Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Зарубежные Авторы / Ле Гуин Урсула: " Невыбранная Любовь " - читать онлайн

Сохранить .
Невыбранная любовь Урсула Крёбер Ле Гуин

        День рождения мира #3

        Урсула Ле Гуин.

        Предисловие

        Тяжело изобретать вселенную. Иегова устроил шабат. Вишну задремывает в уголке. Вселенные научной фантастики - всего лишь крохотные уголки мира слов, но и над ними приходится серьезно поразмыслить; и вместо того, чтобы к каждой истории придумывать новую вселенную, писатель может возвращаться раз за разом в одну и ту же, отчего вселенная порой протирается по швам, мягчает, и влезать в нее, точно в ношеную рубашку, становится гораздо удобнее.
        Хотя я вложила в свою вымышленную вселенную немало труда, не могу сказать, чтобы я ее изобрела. Я на нее набрела, и с тех пор так и брожу по ней, не зная дороги - то эпоху пропущу, то планету забуду. Честные серьезные люди, называющее ее «Хайнской вселенной», пытались разложить ее историю на хронологические таблицы. Я называю этот мир Экуменой, и заявляю вам - это безнадежное занятие. Хронология его похожа на то, что вытаскивает котенок из корзинки с вязаньем, а история состоит преимущественно из пробелов.
        Для подобной невнятицы есть иные причины, помимо авторской неосторожности, забывчивости и нетерпения. Космос, в конце концов, состоит в основном из провалов. Обитаемые миры разделены бездной. Эйнштейн объявил, что люди не могут двигаться быстрее света, так что своим героям я обычно позволяю лишь приближаться к этому барьеру. Это значит, что во время перелета они практически не стареют благодаря растяжению времени, но прилетают через десятки и сотни лет после отбытия, так что о случившемся за время полета дома могут узнать только с помощью удачно придуманной мною штуковины - анзибля. (Забавно вспомнить, что анзибль старше интернета, и быстрее - я позволила информации передаваться мгновенно). Так что в моей вселенной, как и в нашей, здешнее «сейчас» становится тамошним «тогда», и наоборот. Очень удобно, если хочешь запутать историков вконец.
        Конечно, можно спросить хайнцев - они очень давно ведут свои летописи, и их историки знают не только то, что случилось, но и то, что все повторяется и повторится вновь… Их мировоззрение отчетливо напоминает Екклесиаста,  - нет, дескать ничего нового под солнцем,  - только относятся они к этому факту с куда большей долей оптимизма.
        Жители же всех прочих миров, происходящие от хайнцев, естественно, не желают верить предкам, и начинают творить историю заново; так оно и возвращается на круги своя.
        Все эти миры и народы я не придумываю. Я их нахожу - постепенно, крошка за крошкой, покуда пишу рассказ. Нахожу и до сих пор.
        В первых трех моих НФ романах была Лига Миров, включающая известные миры нашего участка нашей галактики, включая Землю. Лига довольно-таки неожиданно мутировала в Экумену - содружество миров, созданное для сбора информации, а не для установления своей воли, о чем порой забывает. В библиотеке моего отца по антропологии я наткнулась на греческое слово «домохозяйство» - ойкумене - и вспомнила о нем, когда мне понадобился термин, обозначающий разноликое человечество, произошедшее от одного очага. Я записала его как «Экумена» - фантастам порой дозволяются вольности.
        Первые шесть из восьми рассказов в этом сборнике имеют местом действия миры Экумены, моей якобы-связной вселенной с дырками на рукавах.


        Мой роман 1969 года «Левая рука тьмы» начинался с отчета Мобиля Экумены - путешественника - Стабилям, которые сидят безвылазно на Хайне. Слова приходили на ум вместе с лицом рассказчика. Он заявил, что его зовут Дженли Аи, и начал свою повесть, а я записывала.
        Постепенно, и не без труда, мы с ним поняли, где находимся. Он-то раньше не попадал на Гетен, а вот мне доводилось, в рассказике «Король планеты Зима». Этот первый визит оказался настолько краток, что я даже не заметила, что с половыми признаками гетенианцев что-то не в порядке. Андрогины? Что, правда?
        Покуда я писала «Левую руку», стоило мне запнуться, как в рассказ вклинивались обрывки легенд и мифов; порой первый рассказчик передавал эстафету другому, гетенианину. Но Эстравен оказался человеком исключительно замкнутым, а сюжет волок обоих моих рассказчиков за собой, в неприятности, так быстро, что многие вопросы или не получили ответа, или не прозвучали вовсе.
        Когда я писала первый рассказ в этой книге - «Взросление в Кархайде» - я вернулась на Гетен двадцать пять-тридцать лет спустя. В этот раз мое восприятие не было затуманено предрассудками честного, но смущенного донельзя мужчины-терранина. Я могла прислушаться к голосу гетенианина, которому, в отличие от Эстравена, нечего скрывать. У меня не было сюжета, пропади он пропадом. Я могла задавать вопросы. Могла разобраться в их половой жизни. Забралась, наконец, в дом кеммера. В общем, повеселилась, как могла.
«Дело о Сеггри» - это собрание социологических исследований планеты Сеггри на протяжении многих лет. Документы эти поступили из исторических архивов Хайна - для тамошних историков они все равно, что для белки - орешки.
        Зерном, из которого пророс этот рассказ, послужила статья о дисбалансе полов, который вызывают в некоторых регионах планеты - нашей планеты, Земли - постоянные аборты и детоубийства младенцев женского пола. Там считают, что только с мальчиками стоит возиться. Из иррационального, неутолимого любопытства я провела мысленный эксперимент, ставший рассказом - увеличила дисбаланс, перевернула с ног на голову и сделала постоянным. Хотя жители Сеггри мне понравились, и мне было интересно говорить их голосами, в целом эксперимент привел к печальным последствиям.
        (Говорить голосами - это идиоматический оборот, обозначающий мои отношения с героями моих рассказов. Рассказов, повторяю. И не предлагайте мне, пожалуйста,
«открыть мои прежние жизни» - мне своих-то хватает с головой).


        В заглавном рассказе из сборника «Рыбка из Внутриморья» я изобрела для жителей планеты О, находящейся по космическим меркам совсем рядом с Хайном, целый набор социальных законов. Планета, как обычно, подвернулась мне сама, и мне пришлось ее исследовать; а вот брачные обычаи и систему родства ки’отов я изобретала, старательно и систематически - рисовала диаграммы, усеянные значками Марса и Венеры, соединяла стрелочками, все очень научно… А диаграммы мне очень пригодились
        - я постоянно путалась. Благослови Бог редактора журнала, в котором рассказ появился поначалу - она спасла меня от чудовищной ошибки, хуже кровосмешения. Я перепутала касты. Редактор меня поймала, и ошибка была исправлена.


        Поскольку на все эти сложности я потратила немало сил, то, следуя закону сохранения энергии, мне пришлось вернуться на О еще дважды. А может, потому, что мне там нравится. Мне нравится мысль о семье из четырех человек, каждый из которых может заниматься сексом только с двумя из трех оставшихся (по одному каждого пола, но только из другой мойети). Мне нравится обдумывать сложные общественные структуры, порождающие высочайшее напряжение чувств и отношений.
        В этом смысле можно назвать «Невыбранную любовь» и «Законы гор» комедиями положений, как ни смешно это может прозвучать для человека, привыкшего, что вся НФ вырубается бластером в камне. Общество планеты О разнится с нашим, но едва ли более, чем Англия Джейн Остен, и, скорей всего, менее, чем мир «Сказания о Гэндзи».


        В «Одиночестве» я отправилась на окраину Экумены, на планету, имеющую сходство с той Землей, о которой мы любили писать в шестидесятых-семидесятых, когда мы верили в Ядерную Катастрофу, и Гибель Мира, Каким Мы Его Знаем, и мутантов в светящихся руинах Пеории. В ядерную катастрофу я до сих пор верю, будьте покойны, но писать о ней - не время; а мир, каким я его знаю, рушился уже несколько раз.
        Что бы не послужило причиной демографического спада в «Одиночестве» - скорей всего, само население - это случилось давным-давно, и рассказ не об этом, а о выживании, верности и рефлексии. Почему-то об интровертах никто не напишет доброго слова. Миром правят экстраверты. Это тем более странно, что из двадцати писателей девятнадцать - как раз интроверты.
        Нас учат стыдиться застенчивости… но писатель должен заглянуть за стену.
        Народ в этом рассказе - выжившие - как и во многих моих рассказах, выработал нестандартную систему отношений полов; зато системы брака у них нет вовсе. Для настоящих интровертов брак - слишком экстравертская придумка. Они просто встречаются иногда. Ненадолго. А потом снова возвращаются в счастливое одиночество.
«Старая Музыка и рабыни» - это пятое колесо.
        Моя книга «Четыре пути к прощению» состоит из четырех взаимосвязанных рассказов. В очередной раз умоляю - придумайте, наконец, имя, и с ним и признайте, для этой литературной формы (начавшейся еще до «Кренфорда» Элизабет Гаскелл, а в последнее время завоевывающей все большую популярность): сборника рассказов, объединяемых местом действия, персонажами, темой и настроением, и образующих таким образом пусть не роман, но единое целое. Британцы презрительно окрестили «сборками» книги, чьи авторы, решив, что сборники «не продаются», приматывают друг к другу вербальным скотчем совершенно посторонние рассказики. Но я имею в виду не случайный набор, как не является случайным набором тем сюита Баха для виолончели. Этой форме доступно то, чего не может роман, она - настоящая, и заслуживает отдельного имени.
        Может, назвать ее сюитой рассказов? Пожалуй.
        В общем, сюита «Четыре пути…» представляет собой обзор новейшей истории двух планет - Уэреля и Йеове (Нет, Уэрел - это не тот Верель, о котором я писала в раннем своем романе «Планета изгнания», а совсем другой. Я же говорила - забываю целые планеты!) Рабовладельческое общество и экономика этих планет претерпевают катастрофические изменения. Один критик оплевал меня за то, что я считаю рабство стоящей темой для книги - интересно, он-то с какой планеты родом?

«Старая Музыка» - это перевод имени хайнца Эсдардона Айя, который мелькает в трех рассказах сюиты. Хронологически тот рассказ следует за сюитой - пятый акт - и повествует об одном из эпизодов гражданской войны на Уэреле. Но он существует самостоятельно. Родился он из визита на одну из крупных плантаций вверх по реке от Чарльстона, Южная Каролина. Те мои читатели, кто побывал в этом ужасающем и прекрасном месте, узнают и сад, и дом, и проклятую землю.


        Действие заглавного рассказа сборника, «День рожденья мира», может происходить в мире Экумены, а может, и нет. Честно, не знаю. Какая разница? Это не Земля; жители той планеты физически немного отличаются от нас, но общество их я откровенно списала с империи инков. Как во многих великих цивилизациях древности - Египте, Индии, Перу - царь и бог там суть одно, а святое так же близко и знакомо, как хлеб и дыхание - и потерять его так же легко.


        Все эти семь рассказов построены по одному образцу: тем или иным способом они показывают нам, изнутри или глазами стороннего наблюдателя (возможно, местного жителя) народ, чья общественная структура отличается от нашей, чья физиология порой отличается от нашей, но испытывающий одни с нами эмоции. Вначале сотворить, установить отличие - а потом позволить вольтовой дуге чувства пересечь зазор: подобная акробатика воображения не устает меня поражать и радовать непревзойденно.


        Последняя повесть - «Растерянный рай» - выпадает из этого ряда, и определенно не относится к рассказам об Экумене. Действие ее происходит в ином мире, тоже исхоженном вдоль и поперек - стандартном, всеобщем мире научно-фантастического
«будущего», в том его варианте, где Земля отправляет к звездам корабли на более-менее реалистичных, или потенциально доступных на нынешнем уровне науки, скоростях. Такой корабль будет лететь к цели десятками, сотнями лет. Никакого сжатия времени, никакого гиперпространства - все в реальном времени.
        Иными словами, это рассказ о корабле-ковчеге. На эту тему уже написано два великолепных романа - «Аниара» Мартинсона и «Блеск дня» Глосса - и множество рассказов. Но в большинстве этих историй экипаж/колонистов просто укладывают в какие-нибудь холодильники, чтобы к цели прибыли те, кто вылетал с Земли. А мне всегда хотелось написать о тех, кто живет в пути, о срединных поколениях, которые не видели отбытия и не увидят прилета. Несколько раз я хваталась за эту идею, но рассказа не получалось, покуда тема религии не сплелась с идеей замкнутого пространства корабля в мертвом космическом вакууме - точно кокон, наполненный преобразующейся, мутирующей, незримой жизнью: куколка бабочки, крылатая душа.
        Урсула К. Ле Гуин, 2001
        Невыбранная любовь

        Предисловие
        Хеокад'да Архе с фермы Инанан, что в деревне Таг у юго-западного
        водораздела реки Будран на материке Окетс планеты О.


        Для любого человека с любой планеты секс - дело сложное, но, похоже, столь сложных брачных традиций, как у моего народа, нет нигде. Нам, разумеется, они кажутся простыми и настолько естественными, что описывать их просто глупо - это примерно то же самое, как описывать ходьбу или дыхание. Мол, знаете ли, надо стоять на одной ноге, а вторую перемещать вперед… надо набрать воздух в легкие, а потом выпустить его… жениться надо на мужчине и женщине из другой мойети…

        - Что такое мойети?  - спросил меня гетенианец, и я понял: мне легче представить, что я не буду знать, подобно гетенианцам, какой у меня будет пол завтра утром, чем не знать, «утренний» я, или «вечерний». Разделение человечества настолько полно, настолько универсально - как может общество существовать без него? Как человеку знать, кто есть кто? Как почитать кого-то, если нет того, кто спрашивает, и того, кто отвечает? Того, кто наливает, и того, кто пьет? Как можно вступать в беспорядочные связи, не опасаясь инцеста? Должен признаться, что в пыльном и темном подвале своего подсознания я согласен с Гамбатом, братом моего деда, который сказал:

        - Эти люди не из нашего мира, и все они пытаются стоять на одной ноге. Две ноги, два пола, две мойети - только это и имеет смысл!
        Мойети - это половина населения. Две наших половины мы называем «утренней» и
«вечерней». Если ваша мать - утренняя женщина, то и вы тоже утренний, а все прочие утренние в определенном отношении являются вашими братьями или сестрами. И заниматься сексом, вступать в брак и заводить детей вы можете только с вечерними.
        Когда я объяснил наше понятие об инцесте студентке на Хайне, она воскликнула, шокированная:

        - Но ведь это означает, что ты не можешь заниматься сексом с половиной населения планеты!
        А я, тоже шокированный, спросил:

        - А ты что, хочешь заниматься сексом с половиной населения планеты?
        В сущности, в Экумене различные мойети вовсе не являются редкой социальной структурой. Мне доводилось беседовать с людьми из обществ, разделенных на две части. Одна из них, женщина-надирка из Умны на Итише, кивнула и засмеялась, когда я поведал ей о мнении брата моего деда.

        - Но ведь ты ки'О,  - сказала она,  - и ты женишься, стоя на всех четырех ногах.
        Очень немногие жители других миров готовы поверить, что наша форма брака работает. Они предпочитают думать, что мы ее лишь терпим. Они забывают, что человеческие существа, хотя и рыдают по простой жизни, становятся лишь крепче от сложностей.
        Когда я женюсь - ради любви, стабильности и детей,  - моими супругами станут трое. Я утренний мужчина: я женюсь на вечерней женщине и вечернем мужчине, с которыми у меня будут сексуальные отношения, и на утренней женщине, с которой у меня не будет сексуальных отношений. Зато у нее будут сексуальные отношения с вечерним мужчиной и вечерней женщиной. Весь такой брак называется «седорету». Внутри него имеются четыре подбрака: две гетеросексуальные пары называются Утро и Вечер в соответствии с женской мойети, мужская гомосексуальная пара называется Ночью, а женская гомосексуальная пара - Днем.
        К седорету могут присоединяться братья и сестры четырех исходных супругов, поэтому число людей в таком браке иногда достигает шести или семи. Дети имеют между собой различное родство и называются братьями и сестрами - потомками одних родителей, сводными братьями и сестрами, и кузенами.
        Ясно и то, что создание седорету требует подготовки. И мы тратим на такую подготовку много времени. Насколько брак будет основан на любви, в каких парах любовь будет самой сильной, и насколько его основой станут удобство, выгода и дружба, будет зависеть от местных традиций, личных характеров, и так далее. Сложности здесь настолько очевидны, что меня всегда удивляет, когда гости с других планет обязательно выхватывают из множества внутрисемейных отношений лишь запретное и недозволенное.

        - Как можно быть супругом трех человек, и никогда не заниматься сексом с одним из них?  - спрашивают они.
        От такого вопроса мне становится неловко; он словно подразумевает, что сексуальность есть сила настолько доминирующая, что ее нельзя сдержать или упорядочить с помощью любых иных отношений. В большинстве обществ ожидается, что у отца с дочерью или брата с сестрой семейные отношения будут несексуальными, хотя я и прихожу к выводу, что в некоторых обществах запрет на инцест часто нарушается людьми, чей возраст и пол позволяют его игнорировать. Очевидно, такие общества рассматривают человеческих существ как разделенных на два вида, и раздел этот происходит по принципу силы, что дает одному из полов верховную власть. Для нас же фундаментальный раздел происходит по кастам; пол при этом есть различие важное, но вторичное, а в поисках власти никто не начинает с позиции прирожденной привилегии. И это, несомненно, приводит к тому, что мы смотрим на мир иначе.
        Факт в том, что люди на О восхищаются простой жизнью не меньше всех остальных, и мы отыскали свой любопытный способ ее воплощения. Мы консервативны, традиционны, самодовольны и скучны. К переменам мы относимся с подозрительностью и слепо им сопротивляемся. Многие дома, фермы и храмы на О расположены на одном и том же месте и называются теми же именами вот уже пятьдесят или шестьдесят столетий, а некоторые и сотню веков. А одни и те же вещи мы делаем одним и тем же образом еще дольше. Само собой, мы все делаем тщательно. Мы уважаем сдержанность, и яростно защищаем невмешательство в личную жизнь. Мы презираем все выдающееся. Наши мудрецы не уединяются на горных вершинах - они живут в домах на фермах, у них множество родственников, и они тщательно ведут учетные книги. У нас нет городов, а лишь обширные деревни, состоящие из групп фермерских владений и общественного центра; образовательные и технические центры поддерживаются каждым регионом. Мы обходимся без богов, а теперь уже долгое время и без войн. Самый частый вопрос, который нам задают незнакомцы: «В этой вашей семье вы все спите в одной
постели?» на что мы отвечаем: «Нет».
        Фактически, мы склонны отвечать так на любые вопросы незнакомцев. Поразительно, что нас вообще приняли в Экумену. Мы находимся неподалеку от Хайна - астрономически неподалеку, на расстоянии в 4.2 световых года,  - и хайнцы просто столетиями прилетали к нам и разговаривали с нами, пока мы к ним не привыкли и смогли сказать «да». Конечно, хайнцы - раса наших предков, но бесстрастная долговечность наших обычаев заставляет их ощущать себя молодыми, суетливыми и не имеющими корней. Наверное, поэтому они нас и любят.


        Неподалеку от устья реки Садуун, построенное на скальном острове, торчащем на огромной приливной равнине южнее того места, где река встречается с морем, стояло владение. Некогда бурное море накатывалось на остров, охватывая его со всех сторон, но по мере того, как Садуун веками наращивала свою дельту, до острова стали доходить только высокие приливы, затем только штормовые приливы, а затем море и вовсе перестало заходить настолько далеко, и лишь блистало вдоль всего западного побережья.
        Меруо никогда не было фермерским владением - построенное на скале посреди соленого болота, оно кормилось рыболовством и дарами моря. Когда море отступило, люди прокопали канаву от подножия скалы до линии прилива. С годами море уходило все дальше, а канава становилась все длиннее, пока не превратилась в широкий канал длиной в три мили. По каналу сновали рыбацкие лодки и торговые корабли, причаливая к пристани Меруо, растянувшейся вдоль всего скалистого подножия острова. Сразу за пристанью, мастерской, где плелись сети, и цехами для вяления и замораживания рыбы начинались поросшие «соленой травой» прерии, где паслись огромные стада йамов и разучившихся летать баро. Меруо сдавало эти пастбища в аренду фермерским владениям деревни Садахан, расположенной на прибрежных холмах. Эти стада не принадлежали Меруо, жители которого смотрели только в море, бороздили только море, и никогда не ходили пешком, если в нужное место можно было добраться на лодке. Прерии приносили им гораздо больше богатства, чем море, но все заработанное они тратили на корабли, копание и углубление канала. Мы выбрасываем свои деньги в
море, говорили они.
        В округе они приобрели репутацию людей высокомерных, и от деревенских держались на расстоянии. Меруо было большим владением, зачастую в нем жило более сотни человек, поэтому они редко создавали седорету с деревенскими, а женились между собой. В деревне говорили, что в Меруо живут одни джермейны.
        Утренний мужчина с восточного Окета однажды пришел в Садахан, решив поближе ознакомиться с тем, как пасти скот на соленых болотах, и применить эти знания на своей ферме, что на другом побережье. Там он повстречался с вечерним мужчиной из Меруо по имени Суорд, приехавшим на деревенское собрание. На следующий день Суорд приехал снова, чтобы встретиться с Хадри, и на следующий тоже, а в четвертую ночь Суорд уже занимался с ним любовью, сбив с ног подобно штормовой волне. Пришелец с восточного побережья по имени Хадри был скромным и неопытным молодым человеком, для которого и само путешествие, и незнакомые места, и новые лица стали настоящим приключением. А теперь он обнаружил, что один из этих незнакомцев страстно в него влюбился, и уговаривает прийти в Меруо и остаться там жить.

        - Мы создадим седорету,  - сказал Суорд.  - У нас есть полдюжины вечерних девушек. И я согласен жениться на любой утренней женщине, лишь бы не потерять тебя. Ну же, пойдем со мной! Пойдем вместе на Скалу!  - Так обитатели Меруо называли свое владение.
        Хадри подумал, что он в долгу перед Суордом, ведь тот настолько страстно его любит, и поэтому должен согласиться. Он набрался мужества, собрал свои вещи, и зашагал через широкие плоские прерии туда, где на фоне неба силуэтами виднелись высокие крыши Меруо, распластавшегося на скале над причалами, складами и кораблями, где окна отвернулись от суши и всегда смотрят вдоль длинного канала на отрекшееся от Меруо море.
        Суорд привел его в дом и познакомил со своими родственниками. Хадри ужаснулся. Все они походили на Суорда - смуглые, красивые, вспыльчивые, резкие, бескопромиссные, и настолько похожие, что он не мог их различить и путал дочь с матерью, брата с кузеном, вечернего с утренним. По отношению к нему они проявили минимальную вежливость. Он был незваным гостем. Они опасались, что Суорд привел его навсегда. Хадри тоже.
        Страсть Суорда была настолько бурной, что Хадри, человек умеренный, предположил, что она должна вскоре выгореть. «Жаркое пламя не горит долго»,  - сказал он себе, и утешился поговоркой. «Он вскоре устанет от меня, и я смогу уйти»,  - думал он, но не словами. Однако он прожил в Меруо десять дней, потом месяц, а страсть Суорда пылала столь же жарко. К тому же Хадри заметил, что и в местных седорету немало страстных супругов, и сексуальное напряжение связывает их подобно паутине неизолированных проводов, наполняя воздух потрескиванием разрядов и электрическими искрами, хотя некоторые из этих браков длились уже много лет.
        Он был польщен и изумлен ненасытным, страстным и трепетным стремлением Суорда обладать им - хотя самого себя Хадри привык считать весьма обычной личностью. Он считал, что его ответ на такую страсть недостаточен. Смуглая красота Суорда наполняла его разум, и его разум отворачивался, ища пустоту, какое-то пространство, где он сможет остаться в уединении. В некоторые из ночей, когда Суорд, раскинувшись на кровати, крепко спал после любовных утех, Хадри тихо вставал. Обнаженный, он сидел возле окна, глядя, как светится под звездами длинный канал. Иногда он негромко плакал, потому что ему было больно, но он не знал, что вызывает эту боль.
        В одну из таких ночей ранней зимой ощущение того, что его душа раздражена и кровоточит, словно бьющееся в капкане животное, и что все его нервы буквально обнажены, стало невыносимым. Он оделся - очень тихо, опасаясь разбудить Суорда, и вышел босиком из их комнаты, стремясь на улицу - куда угодно, лишь бы из-под крыши. Ему казалось, что он не может дышать.
        Погруженный во мрак огромный дом привел его ночью в замешательство. Семь живущих сейчас в нем седорету имели каждое свое крыло, этаж или несколько просторных комнат. Ему еще никогда не доводилось бывать далеко в южном крыле, где расположились Первое и Второе седорету, и он всегда плутал в старинной центральной части дома, однако полагал, что достаточно хорошо знает этажи северного крыла. Этот коридор, как ему думалось, ведет к уличной лестнице. Однако он привел его лишь к узкой лесенке, ведущей наверх. Он поднялся по ней в большой темный чердак, и отыскал там дверь на крышу.
        К ее южному краю вела длинная дорожка с перилами. Он зашагал по ней, и слева от него сперва черными горами показались вершины крыш, потом прерии и болота, а затем, выйдя на западную сторону крыши, он увидел внизу канал - неимоверно длинный и смутно различимый в звездном свете. С болот наползала низкая полоса тумана. Пока он разглядывал ее, держась за перила, туман загустел и побелел, скрывая болота и канал. Он приветствовал эту мягкость, эту медлительность тумана - окутывающего, целительного, и все скрывающего. Туман принес с собой немного умиротворения и спокойствия. Глубоко вздохнув, Меруо подумал: «Почему, ну почему мне так печально? Почему я не люблю Суорда столь же сильно, насколько он любит меня? Почему он любит меня?»
        Он ощутил, что рядом кто-то есть, и обернулся. Вышедшая на крышу женщина стояла всего в нескольких ярдах от него, тоже положив руки на перила, тоже босая, в длинном халате. Когда он повернул голову, она тоже посмотрела на него.
        Женщина была явно местная, со Скалы - смуглая кожа, прямые черные волосы и характерная изящная форма бровей, скул и челюсти не оставляли в этом сомнения,  - но имени ее Хадри не знал. В обеденных комнатах северного крыла он встречал немало вечерних женщин в возрасте от двадцати до тридцати. Все они были сестрами, кузинами или джермейнам, и все незамужние. Он боялся их всех, потому что Суорд мог предложить одной их них стать его женой в седорету. Хадри был немного робок сексуально, и разницу между полами ему оказалось трудно пересечь; удовольствие и утешение он находил в основном с другими молодыми мужчинами, хотя некоторые женщины и привлекали его весьма сильно. Женщины из Меруо очень мощно влекли его, но он даже вообразить не мог, что прикасается к любой из них. Боль, которую он здесь испытывал, отчасти вызывалась именно недоверчивой холодностью вечерних женщин, всегда ясно дававших понять, что он здесь чужак. Они презирали его, а он их избегал. И до сих пор не был точно уверен, кто из них Сасни, кто Ламатео, Саваль или Эсбуай.
        Ему показалось, что это Эсбуай, потому что она была высокая, но все же он сомневался. Оправданием ему могла стать темнота, потому что он едва различал ее лицо.

        - Добрый вечер,  - пробормотал он, не называя имени.
        Растянулась долгая пауза, и он с сожалением подумал, что женщина из Меруо станет презирать его даже глухой ночью на крыше.
        Но тут она негромко отозвалась:

        - Добрый вечер.  - В голосе ее прозвучал смешок, и это был мягкий голос, который накрыл его разум подобно туману, мягко и прохладно.  - Кто там?

        - Хадри,  - ответил он, снова с сожалением. Теперь она знает, кто он, и станет презирать его.

        - Хадри? Вы не местный.
        Кто же она, в таком случае?
        Он назвал свою ферму, и добавил:

        - Я с востока, с водораздела Фадан. В гостях.

        - Я уезжала,  - пояснила она.  - И только что вернулась. Сегодня вечером. Прелестная ночь, правда? Больше всего я люблю именно такие ночи, когда поднимается туман, подобно морю…
        Языки тумана действительно слились и стали подниматься, и теперь Меруо на своей скале казался плавающим во мраке над слегка светящейся бездной.

        - Мне они тоже нравится. Я подумал… - Хадри смолк.

        - О чем?  - спросила она через минуту - настолько мягко, что он набрался храбрости и продолжил.

        - Что быть несчастливым в комнате хуже, чем быть несчастливым на улице,  - проговорил он и печально усмехнулся.  - Интересно, почему?

        - Я это поняла,  - сказала она.  - По вашей позе, по тому, как вы стояли. Я вам сочувствую. Что вы… что вам нужно, чтобы сделать вас счастливее?
        Сперва ему показалось, что она старше него, но теперь она говорила как совсем юная девушка - одновременно робко и смело, неуклюже, с нежностью. Темнота и туман придали им храбрости, лишили скованности, и теперь они могли говорить искренно.

        - Не знаю. Наверное, я не знаю, что значит любить.

        - Почему вы так думаете?

        - Потому что я… Все дело в Суорде, это он привез меня сюда,  - начал он, стараясь и дальше говорить правду.  - Я люблю его, но не… не так, как он заслуживает…

        - Суорд,  - задумчиво произнесла она.

        - Он сильный. Щедрый. Он отдает мне всего себя, всю свою жизнь. А я - нет, я не способен…

        - Почему же вы не уехали?  - спросила она - не обвиняюще, а лишь ожидая ответа.

        - Я люблю его. И не хочу причинять ему боль. Если я сбегу, то стану трусом. А я хочу быть достойным его.  - То были четыре отдельных ответа, и каждый был произнесен отдельно, с болью.

        - Невыбранная любовь,  - отозвалась она с грубоватой нежностью.  - Да, это тяжело.
        Теперь она говорила уже не как девушка, а как женщина, знающая, что такое любовь. Разговаривая, они смотрели на запад поверх туманного моря, потому что так им было легче говорить. Теперь она повернулась, чтобы взглянуть на него снова. Даже в темноте он различил ее спокойный взгляд. Между линией крыши и ее головой ярко сияла крупная звезда. Когда она шевельнулась, ее округлая темная голова заслонила звезду, и та засияла сквозь волосы женщины, словно украшение. Ему было очень приятно на это смотреть.

        - Я всегда думал, что выберу любовь,  - сказал он, размышляя над ее словами.  - Выберу седорету, осяду в один прекрасный день где-нибудь неподалеку от своей фермы. Ничто иное мне и в голову не приходило. А потом оказался здесь, на краю света… И не знаю, что делать. Я был выбран, и не могу выбирать…
        В его голосе прозвучала легкая самоирония.

        - Странное здесь место,  - добавил он.

        - Верно. Когда хотя бы раз увидишь большой прилив…
        Хадри однажды видел его. Суорд привел его на мыс, возвышающийся над южной заливной равниной. Хотя это место находилось всего в двух милях от Меруо, им пришлось долго идти в обход, а затем вновь повернуть на запад, и Хадри спросил:

        - А почему мы не могли прийти туда напрямую, по берегу?

        - Сам увидишь, почему,  - ответил Суорд.
        Они сидели на скалистом мысу и завтракали тем, что прихватили с собой. Суорд не сводил глаз с коричнево-серой грязевой равнины, протянувшейся до западного горизонта, бесконечной и унылой, прорезанной лишь несколькими извилистыми и заиленными каналами.

        - Вот он,  - сказал Суорд, вставая. Хадри тоже встал, увидел блеск и услышал отдаленный рокот, а потом разглядел и надвигающуюся светлую линию. С невероятной скоростью прилив промчался семь миль по огромной равнине, с грохотом разбился о скалы под ними, вскипев пеной, и помчался дальше, обогнув мыс.

        - Он намного быстрее, чем ты умеешь бегать,  - заметил Суорд. Его смуглое лицо стало взволнованным и напряженным.  - Именно так он когда-то накатывался на нашу Скалу. В древние времена.

        - И теперь он отрезал нас здесь?  - спросил Хадри.

        - Нет, но я бы этого хотел,  - ответил Суорд.
        Думая об этом теперь, Хадри вообразил широкое море вокруг Меруо, скрытое под толщей тумана, и как оно плещет о скалы под стенами. Как это было в древние времена.

        - Наверное, приливы отрезАли Меруо от материка?  - предположил он.

        - Дважды в день,  - подтвердила она.

        - Странно,  - пробормотал он и услышал, как она слегка вдохнула, беззвучно смеясь.

        - Вовсе нет. Если здесь родиться… А знаете ли вы, что дети рождаются, а старики умирают во время, которое у нас называется «затишье»? Это момент самой низкой точки низкого утреннего прилива.
        Ее голос и слова заставили его сердце сжаться, настолько они были мягкими, и настолько странными показались.

        - Я пришел с материка, из-за гор, и никогда прежде не видел моря. И ничего не знаю о приливах.

        - А вот и их возлюбленная,  - сказала она, глядя куда-то позади него. Хадри обернулся и увидел чуть выше туманного моря ущербную луну - над туманом торчал лишь ее темный, покрытый шрамами полумесяц. Он уставился на него, не находя слов для продолжения разговора.

        - Не печальтесь, Хадри. Это всего лишь луна. Но если вам станет грустно, приходите сюда снова. Мне понравилось с вами разговаривать. Здесь не с кем поговорить… Спокойной ночи,  - прошептала она, зашагала по дорожке и растаяла в тенях.
        Он остался еще на некоторое время, наблюдая, как восходит луна и повышается туман. Эту медленную гонку выиграл туман, в конце концов проглотив луну и окутав все вокруг. Дрожа от холода, но избавившись от напряженности и злости, он отыскал дорогу в комнату Суорда и скользнул в широкую теплую постель. Уже засыпая, он подумал, что так и не узнал ее имя.
        Суорд проснулся в дурном настроении. Он настоял на том, чтобы Хадри отправился вместе с ним на парусной лодке вниз по каналу, чтобы, как он заявил, проверить шлюзы на боковых каналах. На самом же деле ему хотелось остаться с Хадри наедине в лодке, где Хадри был не только бесполезен, но и слегка страдал от морской болезни, не имея при этом возможности избавиться от ее причины. Они медленно плыли по стеклянной глади бокового канала, греясь под ласковым солнцем.

        - Ты ведь хочешь уйти, не так ли?  - осведомился Суорд, произнеся вопрос так, словно эти слова стали ножом, отрезавшим ему язык.

        - Нет,  - ответил Хадри, сам не зная, правду ли он говорит, но не в силах более выдавить из себя ни единого слова.

        - Ты не хочешь жениться здесь.

        - Не знаю, Суорд.

        - И как понимать твое «не знаю»?

        - Вряд ли кто из вечерних женщин захочет выйти за меня,  - сказал он, стараясь не лгать.  - Мне ведь это известно. Им нужно, чтобы ты выбрал кого-нибудь из местных. А я здесь чужак.

        - Они тебя не знают,  - проговорил Суорд с неожиданной умоляющей нежностью.  - У нас уходит много времени, чтобы как следует узнать человека. Мы слишком долго прожили на нашей Скале. У нас в венах вместо крови морская вода. Но они увидят… и узнают тебя, если ты… Если ты останешься… - Он отвернулся, и через некоторое время еле слышно добавил: - Если ты уйдешь, можно мне будет уйти с тобой?

        - Я не ухожу,  - сказал Хадри. Он подошел к Суорду, погладил его волосы и лицо, поцеловал. Он знал, что Суорд не сможет уйти с ним, не сможет жить на материке, в Окете - из этого ничего не выйдет. Но это означало, что он должен остаться здесь, с Суордом. И от этой мысли у него под сердцем разлился щемящий холод.

        - Сасни и Дуун - джермейны,  - сказал наконец Суорд, снова став самим собой - собранным и сильным.  - Они любовницы уже с тринадцати лет. Сасни может выйти за меня, если я сделаю ей предложение, и если в ее Дневном браке останется Дуун. Мы сможем составить с ними седорету, Хадри.
        Оцепенение некоторое время не давало Хадри ответить; он сам не мог понять, что за чувство испытывает, о чем думает.

        - Кто такая Дуун?  - выдавил он наконец. У него еще оставалсь слабая надежда, что она и есть та самая женщина, с которой он разговаривал на крыше прошлой ночью - как ему показалось, в другом мире, во владениях тумана, тьмы и истины.

        - Ты ее знаешь.

        - Это не она вчера откуда-то вернулась?

        - Нет,  - отрезал Суорд, слишком напряженный, чтобы удивляться тупости Хадри.  - Она джермейн Сасни, дочь Ласуду из Четвертого седорету. Невысокая, очень худая, и мало разговаривает.

        - Да я ее не знаю!  - с отчаянием воскликнул Хадри.  - Я не могу их различить, и они со мной не разговаривают!
        Он прикусил губу и перешел на другой конец лодки, где застыл, сунув руки в карманы и опустив плечи.
        Настроение Суорда совершенно изменилось. Когда они добрались до шлюза, он радостно барахтался в илистой воде, убеждаясь, что все механизмы в порядке, а потом развернул парус и направил лодку, подгоняемую попутным ветром, обратно к большому каналу.

        - Пора и тебе понюхать морского ветра!  - крикнул он Хадри, и развернул лодку на запад - вверх по каналу в открытое море. Прикрытое легкой дымкой солнце, насыщенный солеными брызгами свежий ветер, страх глубины, усталость от управления лодкой под умелым руководством Суорда, и восторг триумфа, когда он на закате направил ее обратно в канал, залитый золотисто-красным светом, а над их головами с криками кружили огромные стаи ходулочников и болотных птиц - все это, в конце концов, обернулось для Хадри замечательным днем.
        Но радость покинула его, едва он снова оказался под крышами Меруо, в темных коридорах и низких, широких и темных комнатах, которые все смотрели на запад. Они разделили ужин с Четвертым и Пятым седорету. На родной ферме Хадри их с Суордом обязательно стали бы поддразнивать, если бы они вернулись только к ужину, проведя весь день вне дома и не сделав за все время никакой работы. Здесь же никто их не поддразнивал, и никто над ними не подшучивал. Если кто и возмущался, то не показывал своих чувств. А может, никакого возмущения и вовсе не было, потому что все очень хорошо знали и взаимно доверяли друг другу, как доверяют собственным рукам - не задавая вопросов. Даже дети здесь шутили и ссорились меньше, чем Хадри привык видеть. Разговоры за длинным столом всегда велись негромко, а многие вообще молчали.
        Накладывая себе еду на тарелку, Хадри высматривал среди них женщину, с которой разговаривал ночью. Может, то была Эсбуай? Вряд ли. Рост подходил, но Эсбуай очень худая и держит голову особенно высокомерно. Той женщины здесь не было. Возможно, она из Первого седорету. А кто из этих женщин Дуун?
        Вот она - невысокая, рядом с Сасни. Теперь он ее вспомнил. Она всегда рядом с Сасни. Он никогда с ней не разговаривал, потому что из всех местных женщин именно Сасни унижала его с особой ненавистью, а Дуун всегда была ее тенью.

        - Иди сюда,  - сказал Суорд, обойдя стол и усевшись рядом с Сасни. Он сделал жест, приглашая Хадри сесть рядом с Дуун. Тот повиновался. «Я стал тенью Суорда»,  - подумал он.

        - Хадри говорил, что никогда не разговаривал с тобой,  - сказал Суорд, обращаясь к Дуун. Та слегка съежилась и пробормотала что-то неразборчивое. Хадри увидел, как лицо Сасни вспыхнуло гневом, и все же на нем, когда она взглянула Суорду в глаза, промелькнул намек на вызывающую улыбку. Они были очень похожи. И стоили друг друга.
        Суорд и Сасни принялись разговаривать - о ловле рыбы, о шлюзах,  - а Хадри в это время ел. После проведенного на воде дня его обуял волчий аппетит. Дуун, закончив есть, просто сидела и молчала. У обитателей Скалы развилась способность оставаться совершенно неподвижными и молчаливыми - совсем как у хищных животных или птиц-рыболовов. На ужин была, разумеется, рыба - как всегда. Меруо некогда было богатым владением и все еще сохраняло манеры богатых людей, хотя и не сумело сохранить само богатство. Продление большого канала и вычерпывание из него ила из с каждым годом отнимало все большую долю их доходов, а море все так же неумолимо отступало от дельты. У них имелся большой рыболовный флот, но корабли в нем были старые, многие капитально отремонтированные. Хадри как-то спросил, почему они не строят новые, ведь над сухим доком вызвышалась большая судоверфь; Суорд объяснил, что их разорит стоимость одной лишь древесины. Имея в активе только один урожай со сдаваемых в аренду полей, рыбу и моллюсков, они были вынуждены платить за все прочие продукты, одежду, древесину, и даже за воду. Колодцы на многие
мили вокруг Меруо были солеными, поэтому к нему из деревни на холмах был протянут акведук.
        Однако свою дорогую воду они пили из серебряных кубков, а вечную рыбу подавали к столу в мисках из древнего полупрозрачного голубого эдийского фарфора. Хадри очень боялся разбить одну из них, когда мыл посуду.
        Сасни и Суорд продолжали разговор, а Хадри сам себе казался угрюмым болваном, потому что молча сидит рядом с девушкой, которая тоже молчит.

        - Я сегодня впервые выходил в море,  - выдавил он наконец, ощутив, как кровь приливает к щекам.
        Дуун лишь хмыкнула и уставилась в свою пустую тарелку.

        - Можно принести тебе супа?  - спросил Хадри. Здесь трапеза традиционно завершалась супом - разумеется, рыбным.

        - Нет,  - отрезала она, нахмурившись.

        - На моей ферме,  - пояснил он,  - люди часто приносят друг другу еду - это считается вежливостью. Извини, если это тебя оскорбило.
        Он встал, подошел к раздаточному столу и трясущимися руками налил себе тарелку супа. Когда он вернулся, Суорд посмотрел на него оценивающе и с легкой улыбкой, которую Хадри предпочел не заметить. За кого они его принимают? Они что, полагают, будто у него нет ни стандартов, ни умения общаться, ни собственного места? Пусть себе женятся между собой, а он не станет в этом участвовать.
        Хадри проглотил суп, встал, не дожидаясь Суорда, и пошел на кухню, где целый час работал с посудомойками, возмещая то время, которое ему полагалось провести с поварами. Может, у них кое в чем и нет стандартов, зато у него они есть.
        Суорд ждал его в их комнате - точнее, комнате Суорда, потому что у Харди здесь своей комнаты не имелось. Это само по себе было оскорбительно, неестественно. В приличном владении гостю всегда предоставляют комнату.
        Суорд что-то сказал - потом Хадри не мог вспомнить, что именно,  - но эти слова стали искрой, попавшей в порох.

        - Я не позволю, чтобы со мной так обращались!  - возмущался Хадри, а Суорд тоже мгновенно завелся и потребовал объяснить, что он имеет в виду. Обоих прорвало - взрыв ярости, отчаяния и обвинений закончился тем, что они, потрясенные, уставились друг на друга.

        - Хадри,  - всхлипнул Суорд, дрожа всем телом. Они бросились навстречу, обнялись. Маленькие, но натруженные и сильные руки Суорда крепко прижали Хадри. Кожа у Суорда была соленая, как море. Хадри тонул, тонул, и утонул.
        Но наутро все вернулось на круги своя. Хадри не осмелился попросить себе комнату, зная, что это причинит боль Суорду. «Если у нас составится это седорету,  - нашептывал предательский голосок в голове Хадри,  - то у меня, по крайней мере, появится своя комната. Но так думать нельзя, нельзя…»
        Хадри искал женщину, с которой познакомился на крыше, и видел пять-шесть таких, кто мог бы ею оказаться, но не сумел уверенно опознать никого из них. Неужели она не посмотрит на него, не заговорит с ним? Не хочет делать это днем, перед другими? Ну и черт с ней, раз так.
        До него только теперь дошло, что он даже не знает, утренняя она, или вечерняя. Но какое это имеет значение?
        Той ночью пришел туман. Неожиданно проснувшись посреди ночи, он увидел в окно лишь бесформенную серость, еле заметно подсвеченную рассеянным светом из какого-то окна в другом крыле дома. Суорд спал, как всегда, раскинувшись, и напоминая обломок, выброшенный ночью на берег. Некоторое время Хадри разглядывал его с щемящей нежностью. Потом встал, оделся и отыскал коридор к лестнице, ведущей на крышу.
        Туман накрыл даже верхушки крыш. Над перилами было невозможно разглядеть хоть что-нибудь. Ему пришлось нащупывать дорогу, касаясь ладонью перил. Отсыревшая деревянная лестница холодила пятки. И все же, когда он поднимался на чердак, в нем зародилось ощущение счастья, которое лишь усилилось после первого вдоха туманного воздуха, и стало еще сильнее, когда он свернул за угол, направляясь к западному краю крыши. Постояв там некоторое время, он почти шепотом спросил:

        - Вы здесь?
        После паузы - совсем как в первый раз - она ответила, едва скрывая в голосе смешок:

        - Да, я здесь. А вы там?
        Через секунду они смогли различить друг друга, но лишь как уплотнения в тумане.

        - Я здесь,  - отозвался Хадри, до абсурда счастливый. Он шагнул ближе, чтобы видеть ее темные волосы и пятнышки глаз на светлом овале лица.  - Мне снова захотелось поговорить с вами.

        - И мне хотелось с вами поговорить.

        - Я не смог вас отыскать. Надеялся, что вы заговорите со мной.

        - Только не в доме,  - ответила она легким и холодным голосом.

        - Вы из Первого седорету?

        - Да. Утренняя жена из Первого седорету Меруо. Меня зовут Аннад. Хочу спросить… вы все еще несчастливы?

        - Да… Нет… - Он попытался разглядеть ее лицо, но ему не хватило света.  - Почему вы разговариваете со мной, а я могу разговаривать с вами… но ни с кем больше в этом доме? Почему только вы добры ко мне?

        - А разве… Суорд злой?  - спросила она, слегка запнувшись на имени.

        - Он никогда не хотел быть злым. И никогда не был. Только он… он тянет меня за собой, он давит на меня, он… Он сильнее меня.

        - Может, и нет. Возможно, он больше вашего привык добиваться своего.

        - Или больше влюблен,  - со стыдом пробормотал Хадри.

        - Разве вы его не любите?

        - Очень люблю!
        Она рассмеялась.

        - Я никогда не встречал таких, как он… он больше, чем… его чувства настолько глубоки, он… Мне такое недоступно. Но я люблю его… очень сильно…

        - Что же тогда не так?

        - Он хочет жениться,  - начал было Хадри, и смолк. Ведь он заговорил о ее доме, вероятно, о ее кровных родственниках, а она, жена из Первого седорету, была частью всей системы взаимоотношений в Меруо. Во что он влезает?

        - А на ком он хочет жениться? Не волнуйтесь. Я не стану вмешиваться. Или проблема в том, что вы не хотите на нем жениться?

        - Нет-нет. Просто… я никогда не собирался здесь оставаться, и думал, что вернусь домой… Для меня брак с Суордом это… больше, чем я заслуживаю… Но это будет потрясающе, замечательно! Однако… сам брак, седорету… получится неправильный. Он сказал, что Сасни выйдет за него, а Дуун - за меня, чтобы они с Дуун тоже могли составить пару.

        - Тогда что, Суорд и Сасни,  - опять едва заметная пауза на имени,  - не любят друг друга?

        - Нет,  - ответил он немного неуверенно, вспомнив тот обмен вызывающими взглядами между ними - словно искра проскочила.

        - А вы и Дуун?

        - Я с ней даже почти незнаком.

        - О, нет, так нечестно,  - сказала Аннад.  - Любовь следует выбрать, но не таким же способом… Чей это план? Они его втроем придумали?

        - Наверное. Суорд разговаривал об этом с Сасни. А та девушка, Дуун… она вообще молчала.

        - Поговорите с ней,  - негромко посоветовала она.  - Поговорите с ней, Хадри.  - Она смотрела на него; они стояли очень близко - настолько близко, что он ощущал рукой тепло ее руки, хотя они и не соприкасались.

        - Уж лучше я поговорю с вами,  - сказал он, поворачиваясь к ней. Она шагнула назад, и даже это легкое движение сделало ее словно нематериальной, настолько плотным и темным был туман. Аннад протянула к нему руку, но снова так и не прикоснулась к Хадри. Он знал, что она улыбается.

        - Тогда оставайтесь и поговорите со мной,  - сказала она, вновь облокачиваясь о перила.  - Расскажите о… да о чем угодно. Чем вы с Суордом занимаетесь, когда выбираетесь из постели?

        - Мы ходили в море,  - ответил он, и неожиданно для себя поведал о том, что для него означало впервые выйти в открытое море, каким ужасом и восторгом переполнило его это событие.

        - Вы умеете плавать?
        Хадри рассмеялся:

        - Дома я плавал в озере, но это совсем другое.

        - Пожалуй, да,  - тоже рассмеялась она.
        Они долго разговаривали, и он спросил, чем она занимается днем.

        - Я еще ни разу не видел вас в доме,  - сказал он.

        - Верно. А чем я занимаюсь? Пожалуй, беспокоюсь о Меруо. О своих детях… Но сейчас я не хочу об этом думать. Как вы познакомились с Суордом?
        Они еще говорили, когда туман начал едва заметно светлеть - восходила луна. Стало очень холодно. Хадри дрожал.

        - Идите,  - велела она.  - Я-то к холоду привычна. А вы идите спать.

        - Сейчас мороз. Вот, смотрите,  - сказал он, проводя пальцем по серебряным от инея перилам.  - Вам тоже лучше пойти в дом.

        - Скоро пойду. Спокойной ночи, Хадри.  - Когда он повернулся, она сказала (или ему послышалось?): - Я подожду прилива.

        - Спокойной ночи, Аннад.  - Он произнес ее имя с робостью и нежностью. Ах, если бы и остальные были бы такими же, как она…
        Он улегся рядом с неподвижным и восхитительно теплым Суордом, и заснул.
        На следующий день Суорду предстояло работать в бухгалтерии, где Хадри оказался бы совершенно бесполезен, и лишь путался бы под ногами. Он воспользовался этим шансом, и, распросив нескольких угрюмых и надменных женщин, узнал, где сейчас Дуун
        - в цеху, где вялили рыбу. Он спустился к докам и отыскал ее. К его счастью - если это считать счастьем,  - она обедала в одиночестве, греясь у воды под слабым солнцем.

        - Я хочу поговорить с тобой,  - сказал он.

        - Зачем?  - буркнула она, даже не взглянув на него.

        - Честно ли выходить за того, кто тебе даже не нравится, чтобы выйти за того, кого любишь?

        - Нет!  - яростно отрезала она, все еще глядя вниз. Потом попыталась сложить мешочек, в котором принесла еду, но у нее слишком дрожали руки.

        - Тогда почему же ты хочешь это сделать?

        - Почему ты хочешь это сделать?

        - Я не хочу. Хочет Суорд. И Сасни.
        Она кивнула.

        - Но не ты?
        Она отрицательно тряхнула головой. Глядя на ее смуглое лицо Хадри понял, что она еще очень молода.

        - Но ты любишь Сасни,  - немного неуверенно произнес он.

        - Да! Я люблю Сасни! Всегда любила, и всегда буду любить! Но это не означает, что я - я!  - обязана делать все, что она говорит, все, что она хочет… что я должна… - Она уже смотрела ему в глаза, ее лицо пылало, голос дрожал и прерывался.  - Я не принадлежу Сасни!

        - Что ж, я тоже не принадлежу Суорду.

        - Я ничего не знаю о мужчинах,  - заявила Дуун, все еще прожигая его взглядом.  - Или о любых других женщинах. У меня кроме Сасни никого в жизни не было, никого! А она думает, будто владеет мной.

        - Они с Суордом очень похожи,  - осторожно заметил Хадри.
        Они замолчали. Из глаз Дуун совсем по-детски лились слезы, но она даже не собиралась их вытирать. Выпрямив спину, она сидела, отгородившись от Хадри достоинством женщин Меруо, и даже ухитрилась сложить свой мешочек для продуктов.

        - Я тоже мало что знаю о женщинах,  - признался Хадри, сохраняя собственное достоинство.  - Или мужчинах. Я знаю, что люблю Суорда. Но я… мне нужна свобода.

        - Свобода!  - воскликнула Дуун, и ему сперва показалось, будто она передразнивает его. Как оказалось, совсем наоборот - она разразилась потоком слез, и, громко всхлипывая, уронила голову на колени.  - Мне тоже! Мне тоже нужна свобода!
        Хадри робко протянул руку и погладил ее плечо.

        - Я не хотел заставлять тебя плакать,  - пробормотал он.  - Не плачь, Дуун. Послушай. Если мы… если мы испытываем одно и то же, и думаем одинаково, то мы сможем что-нибудь придумать. Нам ведь совсем не обязательно жениться. Мы можем остаться друзьями.
        Дуун кивнула, хотя еще некоторое время всхлипывала. Наконец она подняла распухшее от слез лицо и взглянула на него блестящими влажными глазами.

        - Мне хотелось бы иметь друга,  - призналась она.  - У меня никогда его не было.

        - А у меня здесь только один друг,  - сказал он, подумав, насколько она оказалась права, посоветовав поговорить с Дуун.  - Аннад.

        - Кто?  - изумилась Дуун.

        - Аннад. Утренняя женщина из Первого седорету.

        - Что ты имеешь в виду?  - Она не насмехалась над ним, а лишь очень удивилась.  - Это же Техео.

        - Тогда кто такая Аннад?

        - Она была утренней женщиной из Первого седорету четыреста лет назад,  - ответила Дуун, не сводя с Хадри ясных озадаченных глаз.

        - Расскажи о ней.

        - Она утонула - здесь же, у подножия Скалы. Всё ее седорету вместе с детьми спустилось вниз, на пески. Как раз в те времена приливы перестали доставать до Меруо. И вот они все вышли на песок, планируя, где копать канал, а она осталась наверху, в доме. Она заметила на западе шторм и поняла, что ветер может нагнать один из больших приливов. Тогда она побежала вниз, предупредить их. А прилив действительно пришел, дошел до Скалы и двинулся дальше, как это было прежде. Но все успели его обогнать и спастись… кроме Аннад. Она утонула…
        Позднее ему о многом пришлось размышлять - и об Аннад, и о Дуун,  - но тогда он не удивился, почему Дуун ответила на его вопрос, но сама ни о чем его не спросила.
        И лишь гораздо позднее, уже полгода спустя, он спросил:

        - Помнишь, когда я сказал, что встретил Аннад… в тот первый раз, когда мы заговорили?

        - Помню,  - ответила она.
        Они находились в комнате Хадри - прекрасной комнате с высоким потолком и выходящими на восток окнами, традиционно занимаемой кем-либо из членов Восьмого седорету. Лучи утреннего летнего солнца согревали их постель, а в окна задувал легкий ветерок с материка, напоенный запахами земли.

        - Разве тебе не показалось это странным?  - спросил он. Его голова лежала на ее плече. Когда она заговорила, он ощутил на волосах ее теплое дыхание.

        - Тогда все было таким странным… даже не знаю. К тому же, если бы ты услышал прилив…

        - Прилив?

        - Зимними ночами. Если в доме подняться высоко, на чердак, то можно услышать, как надвигается прилив, как он разбивается о Скалу и катится дальше, к холмам. Это бывает, когда прилив действительно высокий. Но до моря несколько миль…
        Суорд постучал, подождал их приглашения и вошел, уже одетый.

        - Вы все еще в постели? Так мы едем в город, или нет?  - спросил он, величественный и великолепный в белой летней куртке.  - Сасни уже ждет нас во дворе.

        - Да-да, мы уже встаем,  - ответили они, тайком обнимаясь под одеялом.

        - Поторопитесь!  - велел он, и вышел.
        Хадри сел, но Дуун потянула его обратно.

        - И ты видел ее? Говорил с ней?

        - Дважды. И никогда больше не приходил туда потом, когда ты сказала, кто она такая. Я боялся… Не ее. А того, что ее там не окажется.

        - И что она сделала?  - негромко спросила Дуун.

        - Она не дала нам утонуть,  - ответил Хадри.


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к