Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Итер, или... Урсула К Ле Гуин
        Урсула ле Гуин
        Итер, или…
        Посвящается разговорчивым американцам
        Эдна
        А ведь я больше в «Две луны» не хожу. Я подумала об этом сегодня, когда украшала у нас в магазине витрину и заметила, как Корри переходит через улицу и открывает туда дверь. Я-то никогда в жизни одна в бар не ходила. Сул как раз зашла к нам, чтобы купить конфет, а я взяла да и сказала это ей; я сказала, интересно, нельзя ли и мне разок зайти туда и выпить кружечку пивка, чтобы проверить, другой ли у него вкус, когда сама его в баре закажешь. А Сул и говорит: ой, мама, ты же всегда все сама делала! А я ей отвечаю, да что ты, у меня и минутка-то редко свободная выпадала для себя самой и своих четырех мужей, но она сказала, что это не считается. Сул - словно сама свежесть. Словно глоток свежего воздуха. Я видела, как Нидлес смотрел на нее, и в глазах у него было то самое собачье выражение, какое частенько у мужчин бывает. Странно, но меня это задело, сама не знаю почему. Я просто никогда не видела, чтоб Нидлес так смотрел. А чего я, собственно, ожидала? Сул двадцать лет, а он ведь тоже все-таки мужчина. Просто мне он всегда казался человеком, которому и в полном одиночестве живется отлично.
Независимым человеком. И поэтому спокойным. Сильвия умерла много-много лет назад, но я никогда не думала, что это случилось так давно. А что, если я в нем ошибалась? Хоть и работаю у него столько лет? Вот это действительно было бы странно. Именно поэтому меня тот его взгляд и задел, и стало обидно, как бывает, если по глупости совершишь какую-то оплошность - прошьешь шов изнанкой наружу или конфорку на кухне зажженной оставишь.
        Все-таки они ужасно странные, эти мужчины. Наверное, если бы я их понимала, они бы мне и не казались такими интересными. И все же Тоби Уокер самый из них что ни на есть странный. Не такой, как все. Я так и не знаю, откуда он родом. Роджер явился к нам из пустыни, Ади - из океана, а Тоби - откуда-то из куда более далеких краев. Впрочем, когда приехала я, он уже давно здесь жил. Красивый такой. Темный, как лесная чаща. Я в нем просто терялась, действительно как в лесу. И мне это ужасно нравилось. Как жаль, что все это было тогда, а не сейчас! Сейчас я, по-моему, уже ни в ком не смогу потеряться. И путь мой лежит в одну сторону. И я должна тащиться по этому пути, никуда не сворачивая. У меня такое ощущение, словно я уже прошла пешком через всю Неваду, как наши первопроходцы, таща на собственном горбу все необходимое барахло, и по мере продвижения вперед была вынуждена бросать одну вещь за другой. Когда-то у меня было пианино, но оно утонуло в трясине, когда я переправлялась через реку Платт. Была у меня любимая сковородка, но и она стала слишком тяжелой, так что я бросила ее в Скалистых горах. У меня
случилась также парочка беременностей, которые прервались еще до того, как мы добрались до этой помойки Карсон-сити. У меня была хорошая память, но куски воспоминаний все продолжали отваливаться, и пришлось так и бросить их там, в зарослях полыни, на песчаных холмах. Все мои дети по-прежнему идут рядом со мной, но у меня-то их больше нет. У меня они были, но это еще не значит, что они у меня есть. Со мной их больше нет, вот в чем дело, даже Арчи и Сул уже не со мной. Все они идут назад, туда, где я уже побывала когда-то давно. Интересно, а они сумеют подойти ближе, чем я, к тем западным склонам гор, к тем долинам, где раскинулись апельсиновые рощи? Они отстали от меня на много лет. Они все еще в Айове. Они пока еще даже не думают о горах. Я тоже не думала, пока туда не попала. Теперь я начинаю считать себя членом партии Доннера.
        Томас Сунн
        На Итер никогда нельзя рассчитывать, и порой это бывает серьезной помехой. Вот, например, сегодня я встал еще до рассвета, рассчитывая застать отлив, и вышел за дверь в резиновых сапогах, старой клетчатой куртке, с ведром и лопаткой для выкапывания из песка моллюсков, а оказалось, что накануне Итер взял да и опять ушел вглубь страны, и вокруг одна эта проклятая пустыня и чертова полынь. Так что единственное, что можно там выкопать моей распроклятой лопаткой, это «чертовы пальцы», чтоб они провалились! Лично я виню в этом индейцев. Ну не верю я, что в цивилизованной стране город может позволить себе выкидывать подобные штуки! И все же, раз уж я живу здесь с 1949 года, но так и не сумел даже за гроши продать свой дом и землю, тут я намерен и остаться до конца, нравится это кому-то или нет. Дотянуть мне осталось не так уж и много, лет десять-пятнадцать, скорее всего. Впрочем, в наши дни ни в чем нельзя быть уверенным, тем более в таком месте, как это. Однако мне нравится, что я здесь сам о себе забочусь и вполне с этим справляюсь. К тому же здесь, в Итере, правительству ни до чего нет дела, оно не
сует нос во что его не просят, и не особенно мешает людям жить, как это бывает в больших городах. Это, наверное, потому, что наш городок не всегда бывает там, где должен, по мнению правительства, находиться, хотя иногда он все же находится на своем «законном» месте.
        Когда я впервые сюда приехал, я, в общем-то, частенько увлекался какой-нибудь одной женщиной, хотя, согласно моим убеждениям, в забеге на длинную дистанцию мужчине лучше этого не делать. Нет для мужчины помехи хуже, чем женщина; такая помеха хуже всего, хуже даже, чем наше правительство.
        Мне не раз попадалось выражение «закоренелый холостяк», и я хотел бы отметить, что эти слова и ко мне относятся, поскольку у меня нутро под коркой жесткое до самой сердцевины. Не люблю я тех, у кого середка мягкая. От мягкосердечия в нашем жестком, жестоком мире никакого проку. Нет, я похож на те твердые печенья, которые моя мать выпекала.
        Моя мать, миссис Дж. Дж. Сунн, умерла в Уичито, Южный Канзас, в сорок четвертом, в возрасте семидесяти девяти лет. Чудесная была женщина, так что мое отношение к женщинам вообще с ней-то никак не связано.
        С тех пор как изобрели такую разновидность печенья, тесто для которого продается в такой тубе, которой нужно ударить по краю стола или прилавка, тогда дрожжи в нем как бы взрываются, и получается то, что нужно, я только такое и покупаю. Так вот, когда это печенье испечешь, а печь нужно с полчаса, оно получается крепким, хрустящим, как раз по мне. Я обычно сразу пек всю упаковку, но потом обнаружил, что тесто можно разделить и на несколько частей. Я инструкций-то особенно не читаю, да их и печатают всегда таким мелким шрифтом, что глаза сломаешь, да еще на этой проклятой фольге, которая вечно рвется, стоит упаковку открыть. Я пользуюсь очками моей матери. Уж больно хорошо они сделаны.
        Та женщина, из-за которой я в сорок девятом сюда приехал, и сейчас здесь живет. В тот непродолжительный период своей жизни я просто голову потерял от любви к ней. Могу сказать, что ей, к счастью, так-таки и не удалось подцепить меня на крючок. А вот кое-кому в этом отношении не повезло. Она много раз выходила замуж или, в общем, вроде как выходила, то и дело беременела, а потом толкала перед собой детскую коляску. Иногда мне кажется, что каждый сорокалетний мужик в нашем городе когда-нибудь да жил с Эдной. Так что я был на волосок от гибели. Раньше мне несколько раз снился один и тот же сон об этой женщине. И в том сне я выходил в море на маленькой лодке ловить лосося, а Эдна выплывала из волн морских и пыталась ко мне в лодку забраться. И я, пытаясь ей помешать, бил ее по рукам тем самым ножом, каким потрошу рыбу, и отрубал ей пальцы, а они падали в воду и превращались в каких-то маленьких тварей, которые тут же уплывали прочь. А я так и не мог понять, кто это - дети или тюлени. А потом и Эдна уплыла следом за ними, издавая какие-то странные звуки, и я увидел, что на самом-то деле она вроде как
тюлень или морской лев, какие живут в пещерах на южном побережье, светло-коричневый, очень большой и толстый, а в воде гладкий и ловкий.
        Этот сон и до сих пор тревожит меня, потому что он несправедливый. Не способен я на такое! Я из-за этого сна то и дело себя не в своей тарелке чувствую, особенно когда вспоминаю, как странно она кричала. А уж когда я захожу в магазин - Эдна там за кассой сидит,  - так мне и вовсе не по себе становится, потому что, когда она открывает и закрывает всякие ящички и нажимает на кнопки в кассовом аппарате, мне приходится ей на руки смотреть, проверяя, все ли она выбила правильно и правильно ли я получил сдачу. В женщинах плохо то, что на них никогда нельзя положиться. Какие-то они не совсем цивилизованные.
        Роджер Хидденстоун
        Я в город лишь изредка приезжаю. И это всегда целое приключение. Если мне это по пути, тогда еще куда ни шло, но специально я такой возможности не ищу. Я скотовод, у меня ранчо в две сотни тысяч акров, так что забот хватает. Иной раз поднимешь глаза, а в небе-то тоненький месяц молодой, хотя вроде бы еще вчера полнолуние было. Одно лето так и бежит за другим, как молодые бычки по настилу. Зимой, впрочем, иной раз целые недели застывают в неподвижности, точно замерзшая вода в ручье, и все вокруг на какое-то время замирает. Здесь, в нашей высокогорной пустыне, даже воздух зимой бывает порой совершенно неподвижным и таким ясным, что на севере становятся видны вулканы Бейкер и Ренье, на востоке - Худ, Джефферсон, Трехпалый Джек и Сестры, а на юге - Шаста и Лассен. И видно, что вершины их залиты солнцем, а ведь до них отсюда миль восемьсот, а то и тысяча. Правда, это было, когда я на самолете летал. С земли-то так далеко не увидишь, конечно, хотя по ночам можно даже всю нашу Вселенную увидеть.
        Свою двухместную «Чессну» я сменял на крепкую быструю кобылу-квартеронку. А еще у меня в хозяйстве имеется «Форд»-пикап, но иногда я предпочитаю ездить на «Шевроле». Но на этом на всем можно добраться до города только до тех пор, пока на дороге не насыпало больше двух футов снега. Я иногда люблю туда заглянуть, съесть в кафе на завтрак «омлет по-денверски», а потом навестить жену и сына. Выпить я захожу в «Две луны», а ночую в мотеле. И к утру уже снова готов возвращаться на ранчо, ибо мне не терпится узнать, не случилось ли чего за время моего отсутствия. И почти всегда что-нибудь да случается.
        Эдна, пока мы с ней женаты были, там всего один раз и побывала. Приезжала туда на целых три недели. Но мы были так заняты, валяясь в постели, что я тот ее приезд даже и не особенно помню, если не считать Дни, когда она пыталась научиться ездить верхом. Я посадил ее на Салли, ту самую резвую кобылу, которую я на «Чессну» сменял, доплатив еще полторы тысячи; это очень надежная лошадка и куда умнее большинства республиканцев. Но Эдна умудрилась за каких-то десять минут совершенно эту кобылу развратить. Я пытался объяснить ей, как лошадь воспринимает разные твои движения коленями, когда сидишь на ней верхом, но Эдна вдруг завопила, словно какой-то мустангер на необъезженном коне, и так погнала мою лошадку, что они пулей вылетели со двора и за несколько минут проскакали полпути до Онтарио. Я верхом на старом чалом мерине встретил их, когда они уже возвращались назад. Салли-то хоть бы что, а вот Эдне в тот вечер пришлось несладко из-за многочисленных ушибов и прочих травм. Она потом утверждала, что во время той скачки вся любовь из нее и выскочила. И, похоже, не лгала, потому что вскоре после этого она
попросила отвезти ее назад, в Итер. Я-то думал, что она навсегда свою работу в магазине оставила, а она, оказывается, всего лишь взяла отпуск на месяц, и, по ее словам, Нидлес непременно захочет, чтобы она на Рождество еще и сверхурочно поработала. Мы поехали на машине в город, отыскав его несколько западнее того места, где он был прежде, и местность вокруг оказалась весьма симпатичной, неподалеку высились Очоко-маунтинз, и мы весело встретили Рождество в доме у Эдны вместе с детьми. Я не знаю, где был зачат Арчи - там или на ранчо. Мне приятней думать, что на ранчо; мне хочется, чтобы это сидело в нем и когда-нибудь привело его сюда. Я же просто не знаю, кому все это оставить. Чарли Эчеверриа хорошо управляется со стадом, но он и на два дня вперед ничего не видит, да и с покупателями совсем обращаться не умеет, не говоря уж об акционерах. Да я и не желаю, чтобы акционеры на моем ранчо наживались. Работники у меня все хорошие, молодые, но они не любят и не хотят подолгу оставаться на одном месте. Ковбоям земля не нужна. Земля ведь становится твоей хозяйкой. И приходится целиком отдаваться заботе о
ней. Иногда у меня такое ощущение, словно все камни с двух сотен тысяч акров разом на меня навалились, и от этого в голове у меня совсем помутилось. И мне стало мерещиться, будто дикие звери, перекликаясь, бродят по моим землям. И коровы мои стоят с новорожденными телятами на холодном ветру, несущем над равниной колючий мартовский снег, похожий на замерзший песок. А я все пытаюсь понять, откуда у них столько терпения.
        Грейси Фэйн
        Вчера видела на Главной улице этого старого фермера, мистера Хидденстоуна, который когда-то был женат на Эдне. Держался он очень уверенно и шел так, будто точно знает, куда идет, но когда улица вывела его прямо на морской утес, вид у него был точно самый дурацкий. Пришлось ему разворачиваться и обратно идти; а ноги свои, длинные такие да еще и в сапогах на высоких каблучищах, он ставит осторожно, как кошка,  - все ковбои так ходят. А сам худющий, кожа да кости. И прямиком в «Две луны». Видно, хотел выпить на прощанье, прежде чем снова возвращаться к себе на ранчо, в восточный Орегон. Мне-то самой наплевать, где наш город находится - на востоке или на западе. Да черт с ним, где бы он ни находился. Его все равно толком нигде нет. Я все собираюсь уехать отсюда в Портленд и попробовать поступить в «Интермаунтин», ту крупную компанию, что грузовыми перевозками занимается. Я хочу водить большие грузовики. Машину я водить научилась лет в пять; училась еще на дедовом тракторе. А когда мне исполнилось десять, я стала водить отцовский «Додж Рэм» и, как только водительские права получила, езжу на пикапах и
мини-грузовичках - развожу и привожу товары для магазина, где работают мама и мистер Нидлес. А прошлым летом Джейз учил меня своим восемнадцатиколесником управлять. И у меня здорово получалось, честное слово! Я - прирожденный водитель, так Джейз говорит. Мне, правда, еще ни разу не удавалось от души прокатиться по шоссе 1 -5, я всего раза два туда выезжала. Джейз мне твердит, что нужно больше практиковаться в переключении скоростей и парковке, а также уметь хорошенько из ряда в ряд перестраиваться. Я против практики ничего не имею, я бы с удовольствием попрактиковалась еще, так ведь он, стоит мне машину остановить, тут же тащит меня в койку - у них за передними сиденьями в кабине настоящая койка есть - и стягивает с меня джинсы. Приходится какое-то время с ним трахаться, прежде чем он снова меня обучать начнет. Сама-то я иначе себе все это представляю: мне бы побольше поездить да кой-чему научиться, а уж потом можно и сексом заняться, и кофе выпить; а назад хорошо бы возвращаться по другой дороге, может, через холмы, я бы там заодно и тормозить поучилась, и всяким маневрам. Только у мужчин, по-моему,
мозги совсем не так повернуты: только об одном и думают. Даже когда я его грузовик вела, он постоянно меня обнимал и тискал. У него руки такие большие, что он может сразу обе мои груди в ладонь забрать. Это приятно. Но ему это здорово мешает меня учить, никак он сосредоточиться не может. И все повторяет: «Ох, детка, ты такая потрясная!» Сперва-то я, конечно, думала, что он имеет в виду то, как здорово я вожу, но он вскоре начинал стонать, сопеть и все такое, так что приходилось мне припарковываться где-нибудь в укромном уголке и снова лезть в ту койку за передним сиденьем. Я к этому привыкла и, пока мы с ним трахались, стала упражняться в переключении скоростей в уме, про себя. Мне это здорово помогало. Он жутко заводился, когда я под ним двигалась туда-сюда и кричала: «Скорость восемьдесят миль!» и «Полиция на хвосте!» И гудела, как полицейская сирена. У меня даже прозвище такое: Сирена. А в августе Джейз отсюда смотался. Вот тогда я все насчет своего будущего и решила. Пока что занимаюсь доставкой для маминого магазина и коплю деньги, а когда мне исполнится семнадцать, уеду в Портленд и поступлю в
«Интермаунтин Компани». Мне так хочется прокатиться по шоссе I-5 от Сиэтла до Лос-Анджелеса или в Солт-Лейк-Сити съездить! Ну, а потом, может, и собственным грузовиком обзаведусь. Это тоже в мои планы входит.
        Тобиньи Уокер
        Вся молодежь стремится из Итера уехать. Как и в любом маленьком городке. Хоть в ту же минуту встанут и уйдут. Некоторые так и делают, а некоторые еще долго живут и потом совсем перестают говорить о том, что хотели куда-нибудь уехать. Они уже прошли весь свой путь и теперь решили окончательно остановиться. И в таком случае их проблема, если это вообще какая-то проблема, примерно та же, что и у меня. То окошко возможностей, которое открывается перед каждым, с течением времени закрывается. Я-то шел сквозь годы своей жизни так же легко, как ребенок у нас в городке переходит через улицу, но теперь я охромел, так что пришлось почти перестать ходить. Ничего, пришло, значит, мое время, моя лучшая пора, высшая точка моей жизненной истории.
        Когда я впервые познакомился с Эдной, она сказала мне одну странную вещь; мы с ней разговаривали, уж не помню о чем, и она вдруг умолкла, внимательно на меня посмотрела и сказала: «У тебя выражение лица, как у еще не родившегося ребенка. И все ты воспринимаешь так, словно еще на свет не родился». Не знаю, что я ей тогда ответил, и лишь значительно позднее мне вдруг стало по-настоящему интересно: откуда она знает, как выглядит еще не родившийся ребенок, и что конкретно она имела в виду - зародыш во чреве матери или ребенка, который даже и зачат еще не был? Возможно, впрочем, что речь шла просто о новорожденном. Но, по-моему, она употребила именно те слова, которые хотела: «еще не родившийся ребенок».
        Когда я впервые остановился где-то в этих местах, еще до того несчастного случая, никакого города тут не было и в помине, тут даже и поселения-то никакого не было. Ну, брело по этой дороге какое-то количество народу, и кое-кто останавливался, иногда даже лагерь на лето разбивали, но казалось, что у этой горной гряды нет ни границ, ни конца, хотя большая часть гор свои имена, конечно, имела. В те времена люди жили не ожиданием полной стабильности, как сейчас; они понимали, что река является рекой до тех пор, пока продолжает течь. И тогда никто не перегораживал реки плотинами, разве что бобры. Итер всегда занимал значительную территорию; эту свою собственность ему и до сих пор удерживать удавалось. Только вряд ли это продлится вечно.
        Люди, которых я встречал в этих местах, чаще всего говорили, что спустились сюда по берегу Хамбуг-крик от той реки, что протекает в горах, но сам Итер, насколько я знаю, никогда в Каскадных горах не находился. Каскадные горы довольно часто можно увидеть к западу от нашего города, хотя обычно это он сам находится к западу от них, а часто - и к западу от Прибрежной Гряды, страны лесопилок и молочных хозяйств. А иногда он и вовсе на морском берегу оказывается. В этой горной гряде как бы прорехи имеются. Да и вообще это необычное место. Мне бы хотелось отправиться обратно в центральные области и рассказать о нашем городе, однако ходок из меня теперь никакой. Вот и приходится лучшие свои годы проводить здесь.
        Дж. Нидлес
        Люди думают, что никаких таких особенных калифорнийцев не существует. Никто не может прийти из Земли обетованной. Туда придется отправиться самим. И умереть в пустыне, оставив на обочине дороги свою могилу. Я, например, настоящий калифорниец, я там родился, вот и подумайте об этом на досуге. Я появился на свет в долине Сан-Аркадио. В садах. Там апельсиновый цвет - точно белые барашки над водой залива, над которым высятся голые синевато-коричневые склоны гор. А воздух, весь пронизанный солнечным светом, чист и прозрачен, как вода с ледников, и ты существуешь внутри всего этого, точно некий первозданный элемент, точно стихия. Наш небольшой домик стоял на высоком холме в предгорьях, и окна его смотрели прямо на апельсиновую долину. Мой отец служил менеджером в одной из тамошних компаний. Цветы на апельсиновых деревьях белые и пахнут нежно и сладостно. «Словно на опушке райского сада!» - сказала однажды утром моя мать, развешивая выстиранное белье. Я хорошо помню, как она это сказала. «Мы словно на опушке райского сада живем».
        Она умерла, когда мне было шесть лет, и я не очень хорошо ее помню, но эти ее слова запомнил навсегда. И только теперь я понял, что и жена моя тоже умерла так давно, что я и ее тоже почти позабыл. Она умерла, когда нашей дочери Корри было шесть. Похоже, в этом даже был некий тайный смысл, но если это и так, то я его так и не разгадал.
        Десять лет назад, когда Корри исполнился двадцать один год, она заявила, что хочет на день рождения поехать в Диснейленд. Со мной. И она, черт побери, все-таки меня туда потащила! Мы истратили кучу денег, чтобы полюбоваться на людей, одетых в идиотские костюмы мышей с такими раздувшимися головами, будто у них водянка мозга, и побывать в таких местах, которые словно заставляют притворяться тем, чем они на самом деле не являются. По-моему, там вся фишка как раз в этом. Они обезвреживают землю до такого состояния, что она превращается в некую стерильную субстанцию, а потом рассыпают ее вокруг, чтобы она выглядела как настоящая, чтобы вам даже и прикасаться к грязной земле не нужно было. Там, у Уолта,[1 - Уолт Дисней (1901 -1966), знаменитый американский мультипликатор, режиссер и продюсер, создатель увеселительного детского парка «Диснейленд» в Калифорнии.] все под контролем. Там можно оказаться где угодно - в океане или в испанском замке,  - но все будет стерильно, никакой грязи. Будь я мальчишкой, мне бы, наверное, понравилось, ведь тогда я считал, что самое главное - заставлять все вокруг тебе
подчиняться. Теперь-то я совсем по-другому думаю, я успокоился и занялся торговлей. Корри хотела посмотреть, где прошло мое детство, и мы заехали в Сан-Аркадио. Но его там не оказалось, во всяком случае, того городка, который мне помнился. Там вообще ничего больше не осталось, кроме крыш, улиц и домов. И висел такой густой смог, что гор не было видно, а солнце казалось зеленым. «Черт побери, надо поскорей выбираться отсюда!  - сказал я.  - У них тут даже солнце свой цвет изменило!» Корри хотелось отыскать наш дом, но я отнюдь не шутил. Давай-ка сматываться отсюда, велел я ей, это то самое место, да год не тот. Уолт Дисней может сколько угодно избавляться от грязи на своей территории, если ему это нравится, но это уж слишком. Это все-таки моя собственность.
        И у меня действительно было такое ощущение, словно с того, что принадлежало мне, соскребли всю землю и внизу оказался голый цемент и какие-то электрические провода. Лучше бы я вообще этого не видел! Люди, что проезжают мимо нашего города, говорят: как вы можете жить здесь, если ваш город буквально на месте не стоит? Но разве они в Лос-Анджелесе никогда не бывали? Уж он-то может оказаться в любом месте, какое ни назови.
        Что ж, раз я лишился Калифорнии, что же у меня осталось? Довольно приличный бизнес. И Корри пока здесь. И голова у нее что надо. Только болтает слишком много. Зато баром заправляет как полагается. И мужем своим тоже. Что я имел в виду, когда говорил, что когда-то у меня были мать и жена? А то, что я отлично помню запах цветущих апельсиновых деревьев, помню белизну лепестков и солнечный свет. Я ношу это в себе. И два имени - Коринна и Сильвия - тоже всегда со мной. Но что же у меня есть теперь?
        То, чего у меня нет, совсем рядом, я каждый день вижу это на расстоянии вытянутой руки. Каждый день, кроме воскресенья. Вот только руку я к ней протянуть не могу. Каждый мужчина в городе дал ей по ребенку, а я всего лишь выдавал ей недельную зарплату. Я знаю, она мне доверяет. В том-то все и дело. Слишком уж теперь поздно. Черт побери, да зачем я ей в постели такой-то? Чтобы «Скорую помощь» вызвать?
        Эмма Бодили
        Теперь вокруг сплошные серийные убийцы. Говорят, что это естественно, что всех людей завораживает образ того, кто способен планировать и совершать одно убийство за другим без какой бы то ни было причины, даже не зная лично тех, кого убивает. Вот и недавно в столице объявился какой-то тип, который долго мучил и терзал троих маленьких мальчиков и фотографировал их во время пыток, а потом, уже убив их, сфотографировал трупы. И теперь власти рассуждают о том, как следует поступить с этими фотографиями. Они могли бы заработать кучу денег, если б издали такой альбом. Полиция отловила этого типа, когда он заманивал очередного малыша, уговаривая его пойти с ним - ну, точно в страшном сне. В Калифорнии, Техасе и, по-моему, в Чикаго поймали нескольких мерзавцев, которые погубили множество людей; они сперва отрубали своим жертвам конечности, а потом закапывали их в землю. Ну и, естественно, сразу вспоминается исторический пример - Джек Потрошитель, который убивал несчастных женщин и, по слухам, принадлежал к английской королевской семье; и до него, несомненно, существовало немало серийных убийц, и многие из
них тоже были членами королевских семей, или императорами, или военачальниками, которые убили тысячи и тысячи людей. Но во время войн людей убивают более или менее одновременно, а не одного за другим, так что это скорее массовые убийцы, а не серийные, но я не уверена, честно говоря, что вижу между ними такую уж большую разницу. Поскольку для того, кого убивают, это, так или иначе, случается лишь однажды.
        Я бы удивилась, если бы у нас в Итере обнаружился серийный убийца. Большая часть здешних мужчин воевали в ту или иную войну, но их, наверное, следовало бы считать массовыми убийцами, если только они не служили где-нибудь в штабе или в канцелярии. Я даже придумать не могу, кто здесь мог бы стать серийным убийцей. И я, несомненно, буду последней, кто сумеет это узнать. Я вообще считаю, что быть невидимкой - это палка о двух концах. Очень часто, например, я способна увидеть гораздо меньше, чем когда была видимой. Впрочем, у невидимки все же меньше шансов стать жертвой серийного убийцы.
        Странно, почему тот «естественный интерес» людей к серийным убийцам, о котором так много говорят, не распространяется на жертв этих убийц. У меня, например, этого «естественного интереса» нет и в помине, наверное потому, что я в течение тридцати пяти лет учила детишек, а может, я и сама какая-то неестественная, потому что у меня просто из головы не идут те трое маленьких мальчиков. Им и было-то всего годика три-четыре. Как странно: вся их жизнь уложилась всего в несколько лет, как у кошки. В их мире вдруг вместо матери появился какой-то «дядя», который рассказывал им, как собирается делать им больно, а потом действительно делал им так больно, что в их жизни больше уже ничего и не осталось, кроме страха и боли. Они так и умерли, страдая от страха и боли. Но единственное, о чем талдычат репортеры, это о нанесенных им увечьях, о том, как и насколько дети были изуродованы, и все, а о них самих - ни слова. Ну да, они же всего лишь маленькие мальчики, а не мужчины. Они не вызывают «естественного интереса». Они просто мертвы. А о том серийном убийце, который их мучил, все говорят и говорят без конца,
обсуждают особенности его психики и то, что именно его родители послужили причиной того «естественного интереса», который он у всех вызывает. И теперь он будет жить вечно, как свидетельство существования и Джека Потрошителя, и Гитлера-Потрошителя. Здесь у нас каждый наверняка помнит имя того человека, который серийно насиловал, мучил и фотографировал маленьких мальчиков, а потом серийно их убивал. Его имя Уэстли Додд. А вот как звали тех мальчиков?
        Разумеется, мы, люди, и его тоже убили. Правда, он именно этого и хотел. Он хотел, чтобы мы его убили. И я никак не могу решить, была ли его казнь через повешение убийством массовым или серийным. Мы сделали это сообща, как на войне, и с этой точки зрения совершили массовое убийство, однако каждый из нас сделал это и как бы по отдельности, то есть демократично, и я полагаю, что это одновременно и серийное убийство. Я бы, правда, предпочла быть жертвой серийного убийцы, а не серийным убийцей, но выбора мне не предоставили.
        У меня вообще все меньше и меньше возможностей выбора. Их и раньше-то было не особенно много, поскольку мои сексуальные желания абсолютно не соответствовали моему положению в обществе; никто из тех, в кого я влюблялась, об этом и не подозревал. Я даже радуюсь, когда Итер оказывается где-то в другом месте, потому что для меня это как бы возможность выбора того, где теперь жить, вот только самой мне этот выбор делать не приходится. Я способна выбирать лишь из самого малого круга вещей. Что съесть на завтрак - овсянку, кукурузные хлопья или, может, просто какой-нибудь фрукт? Киви у нас в магазине продаются по пятнадцать центов за штуку, и я купила полдюжины. Несколько лет назад киви считались в высшей степени экзотическими фруктами, их привозили, по-моему, из Новой Зеландии, и стоили они по доллару за штуку, а теперь их выращивают у нас в долине Вилламетт повсюду. Но, с другой стороны, долина Вилламетт тоже может показаться экзотичной человеку, приехавшему из Новой Зеландии. Мне нравится, что киви, когда берешь в рот кусочек, кажется как бы холодным на вкус; его мякоть и на вид кажется прохладной -
такая нежная, зеленоватая, как бы просвечивающая изнутри, точно камень жадеит. Подобные вещи я по-прежнему вижу достаточно четко. И только с людьми глаза мои становятся все более и более прозрачными, так что я не всегда вижу то, что люди творят, а потому и они тоже могут смотреть как бы сквозь меня, как бы не видя моих прозрачных глаз, и говорить: «Привет, Эмма, как жизнь молодая?»
        Спасибо, жизнь молодая у меня, как у жертвы серийного убийцы.
        Интересно, а она действительно меня видит или тоже смотрит сквозь меня? Я не осмеливаюсь к ней присматриваться. Она застенчива и полностью погружена в свои чистые мечты. Ах, если б я могла о ней заботиться! Она так нуждается в заботе. Чашка чая. Травяного чая; возможно, из эхинацеи - мне кажется, ее иммунную систему неплохо бы укрепить. Она вообще очень непрактичная. А я как раз в высшей степени практичная. Куда мне до ее мечтаний.
        Вот Ло действительно видит меня по-прежнему. Разумеется, Ло - настоящий серийный убийца по отношению к птицам и бабочкам, но, хотя меня и огорчает, когда птичка умирает не сразу, это все же не то, что человек, фотографирующий чужие мучения. Мистер Хидденстоун как-то говорил мне, что кошки, повинуясь определенному инстинкту, оставляют мышь или птичку на некоторое время в живых, чтобы отнести добычу котятам и поучить их охотиться, и то, что кажется жестокостью, на самом деле исполнено глубокого смысла. Теперь я знаю, что некоторые коты убивают котят, и мне кажется, что ни один кот никогда сам не выращивал потомство и не старался научить котят охотиться. Это делает кошка, кошка-королева. А кот - типичный Джек Потрошитель из королевской семьи. Но мой-то Ло кастрирован, так что по отношению к котятам вполне мог бы вести себя как королева-мать или, по крайней мере, как добрый дядюшка и приносить малышам пойманных птичек, чтобы и они тоже немного поохотились. Ну, не знаю, Ло ведь не особенно с другими кошками знается. И всегда держится поближе к дому, следя за птичками, за бабочками и за мной. Я знаю,
что невидимость моя не полная, потому что, просыпаясь среди ночи, вижу Ло, который сидит у меня на постели рядом с подушкой, мурлычет и очень внимательно на меня смотрит. В общем, ведет себя очень странно, немножко даже сверхъестественно. И, по-моему, этот его взгляд меня будит. Впрочем, это приятное пробуждение, поскольку я понимаю, что он способен меня видеть, причем даже во тьме.
        Эдна
        Ну, хорошо, теперь мне нужен ответ. Всю свою жизнь с четырнадцати лет я создавала свою душу. Я не знаю, как еще это назвать; но именно так я называла это, когда мне было четырнадцать и я, получив право распоряжаться собственной жизнью, почувствовала свою ответственность. С тех пор у меня так и не нашлось времени подыскать для этого какое-нибудь другое название, получше. Слово «ответственность» означает, что ты должен будешь за что-то ответить. Ты не можешь не ответить. Ты, может, и хотел бы не отвечать, да придется. Когда ты за что-то отвечаешь, то одновременно создаешь свою душу, строишь ее, придаешь ей определенную форму и размер, наделяешь ее неослабевающей силой. Я это давно уже понимать стала; я поняла это, когда мне шел четырнадцатый год, в ту долгую зиму в Сискийюс. И, в общем, с тех самых пор я действовала, стараясь более или менее соответствовать пониманию этого. И уж я на своем веку потрудилась! Я делала все, любую работу, какая только мне подворачивалась, и старалась изо всех сил, используя все свои знания и умения. Работы были разные - официантка, служащая; но главнее всего для меня
был самый обычный труд по воспитанию детей и по хозяйству; я всегда старалась, чтобы мои близкие могли жить достойно, благополучно и в ладу с собой, хотя бы до некоторой степени. Ну и, конечно, приходилось соответствовать требованиям мужчин и их потребностям. Хотя это, возможно, следовало бы поставить на первое место. Люди могут сказать, что я никогда ни о чем другом и не думала, что я только и делала, что соответствовала требованиям мужчин, ублажая их и себя, и Господь знает, что на подобные просьбы мужчин и отвечать радостно, особенно если тебя хороший человек просит. Но, на мой взгляд, дети все же стоят на первом месте, а уж потом - их отцы. Может, конечно, мне так кажется, потому что я сама была старшей дочерью в семье, а кроме меня - еще четверо, да и отец мой давно уже сгинул. Ну что ж, значит, таковы в моем понимании женские обязанности; таковы те вопросы, на которые я всегда пыталась найти ответ: можно ли в моем доме жить, как правильно воспитывать ребенка, как добиться того, чтобы тебе доверяли?
        И вот теперь я сама себе задаю вопрос. Я никогда никому вопросов не задавала, я была слишком занята, отвечая на вопросы и просьбы других, но этой зимой мне стукнет шестьдесят, и, по-моему, пора уже и мне задать хоть один вопрос. Но задать его так трудно! А дело-то вот в чем. Похоже, я все время трудилась, вела домашнее хозяйство, растила детей, дарила любовь мужчинам, зарабатывала на жизнь, надеясь, что вот наступит когда-нибудь такое время, найдется такое место, когда все это как бы сойдется вместе. Мне казалось, что все те слова, которые я произнесла за свою жизнь, словечко там, словечко тут, вся сделанная мной работа - все это, все слова и действия в итоге сложатся в некое предложение, которое я смогу прочесть. Вот тогда бы я непременно поняла, что создала-таки свою душу, поняла бы, для чего это было сделано.
        Но душу-то я и так уже создала и теперь не знаю, что с нею делать. Кому она нужна? Я прожила шестьдесят лет. И отныне буду делать все то же самое, что делала и до сих пор, только в меньших количествах, и этого будет становиться все меньше и меньше, поскольку я и сама буду постепенно становиться все меньше и меньше, все слабее, все чаще буду болеть, а потом начну ссыхаться, совсем ссохнусь и умру. И неважно, что я успела сделать и создать, что я успела узнать. Слова ничего не значат. Мне бы надо поговорить об этом с Эммой. Она - единственный человек, который не говорит глупостей вроде «ты старая ровно настолько, насколько сама себя считаешь» или «ах, Эдна, уж ты-то никогда не состаришься!», и прочий подобный бред. Тоби Уокер тоже не стал бы подобные глупости говорить, но от него в последнее время и слова-то не дождешься. Держит свое мнение при себе. А ребята мои, которые пока еще здесь живут, Арчи и Сул, вообще ничего слышать об этом не желают. Никто из молодых даже мысли себе не позволяет о том, что тоже когда-нибудь состарится.
        Так что ж, неужели вся та ответственность, которую ты на себя берешь, имеет значение только тогда, а потом становится бесполезной - точно одноразовая посуда? Тогда какой в ней смысл? Значит, плоды всех твоих трудов попросту коту под хвост? И ничего после тебя не остается? Но, возможно, я и ошибаюсь. Надеюсь, что так; мне бы хотелось все же верить, что и в смерти есть свой смысл. Может, все-таки стоит умереть? Может, когда умираешь, получаешь некие ответы, попадаешь в иные места? Как это тогда произошло со мной в ту зиму в Сискийюс, когда я брела по заснеженной дороге меж черными елями, а все небо было усыпано звездами, и мне казалось, что я такая же огромная, как и эта вселенная, что я и есть вселенная. Что если я так и буду идти вперед, то там меня ожидает слава. И со временем я непременно к этой славе приду. Я это знала. И для этого создавала свою душу. Я создавала ее для славы.
        И мне действительно досталось немало славы. Я ведь не неблагодарная какая. Только длится эта слава недолго. Она не собирается в единое целое, не скапливается вокруг тебя, образуя некое убежище, где ты можешь жить, некий дом. Она уходит, и годы уходят. А что остается? Остается ссыхаться, забывать, думать о всяких болячках, о повышенной кислотности, о раке, о сердцебиениях, о мозолях, пока весь мир не сузится до размеров комнатенки, пропахшей мочой. Так неужели вся проделанная работа, весь твой огромный труд сводятся к этому? Неужели это конец воспоминаниям о том, как младенец брыкался у тебя в животе, как сияли тебе навстречу детские глаза? Конец прикосновениям любящих рук, бешеным скачкам, солнечным зайчикам на воде, звездам, сияющим над снегами? И все-таки где-то там, внутри, должно сохраниться крохотное местечко, где еще будет теплиться огонек славы.
        Эрвин Мат
        Я довольно долго следил за мистером Тоби Уокером, все проверял и перепроверял, так что если меня случайно попросят по этому поводу высказаться, я могу с полной уверенностью заявить, что этот «мистер Уокер» - никакой не американец. Мне удалось раскопать и нечто большее. И все же остались там кое-какие «серые пятна» или еще кое-что такое, что большая часть людей, как правило, не готова воспринимать адекватно. Тут определенная привычка требуется.
        Впервые я заинтересовался этим вопросом, просматривая городские архивы по совершенно иному делу. Достаточно сказать, что в то время я как раз занимался проверкой прав Фейнов на земельную собственность, ибо некогда миссис Ози Джин Фейн передала эту собственность Эрвину Мату Релати, то есть я и являюсь ее владельцем. Еще в 1939 году возникали споры относительно восточной границы земель Фейнов, и я, будучи чрезвычайно щепетильным в подобных вопросах, погрузился в детальное расследование. К моему величайшему удивлению, я обнаружил, что соседний участок, расчищенный еще в 1906 году, числится за Тобиньи Уокером. Причем с этого самого, 1906, года! Я был просто потрясен и, разумеется, пришел к выводу, что этот Тобиньи Уокер - отец мистера Тоби Уокера; я почти совсем позабыл об этом, пока мои расследования - которыми я занимался в городском архиве по совершенно иным вопросам, касавшимся земельных участков семейств Эссель/Эммер,  - не привели меня к тому, что подпись «Тобиньи Уокер» стоит под купчей на платную конюшню, находящуюся как раз на этом самом земельном участке (на Мейн-стрит, между Раш-стрит и
Горман-авеню), а сам документ датирован 1880 годом.
        Вскоре после этого, покупая кое-что необходимое в магазине у Нидлеса, я лично встретился с мистером Уокером и этак шутливо заметил, что мне на днях довелось познакомиться с его отцом и дедом. Это была, разумеется, просто шутка. Однако же ответ мистера Тоби Уокера показался мне в высшей степени подозрительным. Я чем-то явно его потряс. Хоть он и засмеялся. Его точные слова, под которыми я могу подписаться, были таковы: «Я и понятия не имел, что вы способны путешествовать во времени!»
        За этим и последовали мои тщательнейшие расследования относительно лиц, носящих ту же фамилию, что и он, сведения о которых я раскопал, восстанавливая разнообразные родственные связи и все, что имеет отношение к данной собственности. Однако мои сообщения были встречены лишь шутливыми замечаниями, например: «Да, я довольно-таки давно тут живу, видите ли» или «О да, я помню, как Льюис и Кларк тут проезжали»; последнее замечание имело отношение к прославленным исследователям Орегонской Тропы,[2 - Oregon Trail, или Орегонская Тропа,  - путь, проложенный во время продвижения переселенцев на Запад от Индепенденса, штат Миссури, до Портленда, штат Орегон.] которые, как я убедился позднее, побывали в Орегоне в 1806 году.
        И, отделавшись этими шутками, наш мистер Тоби Ходок[3 - Фамилия Walker (англ.) значит «ходок».] действительно ушел, положив конец нашему разговору.
        Таким образом, обнаруженные свидетельства убеждают меня в том, что мистер Уокер - нелегальный иммигрант, явившийся из другой страны и присвоивший имя одного из отцов-основателей нашей славной общины, а именно Тобиньи Уокера, который и купил ту платную конюшню в 1880 году. И я утверждаю это не без оснований.
        Мое исследование убедительно доказывает, что экспедиция Льюиса и Кларка, посланная президентом Томасом Джефферсоном, никогда не проходила через ту местность, которую славная община нашего города занимает в течение всего времени своего существования. Итер никогда не перемещался так далеко на север.
        Если Итер и впредь намерен соответствовать званию одного из лучших курортов дивного орегонского побережья и прилегающей к нему пустынной местности, предоставляя отдыхающим полный набор развлечений, а также, благодаря усилиям местных предпринимателей и бизнесменов, всевозможные удобства, в том числе мотели, железнодорожное сообщение, Тематический парк и тому подобное, то человек, именующий себя мистером Уокером, этот Ходок, должен будет, по-моему, незамедлительно отсюда убраться. Таков истинно американский способ покупки и продажи домов и земельной собственности - последовательно, непрерывно, во имя высшей мобильности и самосовершенствования. Стагнация - вот враг американского образа жизни. Одно и то же лицо, владеющее собственностью с 1906 года,  - это неестественно и не по-американски. Итер - американский город, он постоянно в движении. Такова его судьба. И уж в этом-то вопросе я действительно могу назвать себя экспертом.
        Старра Уэйлиноу Аметист
        Я учусь любви. Я была влюблена в этого знаменитого французского актера Жерара, вот только фамилию его никак не могу вспомнить. Вообще французы очень меня привлекают. Когда я в очередной раз смотрю «Звездный путь - следующее поколение», то каждый раз влюбляюсь в капитана Жана-Люка Пикара, но совершенно не выношу командора Райкера. Когда мне было двенадцать, я была влюблена в Хитклифа, потом некоторое время - в Стинга, пока он не стал совсем уж странным. Иногда я, по-моему, влюбляюсь даже в лейтенанта Уорфа, и вот уж это действительно странно - ведь у него и рога на лбу, и все лицо в морщинах, поскольку он из клингонов; хотя на самом деле ничего особенно странного тут нет. Я хочу сказать, он ведь только в телике инопланетянин. А в действительности - человек по имени Майкл Дорн. И вот это-то мне кажется по-настоящему странным. Я ведь никогда в жизни ни одного настоящего чернокожего не видала, только в кино и в телевизоре. В Итере все белые. И чернокожий человек тут все равно что инопланетянин. Я иногда думаю: а что будет, если такой человек зайдет, скажем, в аптеку - высоченный, с темно-коричневой
кожей, с темными глазами и с такими мягкими, пухлыми губами, которые, мне кажется, ничего не стоит поранить,  - и спросит своим низким, бархатным голосом: «А где здесь аспирин?» И я ему тогда покажу, где лежит аспирин и тому подобное. А он будет стоять рядом со мной перед стеллажом, ужасно большой и очень темнокожий, и я почувствую, как от него тянет теплом, как из раскрытой дверцы кухонной плиты. И он скажет мне тихо-тихо: «Знаете, я в этом городе чужой», а я отвечу: «И я тоже», и тогда он спросит: «А хотите поехать со мной?»; но спросит по-хорошему, не просто бросит: «Пошли!» - а словно мы, двое заключенных, шепотом договариваемся вместе из тюрьмы бежать. И я кивну в ответ, а он скажет: «За заправочной станцией, в сумерки».
        В сумерки.
        Я обожаю это слово. Сумерки. Оно звучит как его голос.
        Иногда я чувствую себя как-то странно, когда вот так думаю о нем. Наверно, потому, что он ведь действительно существует. Если бы это был просто Уорф, тогда ладно, потому что Уорф - это всего лишь инопланетянин из старого-престарого фильма. А ведь Майкл Дорн на самом деле существует. Так что, когда я думаю о нем как о герое какой-нибудь выдуманной мной истории, мне как-то неловко становится, словно я его в игрушку превращаю, в куклу, с которой могу делать что угодно. И, по-моему, это вроде как не совсем справедливо по отношению к нему. И я даже теряюсь, когда думаю, что у него ведь есть и своя собственная жизнь, которая не имеет ни малейшего отношения к какой-то глупой девчонке из захолустного городишки, о котором он даже никогда и не слышал. Так что я пытаюсь подыскать себе кого-нибудь другого, о ком можно было бы всякие такие истории придумывать. Но у меня ничего не получается.
        Вот я честно пыталась этой весной влюбиться в Морри Стромберга, только из этого ничего не вышло. С виду-то он красавчик. Как-то, увидев, как он забрасывает мяч в баскетбольную корзину, я подумала: а что, если в него влюбиться? Руки-ноги у него длинные, гладкие, и движения тоже гладкие, плавные, и вообще он похож на пуму - лоб низкий, надо лбом торчат короткие русые волосы, а сам загорелый до черноты. Но он вечно торчит в компании Джо, а у них только и разговоров, что о забитых голах и машинах; а однажды я слышала, как Морри в классе, разговаривая с Джо, сказал обо мне: «Да ну ее, эту Старру, она же книжки читает!» Он сказал это не то чтобы злобно или презрительно, но как-то так, словно я тоже вроде как инопланетянка, из другого мира явилась, а потому абсолютно, ну то есть абсолютно им чужая. Так могли бы почувствовать себя здесь Уорф или сам Майкл Дорн. Как если бы Морри сказал - ладно, ты вообще-то ничего, но только тебе такой лучше бы где-нибудь в другом месте быть. Где-нибудь не здесь. Как будто сам Итер всегда в одном и том же месте находится! Как будто наш городок - это уже не какое-то другое
место. Я что хочу сказать: здесь ведь раньше всегда индейцы жили, верно? А теперь их тут ни одного не сыщешь. Так кого же, если честно, считать настоящим уроженцем здешних мест? И откуда вообще наш город тут взялся?
        Примерно с месяц назад мама рассказала мне, почему она ушла от отца. Я-то об этом вообще ничего не помню. И никакого отца тоже не помню. И ничего из того, что было до Итера. Мама говорит, что раньше мы жили в Сиэтле. У них там был магазин, где они продавали «кристаллы», ну, то есть кристаллический героин, и всякую дурь, и экстази, и тому подобные современные штучки; а однажды ночью она встала, чтобы пойти в туалет, и увидела его в моей комнате: он меня обнимал. Она хотела все мне рассказать - о том, как он меня обнимал и так далее, а я взяла и прервала ее, сказав: «То есть он ко мне приставал?» И она ответила: «Да», а я и говорю: «И что же ты сделала?» Я-то была уверена, что они здорово подрались. Но она так и не сказала ему ни слова, потому что боялась его. А мне она призналась: «Понимаешь, он ведь считал, что мы обе ему принадлежим, и я, и ты. А когда я не желала с этим мириться, он просто в бешенство приходил, просто невменяемым становился». Мне кажется, они оба тогда здорово пили и употребляли тяжелые наркотики, у нее и сейчас в разговоре это иногда проскальзывает. Короче говоря, на следующий
день, когда он ушел в магазин, она прихватила несколько пакетиков с «кристаллами» и прочей дрянью, которой у них дома было навалом - у нас и до сих пор кое-что из тех запасов сохранилось,  - вынула из жестянки на кухне все деньги - она и здесь деньги в точно такой же жестянке хранит - и села вместе со мной на автобус, идущий в Портленд. А уже потом кто-то из ее тамошних знакомых перевез нас сюда. Но я ничего этого не помню. Мне-то кажется, будто я здесь и родилась. Я спрашивала у матери, не пытался ли отец когда-нибудь ее отыскать, и она говорит, что ей об этом ничего не известно, но если он все же попытается это сделать, ему придется здорово попотеть. Она ведь здесь и фамилию переменила - на Аметист, это ее любимый камень. А по-настоящему ее фамилия Уэйлиноу. Она говорит, что это переделанная польская фамилия.
        Я не знаю, как его звали. Не знаю, что он сделал. Да мне и плевать. Как будто его и не было в моей жизни. Но принадлежать я никому не намерена!
        И вот что я поняла: я буду любить людей. Они этого, конечно, никогда не узнают. Но я собираюсь научиться очень хорошо любить. Я знаю, как это сделать. Я уже начала практиковаться. И это вовсе не значит, что ты кому-то принадлежишь или кто-то принадлежит тебе - в общем, все в таком роде. Как когда Чел-си выходила замуж за Тима. Да ей просто хотелось свадьбу, и мужа, и блестящий пол в кухне, который даже натирать не нужно, и прочую дребедень. Она хотела, чтобы все это ей принадлежало.
        А мне все эти глупости ни к чему. Но практика все же нужна. Вот мы с мамой живем в развалюхе, где даже и кухни-то нет, не говоря уж о полах, которые натирать не нужно; а готовим мы на печке, в которой мусор сжигают, и по всей квартире у нас валяется героин, и воняет кошачьей мочой из-за тех бродячих кошек, которых мама вечно в дом приносит. Мама хватается за любую бросовую работу, например убирается в салоне красоты, принадлежащем Мирелле, и у нее все время прыщи, потому что она ест всякую дрянь вроде «Хостес Твинкиз», а не нормальную пищу. И она все время что-то копит, запасает. А мне нужно отдавать.
        Я думала, что практиковаться в любви - это одно и то же, что заниматься сексом, и прошлым летом мы с Денни занимались сексом. Мама купила нам презервативы и заставила меня, держась с нею за руки, ходить вокруг горящей свечи, а сама что-то вещала о «превращении в Женщину». Она хотела, чтобы и Денни тоже при этом присутствовал, но я ее от этого отговорила. Секс - это неплохо, но он не помог мне добиться того, к чему я так стремилась: влюбиться по-настоящему. Наверное, я выбрала ошибочный путь. А Денни привык заниматься со мной сексом и всю осень таскался за мной и долдонил одно и то же: «Старра, детка, ты же сама знаешь, что тебе это нужно». Он ни за что не желал признаться, что это ему нужно, а вовсе не мне. Если бы мне это было нужно, я бы могла и сама все сделать, причем куда лучше, чем он. Я, правда, ему этого не сказала. Хотя однажды у меня это чуть не сорвалось с языка, когда он уж совсем меня достал и не желал оставить меня в покое, даже когда я ему сказала, чтобы он заткнулся. И если бы он в конце концов не начал гулять с Даной, я вполне могла и не выдержать и наговорить ему всяких гадостей.
А больше я никого здесь не знаю, в кого можно было бы влюбиться. Я бы, например, с удовольствием попрактиковалась на Арчи, да ничего не выйдет: он на Грейси Фейн запал. И лезть к нему было бы просто глупо. А еще я подумывала о том, чтобы спросить у отца Арчи, мистера Хидденстоуна, нельзя ли мне поработать у него на ранчо, когда наш город в следующий раз окажется поблизости от его хозяйства. Я тогда могла бы и маму часто навещать. А на ранчо могла бы познакомиться с каким-нибудь симпатичным парнем, работником или ковбоем. Или, может, туда Арчи заехал бы. И хорошо бы без Грейси. А вообще-то и сам мистер Хидденстоун тоже ничего. Они с Арчи очень похожи. И отец, если честно, куда привлекательнее сына. Но для меня он, наверное, слишком стар. И лицо у него - как пустыня. Зато глаза, я заметила, того же цвета, что бирюза в мамином колечке. Впрочем, не знаю. Вряд ли ему нужна повариха или еще какая-нибудь прислуга. Да и лет мне всего пятнадцать - маловато для такой работы, наверное.
        Дж. Нидлес
        Никогда не мог понять, откуда родом эти хоховары. Кто-то говорил, из Белой России. Это подходит. Сами они крупные, высоченные, а волосы у них густые и такие светлые, что кажутся белыми, зато глаза небольшие, но ярко-синие. А носы как картошка. И никто из них никогда прямо в глаза тебе не посмотрит. Их женщины вообще практически не разговаривают. И дети тоже. А мужчины обронят что-то вроде: «Упаковку дрожжей и три банки маринованной свеклы», и ни тебе «здравствуйте», ни «до свиданья», ни «спасибо». Но честные. Платят тут же наличными. Когда они приезжают в город, то одеты с головы до ног как полагается: женщины в длинных платьях с кружевами и нашивками на рукавах и по подолу; и даже совсем маленькие девочки одеты в точности как взрослые женщины - в таких же длинных, жестких, накрахмаленных юбках и в таких штуках на голове вроде чепцов, под которыми они свои волосы прячут. И даже самые что ни на есть крошки глаз на собеседника никогда не поднимут. Мужчины и мальчики всегда в длинных штанах, рубашках и куртках, даже когда у нас тут зной, как в настоящей пустыне; у нас ведь часто в июле жара бывает за
сорок. Примерно так, по-моему, одеваются меннониты с восточного побережья. Только эти хоховары очень пуговицы любят. У них очень много пуговиц. На тех жакетиках, что на их женщинах, наверное, по тысяче пуговиц. А у их мужиков - на ширинке. Им это, должно быть, здорово мешает, когда нужно к делу переходить. Но, говорят, проблема пуговиц сразу отпадает, стоит им в свою общину вернуться. Там они вообще все с себя сбрасывают, даже в церковь свою голышом ходят. Том Сунн клянется, что это так, да и Корри рассказывала, что раньше по воскресеньям частенько пробиралась туда вместе с другими ребятишками и видела, как эти хоховары, раздевшись догола, идут по дороге через холм и поют на своем языке. Интересное, должно быть, зрелище, когда их высокие, крупные, даже несколько тяжеловесные и очень белокожие женщины с широкими бедрами и арбузными грудями торжественно шествуют на вершину холма. И, конечно, босиком. Вот только чем они, черт побери, в церкви-то занимаются? Сам я понятия не имею, а Том говорит, что блудом. Да ведь Том Сунн ни черта не видит, коровью лепешку от крысиной норы в земле отличить не способен,
так что все это одни разговоры. А больше никто из тех, кого я знаю, никогда у них в церкви за холмом не бывал.
        Иногда по воскресеньям можно услышать, как они поют.
        В общем-то, религия в Америке - вещь весьма странная. По мнению христиан, истинная вера только одна и других нет. С другой стороны, среди верующих всякой твари по паре. Даже у нас, в Итере, есть, насколько я знаю, и баптисты, и методисты, и Церковь Христа, и лютеране, и пресвитериане, и католики, хотя католической церкви в городе нет и никогда не было, и квакеры, и один иудей-вероотступник, и даже одна ведьма. Ну, и еще эти хоховары. Да на старой ферме поселились какие-то гуру - или как там они называются? И, между прочим, большая-то часть людей никакой религии и вовсе не исповедуют, разве что порой найдет на них, вот и сходят в церковь.
        В общем, весьма большое разнообразие конфессий для такого городка, как наш. Мало того, жители Итера словно примеряют на себя службу в других церквах, но все никак не определятся, вот и переходят из одной религиозной общины в другую. Возможно, сам характер нашего города делает всех нас такими беспокойными. Но, с другой стороны, люди в Итере обычно живут довольно долго, хотя, конечно, не так долго, как Тоби Уокер. Так что у нас хватает времени, чтобы разные вещи попробовать. Моя дочь Корри, например, еще подростком стала баптисткой, а потом влюбилась в Джима Фрая и переметнулась к методистам, а еще через некоторое время ненадолго прибилась к лютеранам. Венчалась она в методистской церкви, а сейчас, прочитав какую-то книжку, вдруг решила стать квакершей. Но и это еще далеко не конец, поскольку с недавних пор она без конца ведет какие-то разговоры с этой ведьмой Пирл У. Аметист и не расстается с книжкой «Магические кристаллы и ты».
        Эдна говорит, что все это ерунда. Но у Эдны-то характер потверже, чем у многих.
        Эдна - вот моя религия, я так думаю. И обратился я в эту веру много-много лет назад.
        Что же касается этих гуру, тех людей, что живут на ферме, то сперва они, конечно, вызвали в Итере некоторое беспокойство. Они прибыли сюда лет десять назад, а то и двадцать. А может, даже еще где-то в шестидесятые. Иногда мне кажется, что они вообще тут давным-давно живут. Во всяком случае, жена моя еще жива была, когда они здесь появились. И вот у них как раз тот самый случай, когда религия перемешана с политикой, хотя, наверное, оно и всегда так бывает.
        В первое время деньжищ у них было - чертова уйма! И они ими направо и налево сорили, хотя мне-то от этого не много перепало. Потом они купили старую ферму и тридцать акров пастбища. Окружили все это проволочной изгородью, и пусть меня черти съедят, если они по этой изгороди электричество не пропустили! Причем не просто слабенький разряд, который способен бычка отпугнуть, а такой, что и слона свалит. Переделали всю старую ферму, построили амбары и что-то вроде казарм, даже генератор свой поставили. И тем, кто находился внутри этой изгороди, полагалось все делить между собой поровну. Хотя снаружи оно, конечно, виднее было: их наставникам, гуру, доставалось гораздо больше, чем остальным. Это, так сказать, политическая часть вопроса. Социализм, в общем. Бубонный социализм. Его разносят крысы, и вакцины против него не существует. Говорю вам, здешние жители тогда здорово приуныли. Им казалось, что население тех стран, что за железным занавесом находятся, а также все хиппи Калифорнии прямо в следующий вторник возьмут да и сюда пожалуют. Поговаривали даже о том, чтобы пригласить Национальную гвардию,
чтобы она защитила права местных жителей. Лично я предпочел бы хиппи, а не Национальную гвардию. Хиппи - они все-таки безоружные, хоть и говорят, что они одним своим запахом убить могут. В общем, тогда в Итере настроение было осадным. Одни осажденные на ферме, за оградой, по которой электрический ток пропущен, и под защитой этого своего социализма, а вторые - снаружи, в самом Итере, где жители пытаются защитить себя своими гражданскими правами, желают оставаться исключительно белыми, не пускать сюда всяких иностранцев, ничего ни с кем не делить и т. д.
        Сперва эти гуру в оранжевых майках частенько в город приходили, кое-что покупали и вели себя очень вежливо. А молодежь приглашали к себе на ферму. К. этому времени они уже называли ее «ош ром». Корри рассказывала мне, что алтарь в этом их ашраме украшен бархатцами и большим фотографическим портретом гуру Джайя Джайя Джайя. Но настоящего Дружелюбия в их отношении к нам не чувствовалось, так что и дружелюбного отношения к себе они тоже не добились. Очень скоро они совсем перестали приходить в город, но мы видели, как они выезжают за городские ворота и въезжают обратно на своих оранжевых «Бьюиках». В какой-то момент все говорили, что они ожидают приезда к ним из Индии самого гуру Джайя Джайя Джайя. Но он так и не приехал. Отправился вместо этого в Южную Америку и, говорят, основал там «ош ром» для бывших нацистов. У бывших нацистов, наверное, побольше денег, которые они способны разделить с ним поровну, чем у каких-то молодых орегониев. А может, он и приезжал, и даже пытался отыскать этот их «ош ром», только ни храма, ни города в том месте, которое они ему описали, не оказалось.
        Было, пожалуй, грустно видеть, как выцветают их майки, как постепенно разваливаются их «Бью. жи». По-моему, у них там и двух-то «Бьюиков» не осталось; да и народу там было теперь всего человек десять-пятнадцать. Они по-прежнему выращивают на продажу овощи и фрукты. Баклажаны, всевозможные перцы, зелень, кабачки, тыквы, помидоры, кукуруза, бобы, черная смородина, малина, клубника, дыни - все у них очень хорошего качества. Между прочим, чтобы здесь что-то вырастить, требуется определенное мастерство, уж больно погода в наших местах неустойчивая, в одну ночь может перемениться. Они создали у себя на ферме отличную систему орошения и никакими ядами не пользуются, ни гербицидами, ни инсектицидами. Я не раз видел, как они вручную собирают с растений на поле жучков-вредителей. Я с ними еще несколько лет назад заключил договор на поставку в магазин овощей и ни разу об этом не пожалел. У меня такое ощущение, будто Итер вообще стремится стать самодостаточным городом. Каждый раз, стоит мне заключить самый обычный договор с поставщиками из Коттедж Гроув или Прайневиля, приходится давать отбой, звонить им и
говорить: извините, у нас на этой неделе завал, так что дыни-канта-лупки пока, пожалуйста, больше не привозите. Иметь дело с этими гуру куда проще. Они сами нам звонят и сами под нас подстраиваются.
        Во что они еще верят, кроме того, что овощи следует выращивать исключительно на органике, я понятия не имею. Похоже, этот гуру Джайя Джайя Джайя стремился создать некую более энергичную и требовательную религию, но люди ведь способны верить во что угодно. Вот я, например, верю в Эдну, черт меня побери совсем!
        Арчи Хидденстоун
        Отца на прошлой неделе опять в город занесло. Он там поболтался немного, проверил, не сдвинулась ли гряда снова к востоку, потом снова сел за руль своего старого «Форда» и погнал к Юджину, а после него по шоссе, идущему вдоль берега реки Маккензи, вернулся к себе на ранчо. Сказал, что с удовольствием бы остался, но Чарли Ичеверриа без него наверняка в какую-нибудь беду попадет, так что лучше ему тут не задерживаться. Да просто он не любит больше одного-двух дней проводить вдали от своего драгоценного ранчо. И всегда очень переживает, если мы сваливаемся ему как снег на голову, когда едем на побережье.
        Я знаю, он мечтает, чтобы и я туда с ним уехал. И, наверное, мне следует это сделать. Следует жить с ним вместе. А с мамой я мог бы видеться всякий раз, когда Итер на старом месте окажется. Дело не в этом. Просто я должен сперва разобраться, чего я хочу, чем мне действительно стоит заниматься. Наверное, стоило бы поступить в колледж и выбраться из этого городишки. Навсегда уехать отсюда.
        Не думаю, что Грейси хоть раз по-настоящему меня заметила. Я же не делаю ничего такого, что она могла бы заметить. И грузовик я не вожу.
        А надо бы научиться. Если б я водил грузовик, она бы меня заметила. Я мог бы въезжать в Итер со стороны хайвея 1 -5 или 84-го шоссе, это все равно. Тем же путем, каким приезжал сюда тот дерьмец, по которому она просто с ума сходила. Он обычно заходил в «Севен-Илевен» и все время называл меня «парень». Эй, парень, дай-ка мне сдачу четвертаками! А она в это время сидела в кабине его грузовика с восемнадцатью колесами и упражнялась в переключении скоростей. В магазин она никогда не заходила. Даже в дверь не заглядывала. И мне все казалось, что она, наверное, так и сидит там, в этой кабине, вообще без штанов. Прямо голой задницей на сиденье. Не знаю, почему мне так казалось. Может, и впрямь сидела.
        Не хочу я ни на этом проклятом вонючем грузовичке ездить, ни откармливать бычков в этой богом проклятой пустыне, ни продавать дурацкие «Хостес Твинкиз» сумасшедшим бабам с волосами, выкрашенными в пурпурный цвет. Мне бы надо в колледж поступить. И чему-нибудь научиться. И ездить на спортивных автомобилях. «Миата», например, подойдет. Неужели я всю жизнь буду продавать всякую дрянь этим подонкам? Нет, надо отсюда куда-нибудь подальше убираться!
        Однажды мне приснилось, что луна бумажная, а я взял да и поджег ее спичкой. И она вспыхнула, точно газетный лист, и ее горящие куски стали падать прямо на крыши. А мама выбежала из магазина и говорит: «Чтоб это потушить, целый океан понадобится!» И тут я проснулся. И услышал шум океанских волн там, где раньше были поросшие полынью холмы.
        Мне бы очень хотелось заставить отца мной гордиться - но только не на ранчо. Хотя именно там-то он и живет. И он ведь никогда не попросит меня туда переехать. Понимает, что я не могу. Хотя, наверное, мне бы следовало это сделать.
        Эдна
        Ох, как же мои дети тянут из меня душу! Вот так они и молоко у меня из груди тянули. Иногда мне хочется крикнуть: «Хватит! У меня больше ни капли не осталось! Вы уже давно всю меня досуха выпили!» Бедный, милый, глупый Арчи, как же мне ему помочь? Отец-то его обрел ту пустыню, какая ему нужна. А у Арчи пока что есть только крохотный оазис, который он боится покинуть.
        Мне снилось, что луна стала бумажной. Арчи вышел из дома с коробкой спичек и попытался ее поджечь, а я испугалась и убежала в море.
        Ади вышел из моря. В то утро на песке не было больше ничьих следов, кроме его собственных, и цепочка их вела ко мне прямо от линии прибоя. В последнее время я что-то все о мужчинах думаю. Я все Думаю о Нидлесе. Не знаю уж почему. Наверное, потому, что я никогда не выходила за него замуж. А насчет некоторых мужиков я так и не могу толком понять, с какой это стати я вообще за них вышла. Ведь никакого смысла в этом не было. Кому, например, могло прийти в голову, что я когда-нибудь стану спать с Томом Сунном? Но разве я могла отвечать ему «нет», видя, как сильно ему это нужно? У него же просто молния на штанах расходилась, стоило ему меня на той стороне улицы увидеть! Спать с ним - все равно что в горной пещере. Темно, неудобно, неуютно, какое-то эхо не умолкает, и медведи где-то там, в глубине. И чьи-то кости вокруг. Зато всегда горит костер. Истинная душа Тома - это и есть тот горящий костер, только сам он этого никогда не поймет. Он не подбрасывает в этот костер топлива, гасит его влажной золой, а сам притворяется пещерой, в которой и прячется - сидит себе на холодной земле да кости грызет. Женские
косточки.
        А Молли - та горящая ветка, которую я успела выхватить из его костра. Я скучаю по Молли. В следующий раз, когда мы снова окажемся на востоке, я непременно поеду в Пендлтон и повидаюсь с ней и внучатами. Сама-то она сюда не приедет. Никогда ей не нравилось, что Итер туда-сюда бродит. Она любит жить на одном месте. Говорит, что если все вокруг без конца будет двигаться, дети могут испугаться. Ее-то небось это не пугало? И никакого особого вреда ей не принесло. Во всяком случае, я ничего такого не заметила. Просто ее Эрик не любит таких вещей. Эрик вообще - сноб. Работает в тюрьме клерком. Господи, что за работа! Выходить каждый вечер из здания, в котором другие люди взаперти сидят. Интересно, они там цепями с металлическим шаром на конце еще пользуются? С таким не сбежишь - сразу утопит, только попробуй речку переплыть.
        Хотелось бы все-таки знать, откуда Ади сюда приплыл? Из дальних морей, наверное. Однажды он сказал, что он - грек, а в другой раз - что плавал на австралийском судне, а потом - что жил на Филиппинах, на таком островке, где люди говорят на языке, какого больше нигде в мире не сыщешь; а как-то он признался, что родился прямо в лодке, в открытом море. И все, что он говорил, вполне могло быть правдой. А может, и нет. Наверное, и Арчи следовало бы в море уплыть. Поступить на флот или в береговую охрану. Хотя нет, он же там просто утонет.
        А вот Тэд знает, что никогда не утонет. Он - сын Ади, он в воде даже дышать может, по-моему. Хотелось бы мне знать, где сейчас Тэд. И это незнание тоже тянет мне душу; незнание того, где твой ребенок,  - это такая бесконечная тянущая боль, которую в итоге перестаешь замечать, потому что она никогда не проходит, но иногда заставляет тебя вдруг резко изменить направление, и тогда оказывается, что ты стоишь и смотришь совсем в другую сторону, словно на ходу случайно зацепился за колючую ежевику или тебя отливом на берег вынесло. Наверное, именно так луна управляет приливами и отливами.
        Я все думаю и думаю об Арчи, все думаю и думаю о Нидлесе. С тех самых пор, как заметила, что Нидлес на Сул смотрит. Я знаю, что это такое; это - как тот другой сон, который мне снился. Вскоре после того сна, о бумажной луне и Арчи. Мне снилось что-то такое, неуловимое, о том, что я нахожусь на каком-то длинном-предлинном пляже и вроде бы меня на этот пляж волной выбросило. Да, именно так: меня выбросило на берег, я лежала и не могла пошевелиться. Я высыхала на солнце и не могла снова вернуться в воду. Потом я увидела, как с дальнего конца пляжа ко мне кто-то идет. И прямо перед ним на песке появляются его следы - раньше, чем он на песок наступит. И стоило ему ступить в такой отпечаток собственной ноги, как этот след тут же исчезал, не успеет он и ногу поднять. Он продолжал идти прямо ко мне, и я понимала: если он до меня доберется, я смогу вернуться в воду и все будет хорошо. Когда он подошел совсем близко, я увидела, что это он, Нидлес. Вот до чего странный сон!
        Если Арчи уйдет в море, он непременно утонет. Он человек сухопутный, как и его отец.
        Теперь Сул. Ну, Сул-то у нас - дочка Тоби Уокера. Она это знает. Она сама мне как-то об этом сказала, хотя я ей ни слова не говорила. Сул идет своим путем. Знает ли Тоби о том, что Сул его дочь? Не думаю. У нее мои глаза и волосы. Кроме того, в этом, возможно, и кое-кто другой замешан. И потом, мне всегда казалось, что не стоит говорить мужчине о таких вещах, пока он сам не спросит. А Тоби не спрашивал - напридумывал себе черт знает что, вот и не спрашивал. Но я-то знала, в какую ночь, в какой именно момент она была зачата. Я чувствовала, как это дитя впрыгнуло в меня, как выпрыгивает из воды рыбка в море, как лосось, поднимаясь по реке на нерест, подпрыгивает на каменистых порогах, сверкая на солнце. Тоби как-то сказал мне, что не может иметь детей. «Ни у одной женщины от меня детей не рождалось»,  - сказал он и посмотрел так печально. В ту ночь он уже почти рассказал мне, откуда он родом. Но я вопросов не задавала. Возможно, просто считала, что у меня-то всего одна жизнь и никакой возможности, никакой свободы бродить по каким-то потаенным местам. Так или иначе, я сказала ему, что это не имеет
значения, потому что, если мне захочется, я могу зачать ребенка, всего лишь подумав об этом. И, насколько я знаю, именно так и случилось. Я придумала Сул, и она вышла из меня, красная, как лосось, быстрая и сверкающая. Она - самое прекрасное мое дитя, самая прекрасная на свете девушка, женщина. И зачем только она хочет остаться тут, в Итере? Чтобы стать старой девой, учительницей, как Эмма? Или работать на бензоколонке? Или в полиции служить? Или у нас в магазине? С кем она может здесь познакомиться? Что ж, Господь знает, я-то здесь повстречала немало мужчин. «А мне нравится!  - говорит она.  - Мне нравится не знать, где я проснусь утром». Она очень на меня похожа. А душу все-таки тянет по-прежнему, остается в ней эта сухая тоска. Ох, наверное, у меня слишком много детей! И я верчусь туда-сюда, точно стрелка компаса, на котором север обозначают сорок точек сразу. А в итоге все-таки иду в одном и том же направлении. Стараясь ставить ноги в собственные следы, которые тут же у меня за спиной исчезают. С гор-то спуск долгий. И ноги у меня болят.
        Тобиньи Уокер
        Говорят, человек - это животное, способное управлять временем. Странно. По-моему, это время управляет нами, это мы находимся в его путах. Мы можем передвигаться с места на место, а вот из одного времени в другое переносимся только в воспоминаниях, желаниях, снах и пророчествах. И все же время заставляет нас путешествовать. Использует нас, как свой путь, который ведет только вперед, без остановок, только в одном направлении. И никуда с этого пути не сойдешь и не съедешь.
        Я говорю «мы», потому что я здесь полностью, можно сказать, натурализовался. Осел. Хотя обычно я нигде никогда не задерживался. И время для меня было тогда примерно тем же, чем мой задний двор - для кота Эммы. Для меня не имели значения ни ограды, ни преграды, ни границы. Но пришлось все же остановиться, поселиться, присоединиться. Я - американец. Я - изгой. Я просто попал в беду.
        Ну, допустим, размышлял я, что это моих рук дело - то, что Итер бродит туда-сюда, а не стоит спокойно на месте. Некое последствие того несчастья, что со мной случилось. Утратив способность идти прямо, я, наверное, и здешнюю местность вовлек в это бесконечное кружение. Неужели Итер взялся странствовать, потому что мои странствия прекратились? Если это и так, то я все же никак не могу понять механизм этого явления. Это логично, это вполне справедливо, но все же вряд ли это так и есть. Хотя, возможно, я просто пытаюсь уклониться от ответственности. Но, насколько я помню, с тех пор как Итер стал городом, он всегда оставался настоящим американским городом, то есть таким, которого никогда не найдешь там, где ты его оставил. Даже когда живешь там, он все равно находится не там, где ты думаешь. Он там отсутствует. Он не знает покоя. Возьмет и удалится куда-нибудь за горы, компенсируя в одном измерении то, чего ему недостает в другом. Если он не будет постоянно двигаться, то угодит в сети дорог и больших магазинов. Никто не удивляется, не обнаружив его на месте. Белый человек - сам себе бремя. И некуда ему
это бремя сбросить. Из нашего города вы уедете довольно легко, но вот вернуться назад будет весьма затруднительно. Вы приезжаете туда, где его оставили, а там ничего нет, кроме парковки, устроенной перед очередным гигантским магазином, и огромного желтого смеющегося клоуна, сделанного из воздушных шаров. Неужели это все, что от него осталось? Лучше в такое не верить, иначе у вас больше ничего и не останется, кроме черной крышки гроба, урны с прахом и нечеткой фотографии улыбающегося мальчика. Этого ребенка убили вместе со многими другими. А ведь в этом городе есть не только это, там сохранились даже отголоски былой славы, вот только местонахождение его определить довольно трудно, разве что случайно получится. Один лишь Роджер Хидденстоун может приезжать сюда в любое время, когда захочет, на своем старом «Форде» или на своей старой кобыле, потому что у него ничего нет, кроме его драгоценной пустыни и честного сердца. И, разумеется, там, где Эдна, там и город. Он там, где живет она.
        Пожалуй, я кое-что сейчас предскажу. Когда Старра и Роджер будут лежать рядом, нежно обнимая друг друга, ей шестнадцать, а ему шестьдесят; когда Грейси и Арчи буквально на куски разнесут его пикап, занимаясь любовью на заднем сиденье прямо посреди дороги, ведущей от фермы хоховаров в город; когда Эрвин Мат и Томас Сунн напьются допьяна вместе с фермерами из ашрама и будут петь, плясать и плакать ночь напролет; когда Эмма Бодили и Пирл Аметист, окруженные кошками и магическими хрустальными шарами, внимательно поглядят друг другу в сияющие глаза - в ту самую ночь Нидлес, хозяин здешнего продуктового магазина, придет наконец к Эдне. Ему она не родит ни одного ребенка, зато даст радость. И на улицах Итера расцветут апельсиновые деревья.
        notes
        Примечания

1
        Уолт Дисней (1901 -1966), знаменитый американский мультипликатор, режиссер и продюсер, создатель увеселительного детского парка «Диснейленд» в Калифорнии.

2
        Oregon Trail, или Орегонская Тропа,  - путь, проложенный во время продвижения переселенцев на Запад от Индепенденса, штат Миссури, до Портленда, штат Орегон.

3
        Фамилия Walker (англ.) значит «ходок».

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к