Библиотека / Фантастика / Зарубежные Авторы / Ле Гуин Урсула: " Старая Музыка И Рабыни Музыка Былого И Рабыни " - читать онлайн

Сохранить .
Старая Музыка и рабыни / Музыка Былого и рабыни Урсула Крёбер Ле Гуин

        День рождения мира #6

        Урсула Ле Гуин.

        Предисловие

        Тяжело изобретать вселенную. Иегова устроил шабат. Вишну задремывает в уголке. Вселенные научной фантастики - всего лишь крохотные уголки мира слов, но и над ними приходится серьезно поразмыслить; и вместо того, чтобы к каждой истории придумывать новую вселенную, писатель может возвращаться раз за разом в одну и ту же, отчего вселенная порой протирается по швам, мягчает, и влезать в нее, точно в ношеную рубашку, становится гораздо удобнее.
        Хотя я вложила в свою вымышленную вселенную немало труда, не могу сказать, чтобы я ее изобрела. Я на нее набрела, и с тех пор так и брожу по ней, не зная дороги - то эпоху пропущу, то планету забуду. Честные серьезные люди, называющее ее «Хайнской вселенной», пытались разложить ее историю на хронологические таблицы. Я называю этот мир Экуменой, и заявляю вам - это безнадежное занятие. Хронология его похожа на то, что вытаскивает котенок из корзинки с вязаньем, а история состоит преимущественно из пробелов.
        Для подобной невнятицы есть иные причины, помимо авторской неосторожности, забывчивости и нетерпения. Космос, в конце концов, состоит в основном из провалов. Обитаемые миры разделены бездной. Эйнштейн объявил, что люди не могут двигаться быстрее света, так что своим героям я обычно позволяю лишь приближаться к этому барьеру. Это значит, что во время перелета они практически не стареют благодаря растяжению времени, но прилетают через десятки и сотни лет после отбытия, так что о случившемся за время полета дома могут узнать только с помощью удачно придуманной мною штуковины - анзибля. (Забавно вспомнить, что анзибль старше интернета, и быстрее - я позволила информации передаваться мгновенно). Так что в моей вселенной, как и в нашей, здешнее «сейчас» становится тамошним «тогда», и наоборот. Очень удобно, если хочешь запутать историков вконец.
        Конечно, можно спросить хайнцев - они очень давно ведут свои летописи, и их историки знают не только то, что случилось, но и то, что все повторяется и повторится вновь… Их мировоззрение отчетливо напоминает Екклесиаста,  - нет, дескать ничего нового под солнцем,  - только относятся они к этому факту с куда большей долей оптимизма.
        Жители же всех прочих миров, происходящие от хайнцев, естественно, не желают верить предкам, и начинают творить историю заново; так оно и возвращается на круги своя.
        Все эти миры и народы я не придумываю. Я их нахожу - постепенно, крошка за крошкой, покуда пишу рассказ. Нахожу и до сих пор.
        В первых трех моих НФ романах была Лига Миров, включающая известные миры нашего участка нашей галактики, включая Землю. Лига довольно-таки неожиданно мутировала в Экумену - содружество миров, созданное для сбора информации, а не для установления своей воли, о чем порой забывает. В библиотеке моего отца по антропологии я наткнулась на греческое слово «домохозяйство» - ойкумене - и вспомнила о нем, когда мне понадобился термин, обозначающий разноликое человечество, произошедшее от одного очага. Я записала его как «Экумена» - фантастам порой дозволяются вольности.
        Первые шесть из восьми рассказов в этом сборнике имеют местом действия миры Экумены, моей якобы-связной вселенной с дырками на рукавах.


        Мой роман 1969 года «Левая рука тьмы» начинался с отчета Мобиля Экумены - путешественника - Стабилям, которые сидят безвылазно на Хайне. Слова приходили на ум вместе с лицом рассказчика. Он заявил, что его зовут Дженли Аи, и начал свою повесть, а я записывала.
        Постепенно, и не без труда, мы с ним поняли, где находимся. Он-то раньше не попадал на Гетен, а вот мне доводилось, в рассказике «Король планеты Зима». Этот первый визит оказался настолько краток, что я даже не заметила, что с половыми признаками гетенианцев что-то не в порядке. Андрогины? Что, правда?
        Покуда я писала «Левую руку», стоило мне запнуться, как в рассказ вклинивались обрывки легенд и мифов; порой первый рассказчик передавал эстафету другому, гетенианину. Но Эстравен оказался человеком исключительно замкнутым, а сюжет волок обоих моих рассказчиков за собой, в неприятности, так быстро, что многие вопросы или не получили ответа, или не прозвучали вовсе.
        Когда я писала первый рассказ в этой книге - «Взросление в Кархайде» - я вернулась на Гетен двадцать пять-тридцать лет спустя. В этот раз мое восприятие не было затуманено предрассудками честного, но смущенного донельзя мужчины-терранина. Я могла прислушаться к голосу гетенианина, которому, в отличие от Эстравена, нечего скрывать. У меня не было сюжета, пропади он пропадом. Я могла задавать вопросы. Могла разобраться в их половой жизни. Забралась, наконец, в дом кеммера. В общем, повеселилась, как могла.
«Дело о Сеггри» - это собрание социологических исследований планеты Сеггри на протяжении многих лет. Документы эти поступили из исторических архивов Хайна - для тамошних историков они все равно, что для белки - орешки.
        Зерном, из которого пророс этот рассказ, послужила статья о дисбалансе полов, который вызывают в некоторых регионах планеты - нашей планеты, Земли - постоянные аборты и детоубийства младенцев женского пола. Там считают, что только с мальчиками стоит возиться. Из иррационального, неутолимого любопытства я провела мысленный эксперимент, ставший рассказом - увеличила дисбаланс, перевернула с ног на голову и сделала постоянным. Хотя жители Сеггри мне понравились, и мне было интересно говорить их голосами, в целом эксперимент привел к печальным последствиям.
        (Говорить голосами - это идиоматический оборот, обозначающий мои отношения с героями моих рассказов. Рассказов, повторяю. И не предлагайте мне, пожалуйста,
«открыть мои прежние жизни» - мне своих-то хватает с головой).


        В заглавном рассказе из сборника «Рыбка из Внутриморья» я изобрела для жителей планеты О, находящейся по космическим меркам совсем рядом с Хайном, целый набор социальных законов. Планета, как обычно, подвернулась мне сама, и мне пришлось ее исследовать; а вот брачные обычаи и систему родства ки’отов я изобретала, старательно и систематически - рисовала диаграммы, усеянные значками Марса и Венеры, соединяла стрелочками, все очень научно… А диаграммы мне очень пригодились
        - я постоянно путалась. Благослови Бог редактора журнала, в котором рассказ появился поначалу - она спасла меня от чудовищной ошибки, хуже кровосмешения. Я перепутала касты. Редактор меня поймала, и ошибка была исправлена.


        Поскольку на все эти сложности я потратила немало сил, то, следуя закону сохранения энергии, мне пришлось вернуться на О еще дважды. А может, потому, что мне там нравится. Мне нравится мысль о семье из четырех человек, каждый из которых может заниматься сексом только с двумя из трех оставшихся (по одному каждого пола, но только из другой мойети). Мне нравится обдумывать сложные общественные структуры, порождающие высочайшее напряжение чувств и отношений.
        В этом смысле можно назвать «Невыбранную любовь» и «Законы гор» комедиями положений, как ни смешно это может прозвучать для человека, привыкшего, что вся НФ вырубается бластером в камне. Общество планеты О разнится с нашим, но едва ли более, чем Англия Джейн Остен, и, скорей всего, менее, чем мир «Сказания о Гэндзи».


        В «Одиночестве» я отправилась на окраину Экумены, на планету, имеющую сходство с той Землей, о которой мы любили писать в шестидесятых-семидесятых, когда мы верили в Ядерную Катастрофу, и Гибель Мира, Каким Мы Его Знаем, и мутантов в светящихся руинах Пеории. В ядерную катастрофу я до сих пор верю, будьте покойны, но писать о ней - не время; а мир, каким я его знаю, рушился уже несколько раз.
        Что бы не послужило причиной демографического спада в «Одиночестве» - скорей всего, само население - это случилось давным-давно, и рассказ не об этом, а о выживании, верности и рефлексии. Почему-то об интровертах никто не напишет доброго слова. Миром правят экстраверты. Это тем более странно, что из двадцати писателей девятнадцать - как раз интроверты.
        Нас учат стыдиться застенчивости… но писатель должен заглянуть за стену.
        Народ в этом рассказе - выжившие - как и во многих моих рассказах, выработал нестандартную систему отношений полов; зато системы брака у них нет вовсе. Для настоящих интровертов брак - слишком экстравертская придумка. Они просто встречаются иногда. Ненадолго. А потом снова возвращаются в счастливое одиночество.
«Старая Музыка и рабыни» - это пятое колесо.
        Моя книга «Четыре пути к прощению» состоит из четырех взаимосвязанных рассказов. В очередной раз умоляю - придумайте, наконец, имя, и с ним и признайте, для этой литературной формы (начавшейся еще до «Кренфорда» Элизабет Гаскелл, а в последнее время завоевывающей все большую популярность): сборника рассказов, объединяемых местом действия, персонажами, темой и настроением, и образующих таким образом пусть не роман, но единое целое. Британцы презрительно окрестили «сборками» книги, чьи авторы, решив, что сборники «не продаются», приматывают друг к другу вербальным скотчем совершенно посторонние рассказики. Но я имею в виду не случайный набор, как не является случайным набором тем сюита Баха для виолончели. Этой форме доступно то, чего не может роман, она - настоящая, и заслуживает отдельного имени.
        Может, назвать ее сюитой рассказов? Пожалуй.
        В общем, сюита «Четыре пути…» представляет собой обзор новейшей истории двух планет - Уэреля и Йеове (Нет, Уэрел - это не тот Верель, о котором я писала в раннем своем романе «Планета изгнания», а совсем другой. Я же говорила - забываю целые планеты!) Рабовладельческое общество и экономика этих планет претерпевают катастрофические изменения. Один критик оплевал меня за то, что я считаю рабство стоящей темой для книги - интересно, он-то с какой планеты родом?

«Старая Музыка» - это перевод имени хайнца Эсдардона Айя, который мелькает в трех рассказах сюиты. Хронологически тот рассказ следует за сюитой - пятый акт - и повествует об одном из эпизодов гражданской войны на Уэреле. Но он существует самостоятельно. Родился он из визита на одну из крупных плантаций вверх по реке от Чарльстона, Южная Каролина. Те мои читатели, кто побывал в этом ужасающем и прекрасном месте, узнают и сад, и дом, и проклятую землю.


        Действие заглавного рассказа сборника, «День рожденья мира», может происходить в мире Экумены, а может, и нет. Честно, не знаю. Какая разница? Это не Земля; жители той планеты физически немного отличаются от нас, но общество их я откровенно списала с империи инков. Как во многих великих цивилизациях древности - Египте, Индии, Перу - царь и бог там суть одно, а святое так же близко и знакомо, как хлеб и дыхание - и потерять его так же легко.


        Все эти семь рассказов построены по одному образцу: тем или иным способом они показывают нам, изнутри или глазами стороннего наблюдателя (возможно, местного жителя) народ, чья общественная структура отличается от нашей, чья физиология порой отличается от нашей, но испытывающий одни с нами эмоции. Вначале сотворить, установить отличие - а потом позволить вольтовой дуге чувства пересечь зазор: подобная акробатика воображения не устает меня поражать и радовать непревзойденно.


        Последняя повесть - «Растерянный рай» - выпадает из этого ряда, и определенно не относится к рассказам об Экумене. Действие ее происходит в ином мире, тоже исхоженном вдоль и поперек - стандартном, всеобщем мире научно-фантастического
«будущего», в том его варианте, где Земля отправляет к звездам корабли на более-менее реалистичных, или потенциально доступных на нынешнем уровне науки, скоростях. Такой корабль будет лететь к цели десятками, сотнями лет. Никакого сжатия времени, никакого гиперпространства - все в реальном времени.
        Иными словами, это рассказ о корабле-ковчеге. На эту тему уже написано два великолепных романа - «Аниара» Мартинсона и «Блеск дня» Глосса - и множество рассказов. Но в большинстве этих историй экипаж/колонистов просто укладывают в какие-нибудь холодильники, чтобы к цели прибыли те, кто вылетал с Земли. А мне всегда хотелось написать о тех, кто живет в пути, о срединных поколениях, которые не видели отбытия и не увидят прилета. Несколько раз я хваталась за эту идею, но рассказа не получалось, покуда тема религии не сплелась с идеей замкнутого пространства корабля в мертвом космическом вакууме - точно кокон, наполненный преобразующейся, мутирующей, незримой жизнью: куколка бабочки, крылатая душа.
        Урсула К. Ле Гуин, 2001
        Старая Музыка и рабыни

        Глава службы безопасности при посольстве Экумены на Уэреле, которого в его родном мире звали именем Сохикелуэнянмеркерес Эсдан, а в Вое Део - прозвищем Эсдардон Айя, что значит Старая Музыка, скучал. До скуки его довели три года гражданской войны, и довели настолько, что в отчетах, которые он по ансиблю посылал на Хайн, себя он именовал не иначе, как глава службы бесполезности при посольстве.
        И все же ему удалось сохранить немногие тайные связи с друзьями в Свободном городе даже и после того, как правительство легитимистов изолировало посольство, не пропуская ни туда, ни оттуда ни человека, ни известия. На третье лето войны он явился к послу с запросом. Отрезанное от надежной связи с посольством, командование Армии Освобождения обратилось к нему с вопросом (как обратилось, поинтересовался посол - через одного из посыльных бакалейщика, ответил он), не дозволит ли посольство одному-двоим своим сотрудникам перебраться через заграждения и переговорить с членами командования, показаться с ними на людях, делом доказать, что несмотря на пропаганду и дезинформацию, несмотря на блокаду посольства в городе Легов, его сотрудников не принудили к пособничеству легитимистам, и оно остается нейтральным и готовым вести переговоры с законными властями обеих сторон.

        - Город Лего?  - переспросил посол.  - Ладно, пусть так. Но как вы к ним доберетесь?

        - Вечная проблема с Утопией,  - ответил Эсдан.  - С меня бы и контактных линз хватило, если никто не станет приглядываться. Пересечь раздел - вот в чем сложность.
        По большей части город физически сохранился: правительственные здания и фабрики со складами, университет и туристические достопримечательности - Великое Святилище Туал, Театральная улица, старый рынок с его презанятными выставками и величественный Аукционный зал, который был не в ходу с тех пор, как продажа и аренда имущества были перенесены на биржу электронную; бесчисленные улицы, проспекты и бульвары, пыльные парки, сплошь в тени покрытых пурпурными цветами деревьев бейя, тянущиеся на мили и мили магазины, склады, фабрички, железнодорожные пути, полустанки, многоквартирные дома и дома личные, трущобы, предместья, пригороды, окраины. Большая часть всего этого стояла по-прежнему, большая часть пятнадцатимиллионного населения по-прежнему оставалась там, но структурная сложность всего этого исчезла. Связи нарушились. Взаимодействие отсутствовало. Мозг, пораженный инсультом.
        Крупнейшее из разрушений было зверским, словно удар топором по живому: шириной в километр ничейная полоса взорванных зданий, покрытаых руинами улиц, развалин и мусора. К востоку от Раздела приходилась территория легитимистов: деловой центр, правительственные учреждения, посольства, банки, коммуникационные башни, университет, большие парки и богатые кварталы, подступы к арсеналу, казармы, аэропорты и космопорт. К западу пролегал Свободный Город, Пыльный Город: заводы, трущобы, арендные кварталы, особнячки прежних гареотов, тянущиеся на бесконечные мили узенькие улочки, выводящие в конце концов на пустырь. И по обе стороны проходили магистрали Восток-Запад, ныне опустелые.
        Людям из Армии Освобождения удалось незаметно вытащить его из посольства и чуть было не через Раздел. И он, и они в прежние времена имели большой опыт по контрабандной доставке беглого имущества на Йеове, на свободу. Ему было даже интересно оказаться не тем, кто переправляет, а тем, кого переправляют - обнаружилось, что так оно гораздо спокойнее, ведь теперь он ни за что не отвечает, раз он не почтальон, а посылка. Но одно из звеньев цепи оказалось ненадежным.
        Они пешком углубились в Раздел и остановились перед ветхим грузовичком, просевшим на лишенные покрышек колеса возле выпотрошенного особняка. За треснутым перекошенным ветровым стеклом сидел у руля шофер, ухмыльнувшийся им. Проводник кивком указал на кузов. Грузовичок сорвался с места, как ловчий кот, и запетлял промеж развалин. Они почти уже пересекли Раздел по захламленной улице, бывшей когда-то не то проспектом. Не то рыночной площадью, когда грузовик вильнул, остановился, послышались выстрелы, вопли, кузов распахнулся, и на него накинулись люди.

        - Полегче,  - сказал он,  - полегче.  - Ведь на него накинулись и поволокли, заломив ему руки за спину. Его вытащили из грузовика, сорвали с него пальто, обхлопали всего в поисках оружия и под конвоем отвели в машину, ожидающую подле грузовичка. Он попытался было рассмотреть, жив ли шофер, но так и не сумел оглянуться прежде, чем его втолкнули в машину.
        Это был старый правительственный экипаж, темно-красный, широкий и длинный, сделанный для парадов, для того, чтобы возить крупных владельцев имущества в Совет или послов из космопорта. В салоне была занавеска, позволяющая отделить пассажиров от пассажирок, а место водителя было отделено наглухо, чтобы пассажирам не пришлось вдыхать выдох раба.
        Один из охранников так и держал его руку заломленной за спину, пока не втолкнул его головой вперед в машину, и все, о чем Эсдан подумал, оказавшись сидящим между двумя охранниками под присмотром еще троих, когда машина тронулась с места, было:
«Староват я стал для такого».
        Он сидел неподвижно, давая уняться страху и боли, не готовый пока еще пошевелиться даже для того, чтобы растереть больное плечо, не глядя ни на лица, ни - разве что украдкой - на улицы. Пара взглядов сказали ему, что машина пересекла улицу рей и направляется на восток, прочь из города. Он понял, что понадеялся, будто его отвезут назад в посольство. Вот ведь дурак.
        Улицы были в полном их распоряжении, если не считать пешеходов, испуганно глядящих на проносящуюся мимо машину. Машина мчалась по широкому бульвару - по-прежнему на восток. Даже и в этой скверной ситуации он был совершенно опьянен тем, что вырвался из посольства, вырвался на свежий воздух, наружу, и движется, спешит.
        Он осторожно поднял руку и растер плечо. Так же осторожно он посмотрел на людей, сидящих рядом и напротив. Они были темнокожими, двое - иссиня-черными. Двое из тех, что напротив, молоды. Свежие отчужденные лица. Третьим был веот в третьем ранге, ранге ога. Лицо его было спокойно и невыразительно, к чему касту веотов и приучали. Глядя на него, Эсдан поймал его взгляд. Оба тут же отвели глаза.
        Эсдану веоты нравились. Он понимал, что они, слодаты и рабовладельцы, были частью старого Вое Део, особями обреченного вида. Бизнесмены и бюрократы выживут и будут процветать и при Освобождении и, несомненно, найдут солдат, чтобы те за них сражались, а касте военных придет конец. Их кодекс верности, чести и аскетизма слишком уж похож на кодекс их собственных рабов, которые тоже поклонялись Камье - Меченосцу и Невольнику. И долго ли протянет этот мистицизм страдания после Освобождения? Веоты были бескомпромиссными рудиментами нестерпимого общественного порядка. Он доверял им, и редко разочаровывался в своем доверии.
        Ога был очень черным, очень красивым, как Тейео - веот, который особенно нравился Эсдану. Он оставил Уэрел задолго до войны, отправился на Землю, а затем на Хайн вместе с женой, которая не сегодня-завтра вступит в число Мобилей Экумены. Через несколько веков. Много лет спустя после того, как окончится война, после того, как Эсдан будет мертв. Если только он не захочет последовать за ними, вернуться назад, вернуться домой.
        Пустые размышления. Во время революции выбирать не приходится. Тебя несет, как пузырек в гуще пены, как искорку праздничного костра - безоружного человека в одной машине с семерыми вооруженными людьми, мчит по широкой и пустой Восточной магистрали… они покидали город. Направляются в восточные Провинции. Территория Легитимного правительства Вое Део ныне сократилась до половины столицы и двух провинций, где семеро из восьми человек были тем, чем называл их восьмой, их хозяин - имуществом.
        Двое на переднем сиденье разговаривали, хотя их и не было слышно в салоне. Справа от Эсдана круглоголовый человек тихонько спросил огу о чем-то; тот кивнул.

        - Ога,  - произнес Эсдан.
        Бесстрастный взгляд веота встретился с его взглядом.

        - Мне нужно отлить.
        Веот не ответил ничего и отвел глаза. Некоторое время никто не произносил ни слова. Перед ними тянулся плохой участок шоссе, развороченный во время боев еще в первое лето Восстания - или просто оставшийся с того времени без ухода. Мочевому пузырю Эсдана от толчков и тряски приходилось плохо.

        - Пусть этот гребаный белоглазый нальет себе в штаны,  - сказал один из молодых парней другому; тот натянуто улыбнулся.
        Эсдан обдумал было возможные ответы, добродушные, шутливые. Безобидные, не вызывающие - но предпочел держать язык за зубами. Им, этим двоим, дай только повод. Он закрыл глаза и постарался расслабиться, отдавая себе отчет о боли в плече и в мочевом пузыре - всего лишь отдавая отчет, не более.

        - Водитель,  - сказал в переговорник человек слева, которого Эсдан не мог различить,  - остановись здесь.
        Водитель кивнул. Машина замедлила ход и с жуткими толчками съехала на обочину. Все вышли наружу. Эсдан увидел, что человек слева тоже был веотом в ранге задьйо, втором. Один из молодых парней схватил Эсдана за руку, когда тот выбирался наружу, другой приставил пистолет ему к печени. Остальные стояли на пыльной обочине и мочились на пыль, на гравий, на корни пожухлых деревьев. Эсдану удалось расстегнуть ширинку, но у него до того затекли и подгибались ноги, что он едва мог стоять, а парень с пистолетом обошел его и встал прямо перед ним, нацелив пистолет на его член. Где-то между пузырем и членом возник узел боли.

        - Посторонитесь,  - раздраженно сказал Эсдан своему надсмотрщику.  - Я не собираюсь налить вам на башмаки.
        Взамен парень шагнул вперед, уперев пистолет ему в пах.
        Задьйо сделал чуть заметный жест. Парень отступил на шаг. Эсдан вздрогнул и внезапно пустил струю фонтаном. Он был рад, даже и в судороге облегчения, увидеть, что парень отступил еще на два шага.

        - Почти как человеческий,  - пробормотал парень.
        Эсдан с деликатной быстротой убрал свой коричневый инопланетный член и застегнул штаны. На нем все еще были контактные линзы, скрывающие белки его глаз, и одет он был, как арендный, в грубую одежду тускло-желтого цвета - единственно разрешенного городским рабам. Знамя Освобождения было того же тускло-желтого цвета. В здешних местах цвет неподходящий. И тело под одеждой тоже неподходящего цвета.
        Прожив на Уэреле тридцать три года, Эсдан привык к тому, что его боятся и ненавидят, но никогда прежде ему не приходилось сдаваться на милость тех, кто его ненавидит и боится. Эгида Экумены укрывала его надежно. Ну надо же быть таким дураком - оставить посольство, где он хотя бы пребывал в безопасности, позволить схватить себя отчаявшимся защитникам проигранного дела, способным причинить много зла не только ему, но и посредством его. На какое сопротивление, на какую выносливость он способен? К счастью, у него невозможно выпытать никаких сведений о планах Освобождения, поскольку он и сам ни черта не знает, что поделывают его друзья. И все-таки - надо же быть таким дураком.
        Вновь оказавшись в машине, стиснутый на сиденье так, что кроме хмурых мин парней и бесстрастной бдительности оги, смотреть ему было не на что, он опять закрыл глаза. Здесь дорога была ровной. Убаюканный скоростью и тишиной, он впал в постадреналиновую дрему.
        Когда он окончательно проснулся, небо было золотым, и две из малых лун уже поблескивали на фоне безоблачного заката. Машина тряслась на боковом шоссе, которое огибало поля, сады, посадки леса и строевого тростника, огромный поселок полевого имущества, опять поля и снова поселок. Они остановились у пропускного пункта, охраняемого одним человеком, который бегло глянул на них и махнул рукой, чтобы проезжали. Дороша шла через огромный, раскинувшийся на холмах парк. Местность казалась Эсдану знакомой, и это его встревожило. Кружево ветвей, оплетающих небо, изгиб дороги вдоль полей и рощ. Он знал, что вон за тем длинным холмлм должна быть река.

        - Это же Ярамера,  - сказал он вслух.
        Никто не промолвил ни слова.
        Годы, десятилетия тому назад, когда он пробыл на Уэреле не больше года, для сотрудников посольства был устроен прием в Ярамере, крупнейшем поместье Вое Део. Жемчужина востока. Образчик эффективного рабства. Тысячи единиц имущества: работающих на полях, фабриках, заводах поместья, обитали в огромных поселках, почти городах, огражденных стенами. Повсюду чистота, порядок, прилежание и умиротворение. И дом на холме над рекой, целый дворец с тремя сотнями комнат, уставленных бесценной мебелью, с картинами, статуями, музыкальными инструментами - ему припомнился частный концертный зал со стенами, выложенными стеклянной мозаикой по золотому фону, и святилище Туал - единый громадный цветок, вырезанный из благовонной древесины.
        Теперь они держали путь к этому дому. Машина свернула. Он лишь мельком увидел на фоне неба обгорелые балки.
        Двоим парням дозволили опять взяться за него, выволочь из машины, заломить руку, втолкать, подгоняя пинками, вверх по ступенькам. Стараясь не сопротивляться, не ощущать, что с ним делают, он продолжал осматриваться по сторонам. Центральное и южное крыло, лишенные крыши, лежали в руинах. Сквозь черный оконный проем светилась пустая чистая желтизна неба. Даже здесь, в самом сердце земель Закона, рабы восстали. Три года назад, в то первое страшное лето, когда сгорели тысячи домов, поселков, городков и городов. Он и не знал, что восстание добралось до самой Ярамеры. И какой ценой заплатили рабы Жемчужины за ночь пожарищ, были ли хозяева убиты или выжили, чтобы отомстить. Вверх по реке не подымалось никаких вестей.
        Все это промелькнуло у него в уме с неестественной скоростью, покуда его волокли по невысоким ступенькам вверх, к северному крылу дома, с пистолетами наголо, будто думали, что старик шестидесяти двух лет может вырваться и сбежать, здесь, на три сотни километров вглубь их территории. Думал он быстро и замечал все.
        Эта часть дома, соединенная с центральной частью длинной аркадой, не сгорела. Над стенами по-прежнему высилась крыша, но зайдя в главный холл, он увидел, что от стен остался только голый камень, а покрывавшие его резные панели сгорели дотла. Паркет и мозаичные плитки сменились грязными досками. Мебели не было вовсе. Грязный и разоренный, высокий холл был прекрасен - нагой, залитый ясным вечерним светом. Оба веота опередили остальных и теперь докладывали каким-то людям, стоявшим в дверном проеме того, что прежде было гостиной. Веотов он воспринимал как своих защитников и очень понадеялся, что они вернутся. Но они не вернулись. Один из парней продолжал заламывать ему руку. К нему подошел плотно сбитый человек и пристально посмотрел на него.

        - Вы - инопланетянин, прозываемый Старая Музыка?

        - Я хайнец, и здесь пользуюсь этим именем.

        - Господин Старая Музыка, вы должны понять, что покинув посольство в нарушение защитного соглашение между вашим послом и правительством Вое Део, вы лишились дипломатической неприкосновенности. Вы можете быть арестованы, допрошены и должным образом наказаны за любые нарушения гражданского кодекса или преступные связи с инсургентами и врагами государства, в каковых вас изобличили.

        - Я понимаю, что вы таким образом определяете мое положение,  - сказал Эсдан.  - Но вам бы следовало знать, сэр, что посол и Стабили Экумены считают меня под защитой как дипломатической неприкосновенности, так и законов Экумены.
        Попытка не может повредить, вот только его вранье и слушать не стали. Зачитав свое заявление, человек отвернулся, а парни потащили Эсдана дальше. Его проволокли через дверные проемы и коридоры, которые ему теперь было слишком больно разглядывать, по каменным лестницам, через широкий мощеный двор, а затем в комнату, едва не вывихнув ему руку и ногу окончательно, швырнули на каменный пол и оставили его валяться на животе в полной тьме.
        Он уронил голову на сгиб локтя и лежал, дрожа и прислушиваясь к своему дыханию, то и дело переходящему во всхлипывания.


        Впоследствии он вспоминал эту ночь, и кое-что еще из последующих дней и ночей. Ни тогда, ни потом он не узнал, пытали его, чтобы сломить, или же он просто оказался объектом бесцельной злобы и жестокости, чем-то вроде игрушки для этих парней. Были и пинки, и побои, и бездна боли, но впоследствии ему ничто не помнилось так ясно, как клетка-сгибень.
        Он слышал о таких вещах, он о них читал. Но он никогда их не видел. Он никогда не бывал внутри поселения. Иностранцев, посетителей, не пускали в невольничьи жилища Вое Део. Им прислуживали домашние невольники в хозяйских домах.
        Это был маленький поселок, не больше двадцати хижин на его женской стороне и три длинных дома со стороны ворот. Здесь обитала пара сотен рабов, которые присматривали за домом и громадными садами Ярамеры. По сравнению с полевыми рабами их положение было привилегированным. Но от наказаний оно не избавляло. Столб для порки все еще стоял возле высоких ворот с перекошенными створками нараспашку.

        - Здесь?  - спросил Немео, тот парень, что выкручивал ему руку.

        - Нет, пойдем, она вон там,  - ответил второй, Алатуал, и побежал, возбужденный, спустить наземь клетку-сгибень, висевшую над стеной со внутренней стороны. Это была труба из густой ржавой стальной сетки, запаянная с одной стороны и снабженная дверцей с другой. Она свисала на цепи с единственного крюка. Лежащая на земле, она походила на ловушку для животного - и не слишком притом крупного животного. Двое парней сорвали с него одежду и загнали ползком головой вперед в клетку, используя погоняла, электрические шокеры для вразумления нерадивых рабов, с которыми они играли последнюю пару дней. Они просто визжали от смеха, толкая его и прижимая погоняла к его заднему проходу и мошонке. Он корчился в клетке, пока не скрючился в ней вниз головой, плотно прижав к телу согнутые руки и ноги. Парни захлопнули дверцу, защемив ему голую ступню, вызвав ослепительную боль, пока они подымали клетку на прежнее место. Открыв глаза, он увидел землю, покачивающуюся в семи-восьми метрах под ним. Спустя некоторое время рывки и покачивание прекратились. Он совсем не мог пошевелить головой. Ему было видно, что там, под
клеткой-сгибнем, а скосив глаза до предела, он мог разглядеть и большую часть поселения.
        В старые времена сюда привели бы людей поглядеть на поучительное зрелище, на раба в клетке-сгибне. Привели бы и детей, чтобы те усвоили, что бывает с горничной, пренебрегающей работой, с садовником, испортившим черенок, с работником, огрызнувшимся на хозяина. Теперь же внизу никого не было. Нагая пыльная земля. Высохшие изгороди, маленькое кладбище в дальнем конце женской стороны, канава, разделяющая две стороны, чуть зеленеющий круг травы прямо под ним - все было пустынно. Его мучители немного постояли в сторонке, смеясь и болтая, потом заскучали и ушли.
        Он попытался изменить положение своего тела к лучшему, но смог пошевелиться лишь самую малость. Любое движение заставляло клетку раскачиваться и вертеться, так что его начало тошнить, и он все сильнее боялся того, что упадет наземь. Он не знал, насколько надежно клетка подвешена к своему единственному крюку. Его нога, защемленная дверцей, болела так сильно, что он мечтал об обмороке. Но хотя в голове у него все плыло, он оставался в сознании. Он попытался дышать так, как научился дышать давным-давно в другом мире, тихо, спокойно. Но здесь, в этом мире, в этой клетке, он не мог так дышать. Легкие были настолько стиснуты ребрами, что ему едва удавалось вздохнуть. Он старался не задохнуться. Он старался не поддаваться панике. Он старался мыслить ясно. Всего лишь мыслить ясно, но ясность мысли была невыносимой.
        Когда солнце добралось до его стороны поселения и всем своим жаром обрушилось на него, его дурнота сменилась рвотой. Иногда он ненадолго терял сознание.
        Пришла ночь, а с нею холод, и он попытался вообразить воду, но воды не было.
        Впоследствии он думал, что провел в клетке-сгибне двое суток. Он помнил, как проволока обдирала его обожженную солнцем нагую плоть, когда его выволокли наружу, и шок от холодной воды, которой его обдали из шланга. В этот момент он осознавал себя полностью, осознавал себя как куклу, маленькую, тряпичную, брошенную в грязь куклу, пока люди вокруг него о чем-то говорили и кричали. Должно быть, потом его унесли в камеру или стойло, потому что там были темнота и безмолвие, но он все едино висел в клетке-сгибне, поджариваясь на ледяном солнечном огне, леденея внутри своего пылающего тела, все туже и туже сжимаемого четкой сеткой из проволоки боли.
        В какой-то момент его перенесли на кровать в комнате с окном, но он все едино висел в клетке-сгибне, качаясь высоко над пыльной землей, над землей пыльных, над зеленым кругом травы.
        Задьйо и тот, крепко сбитый, не то были там, не то их там не было. Невольница с выцветшим лицом, скрюченная, дрожащая, причиняла ему боль, стараясь наложить мазь на его обожженную руку, ногу, спину. То ли она была там, то ли ее там не было. В окне сияло солнце. Он чувствовал, как проволока защемляет его ногу снова, и снова, и опять.
        Тьма принесла облегчение. Он по большей части спал. Через пару дней он уже мог сесть и съесть то, что ему принесла перепуганная невольница. Солнечные ожоги заживали, боли и рези в основном смягчились. Нога его распухла чудовищно: в ней были сломаны кости, но это не имело никакого значения, пока ему не надо вставать. Он дремал, грезил. Когда в комнату вошел Райайе, Эсдан узнал его сразу.
        Они встречались несколько раз еще до Восстания. Райайе был министром иностранных дел при президенте Ойо. Какой пост он занимал теперь в легитимном правительстве, Эсдан не знал. Для уэрелианина Райайе был низкорослым, но широкоплечим и крепко сбитым, с иссиня-черным, словно бы отполированным лицом и седеющими волосами, он выглядел впечатляющим человеком, политиком.

        - Министр Райайе,  - промолвил Эсдан.

        - Господин Старая Музыка. Как любезно с вашей стороны припомнить меня! Я сожалею, что вы были нездоровы. Надеюсь, за вами удовлетворительно присматривают?

        - Благодарствую.

        - Когда я услышал о том, что вы нездоровы, я затребовал доктора, но здесь нет никого, кроме ветеринара. Никакой обслуги. Совсем не то, что в старые времена! Хотелось бы мне, чтобы вы увидели Ярамеру во всем ее блеске.

        - Я видел.  - Его голос, хотя и слабый, звучал вполне естественно.  - Тридцать два или три года назад. Господин и госпожа Анео устраивали прием для сотрудников посольства.

        - Вот как? Тогда вы знаете, как тут было прежде,  - произнес Райайе, садясь в единственное кресло, дивный образчик старины, лишенный одной ручки.  - Разве не больно созерцать все это! Наихудшие разрушения претерпел дом. Сгорело все женское крыло и парадные апартаменты. Но сады уцелели, хвала владычице Туал. Они ведь, знаете ли, еще самим Мененья разбиты, четыреста лет назад. И полевые работы продолжаются. Мне говорили, что в этом поместье все еще содержится без малого три тысячи единиц имущества. Когда беспорядки закончатся, Ярамеру будет легче восстановить, чем многие другие крупные поместья.  - Он бросил взгляд за окно.  - Прекрасно, прекрасно. И домашние невольники Анео, знаете ли, славились своей красотой. И выучкой. Понадобится долгое время, чтобы восстановить все до прежнего совершенства.

        - Несомненно.
        Уэрелианин внимательно посмотрел на него.

        - Мне думается, ваше пребывание здесь вас озадачило.

        - Не так чтобы очень,  - любезно ответил Эсдан.

        - Вот как?

        - Раз уж я покинул посольство без разрешения, полагаю, правительство хочет держать меня под присмотром.

        - Кое-кто из нас был рад услышать, что вы покинули посольство. Сидеть там взаперти
        - значит попусту растрачивать ваши таланты.

        - Ох уж эти мои таланты,  - произнес Эсдан, небрежно пожав плечами, отчего поврежденный сустав вновь заболел. Но гримасничать от боли он будет после. А теперь он наслаждается. Ему всегда нравилось пикироваться.

        - Вы очень талантливый человек, господин Старая Музыка. Мудрейший, способнейший инопланетянин на всем Уэреле, как назвал вас однажды господин Мехао. Вы работали вместе с нами - и против нас тоже, да - куда плодотворнее, чем любой другой уроженец иного мира. Мы понимаем друг друга. Мы можем говорить. Я верю, что вы искренне желаете моему народу добра, и если я предложу вам способ послужить ему - надежду положить конец этому ужасному противостоянию - вы примете мое предложение.

        - Надеюсь оказаться на это способным.

        - Для вас имеет значение, посчитают ли вас сторонником одной из противоборствующих фракций, или же вы предпочли бы остаться нейтральным?

        - Любое действие может поставить мою нейтральность под сомнение.

        - То, что мятежники похитили вас из посольства, навряд ли свидетельствует о вашем к ним сочувствии.

        - Вроде бы нет.

        - Скорее об обратном?

        - Можно посчитать и так.

        - Можно. Если вам того захочется.

        - Мои хотения ровно ничего не весят, министр.

        - Весят, и очень даже много. Хотя что это я? Вы были нездоровы, а я вас утомляю. Не продолжить ли нам беседу завтра, а? Если вы того пожелаете.

        - Конечно же, министр,  - сказал Эсдан с вежливостью на грани покорности - тем тоном, что, как он знал, нравился подобным людям, более привычным к холуйству рабов, нежели к обществу равных себе. Не склонный путать гордость и грубость, Эсдан, как и большинство его соотечественников, предпочитал оставаться вежливым при любых обстоятельствах, это дозволяющих, и очень не любил обстоятельств, не дозволяющих этого. Обыкновенное лицемерие его не тревожило. Он и сам был на него способен. Если люди Райайе пытали его, а Райайе делает вид, что ничего об этом не знает, Эсдан ничего не добьется, настаивая на этом факте.
        И все же он был рад, что ему не пришлось о пытках говорить и понадеялся о них не думать. Зато сейчас о них думало его тело, припоминая их со всей точностью каждым суставом, каждым мускулом. А уж потом он сам будет думать о них до конца своих дней. Ему думалось, что он понимал, что такое беспомощность. Теперь же он знал, что - нет, не понимал.
        Когда пришла перепуганная женщина, он попросил ее послать за ветеринаром.

        - Мне нужно наложить лубок на ногу,  - сказал он.

        - Он слагает кости невольников, имущества, хозяин,  - съежившись, прошептала женщина. Здешнее имущество разговаривало на архаичном диалекте, который и понять-то иногда было трудновато.

        - Ему можно входить в дом?
        Она покачала головой.

        - А кто-нибудь тут может этим заняться?

        - Я вопрошу, хозяин,  - шепнула она.
        Вечером пришла старая невольница. У нее было морщинистое, загорелое суровое лицо без малейших, в отличие от другой женщины, признаков угодливости. Завидев Эсдана, она прошептала: «Владетельный господин». Но почтительный поклон она исполнила кое-как и распухшую ногу Эсдана обследовала с истинно докторским бесстрастием.

        - Если вы дозволите мне наложить повязку, хозяин, это исцелится.

        - Что сломано?

        - Вот эти пальцы. Здесь. Возможно, еще косточка вот тут. Многажды много косточек в ступне.

        - Пожалуйста, сделай мне перевязку.
        Она и сделала перевязку, все обматывая и обматывая его стопу полосами ткани, пока та не оказалась обездвиженной под естественным углом.

        - Возжелав ходить, опирайтесь на палку, господин,  - сказала она.  - И ступайте по земле только этой пяткой.
        Он спросил, как ее зовут.

        - Гана,  - ответила она. Называя свое имя, она коротко взглянула на него в упор - немыслимая дерзость для рабыни. Вероятно, ей хотелось хорошенько взглянуть на его чуждые глаза, обнаружив, что тело у него хоть и странного цвета, но вполне обыкновенное, с косточками в ступне и всем таким прочим.

        - Спасибо, Гана. Благодарю тебя и за твое мастерство, и за твою доброту.
        Она кивнула, но не поклонилась. И покинула комнату. Она и сама хромала, но держалась прямо. «Все бабушки - мятежницы»,  - сказал ему кто-то давным-давно, еще до Восстания.


        Назавтра он уже смог встать и доковылять до кресла с отломанной ручкой. Некоторое время он сидел и глядел в окно.
        Комната располагалась на втором этаже с видом на сады Ярамеры, на цветущие террасы и клумбы, аллеи, лужайки и каскад декоративных озер и прудов, спускающийся к реке
        - обширное хитросплетение изгибов и плоскостей, травинок и тропинок, земель и зеркальных вод, покоящихся в широком объятии извилистой реки. Все тропинки, террасы и аллеи незаметно сходились к единому центру - к огромному дереву на речном берегу. Должно быть, это дерево было громадным еще четыреста лет назад, когда закладывались эти сады. Оно стояло довольно далеко от берегового обрыва, но ветви его простирались далеко над водой, а в тени его можно было бы выстроить целую деревню. Трава на террасах высохла до мягко-золотистого оттенка. Река, озера и пруды отражали туманную синеву летнего неба. Неухоженные клумбы и кустарники заросли, но еще не вовсе одичали. Сады Ярамеры были предельно прекрасны в своей заброшенности. Заброшенные, покинутые, позабытые - все эти романтические слова подходили к ним. Но все же они оставались осмысленными и благородными, исполненными умиротворения. Их возвел труд рабов. Их достоинство и умиротворенность были основаны на жестокости, страдании, боли. Эсдан принадлежал к народу Хайна, древнему народу, который тысячекратно возводил и разрушал свои Ярамеры. Его ум вмещал в
себя и красоту, и жуткую скорбь этих мест, убежденный, что существование красоты не оправдывает скорби, и что уничтожение красоты скорби не уничтожит. Он ощущал и ту, и другую - всего лишь ощущал.
        А еще он ощущал, наконец-то усевшись поудобнее, что в скорбной красоте террас Ярамеры могут таиться террасы Дарранды на Хайне, одна красная крыша под другой, один сад под другим, круто спускаясь к сияющей гавани, к набережным, пирсам и парусникам. А вдали за гаванью вздымается море - по крышу его дома, по самые его глаза. Эси знает, что в книгах написано, что море расстилается. «Ныне море расстилается спокойно»,  - говорится в стихотворении, но ему-то лучше знать. Море стоит, стоит стеной, иссиня-серой стеной на краю мира. Если плыть по нему, оно кажется плоским, но если посмотреть на него по-настоящему, оно вздымается, как холмы Дарранды, и если плыть по нему по-настоящему, то проплывешь эту стену насквозь, за край мира.
        Небо - вот какую крышу держат эти стены. Ночью сквозь стекло воздушной крыши сияют звезды. И к ним тоже можно уплыть, к мирам за краем мира.

        - Эси!  - зовет кто-то изнутри. И он отворачивается от моря и неба, покидает балкон, идет навстречу гостям, или уроку музыки, или семейному обеду. Он ведь славный малыш, Эси - послушный, жизнерадостный, не болтливый, но общительный. Интересующийся людьми. И, конечно же, манеры у него отменные - ведь он же Келвен, в конце концов, а старшее поколение не потерпело бы в ребенке из своего семейства никаких других манер; впрочем, хорошие манеры даются ему легко, поскольку дурных он никогда и не видел. И в облаках не витает. Внимательный, наблюдательный, приметливый. Но вдумчивый и склонный всему находить собственные объяснения, вроде моря-стены и воздуха-крыши. Эси не так ясен и близок Эсдану, как бывало: это малыш из минувших лет, из дальнего далека, там и оставшийся. Оставшийся дома. Лишь изредка Эсдану случается теперь поглядеть его глазами или вдохнуть чудесный смешанный аромат дома в Дарранде - дерева, смолистого масла для полировки, циновок из благовонной травы, свежих цветов, кухонных приправ, морского ветра - или услышать голос матери: «Эси? Иди скорей, милый. Родственники из Дораседа приехали!

        И Эси бежит навстречу родственникам, навстречу старому Иллиаваду с невероятными бровями и волосатыми ноздрями, которые умеет творить чудеса с кусочками липкой ленты, навстречу Туитуи, которая играет в мяч лучше Эси, хотя она и младше, покуда Эсдан крепко спит в сломанном кресле возле окна с видом на страшные и прекрасные сады.


        Дальнейшие беседы с Райайе были отложены. Явился задьйо с его извинениями. Министра вызвали для беседы с президентом, дня через три-четыре он вернется. Эсдан сообразил, что слышал, как нынешним утром невдалеке взлетал флаер. Вот и передышка. Пикироваться ему нравилось, но он был все еще очень усталым, очень измученным, и отдыху обрадовался. Никто не заходил к нему, кроме перепуганной женщины, Хио, да еще раз в день к нему являлся задьо, чтобы осведомиться, есть ли у него все необходимое.
        Когда он окреп, ему было дозволено покинуть комнату и даже прогуляться, если он пожелает. Опираясь на палку и привязав к замотанной ступне подошву от старой сандалии, которую принесла ему Гана, он мог ходить - вот он и выбрался в сад, чтобы посидеть там на солнышке, которое день ото дня становилось все ласковее по мере того, как близился исход лета. Его опекали, а вернее сказать, охраняли двое веотов. Видел он и двоих парней, пытавших его; они держались подальше от него - по всей видимости, приближаться им было запрещено. Один из веотов постоянно присутствовал рядом, но никогда не докучал ему.
        Он не мог далеко уйти. Иногда он казался себе жучком на песчаном берегу. Уцелевшая часть дома была огромной, сады - обширными, людей же было очень мало. Шестеро, которые привезли его сюда, и еще пятеро-шестеро здешних, которыми распоряжался грузный Туалнем. От первоначального имущества, ухаживавшего за домом и садом, осталось не более десятка или дюжины - жалкие остатки обслуги, состоявшей из поваров, поварят, судомоек, горничных, камеристок, камердинеров, чистильщиков обуви, мойщиков окон, садовников, подметальщиков аллей, лакеев, рассыльных, мальчиков на побегушках, конюхов, кучеров, девушек и мальчиков для употребления, которые прислуживали хозяевам и их гостям в былые времена. Этих немногих уже не запирали на ночь в поселке для имущества, где висела клетка-сгибень, нет, они спали в конюшнях, куда поначалу поместили его самого, а то и в лабиринте комнатушек возле кухонь. Большинство из этих немногих оставшихся были женщины, в том числе и две молодые, а также двое-трое ветхих стариков.
        Поначалу он опасался заговорить с ними, чтобы не навлечь на них беду, но его тюремщики, помимо тех случаев, когда отдавали им распоряжения, попросту не замечали их, явно рассчитывая на их надежность - и не без оснований. Смутьянов среди имущества, которые вырвались из поселений, сожгли большой дом, поубивали надсмотрщиков и хозяев, давно и след простыл: они погибли, сбежали или вновь сделались рабами с крестами, глубоко выжжеными на обеих щеках. А эти пыльные - хорошие. Очень вероятно, что они хранили верность все это время. Многие невольники, особенно личные рабы, напуганные Восстанием ничуть не меньше хозяев, пытались их защищать или бежали вместе с ними. Они были предателями ничуть не больше, чем те хозяева, что освободили свое имущество и сражались на стороне Освобождения. Ровно настолько же, и ничуть не больше.
        Девушек, работавших на полях, приводили в дом по одной для употребления мужчинами. Через день-другой парни, пытавшие Эсдана, увозили в машине употребленную девушку и привозили новую.
        Камза, одна из двух домашних невольниц, постоянно носила с собой своего младенца, и мужчины не обращали на нее внимания. Вторая, Хио, была той самой перепуганной невольницей, которая выхаживала его. Туалнем употреблял ее каждую ночь. Прочие мужчины на нее не посягали. Когда она или другие невольники сталкивались с Эсданом в доме или в саду, то вытягивали руки по швам, прижимали подбородок к груди и замирали, опустив глаза: формальное выражение почтения, ожидаемое от имущества перед лицом хозяина.

        - Доброе утро, Камза.
        В ответ она выразила почтение.
        Годы миновали с тех пор, как он встречал окончательный продукт многих поколений рабства, ту разновидность рабов, которую при продаже расхваливали как «великолепно обученное, послушное, бескорыстно преданное идеальное личное имущество». А большинство тех, кого он знавал, его друзья и коллеги, были имуществом городским, взятым в аренду у их хозяев компаниями и корпорациями для работы на фабриках и заводах или для занятий искусствами. Знавал он и многих представителей имущества полевого. Полевые работники редко соприкасались с хозяевами, они работали под началом надсмотрщиков-гареотов, а поселками их заправляло свободнорезанное имущество, евнухи. Те, кого он знавал, были по большей части беглецами, которых под защитой Хайна переправляли тайком на независимый Йеове. Ни один из них не был столь полностью лишен образования, возможности выбора и хоть начатков представления о свободе, как здешнее имущество. Он и позабыл уже, что такое хороший пыльник. Он позабыл полную непроницаемость людей, не имеющих права на личную жизни, замкнутость беззащитных.
        Лицо Камзы было гладким, безмятежным и не выдавало никаких чувств, хотя он не раз слыхал, как она тихонько разговаривает и напевает своему ребенку, радостно и весело агукая ему. Это притягивало его. Однажды днем он увидел ее сидящей за работой на балюстраде большой террасы с младенцем, привязанным за спиной. Эсдан приковылял и сел подле нее. Он не мог воспрепятствовать ей отложить нож и доску в сторону и встать, опустив руки, глаза и голову, едва он приблизился.

        - Сядь, пожалуйста, продолжай свою работу, пожалуйста,  - сказал он. Она повиновалась.  - Что ты такое чистишь?

        - Дьюили, хозяин,  - прошептала она.
        Эти овощи Эсдан ел часто и с удовольствием. Он с интересом присмотрелся к ее работе. Каждый большой деревянистый стручок следовало вскрыть по сросшемуся шву, что было непросто: нужно было тщательно искать точку вскрытия, а потом несколько раз с силой провернуть в ней острие ножа. Затем пузатые семена нужно было вытащить одно за другим и очистить от волокнистой липучей оболочки.

        - А эти остатки есть нельзя?  - спросил он.

        - Нет, хозяин.
        Это был трудоемкий процесс, требующий силы, навыка и терпения. Эсдан устыдился.

        - Я никогда раньше не видел сырых дьюили.

        - Нет, хозяин.

        - Какой славный малыш,  - сказал он с некоторой неловкостью.
        Крохотное создание, лежащее в своей перевязи, опустив голову ей на плечо, открыло огромные иссиня-черные глаза, смутно глядя на окружающий мир. Эсдан никогда не слышал его плача. Дитя словно не от мира сего - хотя ему не приходилось часто иметь дело с младенцами.
        Она улыбнулась.

        - Мальчик?

        - Да, хозяин.

        - Прошу тебя, Камза,  - молвил он,  - меня зовут Эсдан. И я не хозяин. Я пленник. Твои хозяева также и мои хозяева. Может, ты будешь звать меня по имени?
        Она не ответила.

        - Наши хозяева будут недовольны.
        Она кивнула. Уэрелиане кивали, откидывая голову, а не склоняя ее. За столько-то лет он совершенно к этому привык. Он и сам так кивал. Он обратил внимание на то, что обратил на это внимание. Его пленение и то обращение, которое он претерпел здесь, дезориентировали его. За минувшие несколько дней он больше думал о Хайне, чем за предыдущие годы и десятилетия. Уэрел был его домом - а теперь больше не был. Неподходящие сравнения, не относящиеся к делу воспоминания. Отчужденность.

        - Меня посадили в клетку,  - сказал он так же тихо, как и она, и запнувшись перед последним словом. Он не мог выговорить его полностью - клетка-сгибень.
        Снова кивок. На сей раз - в первый раз - она посмотрела на него, промельком таким посмотрела.

        - Я знаю,  - беззвучно сказала она и вернулась к прерванной работе.
        Он не нашел, что еще сказать.

        - Я была щенком, и в ту пору я там жила,  - сказала она, бросив взгляд в сторону поселка, где висела клетка. Ее бормочущий голос был совершенно ровным, как и все ее жесты и движения.  - Прежде тех времен, когда дом сгорел. Когда в нем жили хозяева. Они часто вешали в клетке. Однажды человек висел, пока не умертвился. Там, в клетке. Я это видела.
        Между ними воцарилось молчание.

        - Мы, щенки, никогда не ступали под ней. Не бегали.

        - Я видел… земля там, под ней, другая,  - промолвил Эсдан так же тихо пересохшим горлом, дыхание его прервалось.  - Я видел, когда смотрел вниз. Там трава. Я подумал, что может быть… может быть, они… - Его голос пресекся окончательно.

        - Одна бабушка взяла палку, длинную, подцепила ею тряпку, намочила и подняла к нему. Свободнорезанные отворотились. И все же он умертвился. И после этого еще гнил.

        - Но что он такого сделал?

        - Энна ,  - сказала она - односложное отрицание, которое он часто слыхивал из уст рабов: я не знаю, я этого не делал, меня там не было, это не моя вина, как знать…
        Как-то раз он видел, как хозяйскую дочку, сказавшую «энна», высекли - и не за разбитую ею чашку, а за это рабское словцо.

        - Полезный урок,  - молвил Эсдан. Он знал, что она его поймет. Угнетенным привычна ирония, как привычны воздух и вода.

        - Вас туда загнали, и страх объял меня.

        - На сей раз урок предназначался мне, а не тебе.
        Она работала прилежно, безостановочно. Он наблюдал за ее работой. Ее опущенное лицо цвета белой глины с голубоватым оттенком было спокойным, умиротворенным. Кожа ребенка была темнее, чем у нее. Ее не случили с невольником, ее употребил хозяин. Здесь изнасилование называлось употреблением. Веки младенца медленно сомкнулись, полупрозрачные и голубоватые, словно створки ракушек. Он был таким маленьким и хрупким, вероятно, не больше месяца-двух от роду. Его головка с бесконечным терпением приникала к ее покатому плечу.
        На террасах не было никого, кроме них. Легкий ветерок шевелил ветви цветущих деревьев у них за спиной, серебром прочерчивал речную даль.

        - Твой малыш, Камза, ты знаешь, он будет свободным,  - сказал Эсдан.
        Она подняла взгляд, но не на него, а на реку и вдаль.

        - Да. Он будет свободным,  - сказала она и продолжила работу.
        То, что она сказала ему это, согрело его душу. Так хорошо было узнать, что она полагается на его честность. Ему так нужно было, чтобы хоть кто-то полагался на него, потому что после клетки он сам не мог на себя положиться. В присутствии Райайе все было в порядке, Эсдан по-прежнему мог пикироваться; беда была не в этом. Она подступала, когда он был один - спал, размышлял. Он почти все время был один. Что-то пострадало в его сознании, в самой его глубине, сломалось, да так и не срослось, и могло не снести его бремени.
        Утром он слышал, как приземлился флаер. А вечером Райайе пригласил его на обед. Туалнем и двое веотов поели с ними, а затем извинились и покинули его в обществе Райайе с полубутылкой вина на раскладном столе в одной из наименее пострадавших нижних комнат. Это была комната не то для охотничьих причиндалов, не то для трофеев, ведь в этом крыле дома размещалась азаде, мужская половина, куда женщинам доступа не было - женщины имущества, служанки и потребные девки, за женщин не считались. Со стены над камином скалилась голова огромной стайной собаки с опаленным и пропыленным мехом и потускневшими стеклянными глазами. На противоположной стене прежде висели арбалеты. Их светлые тени явственно выделялись на фоне темной древесины. Электрическая люстра то вспыхивала, то пригасала. Генератор работал скверно. Один из стариков-невольников все время его чинил.

        - Пошел к своей потребной девке,  - сказал Райайе, кивком указав на дверь, которую Туалнем только что затворил за собой, прежде рассыпавшись в пожеланиях министру доброй ночи.  - Трахаться с белой. Трахаться с дерьмом. У меня от этого мурашки по коже. Загонять своего петушка в дырку рабыни. Когда война завершится, ничему подобному не бывать. Полукровки - вот корень всей этой революции. Разделяйте расы. Храните кровь владык в чистоте. Это единственный ответ.  - Он говорил, как если бы рассчитывал на полнейшее согласие, но выражения его дожидаться не стал. Он долил стакан Эсдана доверху и продолжил своим звучным голосом политика, гостеприимного хозяина, владельца усадьбы.  - Итак, господин Старая музыка. Я надеюсь, что ваше пребывание в Ярамере было приятным, и ваше здоровье улучшилось.
        Вежливое бормотание.

        - Президент Ойо с сожалением услышал о вашем недомогании и просил передать вам свои пожелания полного выздоровления. Он был счастлив узнать, что вы находитесь в безопасности от дальнейшего зверства инсургентов. Вы можете оставаться здесь в безопасности, сколько вам заблагорассудится. Однако, когда наступит подходящий момент, президент и его кабинет будут с нетерпением ожидать вашего прибытия в Беллен.
        Вежливое бормотание.
        Долголетняя привычка не позволила Эсдану начать задавать вопросы, которые обнаружили бы весь размах его незнания. Райайе, как и большинство политиков, любил слушать, как звучит его собственный голос, и пока он разглагольствовал, Эсдан старался совместить обрывочные сведения о текущем положении дел в нечто целое. Похоже, что легитимное правительство переместилось из столицы в городок Беллен к северо-востоку от Ярамеры, возле восточного побережья. В столице осталось что-то вроде гарнизона. Реплики Райайе заставили Эсдана призадуматься, не стала ли столица частично независимой от правительства Ойо, и не заправляет ли в ней какая-то фракция - возможно, военная фракция.
        Когда началось Восстание, Ойо сразу же получил особые полномочия, но легитимистская армия Вое Део после сокрушительного разгрома на западе роптала на его командование, желая большей самостоятельности во время боевых действий. Гражданское правительство требовало ответного наступления, атаки и победы. Армия была на грани мятежа. Рега-генерал Эйдан проложил через столицу раздел и постарался установить и удержать границу между новой страной свободы и Легитимными провициями. Веоты, присоединившиеся к освобождению с отрядами своих невольников, также настаивали на том, что командование освободительных войск должно пойти на приграничное перемирие. Армия искала перемирия, воины искали мира. Однако «Пока существует хотя бы один раб, я не свободен»,  - вскричал Некам-анна, глава свободного государства. А президент Ойо громыхнул: «Нация не будет разделена! Мы будем отстаивать легитимную собственность до последней капли крови в наших жилах!» Рега-генерала внезапно сменил новый главнокомандующий. Вскоре после этого произошла изоляция посольства, и его доступы к источникам информации были перекрыты.
        Эсдан мог только гадать, что произошло за последующие полгода. Райайе разглагольствовал о «наших победах на юге» так, словно легитимная армия перешла в наступление и вторглась на территорию Страны Свободы, переправившись через реку Деван к югу от столицы. Если и так, если часть территории отвоевана, почему правительство удрало из столицы и окопалось в Беллене? Болтовню Райайе о победах можно было истолковать и в том смысле, что освободительная армия пыталась переправиться через реку на юге, а легитимные войска успешно ей воспрепятствовали. Если им угодно называть это победой, может, они отказались от мысли повернуть революцию вспять, вернуть себе всю страну целиком, и решили подсчитать потери?

        - Разделение нации - не наш выбор,  - сказал Райайе, уничтожив эту надежду.  - надеюсь, вам это ясно.
        Любезное выражение согласия.
        Райайе разлил по стаканам остатки вина.

        - Тем не менее, нашей целью является мир. Целью насущной и неотложной. Наша несчастная страна уже достаточно настрадалась.
        Определенное согласие.

        - Я знаю вас как сторонника мира, господин Старая Музыка. Нам известно, что Экумена насаждает гармонию среди и внутри входящих в нее стран. Мир - это то, чего мы желаем от всего сердца.
        Согласие плюс легкий намек на вопрос.

        - Как вам известно, правительство Вое Део всегда располагало средством прекратить мятеж. То есть, прекратить его полностью и окончательно.
        Никакого ответа, одно лишь настороженное внимание.

        - И я полагаю, вам известно, что только наше уважение к политике Экумены, членом которой состоит моя страна, предотвратило применение нами этого средства.
        Ни ответа, ни подтверждения.

        - Вам это известно, господин Старая Музыка.

        - Я полагал, что вам свойственно естественное желание выжить.
        Райайе мотнул головой, словно отгоняя докучливое насекомое.

        - С тех пор, как мы присоединились к Экумене - и задолго до того, как присоединились, господин Старая Музыка - мы лояльно следовали ее политике и преклонялись перед ее теориями. Вот так мы и лишились Йеове! Вот так мы и лишились запада! Четыре миллиона погибших, господин Старая Музыка. Четыре миллиона погибших в первом восстании. И еще миллионы с тех пор. Миллионы. Пусти мы сразу это средство в ход, погибших было бы куда меньше. И среди имущества, и среди хозяев.

        - Самоубийство,  - промолвил Эсдан тихим мягким голосом на манер имущества.

        - Пацифисты считают, что любое оружие - это зло, разрушение, самоубийство. Невзирая на всю древнюю мудрость вашего народа, господин Старая Музыка, у вас нет настоящего опыта в делах войны, такого, какой вынуждены иметь мы, народы более молодые и неразвитые. Поверьте мне, мы не самоубийцы. Мы хотим, чтобы наши люди, наш народ выжил. Мы полны решимости осуществить это. Бибо прошла все испытания задолго до того, как мы присоединились к Экумене. Управляемая, наводящаяся на цель, портативная. Точное оружие. Прецизионный инструмент войны. Слухи и страхи сильно преувеличили ее возможности и природу. Мы знаем, как ее использовать, как ограничивать ее воздействие. И ничто иное, как ответ ваших Стабилей, переданный нам через вашего посла, удержал нас от избирательного ее применения в первое же лето мятежа.

        - У меня сложилось впечатление, что верховное командование армии Вое Део также было против применения этого оружия.

        - Отдельные генералы были против. Как вам известно, мышление многих веотов не отличается гибкостью.

        - Это решение были изменено?

        - Президент Ойо распорядился применить бибо против сил вторжения, угрожающих нам с запада.
        Что за милое словечко - «бибо». Эсдан на мгновение примкнул глаза.

        - Разрушения будут чудовищными,  - сказал Райайе.
        Согласие.

        - Возможно,  - произнес Райайе, наклоняясь вперед; его черные глаза на черном лице глядели с напряженным вниманием, словно у охотящегося кота,  - возможно, что если мятежников предостеречь, они отступят. Захотят согласиться на переговоры. Если они отступят, мы не нападем. Если они пойдут на переговоры, то и мы пойдем на переговоры. Всеобщее уничтожение можно предотвратить. Они уважают Экумену. Они уважают лично вас, господин Старая Музыка. Если вы поговорите с ними по сети или же их лидеры согласятся на встречу с вами, они прислушаются к вам - не к врагу, не к угнетателю, а к голосу благожелательной миролюбивой силы, к голосу мудрости, призывающей их спасать свои жизни, пока еще не поздно. Эту возможность я и предлагаю вам, а заодно и Экумене. Спасти ваших друзей среди мятежников, спасти этот мир от невыразимых страданий. Проторить путь к длительному миру.

        - Я не уполномочен говорить от имени Экумены. Посол…

        - Не станет. Не может. Не волен это сделать. А вы можете. Вы вольны, господин Старая Музыка. Ваше положение на Уэреле уникально. Обе стороны уважают вас. Доверяют вам. И ваш голос для белых весит бесконечно больше, чем его. Он явился всего за год до восстания.

        - Я не один из вас. Я не собственник и не собственность. Чтобы включить меня в свое число, вам нужно себя определить иначе.
        Райайе на миг лишился дара речи. Сейчас он растерян, а после будет разозлен. Дурень, сказал себе Эсдан, дурень ты старый, что ж ты вздумал цепляться за высокую мораль! Но он не знал, за что еще он мог уцепиться.
        Верно, что его словно имеет больший вес, нежели слово посла. А все остальное, сказанное Райайе, лишено смысла. Если президенту Ойо захотелось заполучить благословение Экумены на применение этого оружия и он всерьез полагает, что во власти Эсдана его изречь, почему он действует через Райайе и тайно удерживает Эсдана в Ярамере? Сотрудничает ли Райайе с Ойо или с какой-то фракцией, желающей пустить в ход бибо, даром что президент по-прежнему не согласен?
        Скорее всего, это просто блеф. Такого оружия нет. Но посредничество Эсдана придаст ему достоверности - а если обман и лопнет, Ойо останется в стороне.
        Биобомба, а попросту бибо, была проклятием Вое Део десятилетиями, веками. В паническом ужасе перед инопланетным вторжением, уэрелиане после первого выхода Экумены на контакт четыреста лет назад почти все свои ресурсы вложили в развитие космического боевого флота и его вооружения. Ученые, создавшие это устройство, наложили на него запрет, уведомив правительство, что бибо контролю не поддается, что она уничтожит всех людей и животных на огромной площади и вызовет глубокие и необратимые генетические повреждения по всей планете, распространив свое воздействие на воду и атмосферу. Правительство ни разу не воспользовалось этим оружием. Но ни разу и не пожелало его уничтожить, и само его существование препятствовало членству Уэрела в Экумене до тех пор, пока эмбарго было в силе. Вое Део настаивало на том, что это единственная гарантия от инопланетного вторжения, а возможно, и верило, что бибо может предотвратить революцию. И все же, когда восстала планета рабов, Йеове, бибо не пустили в ход. Затем, когда Экумена перестала соблюдать эмбарго, было объявлено об уничтожении всех имеющихся биобомб. Уэрел
присоединился к Экумене. Вое Део предложило проинспектировать свои оружейные склады. Посол вежливо отказался, сославшись на политику доверия, проводимую Экуменой. А теперь, оказывается, бибо вновь существует. На самом деле? В воображении Райайе? Жест отчаяния? Обман, попытка использовать Экумену для придания весомости шантажу, дабы отпугнуть силы вторжения: сценарий наиболее вероятный, но все же не до конца убедительный.

        - Эта война должна окончиться,  - сказал Райайе.

        - Я с вами согласен.

        - Мы никогда не сдадимся. Вы должны это понять.  - Райайе оставил свой вкрадчивый рассудительный тон.  - Мы восстановим священный миропорядок,  - произнес он, и уж теперь-то ему можно было верить безоговорочно. Его глаза, темные уэрелианские глаза без белков, казались в полумраке бездонными. Он залпом выпил вино.  - Вы думаете, мы сражаемся за свою собственность. Чтобы сохранить то, что имеем. Но я вам вот что скажу: мы сражаемся во имя нашей Владычицы. В этой битве никто не сдастся. Никто не пойдет на компромисс.

        - Ваша Владычица милосердна.

        - Закон - вот ее милосердие.
        Эсдан промолчал.

        - Завтра я должен вернуться в Беллен,  - добавил Райайе прежним небрежно властным тоном.  - наши планы передвижения на южном фронте должны быть полностью скоординированы. Когда я вернусь, мне нужно будет знать точно, согласны ли вы оказать нам помощь, о которой я вас просил. Наши дальнейшие действия во многом зависят именно от этого. От вашего ответа. То, что вы находитесь здесь, в Восточных провинциях, стало известно - известно как мятежникам, так и нашим людям
        - хотя ваше точное местоположение мы скрываем по-прежнему для вашей же собственной безопасности. Известно, что вы, возможно, готовите заявление о перемене отношения Экумены к правилам ведения гражданских войн. О перемене, которая может спасти миллионы жизней и принести справедливый мир на нашу землю. Я надеюсь, что время своего пребывания здесь вы потратите именно на это.
        Он фракционер, подумал Эсдан. Он не поедет в Беллен, а если и поедет, значит, правительство Ойо располагается не там. Это его собственный замысел. Полоумный. Это не сработает. У него нет бибо. Зато у него есть пистолет. И он пристрелит меня.

        - Благодарю вас за приятный обед, министр,  - сказал он.
        На следующее утро Эсдан услышал, как на рассвете отбыл флаер. После завтрака он заковылял навстречу рассветному сиянию солнца. Один из веотов-охранников посмотрел на него через окно и отвернулся. В закутке под балюстрадой южной террасы возле купы больших кустов с громадными махровыми сладко пахнущими цветами он увидел Камзу с младенцем и Хио. Он направился к ним, шажок-остановка-шажок. Даже внутри дома расстояния в Ярамере для хромого были непосильными. Приблизившись, наконец, к ним, он сказал:

        - Мне одиноко. Могу я посидеть с вами?
        Разумеется, женщины вскочили и приняли почтительную позу, хотя в исполнении Камзы она выглядела весьма небрежно. Он сел на изогнутую скамью, сплошь усыпанную опавшими цветами. Женщины вновь опустились на мощеную плитками дорожку рядом с ребенком. Они распеленали крохотное тельце, открыв его нежному солнечному теплу. Худой какой младенец, подумал Эсдан. Суставы его исссиня-черных ручек и ножек напоминали узлы цветочного стебля - этакие полупрозрачные бугорки. Ребенок двигался больше, чем Эсдан когда-либо замечал за ним, протягивая ручки и вертя головкой, словно наслаждаясь прикосновением воздуха. Голова была велика для его шеи - опять-таки словно цветок, слишком большой цветок на слишком тоненьком стебельке. Камза пригнула к ребенку один из настоящих цветов. Его темные глазенки уставились на цветок. Его веки и брови были изысканно нежно очерчены. Солнце просвечивало сквозь его пальчики. Он улыбнулся. У Эсдана дух захватило. Улыбка ребенка над цветком сама была прелестью этого цветка, прелестью этого мира.

        - Как его зовут?

        - Рекам.
        Внук Камье. Камье - Владыки и раба, мужа и охотника, воителя и миротворца.

        - Красивое имя. Сколько ему исполнилось?
        На том языке, на котором он говорил, это прозвучало, как «Сколько он прожил?» Ответ Камзы был странным.

        - Столько, сколько прожилось,  - сказала она - или так он понял ее шепот, ее диалект. Возможно, спрашивать о возрасте ребенка - дурной тон, а то и дурная примета.
        Он откинулся на скамью.

        - Я чувствую себя ужасно старым,  - сказал он.  - Я лет сто уже не видел младенцев.
        Хио сидела, скрючившись, спиной к нему; он чувствовал, что ей хочется заткнуть уши. Она боялась его, чужака. Жизнь мало что оставила на долю Хио, кроме страха, предположил он. Сколько ей лет - двадцать, двадцать пять? А выглядит на сорок. Потребные девки из-за скверного употребления старятся быстро. Камзе, по его предположениям, было немногим больше двадцати. Она тощая и плоская, но в ней есть тот жизненный цвет и сила, которых нет в Хио.

        - А хозяин завел детей?  - спросила Камза, подымая младенца к груди с некоторой вежливой гордостью, смущенным торжеством.

        - Нет.

        - А йера йера ,  - пробормотала она; еще одно рабское словечко, которое ему часто доводилось слышать в городских поселениях для рабов: увы, увы.

        - Ты проницаешь в самую суть вещей, Камза,  - сказал он. Она оглянулась на него с улыбкой. Зубы у нее были скверные, но улыбка хорошая. Эсдан подумал, что младенец не сосет грудь. Он мирно лежал на сгибе ее руки. Хио оставалась напряженной и вздрагивала от каждого слова Эсдана, вот он ничего и не говорил больше. Он отвернулся от них и посмотрел на открывающуюся за кустами восхитительную панораму, которая смотрелась гармонично под любым углом зрения, ходили вы или сидели: на ступени террас, на смуглые травы и синие воды, на изгибы аллей, на купы кустов и живые изгороди, на огромное старое дерево, на туманную реку и ее дальний зеленый берег. Женщины понемногу вновь тихонько разговорились. Он к ним не прислушивался. Он лишь ощущал их голоса, ощущал солнечный свет, ощущал умиротворенность.
        Старая Гана, прихрамывая, сошла к ним с верхней террасы, поклонилась ему и сказала Камзе и Хио:

        - Вас Чойо зовет. Оставьте малыша мне.
        Камза вновь опустила младенца на теплый камень. Она вместе с Хио вскочила на ноги и они удалились, худенькие женщины с легкой поспешной походкой. Старуха потихоньку-помаленьку со стонами и охами уселась на дорожку рядом с Рекамом. Она незамедлительно прикрыла его краем пеленки, хмурясь и вполголоса ругая его мать за глупость. Эсдан глядел на ее осторожные движения, на ту нежность, с которой она подняла ребенка, поддерживая его тяжелую головку и худенькие конечности, на ту нежность, с которой она баюкала ребенка, покачиваясь всем телом, чтобы укачать его.
        Она оглянулась на Эсдана. Она улыбнулась, и лицо ее пошло морщинками, тысячей морщинок.

        - Она - великий дар мне,  - сказала она.

        - Твой внук?  - прошептал он.
        Ее голова откинулась назад в кивке. Она продолжала покачиваться. Веки младенца сомкнулись, его головка мирно покоилась на ее тощей иссохшей груди.

        - Я мыслю ныне, что он умрет отныне вскоре.

        - Умрет?  - помолчав, спросил Эсдан.
        Кивок. Она все еще улыбалась. И тихо-тихо покачивалась.

        - Ему два года, хозяин.

        - Я думал, он родился этим летом,  - шепотом произнес Эсдан.

        - Он явился, дабы немного побыть с нами,  - сказала старуха.

        - А что с ним?

        - Телоеда.
        Эсдан слышал это слово.

        - Аво?  - сказал он, употребив известный ему термин: системная вирусная инфекция, обычная среди уэрелианских детей, зачастую в поселениях городского имущества переходящая в эпидемию.
        Старуха кивнула.

        - Но ведь она излечима!
        Старуха не сказала ни слова.
        Аво полностью излечима. Там, где есть врачи. Там, где есть лекарства. Аво излечима в городе, а не в деревне. В Большом Доме, а не в бараках для имущества. В дни мира, а не войны. Дурень!
        Может, старуха и знала, что аво излечима, может, и нет. Может, она и вообще не знала, что значит это слово. Она баюкала младенца, напевая шепотом, и не обращала на дурня никакого внимания. Но она слышала его, и наконец ответила, не глядя на него, всматриваясь в спящее личико младенца.

        - Я рождена имуществом,  - сказала она,  - и мои дочери. А он - нет. Он - дар. Дар нам. Никто не может его иметь. Повелитель Камье даровал нам в нем самого себя. Кто может удержать такой дар?
        Эсдан низко склонил голову.
        Он сказал его матери: «Он будет свободным». И она сказала: «Да».

        - Можно мне подержать его?  - молвил он наконец.
        Бабушка перестала его укачивать и замерла.

        - Да,  - сказала она.
        Она поднялась и очень осторожно переложила ребенка на руки Эсдану, к нему на колени.

        - Ты держишь мою радость,  - сказала она.
        Ребенок весил всего ничего - шесть или семь фунтов. Это было все равно что держать теплый цветок, крохотного зверька, птичку. Пеленка соскользнула на камни. Гана подобрала ее и бережно закутала ребенка, прикрыв ему личико. Напрягаясь и волнуясь, ревнуя, исполнясь гордостью, она опустилась рядышком на колени. Вскоре она отобрала ребенка и вновь прижала его к сердцу.

        - Ну вот,  - сказала она, и ее лицо смягчилось счастьем.
        Этой ночью Эсдан спал в комнате с видом на сады Ярамеры, и ему приснилось, что он потерял маленький круглый камень, который он всегда носил с собой в мешочке. Это был камень из пуэбло. Когда он держал его на ладони, согревая своим теплом, камень мог с ним говорить, мог беседовать. Но Эсдан уже давно с ним не разговаривал. А теперь он понял, что камня больше нет. Он потерял его, позабыл где-то. Наверное, в подвале посольства, подумал он. Он попытался пробраться в подвал, но дверь была закрыта, а другой двери он не смог отыскать.
        Он проснулся. Самая рань. Нет нужды вставать. Следует подумать, что ему сделать, что сказать, когда Райайе вернется. Но он не мог. Он думал о своем сне, о говорящем камне. Вот бы послушать, что он скажет. Он думал о пуэбло. Семья брата его отца жила в пуэбло Арканан в Дальних Южных Горах. Мальчишкой каждый год в самый разгар северной зимы Эси перехватывал там сорок летних деньков. Сначала с родителями, а после один. Его дядя и тетя выросли в Дарранде и не были уроженцами пуэбло. Ими были их дети. Они выросли в Арканане и принадлежали ему безраздельно. Старший из них, Суэн, бывший на четырнадцать лет старше Эсдана, родился с неизлечимыми поражениями мозга и нервной системы, и это ради него его родители обосновались в пуэбло. Это место было по нему. Он стал пастухом. Он уходил в горы вместе с йамами - животными, которых примерно тысячелетие назад привезли с О жители Южного Хайна. Он приглядывал за животными. Жить в пуэбло он возвращался только зимой. Эси редко встречал его и был этому рад, потому что выглядел Суэн устрашающе - громадный, неуклюжий, дурно пахнущий, громогласно выкрикивающий всякую
невнятицу. Эси не понимал, за что родители и сестры Суэна любят его. Думал, они притворяются. Никто не может любить такого.
        В годы отрочества для Эсдана это по-прежнему оставалось тайной. Его двоюродная сестра Нои, сестра Суэна, которая стала Хранительницей Воды Арканана, сказала ему, что это не тайна, а таинство.

        - Ты понимаешь, что Суэн - наш проводник?  - сказала она.  - Вот посмотри. Он привел моих родителей, чтобы жить здесь. Поэтому я и мои сестры родились здесь. Поэтому и ты приезжаешь к нам сюда. Поэтому ты научился жить в пуэбло. Ты никогда не станешь обычным горожанином. Потому что Суэн привел тебя сюда. Привел нас всех. В горы.

        - И вовсе он на самом деле не привел,  - заспорил четырнадцатилетний умник.

        - Нет, привел. Мы следовали за его слабостью. За его несовершенством. Беда открывает путь. Посмотри на воду, Эси. Она находит в камне его слабые места, трещины, пустоты, зияния. Следуя за водой, мы приходим туда, где наше истинное место.  - Потом она ушла разбирать спор из-за прав пользования ирригационной системой в окрестностях поселения, ибо восточные склоны гор были очень засушливыми, а жители Арканана - склочным, хоть и гостеприимным народом, так что Хранительница Воды всегда оказывалась при деле.
        Но состояние Суэна было неисцелимо, его болезнь была не под силу даже чудотворным медицинским искусникам Хайна. А этот младенец умирал от болезни, которую можно было излечить простой серией уколов. Несправедливо смириться с его болезнью, с его смертью. Несправедливо дозволить, чтобы жизнь из него выманили обстоятельства, невезение, неправедное общество, фаталистическая религия. Религия, которая насаждала и поощряла в рабах эту ужасающую пассивность, которая повелела этим женщинам ничего не делать, дозволить ребенку зачахнуть и умереть.
        Он должен вмешаться, должен сделать что-нибудь, а что тут можно сделать?

«Сколько ему исполнилось?»

«Столько, сколько прожилось».
        Им ничего нельзя было поделать. Некуда идти. Не к кому обратиться. Лекарство от аво существует - в других местах, для других детей. Но не здесь, не для этого ребенка. Ни гнев, ни надежда ничему не могли помочь. Ни горе. Время горя еще не настало. Рекам здесь, с ними, и они будут радоваться ему, пока он здесь. Столько, сколько ему проживется. Он великий дармне.Ты держишь мою радость.
        Странное место для того, чтобы познать сущность радости. Вода - мой проводник, подумал он. Его руки словно бы все еще держали младенца, его легкий вес. Мимолетное тепло.


        Назавтра он сидел поздним утром на террасе, ожидая, что Камза, как обычно, выйдет с малышом, но взамен явился старший веот.

        - Господин Старая Музыка, я должен попросить вас некоторое время оставаться в доме,  - сказал он.

        - Задьйо, я не собираюсь сбежать,  - ответил Эсдан, вытягивая вперед свою ногу с пухлой повязкой.

        - Прошу прощения, господин.
        Он резко проковылял вслед за веотом в дом, и его заперли на нижнем этаже в кладовке без окон, располагавшейся возле кухни. Ему принесли туда лежанку, стол со стулом, ночной горшок и электрический фонарик на случай, если откажет генератор, что и происходило почти ежедневно.

        - Значит, вы ожидаете нападения?  - спросил он при виде всех этих приготовлений, но в ответ веот только дверью хлопнул.
        Эсдан сел на лежанку и принялся медитировать так, как научился когда-то в пуэбло Арканан. Он очистил свой разум от печали и гнева, повторяя и повторяя благопожелания: здоровья и благого труда, мужества, терпения, мира - себе, здоровья и благого труда, мужества, терпения, мира - задьйо… Камзе, малышу Рекаму, Райайе, Хио, Туалнему, оге, Немео, который затолкал его в клетку-сгибень, Алатуалу, который затолкал его в клетку-сгибень, Гане, которая перевязала ему ногу и благословила его, знакомым из посольства, из города, здоровья и благого труда, мужества, терпения, мира… Благопожелания у него получились, но сама медитация не задалась. Он не мог прекратить мыслить. Вот он и мыслил. Он мыслил о том, что же он может предпринять. Он не измыслил ничего. Он был слаб, как вода, беспомощен, как младенец. Он воображал, как произносит по голонету слова написанного для него сценария, заявляя, что Экумена хоть и неохотно, но все же одобряет ограниченное применения биологического оружия с целью положить конец гражданской войне. Он воображал, как во время передачи голонета отшвыривает текст сценария и кричит, что
Экумена никогда не одобрит применения биологического оружия ни с какой целью. И то, и другое было просто фантазией. И планы Райайе - просто фантазия. Увидев, что заложник бесполезен, Райайе попросту пристрелит его. Сколько ему прожилось? Целых шестьдесят два года. Куда более справедливая доля, чем та, что досталась Рекаму. И тут его разум шагнул за предел мыслей.
        Задьйо отпер дверь и сказал ему, что он может выйти.

        - Насколько близка Освободительная армия, задьйо?  - спросил Эсдан. Ответа он не ожидал. Он вышел на террасу. Солнце давно перевалило за полдень. Камза сидела там, прижимая ребенка к груди. Он держал сосок во рту, но не сосал. Она прикрыла грудь. Когда она это сделала, на ее лице впервые отобразилась печаль.

        - Он уснул? Можно мне его подержать?  - спросил Эсдан, садясь рядом.
        Она положила крохотный сверток ему на колени. Лицо ее все еще выражало тревогу. Эсдан подумал, что ребенок дышит более затрудненно, более тяжело. Но он не спал и глядел своими глазищами Эсдану в лицо. Эсдан строил ему рожицы, выпячивал губы и подмигивал. Наградой ему была легкая улыбка.

        - Невольники говорят, армия на подходе,  - очень тихо сообщила Камза.

        - Освободительная?

        - Энна. Какая-то армия.

        - Из-за реки?

        - По-моему, да.

        - Это люди - вольное имущество. Они ваши собратья. Они не причинят вам зла.

        - Может быть.
        Она была напугана. В руках она себя держала превосходно, однако она была напугана. Она видела Восстание здесь. И карателей.

        - Если сможете, спрячьтесь во время бомбежек или боев,  - посоветовал он.  - Под землей. Здесь должны быть укрытия.

        - Да,  - подумав, сказала она.
        В садах Ярамеры царила умиротворенность. Ни звука, только ветер шелестит листвой да тихонько жужжит генератор. Даже обгорелые останки дома выглядели погрузившимися в безмятежное безвременье. Наихудшее уже свершилось, говорили эти останки. Для них. Но, быть может, не для Камзы и Хио, Ганы и Эсдана. Но в летнем воздухе не было и намека на насилие. Младенец вновь слабо улыбался, лежа у Эсдана на руках. Он подумал о камне, который потерял во сне.
        На ночь его заперли в комнате без окон. Он никак не мог узнать, в котором часу шум разбудил его, когда он встрепенулся от звуков стрельбы и взрывов, ружейного огня и гранат. Потом настала тишина, за ней снова треск и буханье, на сей раз слабее. И вновь тишина. Она тянулась и тянулась. Затем он услышал, что справа от дома словно бы кружит флаер, шум в доме - крик, беготня. Он засветил фонарик и натянул брюки, что далось ему с трудом из-за повязки. Когда он услышал, что флаер возвращается, и тут же прогремел взрыв, он в панике бросился к двери, зная только одно - что ему нужно выбраться из комнаты, ставшей смертельной ловушкой. Он всегда боялся огня, боялся огненной смерти. Дверь была из прочного дерева, она прочно держалась в прочной раме. Он не имел и тени надежды выломать ее и осознавал это даже невзирая на панику. Только раз он крикнул: «Выпустите меня отсюда!» - потом взял себя в руки, вернулся к лежанке, а затем устроился на полу между лежанкой и стеной - лучшего укрытия в этой комнате не нашлось - и принялся гадать, что происходит. Отряд Освобождения устроил налет, а люди Райайе
отстреливаются, пытаясь сбить флаер - вот что ему представилось.
        Мертвая тишина. Она все тянулась и тянулась.
        Его фонарик мигнул.
        Он встал и подошел к двери.

        - Выпустите меня.
        Ни звука.
        Одиночный выстрел. Снова голоса, снова топот бегущих ног, крики, вопли. Снова долгая тишина, дальние голоса, звуки шагов в коридоре за дверью.

        - Подержите их там покуда,  - сказал резкий грубый мужской голос.
        Эсдан поколебался, набрался храбрости и крикнул:

        - Я пленник! Я здесь!
        Молчание.

        - Кто это там?
        Не тот, прежний голос. А в голосах, лицах, именах, намерениях он разбирался прекрасно.

        - Эсдардон Айя из посольства Экумены.

        - Владыка превеликий!  - заявил голос.

        - Выпустите меня отсюда, ладно?
        Ответа не последовало, но дверь бесплодно дрогнула на массивных петлях, на нее обрушились удары; голосов снаружи прибавилось, ударов и пинков тоже.

        - Топор!  - воскликнул кто-то.

        - Поищем ключ,  - возразил другой, и они ушли.
        Эсдан ждал. Он подавлял разбиравший его смех, опасаясь истерики, но ведь это же было смешно, до глупости смешно, все эти перекрикивания через дверь и поиски топоров и ключей - фарс посреди сражения. Какого сражения?
        Он все понял шиворот-навыворот. Это отряд Освобождения ворвался в дом и перебил людей Райайе, по большей части застигнутых врасплох. Это они поджидали прилета флаера Райайе. Должно быть, у них были сторонники среди полевых рабов, осведомители, проводники. Сидя взаперти, он слышал только шумное завершение дела. Когда его выпустили, по коридору уже волокли трупы. Он увидел, как жутко изувеченный труп одного из парней, не то Алатуала, не то Немео, распался, вывалив на пол кровавые веревки внутренностей, а ноги остались позади. Человек, волочивший труп, растерялся, да так и застыл, держа туловище за плечи.

        - Вот ведь дерьмо,  - сказал он, и Эсдан остановился, задыхаясь, стараясь не разразиться ни смехом, ни рвотой.

        - Пойдем,  - сказал человек, бывший с ним, и они пошли.
        Рассветные лучи наискось светили сквозь разбитые окна. Эсдан то и дело оглядывался, но не увидел никого из домашней прислуги. Его привели в комнату с собачьей головой над каминной полкой. В ней вокруг стола сидело не то шесть, не то семь человек. На них не было никакой униформы, хотя у некоторых на шапке или рукаве и красовалась желтая лента или узелок освобождения. Они были оборванными, жесткими, крепкими. У одних кожа была черной, у других бежевой, глинисто-белой или синеватой, и все они выглядели напряженными и опасными. Один из его конвоиров, худой, высокий, сказал резким голосом - тем самым, что произнес за дверью «Владыка превеликий» : «Это он».

        - Я Эсдардон Айя, Старая Музыка, из посольства Экумены,  - повторил он так естественно, как только мог.  - Я был здесь в плену. Благодарю вас за мое освобождение.
        Кое-кто уставился на него, как это свойственно людям, никогда не видавшим инопланетян, привыкая к красновато-коричневому оттенку его кожи, к более глубоко посаженным глазам с белками, видными в их уголках, к более тонким различиям в структуре черепа и черт лица. Один или двое глядели с вызовом, словно проверяя его утверждения, и всем своим видом показывали, что поверят его словам только при наличии доказательств. Крупный широкоплечий мужчина с белой кожей и каштановыми волосами, настоящий пыльник, чистокровный потомок древней покоренной расы, посмотрел на Эсдана долгим взглядом.

        - Для этого мы и пришли,  - сказал он.

        - Как вы узнали, что я здесь? По полевой сети?
        Так называлась тайная система передачи сообщений из уст в уста, с поля в бараки, а оттуда в столицу, и снова назад, задолго до появления голосети. Хейм использовал полевую сеть, и она была главным орудием Восстания.
        Невысокий темнокожий человек улыбнулся и слегка кивнул, а потом замер, приметив, что остальные не собираются делиться сведениями.

        - Тогда вы знаете, кто приволок меня сюда - Райайе. Я не знаю, в чьих интересах он действует. Когда я смогу сказать вам это, я скажу.  - От облегчения он поглупел, он слишком много говорил, разыгрывая из себя суетливого-садовника-над-клумбой, тогда как эти люди разыгрывали из себя крутых парней.

        - У меня есть друзья здесь,  - продолжил он более нейтральным тоном, поочередно глядя каждому в лицо, прямо, но пристойно.  - Невольники, домашняя прислуга. Надеюсь, с ними все в порядке.

        - Смотря с кем,  - сказал седовласый худой человек с очень усталым лицом.

        - Женщина с ребенком, Камза. Старуха, Гана.
        Двое из них покачали головами в знак неосведомленности или безразличия. Большинство и вовсе не ответило. Он снова поочередно оглядел их всех, подавляя гнев и раздражение от их напыщенности, от их игры в молчанку.

        - Нам нужно знать, что вы здесь делали,  - сказал тот, что с каштановыми волосами.

        - Связной армии Освобождения вел меня из посольства к ее командованию, дней этак пятнадцать назад. У Раздела нас подстерегли люди Райайе. Они притащили меня сюда. Я некоторое время провел в клетке-сгибне,  - все тем же нейтральным тоном произнес Эсдан.  - У меня повреждена нога, и я не могу много ходить. Я дважды говорил с Райайе. Я надеюсь, вы понимаете, что прежде, чем сказать что-либо еще, я должен знать, с кем я говорю.
        Тот высокий и худой, что выпустил его из запертой комнаты, обошел вокруг стола и о чем-то коротко переговорил с седовласым. Тот, что с каштановыми волосами, выслушал и согласился. Худой верзила вновь заговорил с Эсданом своим необычно грубым и резким голосом:

        - Мы - особый отряд передовой армии Всемирного Освобождения. Я маршал Метой.
        Остальные назвали свои имена и звания. Крупный человек с каштановыми волосами оказался генералом Банаркамье, усталый старик - генералом Тюэйо. Они называли свой воинский ранг вместе с именем, но друг у другу по званиям не обращались и Эсдана господином не называли. До освобождения арендники редко титуловали друг друга иначе, как по родству: брат, сестра, тетушка. Звания были чем-то, что присовокуплялось к имени хозяина - владыка, господин, хозяин, начальник. Очевидно, Освобождение решило обойтись без них и вовсе. Эсдану было приятно обнаружить армию, где не щелкают каблукам и не рявкают: «Сэр!» Но он не был уверен, что за армию он обнаружил.

        - Вас держали в том помещении?  - спросил у него Метой. Странный человек - резкий холодный голос, бледное холодное лицо, но он хотя бы не такой дерганый, как все остальные. Он казался уверенным в себе, привычным к ответственности.

        - Меня заперли там вчера вечером. Словно получили какое-то предупреждение о приближающейся опасности. Обычно я находился в комнате наверху.

        - Можете вернуться туда,  - разрешил Метой.  - Но не выходите из нее.

        - Конечно. Еще раз благодарствую,  - сказал он всем сразу.  - Пожалуйста, когда вы переговорите с Камзой и Ганой?..  - Он не стал ждать ответного пренебрежения, а повернулся и вышел.
        Один из мужчин помоложе пошел с ним. Он отрекомендовался задьйо Тэма. Выходит, армия Освобождения пользуется прежними веотскими рангами. В ней были и веоты, Эсдан знал это, но Тэма был не из их числа. У него была светлая кожа и выговор городского пыльника - мягкий, сухой, обрывистый. Эсдан не старался разговорить его. Тэма был на грани нервного срыва, ему явно мерещились ночные убийства в рукопашной, а то и что похуже; его плечи, руки и пальцы постоянно тряслись, бледное лицо болезненно искривилось. Он был не в настроении для болтовни с пожилым штатским военнопленным чужаком.
        Во время войны каждый является пленником , написал историк Хененнеморес.
        Эсдан поблагодарил своих новых тюремщиков за свое освобождение, но сам он отлично понимал, где находится. По-прежнему в Ярамере.
        И все же было некоторое облегчение в том, чтобы снова увидеть свою комнату, сесть в однорукое кресло у окна, чтобы взглянуть на раннее утро, на длинные тени деревьев, пересекающие лужайки и террасы.
        Однако никто из домашней прислуги не вышел, как обычно, чтобы заняться своей работой или передохнуть от нее. Никто не пришел к нему в комнату. Утро близилось к концу. Он поупражнялся в танхаи, насколько он мог сделать это с больной ногой. Он сидел, напрягая внимание, задремал, проснулся, попытался сесть, напрягая внимание, напрягся и встревожился сам, обдумывая слова «особый отряд передовой армии Всемирного Освобождения»
        Легитимное правительство именовало вражескую армию в новостях головидео «силами инсургентов» либо «ордами мятежников». Те же начали именовать себя армией освобождения, но никак уж не Всемирного; однако он был лишен всяких осмысленных контактов с борцами за освобождение с самого начала Восстания, а с началом блокады посольства лишен и вообще всякой информации - кроме информации из миров, отстоящих на много световых лет, разумеется, вот ей-то конца-краю не было, анзибль был ею переполнен, однако о том, что происходит за две улицы отсюда - ничего, ни словечка. В посольстве он был неосведомленным, бесполезным, бессильным, пассивным. Совсем как здесь. С самого начала войны он был, как и говорил Хененнеморес, пленником. Вместе со всем остальным населением Уэрела. Пленником во имя свободы.
        Он боялся, что смирится со своей беспомощностью, что она овладеет его душой. Он должен помнить, ради чего ведется эта война. Только пусть уж освобождение придет поскорее, подумал он, придет и отпустит меня на свободу!
        В середине дня юный задьйо принес ему тарелку с холодной закуской - явно остатками и объедками, найденными на кухне - и бутылку пива. Он все съел и выпил с благодарностью. Однако ему стало ясно, что домашнюю прислугу не освободили. А то и вовсе перебили. Он не позволял себе думать об этом.
        После захода солнца задьйо вернулся и отвел его вниз, в комнату с собачьей головой. Генератор, разумеется, не работал; действовать его заставляли только неустанные заботы старика Саки. Люди светили себе электрическими фонариками, а в собачьей комнате на столе горели две большие керосиновые лампы, заливая романтичным золотистым светом лица вокруг, отбрасывая на них глубокие тени.

        - Садитесь,  - сказал генерал с каштановыми волосами, Банаркамье - его имя можно было перевести как «читающий Писание».  - Нам нужно задать вам несколько вопросов.
        Безмолвное, но вежливое согласие.
        Его спросили, как он выбрался из посольства, кто был посредником между ним и Освобождением, куда он собирался, почему он куда-то вообще собирался, что произошло во время похищения, кто привез его сюда, о чем его спрашивали, чего от него добивались. Решив за минувший день, что откровенность послужит ему лучше всего, он отвечал на все вопросы прямо и четко - до самого последнего.

        - Лично я в этой войне на вашей стороне,  - сказал он,  - но Экумена вынуждена оставаться нейтральной. Поскольку в данный момент я - единственный инопланетянин на Уэреле, имеющий возможность высказаться, любое мое слово можно будет почесть, а то и причесть как исходящее от посольства и Стабилей. Этим я был ценен для Райайе. Возможно, этим я ценен и для вас. Но это ложная ценность. Я не могу говорить от имени Экумены. У меня нет на это полномочий.

        - Они хотели, чтобы вы заявили, что Экумена поддерживает легов?  - спросил усталый генерал, Тюэйо.
        Эсдан кивнул.

        - Говорили ли они об использовании какой-либо особой тактики или оружия?  - Вопрос задал угрюмый Банаркамье, стараясь произнести его как бы между прочим.

        - На этот вопрос, генерал, я бы предпочел ответить у вас в тылу, в беседе с людьми из Освободительного Командования, которых я знаю лично.

        - Вы говорите с командованием армии Всемирного Освобождения. Отказ отвечать может быть расценен как свидетельство сотрудничества с врагом.  - Это сказал своим резким голосом Метой, непроницаемый, жесткий.

        - Я знаю, маршал.
        Они обменялись взглядами. Несмотря на эту неприкрытую угрозу, именно Метою Эсдан был склонен доверять. Он был надежен. Остальные нервничали и колебались. Теперь он был уверен, что они фракционеры. Как велика их фракция, как велики их разногласия с командованием Освободительных сил, он мог узнать разве что из их случайных обмолвок.

        - Послушайте, господин Старая Музыка,  - сказал Тюэйо,  - нелегко избавиться от старых привычек.  - Мы знаем, что вы работали для Хейма. Вы помогали переправлять людей на Йеове. Тогда вы нас поддерживали.  - Эсдан кивнул.  - Вы должны поддержать нас сейчас. Мы говорим с вами откровенно. У нас есть сведения, что леги планируют контрнаступление. А что это значит сейчас, так только то, что они собираются применить бибо. И это ничего другого значить не может. Этого не должно случиться. Им нельзя этого дозволить. Их надо остановить.

        - Вот вы сказали, что Экумена нейтральна,  - сказал Банаркамье.  - Это ложь. Сотню лет Экумена не впускала наш мир в свои ряды, потому что у нас была бибо. Она просто была, ее никто не использовал, довольно и того, что она у нас была. А теперь Экумена заявляет о своем нейтралитете. Теперь, когда это действительно важно! Теперь, когда этот мир является ее частью! Они обязаны действовать. Действовать против этого оружия. Они обязаны помешать легам применить ее.

        - Если она у легитимистов действительно есть, и если они действительно собираются ее использовать, и если я смогу связаться с представителями Экумены - что они смогут сделать?

        - Вы поговорите. Вы скажете президенту легов: Экумена велела прекратить. Экумена пришлет корабли, пришлет войска. Вы поддержите нас! Если вы не с нами, вы с ними!

        - Генерал, ближайший корабль находится за много световых лет отсюда. Легитимисты это знают.

        - Но вы можете их вызвать, у вас есть передатчик.

        - Анзибль посольства?

        - У легов он тоже есть.

        - Анзибль в министерстве иностранных дел был уничтожен в ходе Восстания. В первом же нападении на правительственные здания. Был взорван весь квартал.

        - Откуда нам знать?

        - Это сделали ваши собственные силы. Генерал, вы полагаете, что у легитимистов есть анзибельная связь с Экуменой? У них ее нет. Они могли бы захватить посольство и его анзибль, но тогда бы они утратили всякое доверие со стороны Экумены. И что хорошего им бы это могло дать? У Экумены нет войск для посылки на другие планеты,
        - и он добавил, внезапно усомнившись, известно ли об этом Банаркамье,  - как вам известно. А если бы и были, путь сюда у них занял бы годы. По этой причине, а также по многим другим, Экумена не держит армии и не ведет войн.
        Он был глубоко встревожен их невежеством, их дилетантством, их страхом. Но он старался не выдать голосом свою тревогу и беспокойство и говорил негромко и смотрел на них бестрепетно, словно бы ожидая понимания и согласия. Пустая видимость подобной уверенности иной раз оказывается достаточной. К несчастью, судя по их лицам, он сказал двум генералам, что они ошибались, а Метою сказал, что он был прав. Он принял чью-то сторону в споре.

        - Оставим это покуда,  - сказал Банаркамье и вернулся к допросу, повторяя то, о чем спрашивал, требуя больше деталей и выслушивая их без всякого выражения на лице. Сохраняя лицо. Показывая, что не доверяет заложнику. Он пытался выжать, что еще Райайе говорил о вторжении или контрнаступлении на юге. Эсдан повторил несколько раз, что Райайе сказал, что президент Ойо ожидал вторжения Освободительных сил в эту провинцию, ниже по реке от Ярамеры. Всякий раз он прибавлял: «Я не имею ни малейшего представления, сказал ли мне Райайе хоть одно слово правды». На четвертом или пятом круге он сказал:

        - Простите, генерал, я должен опять спросить о здешних людях…

        - Вы знали кого-нибудь здесь до того, как попали сюда?  - резко спросил один из молодых.

        - Нет. Я спрашиваю о прислуге. Они были добры ко мне. Ребенок Камзы болен, ему нужен уход. И мне было бы приятно узнать, что за ними есть уход.
        Генералы совещались друг с другом, не обращая внимания на его просьбу.

        - Любой, кто остался здесь, в таком вот месте, после Восстания, хозяйский прихвостень,  - подал голос задьйо Тэма.

        - А куда им было деваться?  - спросил Эсдан, стараясь говорить спокойно.  - Тут вам не свободная провинция. Тут надсмотрщики все еще властвуют в полях над рабами. И все еще применяют клетку-сгибень.  - на последнем слове голос его дрогнул, и он мысленно выругал себя за это.
        Банаркамье и Тюэйо все еще совещались, не обратив на его вопрос никакого внимания. Метой встал.

        - Довольно на сегодня,  - распорядился он.  - Идите за мной.
        Эсдан заковылял за ним через холл, вверх по лестнице. Юный задьйо поспешал за ними, явно по приказу Банаркамье. Никаких приватных разговоров. Метой, однако, остановился у двери в комнату Эсдана и сказал, глядя на него сверху вниз: «О прислуге позаботятся».

        - Спасибо,  - тепло произнес Эсдан и добавил.  - Гана лечила мою ступню. Мне необходимо ее увидеть.
        Если он им нужен целый и невредимый, почему бы не использовать свои страдания как средство воздействия. А если он им не нужен, другие средства тоже не принесут пользы.
        Спал он мало и плохо. Он всегда жаждал информации и действия. Он изнемогал от незнания и беспомощности, искалеченный физически и умственно. И он был голоден.
        Вскоре после рассвета он подергал дверь и убедился, что она заперта снаружи. Он долго кричал и стучал, пока наконец не появился хоть кто-то - перепуганный молодой человек, по всей вероятности, часовой, а за ним Тэма, сонный и хмурый, с ключом от двери.

        - Я хочу видеть Гану,  - весьма повелительно произнес Эсдан.  - Она ухаживает вот за этим.  - Он жестом указал на свою повязку. Тэма закрыл дверь без единого слова. Примерно через час ключ снова загремел в замке, и вошла Гана. За ней следовал Метой. За ним следовал Тэма.
        Гана приняла перед Эсданом почтительную позу. Он быстро подошел к ней, опустил ладони на ее плечи и прижался щекой к ее щеке.

        - Хвала владыке Камье за то, что я вижу тебя во здравии!  - произнес он те слова, которые часто говорили ему такие, как она.  - А Камза, малыш, как они?
        Она испугалась, задрожала, волосы у нее были неприбраны, веки покраснели, однако она довольно быстро оправилась после его неожиданно братского приветствия.

        - Теперь они на кухне, господин,  - сказала она.  - Эти солдаты возвестили, что нога причиняет вам боль.

        - Это я им так сказал. Может, ты переменишь мне повязку?
        Он сел на постель, и она принялась разматывать ткань.

        - А остальные в порядке? Хио? Чойо?
        Она качнула головой.

        - Прости,  - сказал он. Он не смел расспрашивать ее дальше.
        Она не так хорошо забинтовала его ногу, как раньше. В ее руках почти не осталось силы, чтобы затянуть повязку потуже, и она торопилась, нервничая под взглядами двоих незнакомцев.

        - Надеюсь, Чойо вернулся на кухню,  - сказал он наполовину для нее, наполовину для них.  - Должен же кто-то заниматься стряпней.

        - Да, господин,  - сказала она.
        Никаких «господ», никаких «хозяев», хотел он крикнуть в страхе за нее. Он взглянул не Метоя, стараясь понять его отношение к происходящему, и не смог.
        Гана окончила работу. Метой одним словом отослал ее прочь, а за нею вышел и задьйо. Гана ушла с охотой, Тэма противился.

        - Генерал Банаркамье… - начал было он. Метой посмотрел на него. Юноша заколебался, нахмурился и подчинился.

        - Я присмотрю за этими людьми,  - сказал Метой.  - Я всегда этим занимался. Я был надсмотрщиком в поселке.  - Он взглянул на Эсдана своими холодными черными глазами.
        - Я вольнорезанный. Таких, как я, теперь осталось немного.

        - Спасибо, Метой,  - помолчав, сказал Эсдан.  - Им нужна помощь. Они ведь не понимают.
        Метой кивнул.

        - И я тоже не понимаю,  - добавил Эсдан.  - Есть ли у освободительных сил план вторжения? Или Райайе изобрел его как предлог для применения бибо? Верит ли в это Ойо? Верите ли в это вы? Есть ли там, за рекой, Армия Освобождения? Вы принадлежите к ней? Кто вы? Я и не жду, что вы ответите.

        - А я и не отвечу,  - сказал евнух.
        Если он и двойной агент, подумал Эсдан после его ухода, работает он на Командование освободительных сил. Во всяком случае, ему хотелось на это надеяться. Этого человека он хотел видеть на своей стороне.
        Но я сам не знаю, на чьей я стороне, подумал он, возвращаясь на свое кресло возле окна. На стороне Освобождения, само собой - но что такое Освобождение? Уже не идеал свободы для порабощенных. Уже нет. И никогда впредь. С началом Восстания Освобождение стало армией, политической махиной, огромным скопищем людей, вождей и будущих вождей, амбициями и алчностью, удушающими силу и надежду, неуклюжим дилетантским правительством, шарахающимся от насилия к компромиссам, все более сложным, и уже никогда не познать той прекрасной простоты идеала, чистой идеи свободы. Вот чего я хотел, вот во имя чего я трудился все эти годы. Замутить благородно простую структуру кастовой иерархии, заразив ее идеей справедливости. А затем обескуражить благородно простую структуру идеала человеческого равенства попыткой претворить ее в жизнь. Монолитная ложь рассыпается на тысячи несовместимых истин - так вот чего я хотел. И я пойман в ловушку безумия, глупости, бессмысленной жестокости происходящего.
        Они все хотят извлечь из меня пользу, подумалось ему, а я уже пережил собственную полезность - и эта мысль пронизала его, словно сноп солнечных лучей. Он все еще думал, что может что-нибудь сделать. Ничего он не может.
        Тоже своего рода свобода.
        Неудивительно, что они с Метоем поняли друг друга сразу и без единого слова.
        К двери подошел задьйо Тэма, чтобы сопроводить его вниз. Снова в собачью комнату. Всех с замашками вождей влекла к себе эта комната, ее мрачная мужественность. На сей раз в комнате оказалось всего пятеро - Метой, двое генералов и двое в ранге рега. Над всеми доминировал Банаркамье. С расспросами он покончил и теперь был настроен распоряжаться.

        - Мы отбываем завтра,  - заявил он Эсдану.  - Вы вместе с нами. Мы получим доступ в голосеть Освобождения. Вы будете говорить от нашего имени. Вы скажете правительству легов, что Экумена знает, что они собираются применить запрещенное оружие, и предупредите их, что если они это сделают, возмездие будет страшным и беспромедлительным.
        У Эсдана кружилась голова от голода и бессонницы. Он стоял неподвижно - сесть ему не предложили - уставясь в пол и вытянув руки по швам. Еле слышно он прошептал:

        - Да, хозяин.
        Банаркамье вздернул голову, глаза его сверкнули.

        - Что вы сказали?

        - Энна.

        - Да кем вы себя возомнили?

        - Военнопленным.

        - Можете идти.
        Эсдан вышел. Тэма последовал за ним, но не останавливал его и не направлял. Он пошел прямо на кухню, откуда слышалось громыхание сковородок, и сказал:

        - Чойо, пожалуйста, дай мне поесть.
        Съежившийся и трясущийся старик что-то бормотал, извинялся и сокрушался, но раздобыл немного фруктов и черствого хлеба. Эсдан сел за кухонный стол и жадно принялся за еду. Он предложил ее и Тэме, но тот чопорно отказался. Эсдан съел все до крошки. Покончив с едой. Он прохромал из кухни к боковой двери. Ведущей на большую террасу. Он надеялся встретить там Камзу, но никого из прислуги видно не было. Он сел на скамью возле балюстрады над длинным зеркальным прудом. Тэма рядышком нес караул.

        - Вы сказали, что невольники в таком месте, если они не присоединились к Восстанию, просто вражеские пособники,  - сказал Эсдан.
        Тэма стоял недвижно, однако слушал.

        - А вам не пришло в голову, что они просто не понимали, что творится? И сейчас еще не понимают? Это проклятое место, задьйо. Здесь свободу даже вообразить-то себе трудно.
        Молодой человек некоторое время не отвечал из чувства протеста, но Эсдан все говорил и говорил, стараясь установить хоть какой-то контакт, хоть как-то пронять его. Внезапно что-то из сказанного им вышибло пробку.

        - Потребные девки,  - сказал Тэма.  - Черные их трахают каждую ночь. Вот они кто такие, трахалки. Шлюхи легов. Рожают их черных выблядков, дахозяин, дахозяин. Вы сами сказали. Они не знают, что такое свобода. Никогда и не узнают. Нечего тут освобождать всяких, которые дают черным себя трахать. Они - скверна. Грязь, несмываемая грязь. Они сплошь пропитались черным семенем, сплошь. Леговское семя!
        - Он сплюнул на террасу и утер рот.
        Эсдан сидел неподвижно, глядя на спокойные воды пруда за нижней террасой, на большое дерево, на туманную реку, не зелень дальнего берега. Здоровья ему и благого труда, терпения. Сострадания, мира. Да какой от меня толк? Все, что я делал. Это всегда было без толку. Терпения, сострадания, мира. Они же твой собственный народ… он посмотрел вниз, на густой плевок на желтом песчанике террасы. Дурень, ты оставил свой собственный народ на всю жизнь и явился вмешиваться в дела другого мира. Дурень, как ты мог думать, что сможешь хоть кому-нибудь дать свободу. Для этого существует смерть. Чтобы выпускать нас из клетки-сгибня.
        Он поднялся и молча заковылял к дому. Молодой человек следовал за ним.
        Свет зажегся с наступлением сумерек. Нверное, старому Саке позволили вернуться к заботам о генераторе. Предпочитая сумерки, Эсдан выключил свет в комнате. Он лежал в постели, когда Камза постучалась и вошла к нему с подносом.

        - Камза!  - воскликнул он, подымаясь, и обнял бы ее, не помешай ему поднос.  - А Рекам?..

        - С моей матерью,  - пробормотала она.

· С ним все в порядке?
        Голова ее откинулась в кивке. Она поставила поднос на постель, поскольку стола в комнате не было.

        - С тобой все в порядке? Смотри, берегись, Камза. Как бы мне хотелось… они сказали, что завтра уйдут. Держись от них подальше, если сумеешь.

        - Я держусь. Да пребудет с вами безопасность, господин,  - произнесла она своим тихим голосом. Он так и не понял, был это вопрос или пожелание. Он грустно пожал плечами и улыбнулся. Она повернулась, чтобы уйти.

        - Камза, а Хио?..

        - Она была с этим. В его постели.

        - Вам есть где спрятаться?  - спросил он. Он опасался, что люди Банаркамье могут казнить тут всех перед уходом как прихвостней, или просто чтобы замести следы.

        - У нас есть нора, куда уйти, как вы сказали.

        - Хорошо. Туда и уйдите, если сможете. Исчезните! Скройтесь с глаз долой.

        - Я буду держаться стойко, господин,  - ответила она.
        Она уже закрывала за собой дверь, когда звук приближающегося флаера заставил задрожать оконные стекла. Они оба так и застыли, она у двери, он возле окна. Крики внизу, крики снаружи, топот бегущих ног. С юго-востока приближался флаер, и не один.

        - Вырубите свет!  - крикнул кто-то.
        Люди бежали к флаерам, стоящим на газонах и террасах. Окно выблеснуло мгновенным светом, воздух сотрясся мгновенным взрывом.

        - Пойдемте со мной,  - сказала Камза и, взяв его за руку, потащила за собой за дверь, вдоль по коридору, а потом через выход для прислуги, которого он раньше не видел. Он ковылял за ней так быстро, как только мог, по крутой каменной лестнице, через боковой переход и наружу, к конюшням. Едва они вышли, как несколько взрывов подряд сотрясли вокруг них все. Они рванулись через двор сквозь оглушительный грохот и языки пламени. Камза все еще тащила его за собой с полной уверенностью в том, что движется в нужном направлении, и нырнула вместе с ним в один из конюшенных амбаров. Там уже была Гана и старый невольник, как раз открывающий крышку люка. Они спустились вниз; Камза спрыгнула, а остальные медленно и неуклюже сошли по деревянной лестнице. Особенно тяжело дался спуск Эсдану, который всей тяжестью наступил на больную ногу. Старик спустился последним и закрыл за собой крышку люка. У Ганы был фонарик, но она лишь на мгновение включила его, высветив большой погреб с низким потолком и грязным полом, полки, арку, ведущую в соседнее помещение, груду деревянных ящиков и пять лиц: младенец проснулся, молча
выглядывая из перевязи на плече Ганы. Потом - темнота. И, ненадолго, тишина.
        Они нащупали себе по ящику и уселись на них, кто где.
        Снова взрывы, вроде бы дальние, но земля и тьма содрогнулись. И они содрогнулись во тьме.

        - О, Камье!  - прошептал кто-то.
        Эсдан сидел на расшатанном ящике, давая пронзительной боли в ступне утонуть в пульсирующем пламени.
        Взрывы: третий, четвертый.
        Тьма была веществом, словно глубокая вода.

        - Камза,  - пробормотал он.
        Она что-то шепнула, и он понял, что она где-то рядом.

        - Спасибо.

        - Вы сказали спрятаться, и тогда мы говорили об этом месте,  - шепнула она.
        Старик дышал хрипло и часто прокашливался. Дыхание ребенка тоже было различимым - тихий неровный звук, почти всхлип.

        - Дай мне его,  - это Гана. Должно быть, она передала малыша матери.

        - Не теперь,  - прошептала Камза.
        Старик заговорил громко и так внезапно, что все подскочили:

        - Тут воды нет!
        Камза шикнула на него, а Гана зашипела:

        - Не ори, придурок!

        - Глухой,  - шепнула Камза Эсдану с намеком на смех.
        Если у них нет воды, прятаться здесь они могут недолго: ночь и следующий день, и даже этого может оказаться слишком много для кормящей матери. Камза думала о том же, что и Эсдан.

        - Как нам узнать, настала ли пора выходить?  - сказала она.

        - Придется рискнуть, когда понадобится.
        Наступила долгая тишина. Было трудно смириться с тем, что глаза не могут привыкнуть к этой тьме, и сколько бы ты тут не просидел, ничего все равно не увидишь. Здесь было зябко, как в пещере. Эсдан пожалел, что на нем нет рубашки потеплее.

        - Ты грей его,  - пробормотала Гана.

        - Грею,  - отозвалась Камза.

        - Эти люди, они были невольниками?  - Это прошептала Камза. Она была совсем рядом с ним, где-то слева.

        - Да. Освобожденные невольники. С севера.

        - Многажды много разных людей приходило сюда,  - сказала она,  - с тех пор, как старый хозяин опочил. И солдаты тоже. А невольников не было. Они застрелили Хио. И стреляли в Вея и старика Сенео. Не застрелили его, но стреляли.

        - Их наверняка привел кто-то из полевых невольников, показал, где стоят часовые. Но они не смогли отличить невольников от солдат. Где вы были, когда они пришли?

        - Спали в дальней кухне. Все мы, домочадцы. Шестеро. Этот человек стоял, как восставший покойник. Он сказал: «Всем лечь! И чтоб ни волос не шелохнулся!» Мы так и сделали. И слышали, как они стреляют и вопят по всему дому. О, Владыка всемогущий! Как же мне было страшно! Потом стрельбы не было, а тот человек вернулся и наставил на нас свой пистолет и погнал нас в старый барак. Они закрыли за нами старые ворота. Как в старые времена.

        - Зачем они это сделали, если они невольники?  - раздался из темноты голос Ганы.

        - Старались освободиться,  - ответил Эсдан.

        - Освободиться для чего? Чтобы стрелять и убивать? Чтобы убить девушку в постели?

        - Они все сражаются со всеми остальными, мама,  - сказала Камза.

        - Я думала, с этим покончено три года назад,  - сказала старуха. Голос ее звучал необычно. Она плакала.  - Тогда я думала, что это свобода.

        - Они убили хозяина в его постели!  - пронзительно и резко заверещал старик.  - Что может из этого выйти!
        В темноте послышалась возня. Гана трясла старика, шипела ему, чтобы он заткнулся. Он закричал: «Пусти меня!» - но притих, хрипя и ворча.

        - Великий владыка!  - пробормотала Камза со смешком отчаяния.
        Сидеть на ящике становилось все неудобнее, и Эсдану захотелось поднять ногу повыше или хотя бы вытянуть перед собой. Он сполз на пол. Пол был холодный, шершавый, к нему и прикасаться было неприятно. Опереться было не на что.

        - Если бы ты зажгла свет на минутку, Гана,  - сказал он,  - мы могли бы найти мешки, найти хоть что-то, на что можно прилечь.
        Мир подвала вспыхнул вокруг них во всей своей хитросплетенной точности. Оказалось, что кроме пустых полок, искать нечего. Они разложили полки, устроив нечто вроде настила, и заползли на него, когда Гана вновь погрузила их в бесформенную простоту ночи. Всем было холодно. Они сгрудились вместе, спиной к спине, бок о бок.
        Спустя долгое время, час, а то и больше, когда полнейшую тишину подвала не нарушал ни единый звук, Гана нетерпеливо прошептала:

        - Все наверху мертвы, я думаю.

        - Это упростило бы нашу ситуацию,  - пробормотал Эсдан.

        - Но ведь похоронены-то мы,  - сказала Камза.
        Их голоса разбудили ребенка, и он захныкал - то была первая его жалоба, услышанная Эсданом. Тоненькое усталое попискивание или всхлип, но не плач. Это затруднило ему дыхание, и оно начало прерываться между всхлипами.

        - Ну, детка, детка, тише, тише,  - пробормотала мать, и Эсдан ощутил, что она покачивается, баюкая ребенка и прижимая его к себе для тепла. Она пела почти неслышно,  - Суна мейя, суна на… сура рена, сура на… - Монотонное ритмичное жужжащее мурлыканье согревало, создавало уют.
        Должно быть, он задремал. Он лежал на полках, свернувшись калачиком. Он не имел ни малейшего понятия, как долго они пробыли в этом погребе.
        Я прожил здесь сорок лет, алкая свободы, сказал ему мысленный голос. Это алкание привело меня сюда. Оно меня отсюда и выведет. Я буду держаться стойко.
        Он спросил остальных, слышали ил они что-нибудь после окончания бомбежки. Все ответили шепотом, что нет.
        Он потер затылок.

        - Как ты мыслишь, Гана?  - сказал он.

        - Я мыслю, что холод ребенку вреден,  - сказала она почти нормальным голосом, который всегда был тихим.

        - Вы говорите? Что вы говорите?  - заорал старик. Камза, сидевшая рядом с ним, похлопала его по плечу и утихомирила.

        - Я пойду посмотреть,  - сказала Гана.

        - Я пойду.

        - Да вы при одной ноге,  - недовольно сказала старуха. Она закряхтела и поднялась на ноги, опираясь на плечо Эсдана.  - Сидите тихо.
        Она не включила фонарик, а ощупью отыскала лестницу и взобралась по ней, переводя дух на каждой перекладине. Она уперлась в крышку люка и надавила на нее. Показала кромка света. В полумраке они различили подвал, друг друга, темный шар головы Ганы на фоне света. Оно простояла довольно долго, затем опустила крышку.

        - Никого,  - шепнула она.  - И ни звука. Словно в первое утро.

        - Лучше подождать,  - сказал Эсдан.
        Она спустилась к ним и снова села. Через некоторое время она сказала:

        - Мы выйдем, а в доме чужаки, солдаты другой армии. Куда нам тогда податься?

        - Вы можете добраться до полевого поселка,  - предложил Эсдан.

        - Путь не ближний.

        - Мы не можем знать, что нам делать,  - сказал он после недолгого молчания,  - пока не знаем, кто там, наверху. Ладно. Выпусти меня наверх, Гана.

        - Чего ради?

        - Затем, что я узнаю, кто они такие,  - сказал он, надеясь на свою правоту.

        - И они тоже,  - сказала Камза со странным смешком.  - вас не спутаешь.

        - Верно,  - сказал он. Он кое-как поднялся на ноги, отыскал лестницу и с трудом полез по ней. «Староват я становлюсь для таких дел»,  - вновь подумалось ему. Он поднял крышку и осмотрелся. Долго вслушивался. Наконец прошептал тем, кто остался внизу: «Я вернусь, как только смогу»,  - и выполз, с грехом пополам встав на ноги. У него захватило дух: воздух вокруг потяжелел от гари. Свет был странным, сумеречным. Он шел вдоль стены, пока не смог выглянуть из амбара в дверной проем.
        То, что еще оставалось от старого дома, теперь не отличалось от прежних развалин, развороченное взрывами. Тлеющее, затянутое вонючим дымом. Мощеный двор был покрыт черным угольем и битым стеклом. Ничто не двигалось, кроме дыма. Желтого дыма, серого дыма. А над всем этим сияла ровная чистая рассветная синева.
        Он пошел кружным путем к террасе, прихрамывая и спотыкаясь, потому что боль пронизывала не только ступню, но и всю ногу. Добравшись до балюстрады, он увидел почерневшие останки двух флаеров. Половина верхней террасы превратилась в дымящуюся воронку. А под нею простирались сады Ярамеры, столь же прекрасные и безмятежные, как и прежде, уровень за уровнем, к вековому дереву и реке. Поперек ступенек, ведущих на нижнюю террасу, лежал человек; он лежал привольно, словно бы отдыхая с раскинутыми руками. Ничто не шевелилось, только ползучий дым, да еще кусты, усыпанные белыми цветами, колыхались от вздохов ветра.
        Ощущение того, что из выбитых окон еще пока не рухнувших обломков дома за ним наблюдают, было невыносимо.

        - Эй, есть тут кто?  - внезапно выкрикнул Эсдан.
        Тишина.
        Он крикнул еще раз, громче.
        Ответ донесся издали, откуда-то со стороны фасада. Хромая, он спустился к дорожке, открыто, не таясь - а что толку таиться? Огибая дом, к нему навстречу вышли люди, трое мужчин, затем, четвертой - женщина. Имущество в грубой одежде, должно быть, полевые невольники, вышедшие из своих бараков.

        - Со мной тут кое-кто из прислуги,  - сказал он, остановившись одновременно с ними метрах в десяти.  - Мы спрятались в подвале. Тут есть еще кто-нибудь?

        - Ты кто такой?  - сказал один из них, подойдя ближе и вглядевшись, заметив не тот цвет кожи, не те глаза.

        - Я вам скажу, кто я. Но нам безопасно выйти наружу? Там старики, младенец. Солдаты ушли?

        - Солдаты убиты,  - сказала высокая женщина с бледной кожей и костлявым лицом.

        - Одного мы нашли раненым,  - сказал мужчина.  - Вся прислуга перебита. Кто бросал эти бомбы? Что за армия?

        - Не знаю, что за армия,  - сказал Эсдан.  - Пожалуйста, скажите моим людям, что они могут подняться. Там, за домом, где конюшни. Покличьте их. Скажите им, кто вы. Я не могу идти.
        Повязка на его ноге ослабла, переломы сместились; он начинал задыхаться от боли. Он сел на дорожку, ловя ртом воздух. Голова кружилась. Сады Ярамеры сделались очень яркими и очень маленькими, уходя от него все дальше и дальше, отдаляясь сильнее, чем родной дом.
        Он не полностью потерял сознание, но в голове у него еще долго все мешалось. Вокруг было множество народу, все под открытым небом, отовсюду воняло горелым мясом, этот запах терзал его небо и вызывал тошнотный кашель. Потом появилась Камза и крохотная синеватая тень спящего личика на ее плече. Потом появилась Гана, говорящая остальным: «Он выказал нам дружбу». Парень с крупными руками заговорил с ним, сделал что-то такое с его ногой и забинтовал ее заново, что вызвало сперва жуткую боль, а затем облегчение.
        Он лежал навзничь на траве. Рядом с ним кто-то другой лежал навзничь на траве. Это был Метой, евнух. Голова у Метоя была окровавлена, черные волосы обгорели почти под корень и побурели. Лицо его цвета пыли побледнело и приобрело синюшный оттенок, как у младенца. Он лежал тихо и изредка моргал.
        Сияло солнце. Слышно было, как разговаривают люди, множество людей, и даже где-то поблизости, но они с Метоем лежали на траве, и их никто не тревожил.

        - Флаеры были из Беллена, Метой?  - спросил Эсдан.

        - С востока,  - Резкий голос Метоя звучал сипло, еле-еле.  - Насколько я понимаю.  - Помолчав, он добавил.  - Они хотят перебраться через реку.
        Эсдан обдумывал это некоторое время. Его рассудок все еще не справлялся, как должно.

        - Кто хочет?  - спросил он наконец.

        - Эти люди. Полевые рабы. Имущество Ярамеры. Они хотят встретить Армию.

        - Армию Вторжения?

        - Армию Освобождения.
        Эсдан приподнялся на локтях. От этого движения в голове у него прояснилось, и он сел. Он посмотрел на Метоя.

        - Они ее найдут?

        - Если на то будет воля Владыки,  - сказал евнух.
        Вскоре Метой попытался приподняться, как Эсдан, но не смог.

        - Меня накрыло взрывом,  - сказал он, задыхаясь.  - Что-то ударило меня по голове. В глазах двоится.

        - Вероятно, сотрясение. Лежите смирно. Не засыпайте. Вы были заодно с Банаркамье или вы наблюдатель?

        - Я ваш коллега.
        Эсдан кивнул, запрокинув голову.

        - Фракции нас погубят,  - слабым голосом произнес Метой.
        Камза подошла к Эсдану и села на корточки.

        - Они говорят, мы должны переправиться через реку,  - поведала она своим мягким голосом.  - Туда, где народная армия будет нас охранять. Я не знаю.

        - Никто не знает, Камза.

        - Я не могу взять Рекама через реку,  - прошептала она. Ее лицо напряглось, губы стиснулись, брови опустились. Она плакала молча, без слез.  - Вода холодная.

        - У них будут лодки, Камза. Они присмотрят за тобой и за малышом. Не тревожься. Все будет хорошо.  - Он знал, что его слова бессмысленны.

        - Я не могу уйти,  - шепнула она.

        - Тогда останься,  - сказал Метой.

        - Они сказали, что сюда придет другая армия.

        - Может прийти. Скорее все-таки придут наши.
        Она взглянула на Метоя.

        - Ты вольнорезанный,  - сказала она.  - Вместе с другими.  - Она оглянулась на Эсдана.  - Чойо убит. Всю кухню разнесло на горящие обломки.  - Она укрыла лицо руками.
        Эсдан сел прямо и потянулся к ней, погладил ее по плечу, по руке. Он коснулся головки младенца, его тоненьких сухих волосиков.
        Гана подошла и воздвиглась над ними.

        - Все полевые собираются перебраться через реку,  - сказала она.  - Ради безопасности.

        - Здесь вам будет безопаснее. Здесь, где есть еда и крыша над головой.  - Метой говорил рублеными фразами, не открывая глаз.  - Чем идти навстречу наступлению.

        - Я не могу взять его, мама,  - прошептала Камза.  - Ему нужно тепло. Я не могу, я не могу взять его.
        Гана склонилась и заглянула малышу в лицо, очень мягко коснувшись его одним пальцем. Ее морщинистое лицо отвердело, как кулак. Она выпрямилась, но не расправила спину, как обычно. Она сутулилась.

        - Хорошо,  - сказала она.  - Мы остаемся.
        Она села на траву рядом с Камзой. Люди вокруг них двигались безостановочно. Женщина, которую Эсдан видел на террасе, остановилась возле Ганы и сказала:

        - Пойдем, бабушка. Пора идти. Лодки готовы и ждут.

        - Остаемся,  - сказала Гана.

        - Почему? Не можешь бросить старый дом, где ты трудилась?  - ехидно спросила женщина.  - Погорел он, бабушка! Пойдем же. Бери эту девушку с малышом,  - Она бросила беглый взгляд на Эсдана и Метоя. Их судьба ее не заботила.  - Пойдем же,  - повторила она.  - вставай, ну.

        - Остаемся,  - сказала Гана.

        - Прислуга полоумная,  - сказала женщина, отвернулась, развернулась, пожала плечами и ушла.
        Кое-кто еще останавливался, но не дольше, чем на один вопрос, на секунду. Они устремлялись вниз по террасам, по залитым солнцем дорожкам вдоль тихих прудов, вниз, к лодочным сараям возле большого дерева. Спустя недолгое время все они ушли.
        Солнце начинало припекать. Должно быть, полдень скоро. Метой был бледнее обычного, но он приподнялся, сел и сказал, что в глазах у него почти уже не двоится.

        - Нам нужно перебраться в тень, Гана,  - сказал Эсдан.  - Метой, вы можете встать?
        Он спотыкался и пошатывался, но шел самостоятельно, и они перебрались в тень садовой ограды. Гана отправилась поискать воды. Камза держала Рекама на руках, крепко прижимая к груди, заслоняла его от солнца. Она уже долго ничего не говорила. Когда они усаживались, она сказала полувопросительно, безучастно оглядевшись по сторонам:

        - Мы здесь совсем одни.

        - Наверняка и другие остались. В бараках,  - сказал Метой.  - Еще объявятся.
        Вернулась Гана; ей не в чем было принести воды, но она смочила свой платок и положила прохладную влажную ткань на лоб Метоя. Он вздрогнул.

        - Когда ты сможешь ходить лучше, мы пойдем в домашние бараки, вольнорезанный,  - сказала она.  - Там мы найдем кров.

        - Я вырос в домашних бараках, бабушка,  - сказал он.
        И наконец, когда он сказал, что может идти, они начали свой колченогий и прерываемый остановками спуск вниз по тропе, которую Эсдан смутно припоминал, по тропе, ведущей к клетке-сгибню. Путь был долгим. Они подошли к высокой стене, окружавшей бараки, к распахнутым воротам.
        Эсдан оглянулся на мгновение, чтобы взглянуть на развалины большого дома. Гана остановилась рядом с ним.

        - Рекам умер,  - сказала она еле слышно.
        У него перехватило дыхание.

        - Когда?
        Она покачала головой.

        - Не знаю. Она хочет удержать его. Когда она перестанет удерживать его, она его отпустит.  - Гана глядела в открытые ворота на ряды хижин и бараков, на высохшие грядки, на пыльную землю.  - Многажды много младенчиков лежат здесь,  - сказала она.
        - В этой земле. Двое моих. Ее сестры.
        Она вошла в ворота следом за Камзой. Эсдан постоял в воротах и пошел делать то, что было ему по плечу: копать могилу для ребенка и вместе с остальными ждать освобождения.


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к