происходит уже поколениями. И все же, если возможно разобраться, что случится, то можно подстроиться.
        Публикация книги «Будущая Республиканская Партия: Демография и Меняющийся Электорат» была запланирована на осень. Это был свободный год, так что не было подготовки к каким-либо крупным выборам. Если кто-нибудь прочтет ее, может быть, это изменить их поведение в следующем году, который станет выборным для Конгресса. Нам нужно было только подождать.

        Глава 122. Импичмент

        1997–1998
        «Будущая Республиканская Партия» увидела свет в ноябре, как раз вовремя для того, чтобы попасть в список рождественских книг от New York Times. Насколько это касалось Ньюта Гингрича и некоторых Республиканских сил, то она была воспринята так же, как и громкий и сочный пердеж в церкви. Эти ребята активно наседали на голоса белых мужчин, и их не обрадовала идея того, что скоро такой веселухе настанет конец. В результате я следовал схеме участия в утренних ток-шоу по воскресеньям, и там мне пришлось столкнуться с некоторыми Республиканскими коллегами, которые были со мной не согласны.
        Это проявлялось в одной из двух форм. Сначала начали выступать академики, которые говорили, что тренды, которые я указываю, на самом деле не происходят (нет, латиносы так быстро не разрастаются; нет, люди не перебираются в города; нет, и так далее, и тому подобное). И затем уже начали выступать политики, которые с серьезным лицом пытались спорить, что Республиканская Партия по сути дружелюбна ко всем американцам, включая и меньшинства. Поднялся полный балаган, когда после этих слов на ток-шоу появились несколько лидеров меньшинств (вице-президент Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения и руководитель Конференции главенства южных баптистов были особенно забавны), чтобы оспорить это самое Республиканское дружелюбие.
        Думаю, моим лучшим моментом в таких дебатах стало одно утро на «Встрече с Прессой». Рассерт спросил меня:
        – Господин конгрессмен, некоторые из ваших Республиканских коллег называют вас слишком интеллектуальным. Другие говорят, что вы слишком прагматичны, и еще некоторые говорят, что вы слишком идеалист. Как вы можете ответить на такую критику?
        Я улыбнулся и сказал:
        – А почему я не могу быть всеми тремя сразу? Возьмите вопрос иммиграции, например. Интеллектуал во мне говорит, что у иммигрантов процент рождаемости выше, чем у коренных американцев. Прагматик во мне советует привлечь эту крупную и растущую группу американцев. И что важнее, идеалист во мне говорит, что эти люди пересекают жаркие пустыни, набиваются в ржавые грузовые корабли и плывут на дырявых плотах и яхтах, чтобы попасть в эту страну. Они видят Америку как светящий всему остальному миру маяк. И я говорю им: «Присоединитесь к нам! Станьте частью нас! Помогите нам поддерживать этот маяк!» Что я имею в виду, так это то, что со всех трех точек зрения я могу либо быть регрессивным и прятаться в прошлом, либо быть прогрессивным, и я выбираю быть прогрессивным и смотреть в будущее!
        Ньюта это не впечатлило. Я нарушал нашу одиннадцатую заповедь «Не говори правду, если она противоречит нашим тезисам!»
        Он все еще был во главе Палаты, и все еще имел под рукой достаточно Республиканских конгрессменов, чтобы подкинуть Клинтону поводов для печали. Я не смог вспомнить, как это было на моей первой жизни, но все прорвалось со скандалом Левински к концу 1997-го года. Оглядываясь назад, я иногда задумывался, что Ньют может так сильно стоять на своем, чтобы отвести глаза от того, что я говорил о его подчиненной партии. Кеннет Старр, начавший расследование по делу мошенничества в Уотергейте, в котором были замешаны Клинтоны, все продолжал рыть. В этом ему помогал и подзуживал Гингрич, убежденный, что где-то там должно быть неопровержимое доказательство, которое он может использовать против Скользкого Вилли. Когда был создан отдел независимых расследований, он мог заглянуть куда угодно и потратить на это сколько угодно.
        Как бы я ни презирал Джеймса Карвилла, он был прав, отметив:
        – Пропустите через трейлерный парк достаточно стодолларовых купюр, и вы обязательно что-нибудь да найдете.
        Кен Старр буквально разбрасывался сотнями направо и налево, затем сдавая все результаты правым медиа вроде Drudge Report и Fox News. «Справедливо и равномерно» – ага, конечно! У Старра эти ребята, наверное, стояли на быстром вызове.
        Итак, в 1997-м году подарком Клинтона своей семье стала Моника Левински и синее платье, заляпанное его семенем. Сказать, что это был национальный скандал – значит ничего не сказать. Реакция Хиллари была почти ровно такой же громкой. Полстраны хотело увидеть их развод, желательно по телевизору, а другая половина просто хотела, чтобы все это кончилось, но не могла понять, почему она его простила. Я спросил Мэрилин, «вступилась ли бы она за своего мужчину», если бы меня поймали на измене. Она вопросительно на меня посмотрела и ответила:
        – Ты с ума сошел?
        Я улыбнулся.
        – Запишем это как «нет».
        – Категоричное «нет»!
        – А если вдруг – то я был бы разведен еще до того, как все успокоится?
        Она улыбнулась и указала на меня пальцем:
        – Даже быстрее!
        Я улыбнулся в ответ:
        – Тогда, думаю, лучше мне не попадаться.
        – Что ты сказал?!
        – Ничего, дорогая, – ухмыльнулся я ей.
        – Достойно себя веди! – закончила она, пригрозив пальцем для усиления пущего эффекта.
        Ньют же доил ситуацию по максимуму. Он требовал, чтобы Клинтон предстал перед Конгрессом и ответил за свои преступления. Как именно измена жене может считаться национальным нарушением, было, мягко говоря, расплывчато. Это так же было связано и с тем фактом, что отрицал измену ей, то есть лжесвидетельствовал на очной ставке перед министерством юстиции через отдел независимых расследований. Учитывая, что отдел сливал все как сито, если бы он признался – это бы оказалось в новостях еще до того, как он доберется домой.
        А пока что Кен Старр продолжал копать. Он расследовал не только Билла, но и Хиллари тоже. Вероятно, что он также уделял внимание и Челси. Учитывая, что тогда ей было только семнадцать лет, это казалось бессмысленным жестом, но я все равно слышал перешептывания. Это все нескончаемо затягивалось. Джон Бейнер рассказал мне, что Ньют сознательно затягивает дело, чтобы развязка случилась ко времени выборов.
        Джон все еще был другом, и все еще общался со мной, хоть он и знал, что Ньют бы это не одобрил. Он компенсировал это тем, что следовал Гингричу во всем остальном. Одной ночью мы сидели в моем домашнем кабинете в декабре 1997-го, выпивая и обсуждая дела. Он рассказывал мне о планах Ньюта, поскольку я уже не входил в доверенный круг.
        Я выслушал, кивнул, и затем спросил его:
        – Джон, позволь кое-что у тебя спросить. Ты изменял когда-нибудь Дебби?
        – Карл! О таком, черт возьми, не спрашивают! – возмутился он.
        – Верно, – ответил я. – Знаешь, мне все равно. Это не мое дело. Это дело ваше с женой. Не думаешь, что это то же самое?
        Джону хватило порядочности, чтобы выглядеть смущенным от этого вопроса. Было ли это так, потому что он знал, что я прав, или потому что он изменил жене? Я не знал, и мне было на самом деле плевать.
        – Это так, но здесь не об измене, а о лжесвидетельствовании. Это уже преступление.
        – Это очень слабое различие, не думаешь? Мы разрушаем его жизнь не потому что он изменил жене, а соврал на этот счет? Не думаешь, что это несколько лицемерно будет звучать от Ньюта Гингрича? Он изменял своей первой жене с той, которая стала второй женой, и как я слышал, с ней проделывает то же самое. Если Гингрич будет продолжать давить на это, это все обернется и против его же задницы, и возможно, не только его. От этого полетят головы!
        – Карл, даже если я и согласен с тобой, это не важно. Ньют считает, что это выигрышный билет для него и для нас. Тебе стоит признать, что до этого он всегда был прав, – спорил мой друг.
        Я покачал головой:
        – Нет, не был. В прошлых выборах мы потеряли десять мест. Если повторим такой успех – у нас будет разница всего в одно место. Ньют облажался, решив закрыть правительство. Это тоже было ошибкой. До выборов остался всего почти год. Ньют считает, что может поддерживать волнения следующие десять месяцев. И вот, что произойдет на самом деле. В следующие пару месяцев, примерно этим летом люди будут возмущаться. После этого они устанут от всего этого. Симпатизировать будут уже Клинтонам, ну, знаешь, вроде: «Это личное дело, оставьте их уже в покое!», или что-то вроде того. Ко времени, когда Клинтон спустит Карвилла и других своих псов, люди будут уже во всем этом дерьме винить Ньюта и нас.
        – Эй, я не сказал, что нам не стоит этим на него давить. Я просто говорю, что это заходит слишком далеко. Президента смещают с должности за приказы о вторжениях и подделке выборов. Вы не можете проводить импичмент из-за того, что ему отсосала помощница! Для этого придумали разводы, Джон!
        Он пожал плечами и бросил на меня беспомощный взгляд:
        – Ты сам его знаешь. Чего ты от меня ожидаешь?
        – Пообщайся с людьми. Я на прошлой неделе обедал с Джорджем Уиллом, а пару дней назад мы с Мэрилин поужинали с Тимом Рассертом и его женой. Я обсудил с обоими подобные ситуации. У таких вещей наблюдается определенный цикл жизни. Сначала поднимается много волнений. Волна растет и растет, но спустя какое-то время все уже устают от этого. И если после этого продолжать это мусолить, они начинают симпатизировать тому, кого вы мучаете. «Они могут оставить беднягу уже в покое?!», что-то такое. Ньют же собирается толкать это далеко за пределы этого срока! – сказал я ему.
        – Посмотрим, что я смогу сделать.
        – И скажи людям еще кое-что. Мы с тобой оба знаем, что Ньют не единственный в Конгрессе, кто сам грешил подобным. Если пресса действительно настолько либеральна, как тебе кажется, то не думаешь, что кто-нибудь начнет расследовать супружескую неверность Республиканцев? Ньют хочет продолжать обсуждать это до ноябрьских выборов? Это палка о двух концах!
        Джон только забурчал на это.
        За первую половину 1998-го года мало чего произошло. Что касалось власть имущих Республиканцев, то меня перевели в самый глубоко запрятанный комитет, хоть я и продолжил общаться с людьми. Медленно, но верно собиралась обратная реакция на Гингрича и его действия. Это выглядело, как снежный ком – нужно только слегка подтолкнуть его, и он начнет скатываться и расти.
        Я помнил о политике из первой жизни достаточно, чтобы знать, что фактические заседания по поводу импичмента Клинтона проходили во время сессии ухода бывших членов Конгресса, и продолжались до междусрочных выборов, с ноября по декабрь 1998-го. Клинтона бы признали виновным в Палате и оправдали в Сенате. В этот раз Гингрич поторопил события. Чувствуя, что общественность уже устала от его беспрестанных придирок, он решил пойти ва-банк и сместить Клинтона до выборов. От разных людей я слышал, что Ньют организовал несколько частных опросов, которые говорили ему то, что он хотел услышать – мы бы выиграли еще две дюжины или даже больше мест в Палате и около половины того в Сенате, что больше, чем просто отбить потерянные нами в 1996-м году места. Драма о слушаниях по телевидению бы компенсировала отвращение к политическому процессу, которое ощущал общий электорат.
        Реакция от моих коллег-конгрессменов по обоим фронтам была в лучшем случае приглушенной. Общим мнением было то, что никому не нужны были трудности во время года выборов. Демократы переживали, что если Клинтона сместить, то третьего ноября это повредит и им, а если его не сместить, это все равно бы не помогло. Любопытно было, что даже многие Республиканцы посчитали все это самым безвкусным спектаклем, который они когда-либо видели, и не хотели в этом участвовать. Только самые бешеные или тактически мыслящие из моей партии положительно восприняли это. Большинство из нас считало ситуацию самым главным отвлечением от нашей реальной работы по нашему переизбранию.
        Что касалось переизбрания – я участвовал против парня по имени Джерри Херзински, мэра Вестминстера. Я уже несколько лет был знаком с Джерри, и он решил объявить о своем участии. Хоть я и не относился к выборам, как к должному, мне нужно было признать, что Джерри даже рядом не стоял со Стивом Раймарком, который был моим соперником два года назад. На стороне Джерри была демократическая машина, и он был неплохим мэром небольшого городка. К сожалению, когда Господь раздавал харизму, Джерри стоял за дверью и ему не досталось. Было интереснее наблюдать за тем, как сохнет краска, чем за тем, как Джерри выступает с речью. У него было достаточно средств для кампании, но сам он был просто скучен! Я не мог давать ему поблажек, но по результатам любого независимого опроса я обгонял его на десятки голосов.
        Ньют пошел ва-банк, созвав Конгресс обратно на сессию после летнего роспуска, и приказал своим старшим подчиненным подготовить бумаги для официального процесса импичмента. Юридический комитет Палаты проголосовал за смещение Клинтона по целой полдюжине обвинений, два из которых – лжесвидетельствование и препятствование расследованию, были самыми основными, и еще по смеси обвинений по неуважительному отношению к Конгрессу и препятствованию его работе как завершение. Затем это бы отправилось на голосование всей Палаты. Если мы проголосуем за импичмент, то это отправится на слушание в Сенат, где во главе будет присутствовать председатель Верховного Суда Билл Ренквист. Это стало бы самым крупным спектаклем со времен Луи Шестнадцатого и Марии Антуанетты.
        Я не мог всего этого переварить. Вскоре после предъявления формальных обвинений везде начали шариться репортеры с Кэпитол Хилл в поисках чего-нибудь громкого. Они начали стучаться и в мою дверь, поскольку я был одним из самых известных конгрессменов, и одним из самых умеренных, и они хотели узнать мое мнение. Я вызвал к себе Марти, Минди и других старших сотрудников, чтобы сформулировать мой ответ. Из Вестминстера также приехала Шерил. Мы собрались в доме в Массачусетс Авеню Хайтс. Мы с Мэрилин приготовили ужин для всех, и после ужина мы все скрылись в моем кабинете.
        – Я хочу, чтобы все здесь высказали свое непредвзятое мнение. Большинство из вас уже знает мои мысли на этот счет, но я хочу услышать ваши. Как вы думаете, будет ли это нашим выигрышным билетом? Не в плане ваших мыслей о том, правильно ли это, а в плане того, может ли Клинтон быть смещен с поста. Младшие вперед, – и я указал на Минди. Как мой исполнительный помощник – то есть мой секретарь – она технически была самой младшей по рангу среди всех нас. – Минди, что ты об этом думаешь?
        Минди покачала головой:
        – Исходя из всего того, что я вижу из писем и электронной почты от людей из округа – людям до смерти это надоело! Не хочу показаться грубой, но мужику сделали минет. Это, может, и низко, но за такое не судят.
        Я повернулся к Шерил, моему старшему сотруднику в местном офисе в Вестминстере:
        – Это так? Люди там просто хотят, чтобы все это поутихло, или же они хотят импичмента?
        Шерил вздохнула.
        – Господин конгрессмен, это работает не в вашу пользу. Из всего того, что я вижу сама и о чем мне докладывают остальные сотрудники, я понимаю, что хоть люди и считают Клинтона отвратной личностью, но они бы скорее предпочли сместить Гингрича, нежели Клинтона. Ваша позиция в этом вопросе выигрышна, но только по отношению к тем, кто в курсе.
        – Поясни? – спросил Джерри Фергюсон, мой пресс-ассистент.
        Он был частью моего «постоянного» комитета по переизбранию, и получал доход от кампании, что не считалось нарушением количества состава моего персонала.
        – Большинство людей считает, что раз конгрессмен Бакмэн Республиканец, то он является частью конспирации против Клинтона. Те же, кто наблюдал внимательнее, напротив, знают, что господин конгрессмен не в восторге от идеи импичмента, и не держат на него зла. Я бы сказал, что отношение сообщений против импичмента составляет два к одному или три к одному против тех, кто выступает за.
        – Джерри, что слышишь ты? И куда важнее, что ты думаешь об этом? – спросил я.
        Фергюсон пожал плечами:
        – Думаю, что Шерил и Минди правы. Девятый Округ Мэриленда не собирается жечь чучело Клинтона. А вот Ньют Гингрич – совсем другое дело. Многие считают его огромной блокирующей силой в Конгрессе. Он был в самой гуще закрытия правительства и теперь в самой гуще импичмента.
        – А думаешь-то ты что? Лично ощущаешь что-нибудь?
        Он снова пожал плечами.
        – Ничего личного не питаю. Для меня это больше тактика, и здесь она не очень помогает. У вас довольно чистая репутация. Вы выступаете за права женщин и за семейные ценности, что довольно сложно собрать вместе. Если вы не разведетесь с миссис Бакмэн до Клинтонов, то вы будете в безопасности.
        Я взглянул на Мэрилин, которая сидела с хмурым выражением.
        – Не рассказывай о моих любовницах, и я не расскажу о твоих.
        – Очень смешно!
        Я продолжил собирать мнения присутствующих. Ничто из этой суматохи не влияло бы ни на что, над чем мы работали в законодательстве. Большее влияние бы произошло от того, если бы это обернулось против нас на выборах. Если Гингрич победит и Клинтон будет смещен с поста, это возможно сильно ударило бы по Демократам – возможно! Это могло бы также спровоцировать голоса, симпатизирующие им. Если Республиканцы проиграют, это ударит по нам, и не важно, как. Во многом лучшим из возможных сценариев было, если бы в Палате не хватило голосов за импичмент. И единственным способом, как такое могло случиться, было, если бы кто-то встал против Гингрича.
        Все в кабинете уставились на меня.
        – Вы все хотите, чтобы я выступил на публике под запись против Ньюта Гингрича и импичмента? – спросил я.
        Марти осмотрелся и ответил за всех:
        – Да. Во-первых, это будет хорошо для вас, как для политика. Это покажет всем в округе, что вы против этого, что совпадает с их мнением. И что важнее, это скажет всем в Вашингтоне, что это плохая идея для страны в целом. Это не то, для чего у нас существует импичмент. Это не тяжкое преступление или правонарушение. Если вы сможете свернуть все это, то будете благородным.
        – Если я сверну все это дело, Ньют Гингрич вломится ко мне с топором. Мы окажемся на пятом этаже в Кэнноне, и все вы будете в Клетках.
        – И что? – парировал он. – Вы богаты! Вы можете построить нам целый шестой этаж с атриумом, садом и спа!
        – О, Господи! – пробурчал я.
        Затем я взглянул на жену, которая просто улыбнулась и взяла меня за руку.
        Я осмотрел всех присутствующих. Как и я, большинство из них приехало в Вашингтон в надежде сделать что-нибудь хорошее, и как и я, они понимали, что импичмент из-за лжи о минете не есть то самое хорошее. Я мог видеть это на их лицах. Веди, следуй, или проваливай! Так говорилось в старом выражении. Через полминуты я кивнул Марти. – Ладно, я выйду к людям и выскажусь против этого. Как бы нам это получше подать? – и атмосфера в помещении сразу облегчилась, и кто-то