Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Зарубежные Авторы / Джемисин Нора Кейта: " Наследие Трилогия " - читать онлайн

Сохранить .
Наследие. Трилогия Нора Кейта Джемисин

        Наследие
        ТРИЛОГИЯ НАСЛЕДИЕ / Inheritance
        В этом мире красота граничит с уродством, любовь с ненавистью, а верность с предательством. В небо возносится прекрасный, воздушный дворец, в котором помимо величественных залов, покоев и переходов, таятся темные провалы, куда не осмеливается заходить ни один человек. Здесь боги стали игрушкой смертных, один род правит всем миром, но сколько еще будет длиться это шаткое равновесие?
        Автор соединяет тут и мифологию, и политические интриги, и семейные тайны, и любовную историю. Причем все эти линии туго переплетены между собой.
        Сто тысяч королевств / The Hundred Thousand Kingdoms (2010)
        Йейнэ Дарр — презираемая всеми полукровка из дикого северного края — вдруг получает вызов во дворец самого могущественного властелина в Ста Тысячах Королевств. Ее дед, глава клана Арамери, совершает очень странный поступок — назначает ее своей наследницей. С этого момента для Йейнэ начинается новая жизнь: она вынуждена искать поддержки у пленных богов, разгадывать тайны кровавой семейной истории, интриговать и сражаться с другими претендентами на трон. Судьба человечества висит на волоске, а Йейнэ предстоит узнать, как далеко можно зайти ради любви — и ради ненависти — в мире, где судьбы смертных и богов накрепко связаны враждой и местью.
        Дни черного солнца / The Broken Kingdoms (2010)
        Считалось, что всех демонов истребили, поскольку их кровь — единственное средство, способное погубить бессмертного бога. Но все-таки некоторые выжили. И даже дали потомство.
        В городе Тень, что под Мировым Древом, живет слепая девушка Орри, способная видеть магию и рисовать волшебные картины — порталы в иные миры. Однажды она встречает полуживого незнакомца, который светится магией, и дает ему приют. Добрый поступок приводит к беде — Орри оказывается в самой сердцевине чудовищного заговора. Кто-то расправляется с богами, оставляя на улицах их изувеченные тела, и разгневанный Нахадот, Ночной хозяин, грозит уничтожить весь город, если убийца не будет найден в месячный срок.
        Держава богов / The Kingdom of Gods (2011) + Ещё не конец / Not the End (2011) [рассказ]
        Поработив богов — создателей царства смертных, Арамери правили две тысячи лет. Но недавно их жестокая власть ослабла, и невольники обрели свободу.
        Наследница великого рода деспотов должна служить его интересам — и ради этого не щадить даже тех, кто ей дорог. Невозможно избежать этой участи, поскольку одни лишь Арамери стоят сейчас между миром и всепожирающей войной.
        Смертная девушка и юный бог, влюбленные и враги. Смогут ли эти двое дать отпор силам тьмы? Ведь не только копившийся веками божественный гнев и таинственная новая магия угрожают вселенной. Еще есть Вихрь, чудовищная сущность, которой боятся даже боги...

        ТРИЛОГИЯ НАСЛЕДИЕ / Inheritance


        Сто тысяч королевств / The Hundred Thousand Kingdoms (2010)


        Дни черного солнца / The Broken Kingdoms (2010)


        Держава богов / The Kingdom of Gods (2011) + Ещё не конец / Not the End (2011) [рассказ]


        Нора Кейта Джемисин


        Сто Тысяч Королевств


        Йейнэ Дарр — презираемая всеми полукровка из дикого северного края — вдруг получает вызов во дворец самого могущественного властелина в Ста Тысячах Королевств. Ее дед, глава клана Арамери, совершает очень странный поступок — назначает ее своей наследницей. С этого момента для Йейнэ начинается новая жизнь: она вынуждена искать поддержки у пленных богов, разгадывать тайны кровавой семейной истории, интриговать и сражаться с другими претендентами на трон. Судьба человечества висит на волоске, а Йейнэ предстоит узнать, как далеко можно зайти ради любви — и ради ненависти — в мире, где судьбы смертных и богов накрепко связаны враждой и местью.
        1
        ДЕДУШКА


        Я не та, кем была прежде. Они сотворили со мной то, что сотворили. Распороли грудь и выдрали сердце. И теперь я не знаю, кто я такая.
        Но я вспомню. Обязательно вспомню.
        *
        Люди много чего рассказывают про ночь, когда я появилась на свет. Некоторые говорят, что мать скрестила ноги и, несмотря на жестокие схватки, всеми силами старалась не допустить моего рождения. Я, конечно, вылезла наружу — с природой не поспоришь. Но она все равно пыталась, и я не удивлена — ибо хорошо понимаю почему.
        *
        Моя мать когда-то была наследницей рода Арамери. Давали бал для мелких дворянчиков. Ну знаете, такие устраивают раз в десять лет, чтобы совсем уж не втаптывать в грязь и поддерживать их чувство собственного достоинства. Отец осмелился пригласить мать на танец. Она снизошла до него. Согласилась. Мне всегда хотелось знать: ну что, что такого отец мог сделать или сказать в ту ночь? Почему она настолько сильно влюбилась, что отказалась от всего — лишь бы остаться с ним? Прямо как в сказке. О-о-очень романтично. В сказках все женятся и живут долго и счастливо. Правда, в сказках обычно ничего не говорится о том, что бывает, если на свадьбу не приходит и сильно обижается самое могущественное в мире семейство.
        *
        Однако, что это я… совсем забыла, с чего начала. Итак, кто я такая. Время представиться.
        Меня зовут Йейнэ. Точнее, Йейнэ дау ши Киннет таи вер Сомем канна дарре. Значит это, что я дочь Киннет и среди племен народа дарре принадлежу к Сомем. Правда, сейчас на принадлежность к племени мало кто обращает внимание. А вот до Войны богов все было по-другому…
        Мне девятнадцать. Кроме того, я энну, предводительница моего народа, точнее, бывшая энну. По обычаям Арамери, каковые они, в свою очередь, унаследовали от народа амн, от которого произошли, я баронесса Йейнэ Дарр.
        Прошел месяц со дня смерти матери, и я получила послание — от деда, Декарты Арамери. Он приглашал меня посетить семейное гнездо. От приглашений Арамери отказываться не принято, поэтому я незамедлительно тронулась в путь. Путешествие длилось долго — добрых три месяца ушло на дорогу от Дальнесеверного материка до Сенма, что за морем Раскаяния. Дарр не слишком богат, но я путешествовала со всей приличествующей роскошью: сначала в паланкине, потом на океанском корабле, а затем в карете с кучером. Мне все это было не особо нужно, но так постановил Совет воинов Дарра. Они почему-то надеялись, что элегантность моего прибытия вернет нам благоволение семьи Арамери. Всем известно, что потомки амн падки на роскошь и встречают по одежке.
        И вот, нарядная и красивая, я прибыла в пункт назначения. В самый день зимнего солнцестояния. Кучер остановил карету на вершине холма в виду города — вроде как затем, чтобы напоить лошадей, а на самом деле потому что он был из местных, а местным нравится, когда приезжие разевают рты и в изумлении таращатся. Так, благодаря его насмешливому любопытству, моим глазам впервые открылось сердце Ста Тысяч Королевств.
        Цветет на Дальнем Севере роза, что ценится превыше всех остальных. Нет, вы не подумайте, что я впала в лирическое отступление. Она называется роза алтарных покровов. Лепестки у нее нежно-жемчужного цвета и едва не сияют, а ближе к земле иногда вырастает второй цветок. А уж если роза алтарных покровов выпускает огромные лепестки, достающие до самой земли, то ей нет цены. Оба бутона раскрываются одновременно, и так плодоносят и глава, и покров, и слава сияет и в вышних, и внизу, под небесами.
        И вот передо мной лежал город, который так и назывался — Небо. Он стоял на земле — точнее, на небольшой горе или, скорее, холме-переростке, окруженный высокими стенами, над которыми поднимались уступ за уступом дома — все белоснежные, как лебединый пух. Ибо так приказали Арамери. А над городом парил дворец, тоже носивший имя Небо — и оно принадлежало ему по праву. Меньше он был, но ярче, и по жемчужной белизне его стен бежали тени облаков. Я знала, что дворец стоит на столпе. На немыслимо тонкой колонне, непостижимым образом удерживавшей вес огромного здания. Но с такого расстояния я не могла разглядеть ее. Дворец плыл над городом, будто бы привязанный лишь тонкой духовной нитью, и поражал неземной красотой, от которой останавливалось сердце.
        Роза алтарных покровов бесценна, вывести ее стоит огромных трудов. Как известно, все знаменитые семейства, даже у растений, грешат близкородственными связями. А такое скрещивание чревато появлением уродств и отклонений. Когда-то подобное уродство хитроумный садовник счел любопытным. Полезным. Аромат верхнего цветка приятен человеку, но отвратителен насекомым — и потому розы необходимо опылять вручную. А вот нижний, второй цветок высасывает все соки, потребные для роста. Семена удается получить нечасто, и из тех, что попадают в руки садовника, на одну прекрасную в своем совершенстве алтарную розу приходятся десять уродливых растений, которые уничтожают, устыдившись их безобразия.
        *
        У врат Неба — верхнего, которое дворец, — меня завернули обратно. Причем не из-за того, чего я боялась больше всего. Похоже, дед просто отсутствовал. Зато он оставил подробные указания на случай моего приезда.
        Небо — фамильная резиденция Арамери. А дома делами не занимаются. Так заведено исстари, ибо с официальной точки зрения род Арамери не правит миром. Миром правит Благородное Собрание с любезной помощью ордена Итемпаса. Встречи Собрания проходят в Зале — огромном, впечатляющем высотой здании, естественно, белоснежном, которое стоит прямо у подножия дворца. Оно и правда очень красиво смотрится — и выглядело бы еще внушительнее, если бы его не затенял — во всех смыслах — парящий над ним дворец.
        Я вошла и объявила о своем прибытии служащим Зала. Они воззрились на меня в немалом изумлении, хотя и без неприязни. Одного из них — совсем молоденького помощника, насколько я поняла, — отрядили сопровождать меня в главную палату. Там как раз вовсю шло дневное заседание.
        Я происходила из благородного, хоть и захудалого рода и потому имела полное право присутствовать на заседаниях Собрания. Но в этом никогда не видели смысла. Сами посудите: нужно долго ехать и тратиться на дорогу. А Дарр — это слишком мелкое, бедное и всеми презираемое владение. Такому не нужно цепляться за свои права. А если прибавить к этому еще и отречение моей матушки от наследства, то наша слава окажется и вовсе незавидной. Дальний Север вообще традиционно считается глухоманью, и только некоторые народы сумели заслужить уважение и право возвышать свой голос в Собрании — деньги тут сыграли не последнюю роль. Так что неудивительно, что мое место в Собрании — не слишком близко к центру, да еще и за колонной — занял посланец от какого-то народа материка Сенм. У них в посольстве намного больше людей, чем отведенных в палате сидений. Помощник тревожно зашептал, что нельзя, ни в коем случае нельзя сгонять с места этого почтенного человека, он же в возрасте и у него коленки болят. Это будет непростительно грубым поступком! Не желает ли госпожа постоять, раз уж так сложились обстоятельства? Госпожа
ничего не имела против — долгие часы в неудобной карете давали о себе знать, и я была рада размять ноги.
        Вот почему помощник поставил меня с краю. Зато с такого, откуда я прекрасно видела, что происходит и кто что делает. Зал Собрания и впрямь отличала удивительная соразмерность, а белизну мрамора прекрасно оттеняло драгоценное темное дерево, которое, наверное, в лучшие времена доставили из даррских лесов. Три с лишним сотни дворян заседали в удобных креслах, расставленных на полу и на поднимающихся кверху ярусах. Помощники, пажи, писари и прочая обслуга стояли с краю — там, куда отвели и меня. Вся эта армия подавальщиков застыла в готовности вручить нужный документ или умчаться выполнять поручение. А над всеми высился богато украшенный помост, на котором стоял председатель Собрания — он указывал на тех, кто выражал желание высказаться. Судя по доносившимся речам, спорили о праве на воду в какой-то пустыне, причем в жарких дебатах участвовали послы пяти стран. Любопытно, что все говорили строго по очереди, не перебивали, не дерзили, не выказывали заносчивости или высокомерия и воздерживались от оскорблений, как открытых, так и завуалированных. Прения проходили весьма чинно и благообразно, несмотря на
толпу слушающих, и каких слушающих — большая часть этих людей не привыкла тушеваться, ибо с подданными своими говорила о чем хотела и когда хотела.
        Одна причина необычайно примерного поведения собравшихся возвышалась на постаменте за спиной председателя: ростовая статуя Отца Небесного в знаменитой позе «Итемпас взывает к смертному разуму». Под суровым взглядом изваяния перебивать взявшего слово было не очень удобно. Но подлинным блюстителем дисциплины Собрания являлся, как я подозревала, строгий человек в высоко расположенной ложе. Я не могла как следует разглядеть его со своего места, но видела, что это пожилой, богато одетый господин. Рядом сидели светловолосый молодой человек и темноволосая женщина, их окружали свитские и вассалы.
        Догадаться, кто это, не составило труда, хотя этот господин не носил корону, его не сопровождала стража — во всяком случае, так казалось на первый взгляд — и ни он, ни стоявшие рядом за всю встречу не проронили ни слова.
        — Ну здравствуй, дедушка, — пробормотала я и улыбнулась ему через весь зал, хоть и понимала, что он меня не увидит в толпе.
        Пажи и писари вытаращились на меня и продолжали таращиться до конца заседания.
        *
        Я преклонила колени перед дедом, а вокруг хихикали и перешептывались.
        Хотя нет, нет, погодите.
        *
        Некогда миром управляли три бога.
        В смысле, только три. А теперь их дюжины, если не сотни. Они плодятся как кролики. Но когда-то их было Трое, и были они могущественными и славными: бог дня, бог ночи и богиня сумерек и рассвета. Еще их звали свет, тьма и сумрак. Или порядок, хаос и равновесие. Однако это уже неважно, потому что богиня умерла, второй бог не умер, но все равно что мертв, а последний оставшийся правит миром.
        Так вот, сила и власть Арамери — она от этого единственного Бога. Его зовут Отцом Небесным, а еще Блистательным Итемпасом, а предки Арамери благочестиво прислуживали ему в храмах. И за это Он дал им в руки оружие столь могучее, что ни одна армия не способна выстоять против него. И Арамери приняли и подняли это оружие — на самом деле много разных видов оружия, но это сейчас не важно, — и завоевали мир, и стали его повелителями.
        Вот так понятнее?
        *
        Я преклонила колени перед дедом, вежливо опустив взгляд и положив кинжал на пол.
        Мы уже находились в Небе — магия Вертикальных Врат мгновенно переместила нас туда после заседания Собрания. Меня сразу же призвали в аудиенц-зал деда, весьма похожий на тронный. Зал имел форму почти правильного круга, ибо круг есть священная фигура Итемпаса. Под высоченными арками потолка придворные казались еще выше, хотя куда уж — люди народа амн и так превосходили в росте моих сородичей. Высокие они были и бледнокожие — и невероятно уравновешенные, как мраморные статуи, а не существа из плоти и крови.
        — Высокий лорд Арамери, — произнесла я, — предстать перед вами — честь для меня.
        Когда я входила в зал, за спиной хихикали. Когда я поприветствовала деда, смешки зазвучали снова — приглушенные и еле сдерживаемые. Придворные прыскали в ладоши, платки, прикрывали глумливые улыбки веерами. Словно тысяча птиц устраивалась в ветвях в глубокой пуще.
        А передо мной восседал Декарта Арамери, некоронованный король нашего мира. Он был стар, и в жизни мне не приходилось видеть человека старше его. Впрочем, амн живут дольше, чем мои сородичи, так что чему тут удивляться… Тонкие жидкие волосы полностью поседели, и был он таким худым и сгорбленным, что чудилось — огромное каменное кресло, которое никогда не называли троном, вот-вот поглотит его.
        — Внучка, — отчетливо проговорил он, и смешки как отрезало.
        Тишина стала такой тяжелой, что ее можно было потрогать. Дед — глава клана Арамери, его слово — закон. Но никто не ожидал, что он признает меня членом семьи. Даже я не ожидала этого.
        — Поднимись, — произнес он. — Дай-ка я на тебя посмотрю.
        Я встала. И кинжал подняла — раз уж он никому не понадобился. В зале воцарилась тишина. Внешность у меня не самая примечательная. Наверное, если б черты двух племен проявились во мне в другом сочетании, получилось бы что-то более удобоваримое. Например, если б я унаследовала рост амн и роскошные формы дарре. Ну или тяжелые густые волосы дарре, но светлого, как у амн, оттенка. А так у меня амнийские глаза — знаете, такие водянисто-зеленые. Смотрится страшновато, а не красиво. А еще я невысокая, плоская и коричнево-смуглая — ни дать ни взять деревяшка из ближайшего леса, и волосы у меня вьются как сумасшедшие, не прочешешь. А поскольку не прочешешь, я их коротко стригу. И вообще меня часто за мальчишку принимают.
        Молчание затягивалось. Декарта нахмурился. У него на лбу виднелся странный знак: абсолютно правильный черный круг. Словно кто-то окунул монетку в чернила и оттиснул ее на бледной коже. А по сторонам чернело по толстой скобке, обжимающей круг.
        — Ты совсем на нее не похожа, — наконец произнес лорд Арамери. — Но это неважно. Вирейн?
        Это он окликнул одного из придворных — тот стоял ближе всех к трону. Сначала я подумала, что Вирейн — тоже старик, а потом поняла, что меня ввел в заблуждение цвет его волос — снежно-белый. Вирейну было едва за тридцать. Он тоже носил на лбу черный знак, правда, менее заковыристый, чем у Декарты, — просто круг, безо всяких боковых скобок.
        — Она небезнадежна, — сообщил Вирейн, скрещивая на груди руки. — Красивее она, правда, не станет. Даже макияж не поможет. Но мы ее прилично оденем, и она будет выглядеть… хм, ну, по крайней мере, достойно благородного сословия.
        Он прищурился и смерил меня с головы до ног придирчивым взглядом. Моя лучшая одежда, для дарре и вовсе роскошная, — длинный жилет из белого меха виверры и узкие штаны ниже колен, — ему не пришлась по вкусу — он лишь огорченно вздохнул. На меня еще в Собрании поглядывали… хм, скажем, обескураженно. Но я даже не подозревала, насколько ужасно выгляжу в глазах местной публики. А потом он долго рассматривал мое лицо, а я стояла и думала — интересно, он меня попросит зубы показать или нет?..
        Но Вирейн улыбнулся во весь рот и показал свои — белые-белые.
        — Мать хорошо ее обучила. Смотрите, она не боится. И злости тоже не выказывает — даже сейчас.
        — Что ж, в таком случае она нам подходит, — отозвался Декарта.
        — Подхожу для чего, дедушка? — удивилась я.
        И без того тяжелая тишина в зале приобрела вес камня, и все вокруг насторожились — хотя Декарта уже назвал меня внучкой. Я рисковала, обращаясь к нему столь фамильярно — обладающие властью люди могут взбелениться из-за куда более пустяковых вещей. Но мать и впрямь хорошо меня обучила — я знала, что этот риск оправдан. Если выиграю — возвышусь в глазах придворных и займу среди них почетное место.
        Лицо Декарты Арамери не изменилось. На нем застыло непроницаемое выражение.
        — Подходишь для того, чтобы стать наследницей, внучка. Я желаю провозгласить тебя своей наследницей. Прямо сегодня.
        Тишина стала тяжелой, как тронное кресло моего деда.
        Это шутка такая? Тогда почему никто не смеется? Тишина-то и заставила меня поверить — не шутка. На лицах придворных читались ужас и изумление. И только Вирейн смотрел на меня, а не на Декарту.
        Наверное, я должна что-то такое сказать в ответ?
        — Но у вас ведь уже есть наследники! — вот, сказала.
        — Могла бы выразиться подипломатичнее, — сухо заметил Вирейн.
        Декарта пропустил его реплику мимо ушей.
        — Истинно так, я их тоже назвал наследниками, — обратился он ко мне. — Назначил наследниками и Симину, и Релада. Это мои племянник и племянница, тебе они приходятся кузенами. До сего дня ты была с ними разлучена.
        Я, конечно, о них слышала. Да и кто о них не слышал, хотела бы я спросить? О них ходило море слухов, и сплетники поочередно провозглашали их наследниками. Правда, никто ничего не знал наверняка. То, что наследниками считаются оба, мне даже в голову не приходило.
        — Дедушка, простите, что говорю это, — осторожно начала я — хотя какая тут может быть осторожность, в такой-то беседе, — но вместе со мной у вас получится на два наследника больше, чем требуется.
        Уже потом я поняла — это все глаза. Это из-за глаз Декарта кажется таким старым. Не знаю, какого они были цвета изначально, но сейчас они выглядели выцветшими и подернутыми белесой дымкой. А еще в них читалась память о прошлых жизнях — горьких и незадавшихся.
        — Это точно, — согласился он. — Но из этого выйдет забавное состязание.
        — Не совсем понимаю вашу мысль, дедушка.
        Он поднял руку — некогда это был изящный и красивый жест. Но не теперь. Рука дрожала от старости.
        — Все очень просто. Я назначил троих наследников. Кто-то из вас сумеет стать моим преемником. Двое других убьют друг друга. Или их обоих уничтожит более удачливый соперник. А кому жить, кому умереть… — тут он пожал плечами, — вам решать.
        Мать учила меня никогда не выказывать страха. Но одно дело — страх, а другое — чувства, к тому же такие сильные. Меня прошиб пот. Вообще, на меня покушались всего один раз — а что, вполне естественно, кому нужна наша глухомань? Мало найдется дураков, желающих оказаться на месте наследницы какого-то задрипанного барона. А тут — другое дело. Есть еще двое претендентов — и каких! Лорд Релад! Леди Симина! Да об их богатстве и силе ходили легенды! Они всю жизнь сражались друг с другом! И вот — смотрите пожалуйста, появляюсь я. Ни друзей, ни денег — ничего. И смех и грех…
        — Решать? Что тут можно решить? — вопросила я. Надо сказать, вопросила громко и отчетливо, даже голос не дрожал. — Не будет никакого состязания! Ни интересного, никакого! Они меня тут же убьют и снова начнут воевать друг с другом!
        — Это возможно, — согласился дед.
        Что бы такое придумать? Отсюда нужно бежать, и побыстрее! Дед безумен, это очевидно. Иначе с чего бы он устроил состязание за мировое господство? Предположим, завтра дед умрет, и что? Релад с Симиной раздерут мир на части, как старое одеяло, — каждый будет тянуть свою половину на себя. Разразится гражданская война, люди десятилетиями будут убивать друг друга! А я? Я же дурочка! Даже если судьба улыбнется — что совершенно невозможно и невероятно — и трон Арамери достанется мне, что я буду с ним делать? От меня ничего, кроме беды, не будет! Сто Тысяч Королевств немедленно погрузятся в хаос и бедствия! Декарта что, не понимает?
        Однако спорить с безумцем невозможно. Впрочем, зачем мне спорить. Я с помощью Отца Небесного попытаюсь его понять.
        — Но почему?
        Он кивнул, словно ожидал такого вопроса:
        — Твоя мать ушла из семьи. И я оказался без наследницы. Ты выплатишь ее долг.
        — Она уже четыре месяца как в могиле, — рассердилась я. — А вам, дедушка, я смотрю, не терпится отомстить покойнице?
        — Мое решение никак не связано с желанием отомстить, внучка. Это вопрос долга и только долга.
        Он легонько махнул рукой, и из толпы придворных выступил мужчина. В отличие от Вирейна — на самом деле в отличие от всех остальных придворных — он носил знак перевернутого полумесяца. Отметина походила на поперечную морщину на лбу нахмурившегося человека. Придворный преклонил колено перед возвышением, на котором стояло кресло Декарты, и его длинная, по пояс, рыжая коса упала на пол и свилась кольцами.
        — Я не надеюсь, что твоя мать объяснила тебе, что есть долг. — Декарта обратился ко мне поверх спины коленопреклоненного человека. — Она презрела собственный и закрутила любовь со сладкоречивым дикарем… Я позволил ей совершить проступок и потом часто жалел об этом. Однако я развею сожаления о прошлом нынешним деянием: ты вернешься к Арамери, внучка. Неважно, останешься ли ты жива или умрешь. Важно, что ты одна из нас. И ты, как и все мы, будешь служить. Подготовь ее как можно лучше, — велел он рыжему придворному.
        На этом наш разговор завершился. Рыжий мужчина поднялся, подошел ко мне и тихо пробормотал, чтобы я следовала за ним. Я повиновалась. Так окончилась моя первая встреча с дедом, и так начался мой первый день в качестве полноправного члена семьи Арамери. Мне предстояло пережить гораздо более скверные дни, но тогда я еще об этом не знала.
        2
        ДРУГОЕ НЕБО


        Столица моего родного края называется Арребайя. Город сложен из древнего камня, стены его оплетены плющом, и их стерегут изваяния зверей, которых никогда не существовало. Мы позабыли год основания Арребайи, но помним, что столице более двух тысяч лет. Люди ходят по городу медленно и разговаривают тихо — проявляют уважение к поколениям жителей, шагавшим по истертым булыжникам улиц. А может, людям просто не хочется говорить громко.
        Небу — в смысле, городу — всего-то пятьсот лет. Его построили, когда какое-то несчастье обрушилось на предыдущую резиденцию Арамери. По меркам городов Небо — сущий подросток, причем грубый и неотесанный. Карета моя катилась по центральным улицам, ее обгоняли другие экипажи, оглушая цокотом копыт и грохотом колес. По тротуарам шли люди — целые толпы людей. И все они гомонили, толкались, суетились. Но не разговаривали. Все спешили. Куда-то бежали. В воздухе пахло лошадьми и стоячей водой, эти запахи я знала. А к ним примешивались новые, незнакомые — некоторые кислые, другие до приторности сладкие. А еще здесь совсем не было зелени. Ни росточка.
        *
        О чем бишь я?..
        Ах да, о богах. Да, точно, о богах.
        Причем не о тех, что пребывают на небесах и верны Блистательному Итемпасу. Есть и другие. Боги, которые Итемпасу изменили. Наверное, их не следует называть богами, ведь им больше никто не поклоняется. Кстати, а как бы вы определили слово «бог»? Наверняка для них есть более подходящее название. Военнопленные? Рабы? Или как я их назвала ранее — оружие?
        Именно. Оружие. Несколько видов оружия.
        Говорят, что они пребывают в Небе, все четверо. Они заточены в материальные вместилища, они заперты в них, и их неволю надежно охраняют не только замки и ключи, но и магические оковы. Возможно, они спят в хрустальных гробах и их время от времени пробуждают, чтобы почистить и смазать. Возможно, их выводят к почетным гостям.
        А иногда хозяева выпускают их из клетки. И тогда в мир приходят невиданные эпидемии. Или вдруг бесследно исчезает население целого города. А однажды вместо гор образовались курящиеся дымком ямины.
        Ненавидеть Арамери — себе дороже. Поэтому мы ненавидим не Арамери, а их оружие. Ибо оружию нет дела до нашей ненависти.
        *
        Моим сопровождающим дед назначил Теврила. Тот представился дворцовым управляющим. По имени я поняла, откуда он родом, но Теврил все равно пустился в объяснения: что он, мол, полукровка, прямо как я, наполовину амн, наполовину кен. Люди народа кен живут на острове далеко-далеко к востоку, они прекрасные мореходы. Вот почему у него такой странный цвет волос. Огненно-рыжий.
        — Возлюбленная супруга Декарты, леди Игрет, скончалась совсем юной более сорока лет тому назад — ужасное, ужасное горе… — продолжал Теврил.
        Болтал он весьма оживленно, и ничто не указывало, что безвременная кончина молодой леди как-то его удручает. Мы шли через белые залы дворца.
        — Киннет тогда была еще совсем ребенком, но вскоре стало понятно, что из нее получится подходящая Арамери наследница. Именно поэтому Декарта не спешил вступать в новый брак. А когда Киннет… э-э… покинула лоно семьи, Декарта обратил свой взор к детям покойного брата. Изначально их было четверо. Релад и Симина — младшие. Они близнецы — у Арамери часто рождаются близнецы. Увы, их старшая сестра погибла, несчастный случай. По крайней мере, такова официальная версия, мнэ.
        Я шла и слушала. Молча. А что, полезные сведения. Немного ошеломляющие, правда, зато теперь я больше знаю о новообретенных родственниках. Возможно, именно для этого Теврил и завел разговор. Потом он расписал, как я буду жить дальше: какой у меня титул, какие обязанности и привилегии. Вкратце, конечно, но мне хватило. Теперь я Йейнэ Арамери, не Йейнэ Дарр. Мне достанутся в управление новые земли, а вместе с ними — невероятное богатство. Я обязана часто появляться в Собрании и сидеть там в личной ложе семьи Арамери. Еще мне разрешено иметь постоянные апартаменты в Небе — я буду жить во дворце среди любящих родственников с материнской стороны. И я больше никогда не увижу родные края.
        Мне стало тяжко и горько, когда я это услышала, но Теврил продолжил бойко тараторить, и я не успела захлебнуться тоской по родине.
        — А старший их брат — мой отец. Он тоже умудрился умереть — причем исключительно по собственной вине. Ему, видите ли, понравилась юная девушка. Очень юная. — И он скроил брезгливую гримасу.
        На самом деле чувствовалось, что он так много раз рассказывал эту историю, что никакой брезгливости не испытывал.
        — К несчастью для батюшки, моя матушка, несмотря на юность, уже вошла в возраст созревания и понесла. Декарта казнил отца, когда семья матери возмутилась.
        Тут он вздохнул и пожал плечами:
        — Мы люди чистокровные, и нам многое прощается, но… некоторые правила нельзя нарушать. В конце концов, именно мы установили во всем мире всеобщее согласие, разве нет? И если мы будем нарушать собственные законы, это станет прямым оскорблением Отца Небесного.
        Я хотела было спросить, почему Блистательный Итемпас не обращает внимания на остальные дела и делишки семейства Арамери, но прикусила язык. В голосе Теврила явственно слышалась горькая ирония, так что всякие комментарии к его сентенции представлялись излишними.
        Быстро и ловко — настолько ловко и настолько быстро, что ему позавидовала бы моя бабушка, отличавшаяся железной хваткой, — он расправился со всеми делами: позвал швей (Йейнэ Арамери понадобится новая одежда), записал к парикмахеру и подыскал мне подходящие покои. И все это за час. Затем Теврил повел меня по дворцу. «Короткая прогулка!» — воскликнул он и продолжил болтать без остановки. Мы шли по отделанным белой слюдой… постойте… а может, перламутром?.. в общем, чем-то таким блестящим отделанным коридорам.
        Примерно в начале экскурсии я перестала его слушать. Зря, конечно: могла бы почерпнуть полезные сведения о тех, кого нужно опасаться, о раскладе сил и внутренних склоках, узнала бы кучу последних сплетен, в том числе и самых грязных, — да мало ли что я могла узнать. Но не узнала. Я была слишком изумлена и подавлена случившимся, на меня свалилось чересчур много впечатлений. Болтовня Теврила казалась малозначимой по сравнению со всем остальным, и я принялась думать о своем незавидном положении.
        Мой спутник, наверное, заметил, что я потеряла интерес к беседе, но, похоже, ему было все равно. И тут мы наконец добрались до моих апартаментов. Вдоль стены шли окна — огромные, от пола до потолка. Из них открывался потрясающий вид на город и окрестности. Крыши домов и поля виднелись далеко-далеко внизу. Я ошеломленно таращилась и даже рот раскрыла — этого матушка-покойница точно бы не одобрила. Мы находились так высоко, что я людей на улицах разглядеть не могла.
        Теврил что-то такое произнес — настолько странное, что это что-то в меня просто не вместилось. Он понял и повторил. Я посмотрела ему в лицо.
        — Вот, — сказал он, указывая на лоб.
        На знак полумесяца.
        — Что?
        Он повторил в третий раз — терпеливо и не выказывая раздражения. А ведь, наверное, его рассердила моя тупость.
        — Мы пойдем к Вирейну, и он оттиснет у тебя на лбу сигилу родства. Он уже, наверное, покончил с придворными обязанностями и сможет нас принять. А потом ты отдохнешь.
        — Почему? Зачем?
        Он удивился:
        — Тебе мать ничего не рассказала?
        — А что она должна была мне рассказать?
        — Про Энефадэ.
        — Энефа-что?!
        На лице Теврила проступило нечто среднее между жалостью и растерянностью.
        — Леди Киннет не подготовила тебя к этому?
        И прежде чем я сумела придумать достойный ответ на этот вопрос, он продолжил:
        — Мы носим сигилы родства из-за Энефадэ, леди Йейнэ. Без сигилы нельзя оставаться на ночь в Небе. Это… небезопасно.
        Тут я разом отвлеклась от раздумий над тем, как странно звучит мой новый титул:
        — А почему это небезопасно, лорд Теврил?
        Он поморщился:
        — Зови меня просто Теврилом, ладно? Лорд Декарта приказал, чтобы тебе оттиснули знак полного родства. Ты принадлежишь к Главной Семье. А я — простой полукровка.
        Я стояла и не понимала: то ли я что-то пропустила (а надо было слушать внимательнее!), то ли мне чего-то не сказали. А может, этих «чего-то» было много. В общем, много чего мне не сказали.
        — Теврил, пойми меня правильно, но все это для меня — бессмысленный набор слов.
        — М-да, теперь это очевидно.
        И он провел ладонью по волосам — впервые за все время беседы я увидела, что ему не по себе.
        — Объяснять — слишком долго. А до заката осталось меньше часа.
        Наверное, еще одно древнее правило, которым столь привержены дражайшие Арамери. Древнее и бессмысленное.
        — Ну ладно. Но… — Я нахмурилась. — А что с моим кучером? Он меня в первом дворе ждет!
        — Ждет?
        — Ну, я как-то не планировала оставаться…
        Теврил стиснул зубы, с трудом сдерживаясь. Я так и не узнала, что он на самом деле думал о моих умственных способностях.
        — Я пошлю кого-нибудь сообщить, что в его услугах не нуждаются, — вежливо произнес он. — Его наградят за труды. У нас тут полно слуг, кучер тебе больше не нужен.
        Слуг я видела — мы осматривали дворец, а они деловито сновали вокруг. Бесшумные фигуры в белом. Непрактично в белом полы драить, кстати. Но ладно, я ж тут не хозяйка, пусть дедовы родственники управляются как умеют.
        — Этот кучер, между прочим, полконтинента со мной проехал, — вдруг озлилась я.
        Причем я озлилась, но не хотела этого показывать.
        — Он устал. И лошади его тоже устали! Неужели никак нельзя оставить беднягу переночевать? Да хлопните вы ему на лоб эту штуку, и пусть он едет завтра с утра! От простой вежливости с вас не убудет!
        — Миледи, только Арамери носят сигилу кровного родства. И ее невозможно смыть или стереть.
        — Только… — И тут меня посетило озарение. — Так что, здешние слуги — тоже члены семьи?
        Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было горечи — как ни странно. А ведь он мне уже намеками попытался все объяснить: папа-гуляка, а он, сын непутевого отца, управляющий. Высокая ступень служебной лестницы, но все равно Теврил — слуга. Он такой же Арамери, как и я, но его родители не состояли в браке. В глазах правоверных Итемпасов он — незаконнорожденный, отверженный с рождения. К тому же Декарта не любил его отца.
        Словно прочитав мои мысли, Теврил заметил:
        — Леди Йейнэ, лорд Декарта не зря сказал: все потомки Шахар Арамери должны служить. Каждый на своем месте — но все без исключения.
        Сколько же всего стоит за этими словами. Разных историй, жизней, о которых я ничего не узнаю. Интересно, как много наших родственников оторвали от родины и семьи, лишили будущего и приказали явиться сюда — мыть полы и чистить овощи на кухне? Сколько их родилось в этом дворце? И умерло, так и не покинув его стен? И что случилось с теми, кто попытался бежать?
        Неужели мне предстоит стать слугой? Как Теврил?
        Но нет, нет. До Теврила никому дела нет. И он не стоит, как я, между наследниками и троном. Нет, я слугой не стану. Такой удачи мне не выпадет.
        Он дотронулся до моей руки — я истолковала его жест как сочувственный.
        — Это недалеко. Пойдемте.
        *
        На верхних уровнях Небо состояло сплошь из окон. В некоторых переходах даже потолок был сделан то ли из прозрачного стекла, то ли из хрусталя, хотя в нем отражались лишь небо и шпили. Солнце еще не село, оно едва коснулось горизонта несколько минут назад, но Теврил вдруг резко прибавил шагу. Я стала присматриваться к слугам — искала фамильное сходство. И оно обнаруживалось: зеленые глаза, особенные черты лица, у меня отсутствующие, я же в отца удалась. Ну и циничный взгляд — впрочем, это мне, наверное, мерещилось. А так, они все оказались очень разными на вид, прямо как Теврил и я, хотя большая часть происходила из амн или какой-нибудь сенмитской расы. А еще у каждого на лбу виднелся знак. Я их и раньше заметила, но подумала, что это какой-то выкрутас местной моды. У кого-то над бровями оттиснуты были треугольники или ромбы, но большинство довольствовались обычной черной полосой.
        А еще мне не понравилось, как они на меня смотрели. Вскидывали глаза — и тут же воровато их отводили.
        — Леди Йейнэ?
        Теврил остановился в нескольких шагах впереди, заметив, что я отстала. Что поделаешь, он унаследовал от амн длинные ноги, а я нет. Да и денек выдался тяжелый.
        — Прошу вас, поторопитесь, у нас не так много времени.
        — Ну хорошо, хорошо, — пробормотала я.
        Сил на то, чтобы быть вежливой, уже не осталось.
        Но Теврил не двинулся с места. Он застыл, как изваяние. Оказалось, он смотрит вверх.
        А над нами стоял человек. И смотрел на нас.
        Я сказала, что это человек, потому что тогда я не знала, кто он на самом деле. А он походил на человека. Он стоял на нависающем над коридором балконе, под полукруглой изящной аркой — ни дать ни взять статуя в нише. Наверное, подумала я, шел по перпендикулярному коридору. Он словно бы направлялся куда-то, но что-то остановило его на полушаге. И он успел повернуть к нам голову. Из-за игры света и тени я никак не могла разглядеть лица, зато чувствовала на себе тяжелый пристальный взгляд.
        И тут он положил руку на перила балкона — медленно, сознавая, что к нему прикованы все взгляды.
        — Что с тобой, Наха? — послышался женский голос, и слабое эхо загуляло по коридору.
        Через мгновение она возникла на балконе. Ее, в отличие от мужчины, я видела прекрасно: хрупкая амнийская красавица с роскошной гривой грозового цвета, аристократическими чертами лица и царственной осанкой. Я узнала ее по волосам — это была та самая женщина, что сидела в Собрании рядом с Декартой. Леди красовалась в платье из тех, что к лицу только амнийкам, — прямое, длинное, узкое одеяние кроваво-гранатового цвета.
        — Что ты видишь? — вкрадчиво спросила она мужчину, хотя взгляд ее оставался прикованным ко мне.
        Она подняла руку, пальчики что-то перебирали — я присмотрелась и увидела, что женщина крутит тонкую серебряную цепочку. Причем длинную — она свешивалась вниз и тут же поднималась вверх. И вдруг я поняла: блестящие звенья связывают руку женщины — и мужчину у перил.
        — Тетушка, — проговорил Теврил — нарочито громко. Чтобы даже такая дурочка, как я, сообразила, перед кем стоит.
        Я сообразила. На балконе играла с серебряной цепочкой леди Симина. Моя кузина — и соперница. Еще одна наследница Арамери.
        — Этим вечером вы выглядите обворожительно.
        — Благодарю, Теврил, — ответила она, продолжая все так же пристально глядеть мне в глаза. — А кто это с тобой?
        Наступила короткая, но крайне неловкая пауза. Судя по напряженному лицу Теврила, он пытался избежать неминуемого столкновения и сказать что-нибудь обтекаемое. Но тут моя неугомонная натура взяла свое — в наших краях только слабые духом женщины прибегают к покровительству мужчин. Мы, дарре, можем сами постоять за себя. Поэтому я выступила вперед и вежливо склонила голову:
        — Меня зовут Йейнэ Дарр.
        Моя собеседница улыбнулась, да так, что сразу стало ясно — она знала, кто я. Видимо, по дворцу обычно расхаживало не так уж много дарре — не перепутаешь.
        — Ах да. Я слышала краем уха, что дядюшка сегодня удостоил тебя аудиенции. Ты ведь дочь Киннет?
        — Да.
        В дарре я бы уже выхватила кинжал — столько яда источал ее обманчиво мягкий и вежливый голосок. Но мы в Небе, благословенном дворце Блистательного Итемпаса, покровителя мира и порядка. В Небе кинжалы не выхватывают. Я обернулась к Теврилу с молчаливым вопросом: представишь мне собеседницу?
        — Леди Симина Арамери, — размеренно и спокойно произнес он.
        К чести его будет сказано, он не дергал кадыком и не трясся. Только глаза бегали — Теврил посматривал то на кузину, то на застывшего у перил мужчину. То на нее, то на него, то на нее, то на него. Мужчину, кстати, Теврил представлять не стал, непонятно почему.
        — Ах вот оно что, — процедила я.
        Вообще, матушка неоднократно пыталась научить меня говорить любезности людям, которым хотелось оторвать голову. Но у нее ничего не вышло — даррская кровь оказалась сильнее.
        — Ну здравствуй, кузина.
        Не успела я закрыть рот, как Теврил произнес самым светским тоном:
        — Прошу нас простить. Мне поручили показать леди Йейнэ дворец, так что мы…
        Он не закончил — мужчина рядом с Симиной шумно, прерывисто вздохнул. Черные, длинные, густые волосы — любой даррец обзавидовался бы — упали ему на лицо, но я видела, как сжались пальцы на перилах.
        — Теврил, подожди.
        И Симина внимательно, задумчиво оглядела своего спутника. А затем протянула руку к его лицу — так, словно бы хотела погладить скрытую под волной черных волос щеку. Раздался тихий щелчок, и Симина убрала руку. Теперь в ней болтался, посверкивая тонкими изящными звеньями, серебряный ошейник.
        — Прошу простить меня, тетушка, — быстро проговорил Теврил — он уже не скрывал страха.
        А еще он крепко взял меня за руку:
        — Нас ждет Вирейн, а вы сами знаете, он терпеть не может…
        — Я сказала — подожди, и ты подождешь, — холодно отозвалась Симина. — Или я позволю себе забыть, каким полезным маленьким слугой ты был, Теврил.
        И она посмотрела на черноволосого мужчину и снисходительно улыбнулась:
        — Здесь, в Небе, много хороших слуг, правда, Нахадот?
        Значит, черноволосого зовут Нахадотом. Знакомое имя, но я никак не могла припомнить, где же приходилось его слышать…
        — Не делай этого, — четко выговорил Теврил. — Симина, не делай этого.
        — У нее нет на лбу знака, — безмятежно отозвалась она. — А ты знаешь правила.
        — Правила тут ни при чем, и ты это прекрасно знаешь! — взорвался наконец мой сопровождающий.
        Но на Симину его горячность не произвела ровно никакого впечатления.
        И тут я почувствовала это. Точнее, я почувствовала это после того самого длинного, прерывистого вздоха. По изнанке реальности пробежала дрожь. Задрожала на подставке ваза у стены. Ее никто не трогал, но бегущие по спине мурашки говорили: где-то в невидимом мире раздвинулась некая щель, и с ней отъехала в сторону часть реальности, открывая дорогу… чему-то иному.
        Черноволосый поднял голову и посмотрел на меня. Он улыбался. Теперь я ясно видела его лицо и совершенно безумные глаза. И на меня обрушилось знание — я поняла, кто он. И что он есть на самом деле.
        — Слушай меня внимательно, — тихо, но очень жестко проговорил Теврил мне на ухо.
        Я не могла отвести взгляд, глаза черноволосого существа затягивали, как омут.
        — Ты должна найти Вирейна. Только чистокровный Арамери способен отогнать его от тебя, а Вирейн единственный… Да раздери тебя тысяча чертей, смотри мне в глаза, Йейнэ!
        И он развернулся и встал передо мной, закрывая меня от этих глаз, от этого взгляда. До слуха донесся мягкий шепоток — Симина что-то кому-то тихонько втолковывала. Похоже, она отдавала указания; как странно, Теврил вот тоже стоит передо мной и тоже говорит, что мне делать… Но я едва разбирала слова. Мне стало холодно, очень холодно.
        — Личные покои Вирейна на два этажа выше. На каждом третьем пересечении коридоров есть подъемные комнаты — выглядят как ниша между двух цветочных вазонов. Просто заскочишь в такую и подумаешь: «Вверх!» Дверь откроется прямо перед тобой. Пока светло, у тебя еще есть возможность спастись! Беги! Ну? Беги, я сказал!!!
        Он отпихнул меня, я покачнулась и отступила. За спиной раздался абсолютно нечеловеческий вопль, словно бы разом завыли сотня волков, сотня ягуаров и жестокий зимний ветер — и вместе кинулись на меня, желая разорвать на части. Затем наступила тишина. И вот это было самое страшное.
        Я сорвалась с места и побежала. Побежала быстро-быстро, как только могла.
        3
        ТЬМА


        Наверное, нужно ненадолго прерваться и все объяснить. Ох, неважная из меня рассказчица… Но я должна все, все вспомнить, вспомнить, обязательно все вспомнить, ничего не забывать и держаться, держаться за каждое воспоминание. Потому что из меня уже много вытекло меня, много-много…
        Ну так вот.
        Некогда жили на свете три бога. Тот, что нынче за главного, убил богиню, проигравшую схватку, а второго бога поместил в узилище, что мучениями равно преисподней. Стенами его тюрьмы стали плоть и кровь, зарешеченными окнами — глаза, а наказаниями и лишениями — необходимость во сне и пище и подверженность боли, голоду и прочим немощам смертного тела. И это существо, помещенное в ненавистную вещественную оболочку, отдали Арамери. Чтобы те держали существо под присмотром и использовали по собственному усмотрению. Так поступили с ним и тремя его божественными детьми. Обратили в рабство. Но что такое рабство по сравнению с ужасом воплощения для заточенного в человеческое тело бога?..
        С детства я слышала, как жрецы Блистательного Итемпаса повторяли: сей падший бог есть зло чистое и беспримесное. Во времена, когда господствовали Трое, его последователи справляли дикие обряды, устраивали полуночные оргии и впадали в ритуальное безумие. Если в Войне богов победил бы ныне повергнутый, род человеческий пресекся бы. Так поучали нас жрецы с суровыми лицами.
        «Так что смотри веди себя хорошо, — приговаривали они. — А не то придет Ночной хозяин и заберет тебя».
        *
        И я бежала от Ночного хозяина, бежала и бежала через плещущиеся светом залы. Стены Неба испускали собственное сияние, бледное и приглушенное, — уж не знаю, из чего они были сделаны, эти стены, но только в сумерках они и впрямь светились! Я бежала, а за мной гнался бог тьмы и хаоса, нас разделяло не более двадцати шагов! Один раз я превозмогла кромешный ужас, обернулась и увидела, как нежное сияние коридора за моей спиной сжирает глубокая непроглядная чернота. До рези в глазах непроглядная. Я ахнула и больше не оборачивалась.
        От такой погони не убежишь по прямой. Меня спасло лишь то, что я бросилась наутек, когда между нами еще сохранялось хоть какое-то расстояние. Похоже, чудище не могло бежать быстрее, чем обычный человек. Наверное, даже внутри этого движущегося чернильного сгустка бог не мог избавиться от телесной оболочки. Но все равно — он же выше и сильнее!
        Я петляла, сворачивая то направо, то налево, металась по коридорам, влетая в стены, отталкиваясь от поверхностей, чтобы набрать скорости — бежать! Бежать прочь! Впрочем, я так рассказываю, словно решала — врезаться мне в стену или нет. Да нет, это все случайно выходило, ноги скользили, я за углы цеплялась. Мной владел первобытный ужас, нерассуждающий и душный, и я совершенно потерялась в лабиринте коридоров — мчалась наобум. И естественно, заблудилась. Окончательно и бесповоротно.
        Разум полностью отказал мне — а спас тот самый слепой страх.
        По дороге попалась ниша, о которой говорил Теврил, я бросилась туда и распласталась по стене. Он велел думать: «Вверх!» — тогда сработает заклинание подъема и меня выбросит на следующем дворцовом уровне. Но у меня-то в голове стучало: «Я хочу оказаться как можно дальше отсюда, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, забери меня отсюда, а-а-а-а!» Я и подозревать не могла, что магия откликнется на эту просьбу. Но она — откликнулась.
        Когда ехала в карете из Собрания в Небо (которое дворец), я задернула шторки на окнах. Кучер подъехал в определенное место и остановился, волоски на коже встали дыбом, и через миг он распахнул дверцу экипажа — приехали, прекрасная госпожа. Мне как-то не пришло в голову, что сквозь толщу камня шириной в милю нас продернуло магией — хотя переместились мы в мгновение ока.
        Здесь случилось ровно то же самое. Маленькую нишу уже затягивала темнота — Ночной хозяин приближался, — и вдруг вход в нее стал стремительно отдаляться, хотя сама я стояла неподвижно! Все замерло в напряжении, как на вдохе, — и тут меня бросило вперед, словно камень из пращи. Все пришло в движение, я летела лицом прямо в стену, в целую череду стен, я закричала и закрыла лицо руками, а они проносились сквозь меня, и вдруг… все закончилось.
        Я медленно опустила ладони. Интересно, это все та же ниша или другая, от нее не отличимая? И тут в щель засунулось личико мальчишки. Он повертел головой и высмотрел меня в полумраке.
        — Ага, — сказал он. — Шевелись. Шевелись, говорю, и пошли отсюда. А то он найдет нас.
        *
        Благодаря магии Арамери я оказалась в огромном пустом зале, обширной полости в теле Неба. Онемев от изумления, я пыталась осмотреться — какое-то странное место, холодное, без примет и особенностей, блеклое-блеклое…
        — Это арена, — пояснил трусивший впереди мальчишка. — Некоторые высокорожденные любят тут развлекаться — в воинов играют, тьфу. Сюда.
        Я оглянулась — ниша была на месте. Интересно, а ее можно как-то перекрыть или, там, закрыть, чтобы Ночной хозяин не прорвался следом?
        — Не-не-не, ничего не выйдет, — проследив мой взгляд, покачал головой мальчишка. — Дворец сам по себе помеха для него — уж больно ночь неподходящая. Он пойдет по твоему следу, полагаясь лишь на пять внешних чувств.
        Очень любопытно. У него что, еще что-то есть? Кроме пяти чувств?!
        — Вот в безлунную ночь — тут да, опасно было бы. Но сегодня он всего лишь человек.
        — То, что за мной гналось, человеком не было, — пискнула я.
        Голос у меня дрожал.
        — Да ну конечно. Был бы не человеком, ты б от него не убежала…
        Кстати, погоня, судя по всему, близилась — мальчишка схватил меня за руку и потащил вперед. Он обернулся, и я разглядела узкое лицо с острым подбородком и высокими скулами — со временем парень станет настоящим красавцем.
        — Ты куда меня тащишь? — Я понемногу приходила в себя, и ко мне возвращалась способность рассуждать здраво. — К Вирейну?
        Он презрительно фыркнул. Мы выбежали из зала с ареной и снова углубились в бесконечный белый лабиринт коридоров.
        — Ты что, дурочка? Мы спрячемся!
        — Но этот человек…
        Нахадот. Его звали Нахадот. Теперь я вспомнила, где слышала это имя. Не шепчи и не читай страшных сказок в темноте, а то он придет за тобой. Ответит в ночи…
        — Вот видишь, ты сама сказала — человек. Он всего лишь человек. Мы убежим от него, и дело в шляпе!
        Мальчишка завернул за угол — какой проворный, я за ним еле поспевала. Он принялся оглядываться — видно, что-то высматривал.
        — Ты, главное, ни о чем не беспокойся. Я вот от него легко убегаю. И ты убежишь!
        Что-то это мне совсем не нравилось.
        — Я х-хочу найти Вирейна!
        Я попыталась сказать это самым суровым тоном, но не вышло — давал о себе знать пережитый испуг, да и дыхание еще не восстановилось.
        Мальчишка встал как вкопанный, но вовсе не по моей просьбе.
        — Вот тут и войдем! — радостно воскликнул он и приложил ладонь к перламутровой стене. — Атадиэ!
        И стена раскрылась.
        Точнее, она пошла рябью, как пруд под ветром. Поблескивающая перламутроподобная субстанция расходилась от его ладони волнами, и вокруг руки раскрывалась щель… нет, дыра… Нет. Целая дверь. А за стеной обнаружилась узкая комната весьма странной формы. Даже не комната, а так, пространство в простенке. Когда дверь раздалась достаточно широко, мальчишка затащил меня туда.
        — Где это мы? — удивилась я.
        — Во дворце много мертвого пространства. Ну, ты же понимаешь — все эти изгибающиеся коридоры, круглые комнаты… За их стенами еще один дворец может поместиться, но сюда никто не заходит. Ну, кроме меня.
        И мальчишка развернулся ко мне и одарил озорной улыбкой присяжного шкодника.
        — Мы здесь немного передохнем.
        Я дышала спокойнее и ровнее, но тут накатила слабость. Стена снова пошла волнами и сомкнулась. Теперь она выглядела такой же твердой и сплошной, как и раньше. Я прислонилась к ней спиной — поначалу осторожно, а затем с благодарным и облегченным вздохом. И принялась разглядывать своего спасителя.
        Чуть пониже меня. Возраст? От силы девять лет. Костлявый, с непомерно длинными руками и ногами — видно, растет так быстро, что тело не поспевает за конечностями. Не из амн, хотя кожа не такая темная, как у меня. А глаза раскосые, как у людей народа тема. Глаза, кстати, оказались мутного, серовато-зеленого цвета. Прямо как у меня. И у моей матери. Наверное, его отцом стал какой-нибудь странствующий Арамери.
        Он тоже меня рассматривал, причем внимательно. А потом расплылся в ухмылке:
        — Меня зовут Сиэй!
        Два слога.
        — Сиэй… Арамери?
        — Просто Сиэй.
        Текучим, грациозным жестом он поднял руки над головой:
        — Ты на этих, чистокровных, не очень-то похожа. Ну и вообще, какая-то ты… обычная.
        Я слишком устала, чтобы обижаться на детскую болтовню.
        — А это, знаешь ли, полезно, — отозвалась я. — От таких не ждут ничего особенного и всегда ошибаются.
        — Точно! Правильно мыслишь!
        Он с молниеносной быстротой переменил позу, выпрямился и посерьезнел.
        — Если будем сидеть на месте, он нас отыщет. Эн!
        Я аж подпрыгнула, так неожиданно он закричал. А Сиэй смотрел вверх. И вдруг ему в руки упал детский желтый мячик.
        Ничего себе! Я запрокинула голову. Мертвое пространство, как назвал его мальчишка, уходило на высоту нескольких этажей. Оно выглядело ничем не примечательной воздушной шахтой треугольной формы. А вот отверстий в стенах я не увидела. Откуда же упал мячик? Над нами никто не висел и мячик кинуть не мог…
        Я посмотрела на мальчишку, и в душу мне закралось подозрение самого мрачного свойства.
        Сиэй расхохотался мне в лицо и положил мяч на пол. Потом сел на него, скрестив ноги. Мяч оставался неподвижным, пока мальчишка на нем ерзал, устраиваясь поудобнее, а потом поднялся в воздух. Остановился и завис в паре футов над землей. Тогда мальчик, который оказался вовсе не мальчиком, подал мне руку.
        — Я не причиню тебе вреда, — проговорил он. — Я хочу тебе помочь. Ты разве не видишь?
        А я стояла и смотрела на протянутую руку, вжавшись спиной в стену.
        — Ну и зря ты так. Я бы мог тебя по кругу водить, между прочим. И обратно к нему вывести.
        Хм, а ведь он прав. Поколебавшись, я тоже протянула руку. Когда его пальцы сомкнулись на моих, все сразу стало понятно — в этой ручке заключалась совсем не детская сила.
        — Тут недалеко, не волнуйся, — сказал он.
        И поплыл вверх по шахте. А я болталась под ним, как попавший в силок кролик.
        *
        Ах да, вот еще одно детское воспоминание. Песенка, какие же в ней были слова?.. Там пелось про… О, вспомнила.
        «Ловкач, трюкач, задира! Солнышко украл у мира! Будешь ехать на нем вскачь? Экий хитрый ты трюкач! Спрячешь солнце под землей? Течет речка под горой…»
        Кстати, речь в песенке вовсе не о нашем солнце, чтобы вы поняли меня правильно.
        *
        Сиэй просочился через два потолка и еще одну стенку, прежде чем мы оказались в мертвом пространстве, едва ли не больше аудиенц-зала дедушки Декарты. Оглядевшись, я ахнула и раскрыла рот от изумления, и дело было вовсе не в громадности покоя.
        В воздухе плавали шары. Десятки шаров. До невозможности разных — всех цветов, форм и размеров. Они медленно вращались и дрейфовали. Они казались обычными детскими мячиками, но я присмотрелась к одному и увидела, как на поверхности завиваются облака.
        Сиэй парил рядышком, а я бродила среди его игрушек. На лице у него отображалось нечто среднее между тревогой и гордостью. Желтый шар отплыл на середину комнаты, остальные закрутились вокруг него.
        — Красивые, правда? — поинтересовался он.
        Я не могла оторвать глаз от красного мраморного шарика. Огромная туча — наверно, грозовая — затягивала обращенное ко мне полушарие. Я сморгнула и посмотрела на Сиэя. Он ждал моего ответа, даже на мысочки привстал от нетерпения.
        — Замечательная коллекция, правда?
        Ловкач, трюкач, задира солнышко украл у мира. Ну конечно, оно же такое красивое, как тут устоишь. Трое породили множество детей, прежде чем исчезнуть из мира. Сиэй стар, безмерно стар. Вот оно, смертельное оружие Арамери. Еще одно жуткое существо. Переминается с ноги на ногу. И почти жалобно смотрит на меня. Я поняла, что не смогу обмануть робкую надежду в его глазах.
        — Они все очень, очень красивые, — покивала я.
        Между прочим, это чистая правда.
        Он просиял и взял меня за руку. Не тащил куда-то, нет, просто от избытка чувств. Видимо, радовался, что мы подружились.
        — Мне кажется, ты остальным тоже понравишься, — сказал он. — Даже Нахе, ну, когда он остынет. Мы, знаешь ли, давно не говорили со смертными, но не ихними, а нашими смертными.
        Чушь какая-то, набор слов… кто такие остальные? При чем тут Наха, который должен остыть?
        Он снова рассмеялся:
        — Слушай, я бы вот так стоял и смотрел! Ты стараешься не выдавать своих чувств — это все дарре такие? Или тебя мать научила? Но иногда у тебя не получается, и такое лицо делается, что обхохочешься! Как в открытой книге читаешь!
        Матушка, кстати, предупреждала меня о том же самом.
        — Сиэй…
        В голове у меня роились тысячи вопросов, и я не знала, с чего начать. Один шар — однотонный зеленый с блестящими белыми рожками — пролетел мимо нас, переваливаясь с боку на бок. Я ничего такого не заподозрила, но Сиэй заметил странное поведение шара и окаменел. Мой внутренний голос запоздало заверещал об опасности.
        Я обернулась и оказалась лицом к лицу с Нахадотом.
        Разум и тело мгновенно и одинаково закоченели — напади он в этот миг, я бы не смогла сопротивляться. Он стоял всего в нескольких шагах от нас. Не двигался, не говорил, просто смотрел. А мы смотрели на него. Бледное лицо переливалось лунным светом, черты призрачно дрожали, словно я видела их через стекло. Я могла бы описать его, могла, но на ум приходило единственное — как же красив, как он красив, такой красоты не бывает… Длинные-длинные волосы завивались в воздухе, подобно черному дыму, пряди изгибались, как диковинные щупальца, чудилось, они обладают собственной волей. А плащ — а может, то были волосы — развевался на невидимом ветру. На балконе я видела его без плаща…
        Лицо его по-прежнему казалось безумным — но бешенство дикого зверя, кровожадность изгладились из черт, и глаза смотрели спокойнее. А еще под дрожащей завесой сияния силы пыталось проглянуть что-то… человеческое? Человечность — свойственно ли это такому чудищу?..
        Сиэй держался подальше от меня, избегая очутиться на линии, где перекрещивались наши взгляды.
        — Ты уже пришел в себя, Наха?
        Нахадот не ответил. Похоже, он вообще Сиэя не видел. Часть меня, не закоченевшая от ужаса, отметила, что Сиэевы игрушки сходили с ума рядом с Ночным хозяином. Они срывались с орбит, и медленное элегантное кружение сменялось беспорядочными рывками. Другие шары замирали, будто замерзнув. А третьи принимались бешено вертеться. А один и вовсе развалился на две части и со стуком рухнул на пол. Нахадот сделал шаг вперед, еще десяток цветных шаров взбесился и заплясал в воздухе.
        Я увидела, как он шагнул, и вышла из оцепенения. Отшатнулась и бросилась бы бежать с дикими криками — но тут же поняла, что не умею проходить сквозь стены.
        — Не вздумай бежать! — хлестнул меня резкий оклик Сиэя.
        Нахадот сделал еще один шаг. Теперь он стоял настолько близко, что я заметила, как по его телу пробежала дрожь. Он сжал и разжал пальцы. Открыл рот. И наконец выдавил:
        — П-предсказуемо, Сиэй.
        У него оказался низкий, совершенно человеческий голос. Я вздрогнула от изумления — наверное, ждала, что он зарычит, как дикий зверь.
        Сиэй поник и разом превратился в угрюмого, обиженного мальчишку:
        — Я не ожидал, что ты нас так быстро догонишь.
        И склонил голову к плечу, изучая лицо собеседника. А потом медленно-медленно, как если бы с деревенским дурачком разговаривал, спросил:
        — Так ты здесь? Ты правда здесь?
        — Я вижу это, — прошептал Ночной хозяин.
        Он все еще пристально вглядывался в мое лицо.
        К моему несказанному удивлению, Сиэй кивнул. Должно быть, он понимал, о чем речь. А я не понимала — что за чушь они несут?..
        — Я тоже не ожидал, — тихонько подтвердил он. — Но ты, наверное, вспомнил — она нам нужна. Ты же вспомнил это, а, Наха?
        И Сиэй попытался взять Нахадота за руку.
        Я смотрела Ночному в лицо. И увидела, как оно исказилось от слепой, нерассуждающей, мстительной ярости, а потом он уже держал Сиэя за горло мертвой хваткой. Тот даже вскрикнуть не успел — Нахадот вздернул его над землей, парнишка только дрыгался и хрипел.
        На мгновение я застыла, не зная, что делать.
        А потом разозлилась — сильно.
        Меня накрыло волной гнева — и безумия, потому что только безумец мог поступить так, как я. Я выхватила кинжал и заорала:
        — А ну пусти его!
        Глупо, конечно. Разве может кролик напугать льва? Однако Нахадот обратил на меня внимание. Не поставил Сиэя на землю, но как-то растерянно сморгнул. Безумие покинуло его, и лицо приняло изумленное выражение — словно он увидел нечто неожиданное. Нахадот выглядел прямо как человек, который вдруг обнаружил сокровище под кучей навоза. Но продолжал сжимать горло бьющегося и задыхающегося Сиэя.
        — Отпусти, говорю!
        Я пригнулась и встала в боевую стойку — даррская бабушка научила меня драться на ножах. Руки дрожали — не от страха, а от дикого, безумного, праведного гнева. Сиэй! Он ведь всего лишь ребенок!
        — Прекрати немедленно, кому сказала!
        Нахадот улыбнулся.
        Я бросилась в атаку. Лезвие кинжала вошло глубоко, до самой кости — она скрипнула, рукоять дернулась и выскользнула у меня из рук. Я уперлась Ночному в грудь, пытаясь выдрать оружие из тела. И с удивлением обнаружила, что это настоящее тело — теплое, плотное. Плоть и кровь — несмотря на пляшущие вокруг потоки энергий. Удивление возросло стократно, когда его свободная рука мертвой хваткой вцепилась мне в запястье. Да так быстро, будто в сердце у него не торчал кинжал.
        В руке чувствовалась сила, способная переломать мне кости, как прутики. Но он просто схватил меня и не давал отойти. Кровь заливала мне ладонь, горячая и более жгучая, чем гнев. Я встретилась взглядом с ним. У него на лице читались отчаяние и… совершенно человеческие любовь и нежность.
        — Я так долго ждал тебя, — выдохнул бог.
        А потом поцеловал меня.
        А потом упал.
        4
        МАГ


        Ночной хозяин осел на пол, попутно уронив Сиэя. Я тоже едва не рухнула рядом с ними. Странно, что жива осталась, что-то в этом есть такое неправильное… Истории, повествующие о легендарном оружии Арамери, рассказывают лишь о чудищах, истребляющих целые армии. Про сумасшедших девиц с варварских окраин, бросающихся на богов с кинжалами, там нет ни строчки.
        К счастью, Сиэй моментально оклемался и привстал, опираясь на локти. С ним все было в порядке, только глаза выглядели неестественно круглыми — еще бы, ведь он с ужасом смотрел на неподвижное тело Нахадота.
        — Ты только посмотри на себя! Ты что наделала?!
        Меня трясло, причем настолько сильно, что говорить выходило с трудом.
        — Ну… Я… не хотела… Он же, это, убить тебя хотел! Ну и я… — тут я сглотнула, — я вмешалась. Не смогла просто стоять и смотреть.
        — Нахадот ни за что бы не поднял руку на Сиэя, — произнес у меня за спиной незнакомый голос.
        И тут нервы сообщили — все, хватит с нас передряг и событий. Я подскочила и схватилась за кинжал, благо тот уже не лежал в ножнах за спиной. Среди подуспокоившихся плавучих сфер из коллекции Сиэя нарисовался силуэт женщины. Мне сразу бросилось в глаза, что она — большая. Огромная, прямо как океанские корабли народа кен. И она полностью походила на эти корабли — такая же широкая и сильная, и невероятно грациозная. Сплошные мускулы, а не дряблый жир. К какому народу она принадлежала, я так и не поняла — и что тут понимать, все и так ясно: таких огромных женщин, демон меня побери, просто не бывает.
        Она наклонилась и помогла Сиэю подняться. Тот тоже дрожал — правда, от восторга.
        — Ты видела? Нет, ты видела, что она сделала? — радостно спросил он у присоединившейся к нашей компании дамы.
        И ткнул пальцем в Нахадота. На личике сияла и лучилась улыбка.
        — Да, я все видела, — заверила его женщина.
        Она бережно поставила Сиэя на ноги, а потом обернулась ко мне и внимательно оглядела. Она стояла на коленях, но даже так нависала над парнишкой, как гора. Какая простая на ней одежда — серая рубашка и штаны, волосы перевязаны серым же платком. Может, этот серый успокоил мои нервы, изрядно растревоженные безжалостной чернотой, расползающейся от Ночного хозяина, и мне разом стало уютно рядом с ней.
        — Мать, бросающаяся на защиту ребенка, сильнее любого воина, — тихо сказала она наконец. — Но Сиэй не такой уж хрупкий, леди Йейнэ. И уж всяко посильнее вас.
        Я медленно кивнула. Какая же я дура… Нет-нет, нельзя так о себе думать, нельзя! В конце концов, я поступила так, как поступила, руководствуясь вовсе не разумом и не холодным расчетом.
        Сиэй подошел и взял меня за руку.
        — Я все равно тебе благодарен, — стесняясь и отводя взгляд, проговорил он.
        Уродливый пунцовый отпечаток пятерни вокруг его горла исчезал прямо на глазах.
        Нахадот стоял на коленях, свесив голову, — так, как и осел на пол. В груди торчал вбитый по рукоять кинжал. Тихонько вздохнув, серая женщина подошла к нему и выдернула оружие. Клинок уперся в кость, но она вытащила его играючи. Осмотрела, покачала головой и протянула мне — рукоятью вперед.
        Я заставила себя принять оружие. На ладонь потекла яркая кровь — кровь бога. Думаю, она держала кинжал крепче, чем обычно, — потому что моя рука дрожала и он мог упасть. Но как только у меня получилось сомкнуть пальцы на рукояти, ее руки соскользнули с клинка. Кинжал полностью очистился от крови и принял иную форму — теперь он был изогнутым. И выглядел наточенным и ухоженным.
        — Такой клинок подойдет тебе больше, чем прежний, — сказала женщина, когда я ошеломленно уставилась на нее с немым вопросом в глазах.
        Не сознавая, что делаю, я попыталась сунуть кинжал в ножны, висевшие у меня сзади на поясе. Какая глупость, ножны прямые, кинжал изогнутый — не подойдут! Но они подошли. Значит, и ножны поменяли форму.
        — Смотри-ка, Чжакка, она тебе тоже нравится!
        И Сиэй прижался ко мне тесно-тесно, обхватив руками за пояс и положив голову на грудь. Может, он и бессмертный, но в этом порыве было столько детского, что я не решилась его оттолкнуть. Повинуясь безотчетному желанию, я обняла его, и он довольно вздохнул.
        — Ну вот и хорошо, — не скрывая радости, сказала женщина.
        А потом наклонилась, вглядываясь Нахадоту в лицо:
        — Отец?..
        Я бы, конечно, и тут подпрыгнула от изумления, но на мне висел Сиэй, так что скакнуть вверх оказалось весьма затруднительно. Зато он ощутил, как я напряглась.
        — Ш-ш-ш, тихо… — прошептал он, поглаживая меня по спине.
        На этот раз я почувствовала, что до меня дотронулась отнюдь не рука невинного ребенка, и это не добавило мне спокойствия. Нахадот пошевелился.
        — Ты вернулся. — Лицо Сиэя озарилось улыбкой.
        Я воспользовалась тем, что от меня отцепились, и быстро отошла подальше от Ночного хозяина. Сиэй схватил меня за руку с весьма серьезным видом:
        — Йейнэ, не бойся. Он будет вести себя иначе. Тебе ничего не грозит.
        — Она тебе не поверит, — произнес Нахадот.
        Он говорил так, словно всплывал из глубин сна и еще не разбирал, явь перед ним или морок.
        — Теперь она не станет нам доверять.
        — Ты не виноват, — с несчастным видом возразил Сиэй. — Давай ей все объясним! Она все поймет, я уверен!
        Нахадот поглядел на меня, и я опять — в который раз — подпрыгнула на месте: такая разительная с ним приключилась перемена. От безумия не осталось ни следа. От того, другого Нахадота, который держал мою залитую кровью сердца руку и шептал нежные и горькие слова, — тоже. А поцелуй… нет, поцелуй мне пригрезился. Это становилось очевидным при одном взгляде на Ночного хозяина: тот сидел и смотрел на меня совершенно бесстрастно и даже на коленях выглядел царственно. И еще он источал холодное презрение. Прямо как Декарта. Отвратительное воспоминание…
        — Ну так что? Поймешь? — насмешливо поинтересовался он.
        В ответ я непроизвольно отступила еще на шаг. Нахадот разочарованно покачал головой и поднялся на ноги. И отвесил грациозный поклон женщине, которую Сиэй назвал Чжаккой. И хотя Чжакка нависала над Ночным хозяином, как над мальчишкой, вопроса о том, кто здесь главный, а кто подчиненный, как-то не возникало.
        — У нас нет времени на долгие разговоры, — жестко проговорил Нахадот. — Вирейн наверняка уже ищет ее. Поставь знак, и хватит на сегодня.
        Чжакка кивнула и шагнула ко мне. Я в третий раз попятилась — как-то она очень со значением смотрела на меня, намереваясь что-то такое со мной проделать.
        Сиэй встал между нами — ни дать ни взять блоха, пытающаяся отогнать собаку. Его макушка едва доставала Чжакке до пояса.
        — Мы так не договаривались! Мы хотели честно переманить ее на свою сторону!
        — Сейчас это невозможно, — отрезал Нахадот.
        — А что, если она все расскажет Вирейну? — И Сиэй выразительно прихлопнул ладошками рот.
        Чжакка терпеливо ждала, когда эти двое закончат спорить. Обо мне забыли, моим мнением никто не интересовался, — и правильно, передо мной целых три бога, чего им обо мне вспоминать. Обычно их называли «бывшие боги», но в данный конкретный момент язык как-то не поворачивался выговорить такую чушь. Бывшие они, как же…
        На лице Нахадота изобразилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку.
        — Расскажешь все Вирейну — убью, — сказал он мне.
        И снова обратился к Сиэю:
        — Ну что, доволен?
        Я так устала за сегодняшний вечер, что очередная угроза не произвела на меня ровно никакого впечатления.
        Сиэй нахмурился и осуждающе покачал головой, но сошел с пути Чжакки.
        — Мы же планировали действовать иначе! — сварливо пробормотал он.
        — План поменялся, — отрезала Чжакка.
        Она уже стояла прямо передо мной.
        — Что это вы хотите со мной сделать? — поинтересовалась я.
        Несмотря на устрашающие размеры, Чжакка совсем меня не пугала. Не то что Нахадот.
        — Я оттисну у тебя на лбу сигилу, — ответила она. — Невидимую — для них. Благодаря ей сигила, которую хочет нарисовать тебе Вирейн, не подействует. Ты будешь выглядеть как все, но на самом деле останешься свободной.
        — Выходит, они… — Кстати, кто — они? Все, помеченные сигилой Арамери? Кого она имела в виду? — Не свободны?
        — Они такие же рабы, как и мы, хоть и мнят себя свободными, — сказал Нахадот.
        И тут выражение его глаз на мгновение смягчилось — прямо как тогда, во время схватки. Но он сразу отвернулся.
        — Поторопись.
        Чжакка дотронулась кончиком пальца до моего лба. Кулаки у нее были величиной с суповую тарелку, а палец жег как раскаленный добела прут. Я заорала и попыталась оттолкнуть ручищу, но она успела отвести ее, и я промахнулась. Дело сделано, читалось у нее на лице.
        Сиэй, довольный и веселый, вгляделся в место, куда уперся Чжаккин палец, и с важным видом кивнул:
        — У-гу. Отличная работа.
        — Тогда веди ее к Вирейну, — отозвалась Чжакка.
        Она вежливо поклонилась мне на прощание и присоединилась к Нахадоту.
        Сиэй взял меня за руку. Я была настолько растеряна и измучена, что даже не сопротивлялась, когда он повел меня к ближайшей стене. Но обернулась, всего один раз. И увидела, как Ночной хозяин быстрым шагом выходит из зала.
        *
        Моя мама была самой красивой женщиной на свете. Причем я это говорю не потому, что я ее дочь, и не потому, что она была высокой и изящной, а волосы ее отливали бледным золотом, прямо как скрытое облаками солнце. Я говорю это, потому что она была сильной. Возможно, это из-за даррской крови, но я всегда считала, что сила духа — признак красоты.
        Люди в наших краях маму не жаловали. В лицо отцу, конечно, ничего такого сказать не осмеливались, но шепотки за спиной во время прогулок по Арребайе я помню. «Амнийская шлюха». «Белобрысая ведьма». Они плевали ей вслед, чтобы смыть с мостовой следы женщины из мерзостного рода Арамери. Несмотря на все это, она хранила гордое достоинство и всегда отвечала ледяной вежливостью людям, которые не утруждали себя соблюдением манер. Я мало помню об отце, но одно воспоминание сохранилось весьма отчетливо: он говорил, что такое поведение мамы показывает, что она лучше тех, кто ее ругает.
        Не знаю уж, почему я это помню и почему сейчас рассказываю, но уверена, что это важно.
        *
        Выйдя из мертвого пространства, я, по настоянию Сиэя, перешла на бег: в лабораторию Вирейна нужно влетать запыхавшейся и растрепанной.
        Вирейн отворил дверь только после третьего, весьма настойчивого стука и выглядел при этом крайне недовольным. Сегодня этот беловолосый человек в аудиенц-зале презрительно обронил про меня — «небезнадежна».
        — Сиэй? Какого черта?.. Ох.
        Он увидел меня, и брови его поползли вверх.
        — Хм, я-то думал, куда вы с Теврилом подевались. Солнце уже час как село.
        — Симина натравила на нее Наху, — пояснил Сиэй.
        И покосился на меня:
        — Но теперь ты в безопасности. Здесь тебя уже никто не может тронуть, поняла?
        Поняла, поняла. Увидела Ночного хозяина, испугалась до смерти, помчалась со всех ног прямо к дяде Вирейну. Такова официальная версия событий.
        — Да, мне Теврил так и сказал, — пробормотала я, боязливо оглядывая коридор.
        Притворялась, конечно, но после всего пережитого изображать страх получалось на удивление легко.
        — Симина, наверно, сообщила ему ваши приметы, — пояснил Вирейн — словно это могло меня утешить. — Она знает, на что он способен в таком состоянии. Пойдемте, леди Йейнэ.
        И отступил в сторону, пропуская меня в комнату. Если бы не превышающая всякие силы усталость, я бы застыла на месте с разинутым ртом — комната поражала воображение. Таких я еще не видала. Длинная, овальной формы, с огромными, от пола до потолка, окнами по обеим стенам. Вдоль них тянулись два ряда рабочих столов, заваленных книгами, флаконами и какими-то невероятно хитроумными штуками. У дальней стены громоздились клетки с кроликами и птицами. А в центре комнаты на низкой подставке возвышался здоровенный белый шар ростом с меня. Его затягивала молочная муть.
        — Сюда, — обронил Вирейн, направляясь к столу.
        К нему придвинуты были два высоких стула. На один он взобрался сам, а по другому приглашающе похлопал — мол, и ты садись. Я подошла, но на стул не села.
        — Боюсь, сэр, вы сейчас в лучшем положении, нежели я.
        Он удивленно обернулся, улыбнулся и отвесил мне не слишком церемонный, но и не вовсе насмешливый полупоклон.
        — Ах, я совсем забыл о манерах. Меня зовут Вирейн, я здешний писец. А также ваш родственник, миледи, — впрочем, не просите меня объяснить, в каком колене и в какой степени, это слишком давнее и запутанное дело. Но так или иначе, лорд Декарта счел возможным причислить меня к Главной Семье.
        И он многозначительно постучал по черному кругу у себя на лбу.
        Писец, значит. Писцами называли амнийских ученых, которые изучали письменность богов. Но этот писец не походил на сурового аскета с ледяным взором — а именно так я себе этих ученых мужей и представляла. Он выглядел весьма молодо, пожалуй, даже на несколько лет моложе матери — если бы та осталась жива… Но уж точно не настолько старым, чтобы поседеть до такой совершенной белизны. Возможно, он, как и мы с Теврилом, родился от брачного союза амнийца и женщины из каких-то дальних и экзотических краев.
        — Очень приятно, — сухо отозвалась я. — Однако вот что удивительно: зачем во дворце писец? Зачем изучать божественную силу, если боги живут рядом с вами?
        Он обрадовался вопросу: наверное, мало кого интересовала его работа.
        — Ну, положим, они не всемогущи. И не могут оказаться в разных местах в одно и то же время, а дел тут невпроворот. А во дворце трудятся сотни людей, и каждый день они используют магию — по мелочи, конечно. Если бы нам пришлось каждый раз звать Энефадэ и ждать, когда они прибудут и выполнят приказ, мы бы ничего не успевали. Вот, к примеру, лифт, который перенес вас на этот уровень здания, — он же волшебный. Или воздух — на этой высоте над землей он обычно разреженный и холодный и дышать им затруднительно. А с помощью магии это место стало вполне пригодным для жилья.
        Я осторожно опустилась на стул, одновременно пытаясь вежливо разглядеть штуки, выстроившиеся на столешнице. А они лежали в строгом порядке: несколько тонких кистей, тушечница, полированный камушек, на котором выбит был странный и сложный знак — сплошные шипы и завитушки. Знак выглядел настолько чуждым человеку, что от одного взгляда на него свербело в глазу, и я отвернулась. И поняла, что знак для того и предназначался — на него больно смотреть, потому что он не для людей и не людьми придуман. Я смотрела на букву из божественного алфавита — сигилу.
        Вирейн сидел рядом, а Сиэй, не дожидаясь приглашения, плюхнулся на стул с другой стороны стола и болтал ножками, положив подбородок на сложенные руки.
        — К тому же, — продолжил Вирейн, — существуют виды магии, недоступные даже Энефадэ! Боги — существа своеобразные: они невероятно могущественны внутри, как говорится, собственной сферы влияния, но вне ее пределов их возможности весьма ограниченны. Нахадот бессилен при дневном свете. Сиэй не может сидеть спокойно и вести себя пристойно — точнее, может, но лишь когда замышляет очередную каверзу.
        Он покосился на Сиэя, и тот одарил его невинной улыбкой.
        — Мы, смертные, хм, как бы это получше выразить… многограннее, что ли, хотя это не самое удачное определение наших свойств. Мы — более завершенные существа. К примеру, никто из них не способен создавать или продлевать жизнь. Простейшие вещи вроде деторождения — нечто доступное даже невезучей служанке в трактире и пьяному солдату — есть способность, которую боги утеряли тысячи и тысячи лет назад.
        Краешком глаза я успела углядеть, что улыбка исчезла с лица Сиэя.
        — Продлевать жизнь?..
        До меня доходили слухи: мол, некоторые писцы обращают волшебную силу на дела ужасные и нечестивые. Жуткие, отвратительные слухи… И тут я вдруг подумала: а ведь мой дед — стар. Очень стар. Неестественно стар.
        Вирейн уловил нотки неодобрения в моем голосе и медленно кивнул. В глазах его заплясали нехорошие искры.
        — О да, продление жизни — это и есть наша цель. Над этим, собственно, мы и работаем. И когда-нибудь мы сумеем сделать человека бессмертным!
        У меня на лице, видно, отобразился такой ужас, что Вирейн довольно улыбнулся:
        — Хотя, конечно, подобное дело не может обойтись без дискуссий и разногласий.
        Бабушка моя часто приговаривала, что амнийцы суть существа противоестественные. Я отвернулась и пробормотала:
        — Теврил сказал, что вы должны поставить мне на лоб отметину.
        Он широко ухмыльнулся, не скрывая насмешки, — а как же не посмеяться над дикаркой, знать не желающей о последних достижениях цивилизации…
        — Хе-хе-хе… Отметину…
        — Зачем она вообще?
        — Вообще, она затем, чтобы Энефадэ вас не убили. Это одна из причин. Вы же видели, на что они способны.
        Я облизнула губы:
        — Н-ну… да. Я… не знала, что они…
        Тут я сделала неопределенный жест, потому что не знала, как сформулировать мысль, чтобы не обидеть Сиэя.
        — Не сидят на цепи, а шляются где придется? — радостным голосом подсказал Сиэй.
        В глазах у него плясали крошечные демонята — похоже, мое смущение его забавляло.
        Я поморщилась:
        — Да.
        — Они заключены в темницу смертного тела, — произнес Вирейн, не обратив внимания на остроту Сиэя. — А всякая живая душа в Небе — их тюремщик. Блистательный Итемпас наложил на них заклятие, и отныне они обречены прислуживать потомкам Шахар Арамери, величайшей из жриц Его. Но поскольку число потомков Шахар нынче исчисляется тысячами…
        Он махнул в сторону окна — словно весь мир был единым кланом. Или он просто-напросто говорил о Небе, ибо то был единственный значимый для него мир.
        — …наши предки дали себе труд упорядочить ситуацию. Знак говорит Энефадэ, что вы — из Арамери, без него они не станут вам повиноваться. Он сообщает, какой ранг вы занимаете в семейной иерархии. В каком родстве вы находитесь с прямыми потомками и наследниками — потому что от этого зависит степень вашей власти.
        Он взял со стола кисть, не потрудившись обмакнуть ее в чернила. Занес над моим лбом, отвел в сторону волосы. И принялся внимательно изучать меня — настолько внимательно, что сердце мое сжалось от тревоги. Если Вирейн и вправду человек знающий, неужели он не заметит знака, оставленного Чжаккой? В какое-то мгновение я даже подумала — все, заметил, потому что он вдруг оторвался от созерцания моего лба и уставился мне прямо в глаза. Но это продлилось лишь краткий миг, я и вздохнуть не успела, как он отвел взгляд. Видно, боги знали свое дело хорошо, потому что Вирейн отпустил мою челку и принялся размешивать чернила.
        — Теврил сказал, что знак нельзя стереть, — проговорила я, пытаясь унять беспокойство — мне все еще было не по себе.
        Черная жидкость выглядела как самые обычные чернила, которыми пишут и подписывают бумаги, а вот камень с вырезанной сигилой совершенно не походил на простую печатку.
        — Стереть можно — если так прикажет Декарта. Это как татуировка, только безболезненная. Вы к ней привыкнете — со временем.
        Что-то мне как-то не нравилась эта татуировка, но возражать я не решилась. Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, я поинтересовалась:
        — А почему вы зовете их Энефадэ?
        На лице Вирейна мелькнуло выражение, которое я тут же опознала: хитрый и коварный расчет. Родич прикидывал, как ловчее использовать мое только что открывшееся феерическое невежество.
        С невинным видом Вирейн ткнул пальцем в Сиэя — тот, в свою очередь, усиленно делал вид, что разложенные на столе предметы его не интересуют.
        — Они сами себя так называют. А мы просто решили, что прозвание им подходит.
        — А почему не…
        — Мы не называем их богами, — улыбнулся Вирейн. — Подобное словоупотребление оскорбительно для Отца Небесного, единственного истинного бога, и для тех детей Отца, что остались верными Ему. Но мы и рабами их не называем. Да и как мы могли бы — ведь рабство отменено благими усилиями клана Арамери столетия назад!
        Вот, кстати, за что люди ненавидели Арамери — причем жгуче, по правде ненавидели, а не просто злились, — что они забрали себе так много власти и пользуются ею в свое удовольствие. Арамери в совершенстве овладели искусством лгать о том, что творили. Их эвфемизмы и лживые прикрасы звучали издевательски по отношению к жертвам, которых они обрекли на немыслимые страдания.
        — А почему бы вам не назвать их честно и прямо — оружие? — резко спросила я. — Они ведь оружие, чего ходить вокруг да около?
        Сиэй покосился на меня, и глаза его были пусты — во взгляде не осталось ничего детского.
        Вирейн поморщился.
        — Вы, милейшая, говорите как истинная уроженка варварских краев, — сказал он, вежливо улыбаясь, словно это делало реплику менее оскорбительной. — Вы, леди Йейнэ, должны уяснить себе, что, подобно нашей прародительнице Шахар, все Арамери суть главнейшие и незаменимые слуги Итемпаса, Отца Небесного. Во имя Его мы пошли в мир и исполнили волю Блистательного, открыв для человечества новую эпоху. Эпоху мира, законности и просвещения.
        И он широко развел руками:
        — Верные слуги Итемпаса не нуждаются — и не используют! — оружие. Орудия, милая моя, орудия — вот они кто, причем…
        Так, хватит с меня этой лицемерной белиберды. Может, он и повыше меня рангом в этой их семейной иерархии, но я устала, растеряна и скучаю по дому, а день был трудным, и я хочу, чтобы он скорее закончился. Так что пусть поторопится со своим делом, а я пришпорю его истинно варварским хамством.
        — Так что же, Энефадэ означает «орудие»? — грубо оборвала я обещавшую быть пространной речь. — Или, в переводе на другой язык, «раб»?
        — Энефадэ значит «те, кто помнит Энефу», — отчетливо проговорил Сиэй.
        Он так и сидел, опершись подбородком на кулачок. Предметы на столе выглядели точно так же, но я могла руку дать на отсечение — что-то он с ними такое сотворил.
        — Итемпас убил ее давным-давно. А мы сразились с ним, чтобы отомстить за убийство.
        Энефа. Жрецы никогда не произносили ее имени. Они называли ее…
        — Предательница. — Оказывается, я сказала это вслух.
        — Никого она не предавала! — огрызнулся Сиэй.
        Вирейн поглядел на Сиэя из-под полуприкрытых век, и во взгляде его нельзя было прочесть ничего.
        — Истинно так. Она была шлюхой, а блуд и предательство — разные вещи. Правда, дружок?
        Сиэй зашипел. Мне почудилось, что сквозь его облик проглянуло нечто нечеловеческое, превратив детское личико в острую и свирепую мордочку. Но нездешние черты тут же перетекли в обычные мальчишеские — правда, этот мальчик дрожал от ярости и медленно сползал со стула. Мне показалось, что он сейчас покажет язык, если бы не ненависть в его глазах — она была жгучей и очень, очень древней.
        — Я буду смеяться, когда ты умрешь, — тихо сказал он.
        Волоски у меня на теле встали дыбом, ибо сейчас мальчишечка говорил голосом взрослого мужчины, низким и полным дикой злобы.
        — Я потребую твое сердце и буду играть с ним, как с мячиком, пиная и подкидывая, — век за веком. А когда я все-таки обрету свободу, я отыщу и уничтожу всех твоих потомков и поступлю с их детьми точно так же, как вы поступили с нами.
        Выплюнув это, Сиэй исчез. Я ошеломленно моргнула. Вирейн вздохнул.
        — Вот почему, леди Йейнэ, мы пользуемся сигилами родства, — наставительно произнес он. — То, что вы слышали, — лишь глупая и бессильная угроза, но если б у него была возможность, он бы с наслаждением привел ее в исполнение. Но возможности у него нет, и порукой тому — сигила, хотя и она не является совершенным залогом безопасности. Приказ вышестоящего Арамери или глупая оплошность с вашей стороны могут привести вас к гибели, миледи.
        Я нахмурилась, припоминая, как Теврил заклинал меня бежать как можно быстрее в комнаты Вирейна. Лишь чистокровный Арамери способен отогнать его от тебя… А Теврил — он… как он там себя называл?.. полукровка, вот.
        — Глупая оплошность?.. — переспросила я.
        Вирейн одарил меня строгим взглядом:
        — Они обязаны повиноваться всякому вашему высказыванию в повелительном наклонении, миледи. А теперь подумайте, сколько таких фраз мы произносим, не думая об их значении, не имея в виду сказанное и даже не подозревая, что их можно понять буквально.
        Я снова нахмурилась в глубокой задумчивости, и он обреченно закатил глаза:
        — Простолюдины весьма привержены фразе «А пошло оно все к чертям собачьим!» Наверняка даже вам, миледи, приходилось произносить такое в запале?
        Я медленно кивнула, и он заговорщически придвинулся:
        — Естественно, вы хотите всего лишь сказать, что не желаете более заниматься тем или иным делом. Но ведь ее можно понять так, что вы хотите, чтобы черти, причем собачьи, действительно забрали и вас, и всех остальных к себе.
        Он замолк, проверяя, дошел ли до меня смысл его слов. Он дошел. Я вздрогнула и поежилась, он кивнул и снова сел прямо.
        — Не стоит вступать с ними в разговор без крайней необходимости, — наставительно произнес он. — Итак, приступим.
        Он прикоснулся к блюдцу с чернилами и тут же выругался — стоило ему дотронуться до посудины, как она перевернулась: Сиэй умудрился каким-то образом подложить под нее кисточку. Чернила разлились по столешнице, тут Вирейн осторожно дотронулся до моей руки:
        — Леди Йейнэ! Вам нехорошо?
        *
        Собственно, именно так это и произошло. В первый раз.
        *
        — Ч-что?..
        Он снисходительно улыбнулся — мол, что возьмешь с этой деревенской дурочки.
        — Вы, верно, устали за сегодня. Но не тревожьтесь, это не займет много времени.
        И вытер чернильную лужу. В блюдце осталось порядочно, так что Вирейн вполне мог завершить начатое.
        — Не могли бы вы отвести волосы со лба и так их придержать?
        Я оставалась неподвижной.
        — Почему мой дед, лорд Декарта, сделал это, господин писец Вирейн? Почему он вызвал меня сюда?
        Он поднял брови, всем видом показывая, что удивлен вопросом:
        — Я не поверенный его тайн, миледи. Даже не знаю, что вам сказать…
        — Он страдает старческим слабоумием?
        Он застонал:
        — Да вы и впрямь сущая дикарка! Нет, он не страдает старческим слабоумием.
        — Тогда почему?
        — Я же только что сказал…
        — Хотел бы убить — меня бы уже казнили. Под каким-нибудь дурацким предлогом — если он необходим для такого человека, как Декарта Арамери. Или… он мог бы поступить со мной так же, как с матушкой. Убийца в ночи, отравленный шип в теле.
        Ага, мне все-таки удалось его удивить. Он застыл, встретился со мной глазами — и тут же отвел их.
        — Я бы на вашем месте, миледи, не стал трясти уликами перед Декартой.
        Ну хоть не отрицает.
        — А мне и не нужны улики. Отличающаяся отменным здоровьем женщина чуть за сорок вдруг, ни с того ни с сего, умирает во сне. Но я приказала лекарю тщательно осмотреть тело. На лбу он обнаружил отметину. Крохотный след от укола. Прямо на месте… — тут я осеклась и неожиданно для себя поняла, что всю жизнь смотрела на важную вещь и не придавала ей значения, — на месте, где на коже у матушки остался шрам. Вот здесь.
        И я дотронулась до лба там, где должна была появиться сигила Арамери.
        Вирейн развернулся ко мне полностью. Теперь он очень серьезно смотрел на меня.
        — Если подосланный Арамери убийца оставил столь видимый след преступления, а вы его искали, зная, что он непременно отыщется, — что ж, леди Йейнэ, похоже, вам о намерениях Декарты известно больше, чем мне, и больше, чем кому-либо другому. Так как вы считаете, зачем он вас сюда вызвал?
        Я медленно покачала головой. Подозрения зародились давно, а по дороге в Небо только окрепли. Декарта был зол, очень зол на матушку. Он ненавидел моего отца. Ничего хорошего приглашение мне не сулило. В глубине души я была уверена, что меня в лучшем случае казнят, но, скорее всего, будут пытать, причем, возможно, все это произойдет прямо на белоснежных ступенях дворца Собраний. Бабушка очень за меня переживала. А главное — бежать некуда. Было б куда, она бы без сомнения благословила меня на побег. Но от Арамери не скроешься.
        А еще — даррская женщина свершает дело мести, чего бы ей это ни стоило. И не бежит от своего долга.
        — Эта отметина, — наконец произнесла я. — Она ведь поможет мне выжить во дворце?
        — Да. Энефадэ не смогут причинить вам вреда — если, конечно, вы не совершите какую-то непростительную глупость. Что до Симины, Релада и прочих опасностей… — тут он красноречиво пожал плечами, — магическая защита не сможет уберечь вас от всего.
        Я прикрыла глаза и вызвала из памяти мамино лицо. Я вспоминала его часто. Постоянно. Десять раз по десять тысяч раз вспоминала я его. Мама умерла со слезами на глазах, щеки ее были мокры. Наверное, она знала, что мне предстоит.
        — Ну что ж, — спокойно сказала я. — Приступим.
        5
        ХАОС


        В ту ночь он приснился мне.
        *
        Мне снилась ночь — облачная, удушливая, отвратительная.
        Над облаками светлело небо — близилось утро. Под облаками зарю не видели, но и не нуждались в солнце — в руках ста тысяч выстроившихся на поле боя солдат горели тысячи факелов. Достаточно света, чтобы вступить в бой. Столицу тоже укрывало неяркое зарево. А ведь это не Небо — другой город. Он растянулся на полдолины, а не стекает с холма, и дворец стоит на земле среди других зданий, а не парит в облаках. И я в этом сне — совсем не я.
        — Серьезная армия, — говорит стоящая рядом со мной Чжакка.
        Чжаккарн, теперь я знаю ее полное имя. Богиня войны, владычица кровопролитий. Вместо серого платка на ней тесно облегающий голову шлем. Тело укрывает сияющий серебряный доспех, по броне бегут тысячи букв и сигил и непонятных узоров, багровеющих, как раскаленное железо. Буквы божественного алфавита складываются в послание. Не-мои воспоминания стучатся в голову, дразнятся чужим знанием, но я так и остаюсь в неведении — ничего не прочесть, не понять.
        — Да, — соглашаюсь я, и голос у меня мужской, хотя и гнусавый и высоковатый.
        А еще я знаю, что я Арамери. В моих руках сосредоточена огромная власть. Я глава семьи.
        — Если б они прислали хотя бы на солдата меньше, я бы почувствовал себя глубоко оскорбленным!
        — Ну, поскольку ты не чувствуешь себя оскорбленным, может, вышлешь парламентеров? — подает голос стоящая рядом со мной женщина.
        Она свирепа и красива — волосы цвета бронзы, за спиной огромные крылья с золотым, серебряным и платиновым оперением. Крылья сложены, а женщину зовут Курруэ. Курруэ Мудрая.
        Я высокомерно бросаю:
        — Парламентеры? Зачем тратить время на бесполезные разговоры?
        Что-то этот другой я, который не я, мне совсем не нравится…
        — Ну так что же?


        Я оборачиваюсь к тем, кто ждет за спиной. Сиэй сидит, скрестив ноги, на висящем в воздухе желтом шаре. Подбородок опирается на кулачок, на лице скука. А за Сиэем прячется, не желая выдавать себя, дымная темная сущность. А ведь я не почувствовал, как
        этот
        подкрался сзади. И смотрит так, словно предвкушает мою гибель.


        Но я вымучиваю улыбку — нельзя показывать, что мне не по себе в присутствии
        этого
        .


        — Что, Нахадот? Хочешь поразвлечься?
        Смотрите-ка, он удивлен. Прекрасно, значит, мне удалось застать Ночного хозяина врасплох. На жутковатом лице проступает мучительная жажда — о да, он хочет поразвлечься. Но я еще не отдал приказ, и потому он ждет.
        Другие тоже изумлены — но отнюдь не обрадованы. Сиэй сел прямо и вызверился:
        — Ты что, совсем рехнулся?
        Курруэ предпочитает выражаться вежливее:
        — В этом нет необходимости, лорд Хейкер. Чжаккарн — да что там, даже я — сможет справиться с этим войском.
        — Я тоже могу, — встревает Сиэй — судя по голосу, он чувствует себя обиженным.
        Я гляжу на Нахадота и думаю: интересно, что будут рассказывать люди, когда по миру разойдется весть? Арамери натравил Ночного хозяина на тех, кто дерзнул бросить ему вызов. Конечно, смертоноснее, чем он, оружия у меня нет, но ведь я так ни разу и не видел, на что он способен в бою. И мне любопытно.
        — Нахадот, — говорю я.
        Он неподвижен, и он полностью в моей власти — пьянящее, будоражащее ощущение… Но нет, я должен сохранять голову трезвой и не увлекаться. Я слышал много страшных легенд, они передаются из поколения в поколение, от одного главы клана к другому. Очень важно отдать точный и правильный приказ. Он будет искать лазейку в сказанном, пытаясь поступить по-своему.
        — Отправляйся на поле боя и избавься от этой армии. Не позволь им продвинуться к этому месту или к Небу. Не дай разбежаться выжившим.
        Да, чуть не забыл! Я торопливо добавляю:
        — И не убей меня, пока будешь делать, что сказано.
        — Это все? — спрашивает он.
        — Да.
        Он улыбается:
        — Как пожелаешь.
        — Ты глупец! — Курруэ уже не до дипломатических формулировок.
        Другой я, который не я, не обращает на ее слова никакого внимания.
        — Проследите, чтобы он не пострадал, — приказывает Нахадот своим детям.
        И, все так же улыбаясь, идет к выстроившимся в долине боевым порядкам.
        Врагов так много, что я не вижу, где кончаются их ряды. Нахадот приближается к первым — маленькая фигурка. Беспомощная. Какой-то человечек. Я слышу, как над долиной разносится смех солдат. Но военачальники, стоящие в центре, хранят молчание. Они знают, кто к ним приближается.
        Нахадот расставляет руки, и в каждой возникает по огромному изогнутому мечу. Он врезается во вражеские ряды, подобный черному высверку, пронзает стройные порядки, как стрела. Щиты лопаются, разлетаются щепы и разбитый доспех, пролетают над головами и падают обломанные мечи и отрубленные части тел. Враги умирают десятками, сотнями. Я хлопаю в ладоши и хохочу:
        — Какое чудесное зрелище!
        Но другие Энефадэ стоят молча, они напряжены и напуганы.
        Нахадот косит вражеских воинов направо и налево и наконец прорывается к центру. Никто не может устоять перед ним. Он останавливается, вокруг лежат мертвые тела, а неприятельские солдаты бегут, спотыкаясь и давя друг друга, прочь — они в панике. Я не могу его разглядеть — черная дымная аура разрастается на глазах.
        — Солнце встает, — говорит Чжаккарн.
        — Он успеет до рассвета, — мрачно отзывается Курруэ.
        И тут слышится… нечто. Какой-то звук. Нет, не звук. Гудение. Мерное, усиливающееся и опадающее, словно стук сердца. И этот стук раскачивает землю под ногами.
        Вдруг посреди поля битвы вспыхивает черная звезда. Иных слов я подобрать не могу — из ниоткуда возникает сфера сгущенной пульсирующей тьмы, она сияет, исполненная такой силы и мощи, что под ней прогибается и стонет земля. Возникает провал, от него змеятся глубокие трещины. Враги ссыпаются туда, как песчинки. Я не слышу криков ужаса — черная звезда поглощает все звуки. Их тела она поглощает тоже. Она втягивает в себя все-все.
        Землю встряхивает, да так сильно, что я падаю на четвереньки. Вокруг ревет и гудит. Я смотрю вверх и вижу, как мимо летит ставший враз видимым воздух — его втягивает в провал, в жадную прорву, в которую превратился Нахадот. Курруэ и остальные сгрудились вокруг меня, они бормочут заклинания на своем языке, приказывая ветрам и другим чудовищным силам, которые выпустил на свободу их отец. Благодаря их заклятиям мы в безопасности, мы заключены в пузырь тишины, но все вокруг… Даже облака неестественно изогнутой грядой уползают в черную звезду. Вражеской армии больше нет. Лишь земля, на которой мы стоим, и континент вокруг нее, и планета под ним.
        И тут я понимаю, какую совершил ошибку: дети Нахадота защищают меня от опасности, но все остальное он волен пожрать!
        Я собираю в кулак всю силу воли и преодолеваю душащий меня страх.
        — П-прекрати! — ору я. — Нахадот, прекрати!
        Слова уносит воющий на тысячи голосов ветер. Нахадот связан магией существа, более могущественного, чем он сам, на нем заклятие слушаться моих приказов — но только если он меня слышит. Возможно, он и пытался заглушить мой голос — или просто целиком отдался свирепой ярости — и теперь купается в своей силе, вызвавшей к жизни хаос, который составляет его сущность!
        Провал под ним взрывается — он достиг земных недр. Из него поднимается щупальце раскаленной лавы и закручивается в тугую спираль, но потом чернота поглощает и его. Сверху смерч, внизу вулкан, а в сердце этого пульсирует, увеличиваясь в размерах, черная звезда.
        И как мне ни страшно, это самое прекрасное зрелище, когда-либо являвшееся моим глазам.
        Но что это? Мы спасены! Отец Небесный пришел нам на помощь! В разрывах облаков просверкивает ясное небо, и в то самое мгновение, когда камни под моими ладонями приходят в движение, готовясь сорваться с места, над горизонтом восходит солнце.
        Черная звезда исчезает.
        Что-то, отдаленно напоминающее человеческое тело, — настолько эти жалкие останки обожжены и изуродованы — некоторое время висит на месте черной звезды, а затем падает в кипящую лаву. Сиэй, выругавшись, срывается с места и мчится на своем желтом шаре, прорываясь сквозь стенки пузыря — но и пузырь больше не нужен. Воздух раскален, он обжигает легкие. И я вижу, как вдали собираются грозовые облака и быстро плывут в нашу сторону — заполнить образовавшуюся пустоту.
        А столица, которая высится посреди равнины… О нет. Нет! Нет! Нет!!!
        Я вижу остовы и развалины нескольких зданий. Остальное поглотила черная звезда. Огромный пласт земли обрушился в заполненный огненной лавой провал — ранее на этом месте стоял дворец.
        В котором жили мои жена и сын.
        Чжаккарн смотрит на меня. Она воин, а воины не склонны выказывать презрение, но я чувствую, что оно переполняет ее. Курруэ помогает мне подняться на ноги, и ее лицо ничего не выражает. Все это — твоих рук дело, говорят ее глаза.
        Я все возвращаюсь и возвращаюсь к этой мысли. Я оплакиваю близких.
        — Сиэй извлек его оттуда, — говорит Чжаккарн. — Пройдет немало лет, прежде чем он восстановит тело.
        — А нечего было такие силы будить! — рявкает Курруэ. — К тому же в человеческом облике!
        — Это уже неважно, — устало говорю я, и на этот раз я, как ни странно, совершенно прав.
        Земля еще вздрагивает — что-то Нахадот сдвинул, разорвал в ее глубинах. А ведь это был прекрасный край, достойный того, чтобы его украсила столица всемирной империи. Теперь он лежит разоренный и пустынный.
        — Заберите меня отсюда, — шепчу я.
        — Куда? — спрашивает Чжаккарн.
        Мой дом разрушен. Куда мне идти?
        У меня с языка чуть не срывается — да куда угодно, но я вовремя спохватываюсь. Эти существа, конечно, ненавидят меня не столь люто, как Нахадот, и не пытаются обратить во зло любой приказ, но они мне и не друзья. Сегодня я уже совершил один глупый поступок — с чудовищными последствиями.
        — Отнесите меня на Сенм, — говорю я. — В родные земли народа амн. Там мы заново отстроимся.
        И они подхватывают и несут меня. А через несколько дней континент разламывается на части и погружается в глубины моря.
        6
        СОЮЗНИКИ


        — Йейнэ?
        Мать, убитая ревностью, хватает меня за руку. Я держусь за рукоять кинжала, что торчит в моем собственном сердце. Руку заливает кровь, и она горячее, чем мой гнев. Мать наклоняется ко мне и целует в лоб:
        — Ты умерла.
        Ты лжешь, амнийская шлюха, белобрысая ведьма. Я еще увижу, как вся ваша мерзкая лживая кодла исчезнет, провалится в темные, как ночь, глубины моей души.
        *
        На следующее утро назначено очередное заседание Собрания. По-видимому, сессия в самом разгаре — посланцы всех земель собирались каждый день в течение нескольких недель, пытаясь уладить налоговые споры перед началом длинных зимних каникул. Теврил пришел рано утром, чтобы лично разбудить меня перед таким важным делом. Ему с огромным трудом удалось вытащить меня из постели. Когда я поднялась, ноги отозвались болью, напомнили о себе синяки, которые я насажала, удирая вчера вечером от Нахадота. Я спала мертвецким сном — еще бы, после таких-то передряг.
        — Декарта присутствует на большинстве заседаний — если, конечно, состояние здоровья позволяет, — громко инструктировал меня Теврил, пока я одевалась в соседней комнате.
        Портной за ночь сотворил настоящее чудо — мне доставили целую кипу подобающей женщине моего положения одежды. И постарался он на славу: не просто укоротил типичные амнийские платья, рассчитанные на немалый рост, но и сшил кучу юбок, подходящих именно мне. Конечно, они были все какие-то слишком нарядные и непрактичные, я к таким не привыкла. Новые платья облегали и сдавливали в весьма странных местах. Я чувствовала себя дура дурой. Но что делать, наследница Арамери не должна вести себя как дикарка — хотя кто я? дикарка и есть, — и я попросила Теврила передать портному мою благодарность.
        Смотрясь в зеркало, я едва себя узнала: в глаза сразу бросилась черная круглая отметина над бровями, под ней платье какое-то иностранное непонятное, а чье лицо-то между ними? Это я? Надо же…
        — Реладу и Симине необязательно присутствовать на заседаниях — и они часто ими манкируют, — продолжал Теврил.
        Он подошел и цепко оглядел меня — видимо, хотел удостовериться, что все хорошо. Его отражение в зеркале удовлетворенно кивнуло, и я с облегчением поняла, что его отражение одобрило мое отражение.
        — Но их-то все знают, а вот ты — темная лошадка. Декарта просил, чтобы ты не пропускала сегодняшнее заседание, — он желает, чтобы все увидели ту, кого недавно провозгласили наследницей.
        Значит, выбора у меня нет — придется идти. Я вздохнула и кивнула.
        — Что-то я сомневаюсь, что благородное собрание придет в восторг от моего вида, — пробормотала я. — Если бы не вся эта ерунда с провозглашением наследницей, они в мою сторону не посмотрели бы — и даже не плюнули. А теперь будут сидеть и злиться, что им нужно вежливо раскланиваться с какой-то девицей из глухомани.
        — Ну, наверное, ты права, — отозвался Теврил — причем на удивление беззаботно.
        Он прошагал через всю комнату к окнам и оглядел открывавшуюся панораму. А я тем временем пыталась пригладить свои непослушные лохмы — и зря, это все нервы. Прическа у меня вышла почти идеальная.
        — Декарта не занимается такими пустяками, как политика, — сказал Теврил. — Он полагает, что Главная Семья выше таких мелочей. Поэтому все дворяне пытаются прорваться со своими просьбами к Реладу или к Симине. Теперь будут осаждать и тебя.
        Отлично, просто замечательно. Я снова вздохнула и отвернулась от зеркала.
        — Ну а вот к примеру, если я влипну в некрасивую историю? Даже в несколько? Может, меня лишат наследства? И отправят обратно в мою родную северную глушь?
        — Скорее всего, ты кончишь так, как мой отец, — ответил Теврил, пожимая плечами. — Так обычно поступают с членами семьи, которые навлекают позор на Арамери.
        — Ой, я…
        Мне стало нестерпимо стыдно — я же напомнила ему о семейной трагедии! Но потом я поняла — его этот далекий эпизод из прошлого не волнует.
        — Так или иначе, Декарта намерен удерживать тебя здесь. И думаю, даже если ты будешь вести себя ужасно и как дикарка, тебя свяжут по рукам и ногам и приволокут на церемонию передачи власти, когда она наконец состоится. Впрочем, зря я болтаю — я ведь не знаю, что там делается…
        Я изумилась:
        — Как это не знаешь?
        — Про церемонию? — Теврил помотал головой. — Только те, кого считают Главной Семьей, имеют право присутствовать при таких ритуалах. К тому же ее последний раз проводили сорок лет назад — когда главой клана провозглашали Декарту.
        — Понятно…
        Я решила, что обдумаю сказанное позже.
        — Ладно, давай теперь о деле. В Собрании заседают вельможи, которых мне следует опасаться?
        Теврил странно покосился, и я поправилась:
        — Понятно, что опасаться надо всех, но, может, кого-то в особенности?
        — Ты скоро сама все узнаешь — и раньше, чем я, — честно сказал он. — Думаю, и союзники, и враги не замедлят свести знакомство. Более того, у меня есть подозрение, что теперь все завертится, да так, что мы и глазом не успеем моргнуть, как события понесутся вскачь… Ну что, ты готова?
        Готова ли я? Конечно нет. Ни к чему я не готова! А еще мне до смерти захотелось спросить, что он имел в виду под событиями, которые теперь понесутся вскачь. Как это вообще возможно?
        Однако с вопросами придется подождать.
        — Да. Я готова.
        Теврил вывел меня из апартаментов и повел бесконечными белыми коридорами. Я квартировала, как и приличествовало чистокровной, на верхнем этаже дворца, хотя, конечно, в шпилях тоже располагались жилые комнаты. На этот уровень Неба вели еще одни, малые Вертикальные Врата, которые предназначались исключительно для чистокровных. В отличие от главных Врат в переднем дворе Неба, пояснил Теврил, малые отправляли в несколько разных точек города — в другие дворцы или ведомства. Таким образом, чистокровные могли заниматься своими делами, невзирая на капризы погоды — и избегая любопытных глаз, ежели у них имелось такое желание.
        Коридоры, по которым мы шли, словно вымерли — нам не встретилось ни души.
        — Мой дед уже спустился? — поинтересовалась я, останавливаясь у границы Врат.
        Как и главный подъемник и дворцовые лифты, малые Врата представляли собой узор из черной плитки, сплетавшийся в божественную сигилу. Эта более всего напоминала черный пролом, от которого паутиной расходились трещины. Я припомнила свой ночной кошмар и быстро отвернулась — стало как-то не по себе.
        — Ну да, наверное, — отозвался Теврил. — Он любит прибыть в Собрание пораньше. А теперь, леди Йейнэ, слушайте внимательно. Во время заседания вам нельзя брать слово. Арамери лишь дают советы вельможам и дворянству, и только у Декарты есть право обращаться к ним напрямую. И он не часто им пользуется, будьте уверены. Вы даже к нему не должны обращаться, пока идет сессия. Ваша задача — наблюдать. Причем наблюдать за тем, как за вами наблюдают.
        — А меня… представят?
        — Официально? Нет, это произойдет позже. Но вас заметят, не извольте беспокоиться. Декарте не нужно ничего говорить, весть уже разнеслась по городу.
        Сообщив все это, он приглашающе кивнул, и я наступила на черные линии сигилы. В глазах поплыло, замелькало, жуть хлынула через меня — и тут же все кончилось. Я стояла в красивой, отделанной мрамором комнате, в центре выложенной черным деревом мозаики в паркете. Меня ждали трое помощников — немолодых и гораздо более вежливых, чем в прошлый раз. Они повели меня через полутемный коридор по укрытому коврами покатому полу в личную ложу семейства Арамери.
        Декарта сидел на своем обычном месте и даже не обернулся, когда я вошла. Симина сидела справа. А вот она оглянулась и одарила меня улыбкой. Меня не на шутку разозлила наглость кузины, и пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы не остановиться и не отплатить ответным взглядом — не столь любезным. Но на меня смотрели — причем отовсюду. Вельможи собирались, лучшие люди Королевств ходили туда и сюда по Залу и ждали знака председателя к началу заседания. Многие то и дело посматривали в сторону нашей ложи — наблюдали. И делали выводы.
        Так что я вежливо склонила голову, приветствуя Симину, хотя на ответную улыбку меня, увы, не хватило.
        Слева от Декарты стояли пустыми два кресла. Судя по всему, ближайшее к деду предназначалось для кузена Релада, с которым мы пока не успели увидеться. Поэтому я направилась к дальнему. Однако Декарта поднял руку — на меня он по-прежнему не глядел — и поманил поближе. Я села, и весьма вовремя — председатель объявил о начале заседания.
        В этот раз я слушала внимательнее. Дела рассматривались в строгом географическом порядке, начинали со стран континента Сенм. Страны присылали представителей — людей из благородного сословия, назначенных Собранием. Каждый из них вел дела своей страны — и окрестных. Да, окрестных, потому что не у всех народов были свои послы: так, к примеру, Дальний Север представляли лишь двое человек, зато Небо оказалось в привилегированном положении и имело собственного поверенного — не очень-то справедливо. Впрочем, пренебрежение к северным народам меня как раз не удивило — нас никогда ни во что не ставили. А вот избранность столицы удивила весьма — больше никто в мире не удостоился такой чести. А что такое Небо? Всего лишь город среди других — так, ничего особенного.
        Заседание продолжалось, и я поняла, что ошиблась в своих изначальных предположениях. Прислушавшись к тому, за какие указы предлагает голосовать представитель Неба, я сообразила: он ведет дела не только города, но и дворца. Теперь все становилось понятнее — хоть и не справедливее. Декарта правил миром, это все знали. А Собрание существовало лишь затем, чтобы выполнять всю грязную и скучную работу по управлению странами — Арамери не желали заниматься такой чепухой. Это тоже знали все от мала до велика. Так что почему бы не сунуть в Собрание своего человека для ведения дворцовых дел, благо это Собрание не более чем марионетка в руках семейства?
        Впрочем, возможно, власти предержащие именно таковы — они не боятся зайти слишком далеко.
        И я принялась рассматривать представителей Дальнего Севера. Лично мы с ними еще не встречались, хотя я слышала, как на них жалуются на заседаниях Совета воинов Дарра. Первую звали Уохи Убим — похоже, второе слово означало не имя, а какой-то титул. Уохи приехала из сонной сельской страны Руэ — родины самого многочисленного народа нашего континента. Дарр и Руэ находились в союзнических отношениях — до недавнего времени. Союз распался после того, как мои родители заключили брак. С тех пор нам возвращали депеши не вскрытыми. М-да, госпожа Уохи не принимала близко к сердцу трудности Дарра… Она все посматривала в мою сторону, пока шло заседание, и вид у нее был несчастный. Самое время для злорадного торжества — но мне как-то не злорадствовалось и не торжествовалось. Как-то это все не по мне.
        Другую представительницу Дальнего Севера звали Рас Ончи — величественного вида пожилая дама вела дела восточных королевств и близлежащих островов. Разговорчивостью она не отличалась — похоже, возраст давал о себе знать: ей бы на покой, шептались злые языки, пока старческое слабоумие не проявилось, — но она единственная из сидевших в зале вельмож открыто и прямо смотрела мне в глаза — причем часто и подолгу, все заседание. Я отвечала ей тем же из уважения, и, похоже, пожилой даме это пришлось по душе. Она незаметно покивала, улучив мгновение, когда Декарта отвернулся. Я не осмелилась кивнуть в ответ — за каждым моим движением следило слишком много взглядов. Но мне стало интересно, что она хотела этим сказать.
        Когда сессия завершилась, председатель позвонил в колокольчик, давая понять, что на сегодня рассмотрение дел закончилось. Я подавила вздох облегчения — говорильня затянулась на целых четыре часа. Меня мучил голод, мне до смерти хотелось забежать в уборную, а еще встать и размять ноги. Однако я внимательно следила за Декартой и Симиной и поднялась только после них и вышла все тем же неспешным шагом, приветствуя кивками целую фалангу помощников, которые выстроились в коридоре в боевой готовности выполнить любое наше поручение.
        — Дядюшка, — донесся до меня голос Симины.
        Мы как раз направлялись в комнату с мозаикой.
        — Наверное, кузина Йейнэ была бы не прочь осмотреть Зал? Не думаю, что прежде ей доводилось видеть нечто подобное…
        Интересно, она и вправду считает, что я соглашусь на предложение, высказанное оскорбительно покровительственным тоном?
        — Нет, спасибо, — изобразила я вежливую улыбку. — Хотя я и не прочь наведаться в уборную.
        — Ох, конечно, прошу сюда, леди Йейнэ, — поспешно отозвался один из помощников, отступая в сторону и жестами показывая — мол, сюда.
        Я помедлила, но Декарта шел дальше, не подавая виду, что слышал Симину или меня. Вот, значит, как здесь все заведено. Я склонила голову в вежливом поклоне и сказала Симине, которая тоже остановилась:
        — Благодарю, не стоит меня ждать.
        — Как пожелаете, — пропела она, изящно развернулась и направилась вслед за Декартой.
        Я последовала за помощником по самому длинному коридору в своей жизни. Во всяком случае, такое у меня осталось впечатление — ибо мочевой пузырь все настойчивей требовал опорожнения. А когда мы наконец дошли до комнаты с надписью «Посторонним вход воспрещен» на сенмитском, я решила, что это, наверное, означает «Только для самых высокопоставленных представителей данного Собрания», и мне пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы не сбиться с элегантного ровного шага на неприличный бег.
        Я влетела в огромную, с комнату размером, кабинку и с облегчением заперлась.
        Уступив зову природы, принялась натягивать и поправлять все предметы затейливого амнийского нижнего белья — нетривиальная задача, кстати, — и тут дверь уборной скрипнула и отворилась. Ага, подумала я, Симина прибежала, не иначе. И невольно вздрогнула — от злости и, по правде говоря, страха.
        А когда я вышла из кабинки, то с изумлением увидела, что у раковин меня ждет не кто иной, как Рас Ончи.
        Я было хотела показать, как удивлена, но потом раздумала. Вместо этого я склонила голову и сказала на нирве — это такой всеобщий язык, которым на Севере пользовались задолго до того, как Арамери заставили весь мир перейти на сенмитский:
        — Добрый вечер, тетушка.
        Она улыбнулась, показывая беззубые десны. Но голос у нее оказался отнюдь не старческий.
        — И тебе добрый вечер, — ответила она на том же языке. — Хотя какая я тебе тетушка. Ты — Арамери, я — никто.
        Я невольно поморщилась. Ну и что мне прикажете отвечать на такую чудесную реплику? Что в таких случаях говорят Арамери? Впрочем, к черту Арамери. Чтобы сгладить неловкость, я подошла к раковине помыть руки.
        Она молча смотрела на мое отражение в зеркале. Потом сказала:
        — Ты совсем не похожа на мать.
        Я нахмурилась — это что еще за намеки?
        — Да, мне говорили. Много раз.
        — Нам приказали прервать с вами всякое общение. И с твоей матушкой, и с твоим народом, — спокойно проговорила она. — Нам с Уохи и предшественнице Уохи. Распоряжение отдал председатель Собрания, но кто приказал ему? Кто знает? Я просто подумала, тебе будет интересно это знать.
        Надо же, чем наш разговор обернулся… Я вымыла руки, обтерла их полотенцем и обратилась к собеседнице:
        — Вы хотите мне что-то сказать, уважаемая тетушка?
        Рас пожала плечами и направилась к двери. А потом развернулась, и на ее груди вспыхнуло искорками света колье. У него была странная подвеска — что-то напоминающее маленький золотой орех или вишневую косточку. Я сначала ее не разглядела, потому что она болталась глубоко под вырезом платья на длинной цепочке. Но одно из золотых звеньев зацепилось за шитье, и подвеска засверкала отраженным светом. И я поняла, что стою и смотрю на нее. В смысле, на подвеску, не на Рас Ончи.
        — Все, что я могу сказать, ты и так уже знаешь, — тихо произнесла она, удаляясь. — Если, конечно, ты считаешь себя Арамери.
        Я мрачно поинтересовалась, глядя ей в спину:
        — А если нет?
        Она замерла у двери. Потом медленно обернулась и оглядела меня очень умным, оценивающим взглядом. Я невольно выпрямилась, чтобы произвести на нее хорошее впечатление. Такое она внушала уважение.
        — Если ты не Арамери, — наконец проговорила она, — мы встретимся и побеседуем еще раз.
        Сказав это, она вышла.
        И я отправилась обратно в Небо одна. Чужая среди своих, своя среди чужих — куда-то не туда ты попала, Йейнэ, ох не туда…
        *
        Мне поручили наблюдать за делами трех народов — так сказал Теврил. Вечером он прибежал ко мне, чтобы продолжить краткий курс введения в жизнь Арамери.
        Каждая из трех подопечных стран значительно превосходила Дарр в размерах. Ими управляли замечательные правители, сведущие и справедливые, — это значило, что мне они никаких хлопот не доставят. Страны выплачивали мне регулярное денежное содержание за то, что я удостоила их дела своим высочайшим вниманием, в котором они, скорее всего, совершенно не нуждались и которое терпеть не могли. Но жалованье неожиданно превратило меня в невероятно богатую женщину.
        Мне выдали магический артефакт — серебряный шар, который, по моему приказу, показал бы мне лицо любого названного человека. Если постучать по шару особым образом, собеседники увидят и мое лицо — оно повиснет в воздухе, как отрубленная голова бесплотного духа. Мне приходилось получать такие послания — именно так меня пригласил в столицу дедушка Декарта, — и я изрядно натерпелась. Неприятная все-таки штука. Тем не менее с помощью серебряного шара можно поговорить с правителями вверенных мне стран в любой момент.
        — Я бы хотела попросить о встрече моего кузена Релада. Как можно скорее, — сообщила я Теврилу, когда он показал мне, как пользоваться шаром. — Не знаю, может, он такой же, как Симина, но мне очень приятно, что он пока не попытался меня убить.
        — Все еще впереди, — пробормотал Теврил.
        М-да, многообещающая ремарка. И все же некий план почти оформился у меня в голове, и я решила ему следовать — за неимением лучшего. К тому же я ничего не знала. По каким правилам здесь ведется борьба за наследство? Как в ней… хм… победить — если Декарта не желает выбирать наследника сам? Релад наверняка знает ответ на этот вопрос, но скажет ли он правду? В особенности если мне нечем отплатить за нее?
        — И тем не менее вышли, пожалуйста, ему мое предложение, — сказала я. — А я тем временем хотела бы увидеться с другими влиятельными людьми во дворце. С кем, по-твоему, мне следует познакомиться?
        Теврил задумался, потом развел руками:
        — Ты уже знакома здесь со всеми. Ну, за исключением Релада.
        Я уставилась на него с недоверием:
        — Не может такого быть!
        Он улыбнулся, но очень невесело:
        — Небо — оно большое и вместе с тем очень маленькое, леди Йейнэ. Конечно, здесь живут и другие чистокровные, но они ведут праздную жизнь — их интересует лишь немедленное исполнение их прихотей и желаний. Каковые прихоти и желания могут быть весьма… хм… причудливыми.
        Лицо его оставалось бесстрастным. Но я вспомнила серебряную цепочку и ошейник, которые Симина надела на Нахадота. Какая мерзость… Впрочем, это-то меня не удивило — о том, что творилось в стенах Неба, ходило множество слухов. Меня скорее удивило, что она решилась на подобные противоестественные игры с эдаким чудищем.
        — Те немногие чистокровные, полукровки и квартероны, которые делают что-то на благо Королевств, редко наведываются во дворец, — рассказывал Теврил. — Они присматривают за делами семьи — а у Арамери множество прибыльных предприятий. Большинство из них не рассчитывают оказаться у Декарты в любимчиках — когда он объявил детей своего брата возможными наследниками, он отверг всех остальных. А во дворце остались лишь придворные — педанты и лизоблюды, гордящиеся громкими титулами, но не имеющие реальной власти. Декарта их презирает, и тебе тоже лучше не водить с ними дружбы. А кроме них, во дворце есть только… слуги.
        Я внимательно посмотрела ему в глаза:
        — С некоторыми слугами очень полезно водить дружбу.
        Он улыбнулся, не смутившись:
        — Как я и сказал ранее, леди Йейнэ, вы уже познакомились со всеми, кто может пригодиться и имеет влияние. Хотя, безусловно, я буду счастлив выполнить любое ваше поручение и свести вас с другими персонами по вашему выбору.
        Я потянулась — тело затекло после долгих часов сидения в ложе Собрания. Синяки напомнили о себе резкой болью, одновременно разбудив в моей памяти иные воспоминания. Да уж, у меня полно земных хлопот…
        — Спасибо, что спас мне жизнь, — тихо сказала я.
        Теврил хмыкнул — немного саркастично, но выглядел при этом очень довольным.
        — Ну… как ты сама и сказала… хорошо, когда пользуешься влиянием в определенных сферах…
        Я склонила голову — мол, за мной должок.
        — Если в моей власти будет помочь — обращайся за помощью.
        — Как скажете, леди Йейнэ.
        — Просто Йейнэ.
        Он подумал и поправил:
        — Кузина.
        И пошел к двери, а у порога повернул голову и улыбнулся. Какой дипломат! Мне бы его умения! Наверное, без них на такой должности не удержишься…
        Я перешла из гостиной в спальню и… застыла на пороге.
        — Какой зануда! Я уж не чаял дождаться его ухода! — радостно воскликнул Сиэй, расположившийся ровно посередине моей кровати.
        Я глубоко и медленно вдохнула:
        — Добрый вечер, лорд Сиэй.
        Он надулся, перевернулся на живот и сурово уставился на меня, положив подбородок на сложенные руки:
        — Выходит, ты мне не рада?
        Губы он кривил прямо как обиженный ребенок.
        — Я удивлена. Какая причина заставила бога игры и шалостей искать моего скромного общества?
        — Я не бог! Ты что, забыла? — Он еще сильнее нахмурился. — Просто оружие. Это, Йейнэ, гораздо более подходящее для нас имя, и Арамери прямо бесятся, когда его слышат. Неудивительно, что он обозвал тебя дикаркой.
        Я осторожно присела в кресло рядом с кроватью.
        — Матушка часто пеняла мне на излишнюю прямолинейность, — покачала я головой. — Зачем ты пришел?
        — А что, обязательно нужна причина? Может, мне просто нравится твое общество.
        — Это была бы большая честь для меня, — тихо ответила я. — Но это неправда.
        Он рассмеялся — высоким, заливистым смехом беззаботного дитяти.
        — Нет, правда, Йейнэ! Чистая правда — хоть ты и не веришь!
        И он вскочил и принялся прыгать по кровати.
        У меня мелькнула мысль: а эту… гм… детку… хоть кто-нибудь пытался отшлепать?
        — Но?.. — поинтересовалась я — здесь обязательно есть какое-то «но», иначе бы Сиэй не заявился ко мне в спальню.
        Он продолжил радостно прыгать — раз, другой, третий. Потом перестал, поглядел через плечо и озорно улыбнулся:
        — Но это не единственная причина, по которой я пришел. Меня отправили к тебе остальные.
        — Зачем?
        Он соскочил с кровати, подошел к креслу, положил руки мне на колени и уставился в лицо. Сиэй все еще ухмылялся, но что-то в улыбке чувствовалось такое… совсем не детское. Прямо вот совсем не детское.
        — Релад не станет твоим союзником.
        У меня сжалось сердце. Интересно, он подслушал наш разговор с Теврилом от начала и до конца? Или просто мои планы казались столь очевидными? Как иначе выжить девчонке из глухомани?
        — А ты откуда знаешь?
        Он пожал плечами:
        — А с чего бы ему заключать союз с тобой? Пользы никакой. А он слишком занят борьбой с Симиной — зачем ему отвлекаться? Тем более что время — я имею в виду время передачи власти — уже близко.
        Я так и знала. Вот почему меня сюда вызвали. И вот почему они завели, так сказать, домового писца — чтобы Декарта не помер неожиданно. Маг поддерживал его жизнь, чтобы все успели разобраться со своими делишками. Мать двадцать лет прожила в Дарре, и никто ее не трогал — а тут взяли и убили. Наверное, по той же причине. Наследство. Декарта чувствовал, что время его истекает, и решил рубить по живому.
        Вдруг Сиэй запрыгнул ко мне в кресло и уселся. Коленки его уперлись мне в бедра. Я отшатнулась — не ожидала такой дерзости, но он упал мне на грудь и положил голову на плечо.
        — Что, черт побери, ты…
        — Пожалуйста, Йейнэ, — прошептал он.
        И я почувствовала его ладошки на ткани куртки — он меня обнимал как ушибший коленку ребенок, который прибежал жаловаться маме. Я вздохнула и подумала — ну и пусть. Он довольно засопел и прижался теснее — видно, понял, что не прогоню, и обрадовался.
        — Пожалуйста, можно я вот так просто посижу?
        Я вздохнула еще раз — сиди уж. Однако же, какие удивительные вещи здесь творятся…
        Он сидел молча и без движения так долго, что я решила — пригрелся и уснул. Но вдруг Сиэй подал голос:
        — Курруэ… Моя сестра, Курруэ, наша предводительница — ну, если считать, что у нас вообще может быть предводительница, приглашает тебя на встречу.
        — Зачем?
        — Тебе же нужны союзники?
        Я отпихнула его, он выпрямился, но с колен не слез.
        — Что это еще за речи? Вы что, предлагаете в качестве союзников себя?
        — Возможно, и так. — На губах его снова заиграла лукавая усмешка. — Чтобы выяснить, надо с нами встретиться…
        Я прищурилась и напустила на себя грозный вид:
        — С чего это мне с вами встречаться? Сам же сказал — проку от меня никакого. Какая польза может произойти от союза с такой, как я, для таких, как вы?
        — У тебя есть кое-что очень важное, — серьезно ответил он. — И это кое-что мы могли бы забрать силой — но мы не хотим принуждать тебя. Мы же не Арамери. Ты завоевала наше уважение, и поэтому мы попросим тебя отдать нам это что-то добровольно.
        Я не стала спрашивать, чего же они от меня хотят. Собственно, этим-то меня и завлекают — они скажут, только если я соглашусь на встречу. Меня раздирало любопытство, а еще я готова была прыгать от восторга и возбуждения, потому что Сиэй сказал истинную правду: Энефадэ стали бы ценными, могущественными, мудрыми союзниками — даже спутанные заклятиями, как сейчас. Но я не стала показывать, насколько по нраву мне пришлось их предложение и как мне хочется его принять. Сиэй ведь никакой не ребенок. Он совершенно точно играет в какую-то свою игру, стремясь облапошить меня, хоть и притворяется доброжелательным.
        — Я подумаю над вашим предложением, — величественно изрекла я — ну, настолько величественно, насколько получилось, конечно. — Прошу тебя, передай леди Курруэ мои наилучшие пожелания и сообщи, что я дам ответ в течение трех дней.
        Сиэй расхохотался и соскочил с моих колен. Перепрыгнул на кровать, свернулся в самой середине и ухмыльнулся:
        — Курруэ придет в бешенство! Она-то думала, ты от радости запрыгаешь! А ты что? «Я дам ответ в течение трех дней!» Ты с ума сошла?
        — Страх и поспешность — плохие советчики, союз, заключенный под их влиянием, обречен быть недолговечным, — важно проговорила я. — Мне следует взвесить все «за» и «против» и оценить собственное положение, прежде чем предпринимать шаги, которые могут усилить мою позицию или же ослабить ее. Энефадэ должны проявить понимание.
        — Я-то проявлю, — хихикнул он. — Но это Курруэ у нас мудрая. А я — нет. Она делает все по-умному. Я только играю и веселюсь.
        Он пожал плечами и зевнул:
        — А можно, я с тобой буду спать? Ну хоть иногда, а?
        Я уже открыла было рот, но вовремя спохватилась. Он так ловко изображал детскую невинность, что я едва не ответила «да» без долгих раздумий.
        — Я не уверена, что это прилично, — отыскала я наконец подходящую формулировку. — Ты же намного старше и одновременно — несовершеннолетний. Что так, что эдак — полное безобразие. Что люди скажут?
        Его брови полезли вверх. А потом он расхохотался, да так, что согнулся и схватился за живот. И смеялся долго-долго. Мне это надоело, и я сердито поднялась из кресла и пошла к двери — позвать слугу и заказать обед. Попросила — из вежливости — принести обед на двоих. Хотя, конечно, понятия не имела, что едят боги, а главное, едят ли вообще.
        Когда я вернулась в спальню, Сиэй уже отсмеялся. И сидел на краешке кровати с весьма задумчивым видом.
        — Я могу принять более взрослый облик, — тихо сказал он. — Если, конечно, тебе хочется со взрослым. Не все хотят с ребенком, я знаю.
        Я вытаращилась на него. Меня скрутило — то ли от жалости, то ли от брезгливого отвращения. То ли от того и другого вместе.
        — Я хочу, чтобы ты был самим собой, — наконец выдавила я.
        Его лицо стало торжественно-мрачным.
        — Это невозможно. Во всяком случае, пока я заключен в темницу этого тела. — И он дотронулся до груди.
        — А… — Нет, эти люди — не моя семья. — Остальные просят тебя стать постарше?
        Он улыбнулся. Как ни ужасно, совершенно детской улыбкой.
        — Нет. Обычно хотят, чтоб помладше.
        Так, сейчас меня стошнит. Я прихлопнула рот ладонью и отвернулась. А плевать, что там обо мне думает Рас Ончи. Я — не Арамери. Я никогда, никогда не стану частью этой семьи.
        Он вздохнул, подошел и обнял со спины. И снова положил голову на плечо. Почему ему все время нужно виснуть на мне, что ж такое… Нет, не то чтобы я против, но интересно, с кем он обнимается и в чьей постельке сворачивается, когда меня нет поблизости. Еще интересно, какую цену они с него запрашивают за эти нехитрые радости.
        — Когда человечество выучилось говорить и высекло огонь, я уже был бесконечно стар, Йейнэ. Это мелочное мучительство для меня не страшно.
        — При чем тут это? — вскинулась я. — Ты же все равно…
        Я попыталась подобрать нужные слова. Человек? На такое он вполне может обидеться…
        Он покачал головой:
        — Лишь смерть Энефы ранит мое сердце, но ее смерть — не дело человеческих рук.
        И тут дворец содрогнулся. В его глубинах что-то загудело — глухо, на басовитой ноте. У меня мурашки побежали по коже, в ванной что-то задребезжало. А затем все стихло.
        — Закат, — сказал Сиэй.
        Голос у него был довольный, во всяком случае. Он отцепился от меня и подошел к окну. Небо на западе закрывали слоистые облака, переливающиеся всеми цветами радуги.
        — Отец возвращается.
        А где он был до этого, интересно? Впрочем, меня тут же отвлекла другая мысль. Чудище из самых страшных ночных кошмаров, тварь, которая преследовала меня во время нашего панического бегства сквозь стены, — выходит, это не кто иной, как отец Сиэя?..
        — Он же тебя пытался вчера убить, — тихо сказала я.
        Сиэй пренебрежительно мотнул головой, затем вдруг хлопнул в ладоши. От неожиданности я подпрыгнула.
        — Эн! Найасоувамехиках!
        Чушь какая… Он пропел этот дурацкий набор звуков на манер детской считалочки, звон повис в воздухе — и вдруг мир изменился. Точнее, изменилось мое восприятие мира. Мне стало внятно эхо разговоров — до последнего слова, отражающегося от стен. Эхо каталось, сливалось и накладывалось. Воздух пошел рябью — это звуки, звуки, так дрожит струна, от пола к стене, от стен через колонну, удерживавшую огромный вес Неба, и вниз — звук уходил в землю.
        Эхо дрожало и уходило в землю, а земля ворочалась, как сонный ребенок, пока мы летели, как мячик, вокруг солнца, и сменялись времена года и звезды вокруг изящно переворачивались — я сморгнула и с удивлением обнаружила себя все в той же комнате. И тут я все поняла. Самые первые годы, десятилетия, когда писцы еще оттачивали свое мастерство — они ведь гибли через одного. А потом ограничились изучением письменного языка — отсюда и их скромное прозвание. Странно, как вообще человек мог решиться на такое? На попытку говорить на языке, значение слов которого зависело не только от синтаксиса и произношения и интонации, но и от координат говорящего относительно остальной вселенной… Они что, и впрямь надеялись, что сумеют выучить божественное наречие? Нет, это смертным не под силу…
        Желтый шарик Сиэя появился из ниоткуда и впрыгнул ему в руки.
        — Иди и смотри, а потом найди меня, — приказал он и подбросил шарик.
        Тот стукнулся о ближайшую стену и исчез.
        — Я передам твой ответ Курруэ, — сказал он, направляясь к ближайшей к кровати стене. — Подумай, конечно, Йейнэ, но не тяни с решением, ладно? Время течет так быстро для вас, смертных. Декарта вот-вот умрет — а ты не готова…
        Он сказал что-то стене, и та растворилась перед ним — за отъехавшей перегородкой оказалось мертвое пространство, узенький глухой коридор. Сиэй сверкнул ухмылкой, шагнул в темноту — и стена закрылась за его спиной.
        7
        ЛЮБОВЬ


        Как странно… Только сейчас я сообразила: а ведь это обычная склока между двумя семьями, которые что-то не поделили…
        *
        Из окон моих покоев открывался потрясающий вид — чуть ли не на всю Сотню Тысяч Королевств. Безусловно, это заблуждение — писцы давно доказали, что земля круглая. И все же как заманчиво воображать весь мир у своих ног. Внизу мигали огоньки, тысячи и тысячи огоньков, словно звезды, только на земле, а не на небе.
        Мы, дарре, искусные строители — и не боимся высоты. Мы строили города на отвесных горных склонах и возводили на вершинах храмы, дабы составить звездные карты. Но мы и думать не могли, чтобы построить что-то вроде Неба. Да и амн тоже бы не сумели — им помогли пленные боги. Но рабство богов — не основная причина, по которой дарре считают Небо абсолютно противоестественным зданием. Отделять себя от земли и смотреть на нее сверху вниз, подобно богу, — святотатство. А еще это попросту опасно. Мы никогда не станем богами, как бы ни старались. А вот утратить человеческий облик у многих получается легко — прямо оторопь берет, насколько.
        И все же… Вид из окна завораживал. Очень важно уметь ценить красоту, даже если она исполнена зла.
        Как я устала… Я всего-то день провела в Небе, а в моей жизни уже произошло столько перемен. Для Дарра я все равно что умерла. Наследников у меня нет, так что скоро Совет провозгласит энну другую молодую женщину из другой знатной семьи. Бабушка очень расстроится — именно этого она всю жизнь и боялась. А я ведь не умерла. Я стала Арамери. Правда, неизвестно еще, что хуже.
        Арамери, вообще-то, не должны покровительствовать народам, с которыми их связало рождение, — судьбы всех стран одинаково дороги для них. Но я-то, конечно, не стала следовать этим правилам. Как только ушли Теврил и Сиэй, я связалась с правителями вверенных мне народов и предложила — ну, как предложила, вообще-то, предложение от наследницы Арамери — это не предложение, а вовсе даже и приказ — подумать над тем, чтобы возобновить торговые отношения с Дарром. Никакого официального эмбарго на нас не накладывали — просто после того, как мать покинула клан Арамери, для нас настали тощие годы. Мы бы могли опротестовать эмбарго в собрании или найти способы обойти его. Но правители всех стран, пытавшихся заслужить благоволение Арамери, попросту сделали вид, что Дарр не существует. Они разорвали договора, перестали выполнять финансовые обязательства, отказались выслушивать наших представителей в суде. Нас даже контрабандисты стороной обходили. Мы стали париями.
        Так что, по крайней мере, я могла употребить новообретенную и нежеланную силу родства на то, чтобы хотя бы частично выполнить поставленную задачу. Потому что я сюда ехала с определенными целями.
        Итак, одно дело сделано. Что же до других… За стенами Неба — пусто, коридоры его сплетаются в лабиринт. Есть где спрятать ключи к тайне смерти моей матери.
        Но я найду их все, один за другим.
        *
        В первую мою ночь в Небе я спала прекрасно. Ужас погони и обилие впечатлений свалили меня с ног, я даже не помнила, как оказалась в постели и уснула.
        А вот на вторую ночь сон все не шел. Я лежала на слишком широкой и слишком мягкой кровати в своих покоях, а стены и потолок светились, да так ярко, словно за окном был день. Небо являло собой образ Блистательного, Арамери не терпели тьмы в своем обиталище. Интересно, как же остальные члены почтеннейшего семейства умудряются засыпать?
        Проворочавшись с боку на бок несколько часов, я провалилась в полудремоту — однако мысль продолжала работать. В ночном молчании в голову лезли воспоминания о всех прошедших днях, я волновалась за семью и друзей, что остались в Дарре. А еще я думала: какого Вихря, неужели я сумею выжить в этом странном месте?..
        И вот так думая и ворочаясь, я вдруг поняла, что на меня кто-то смотрит.
        Бабушка оказалась хорошей наставницей — я проснулась мгновенно. И хотя предусмотрительно не показывала, что не сплю, и глаз не открывала, низкий голос произнес:
        — Ты не спишь.
        Пришлось открыть глаза и сесть. А еще я чуть… ну, вы поняли… в общем, я сильно испугалась, когда увидела Ночного хозяина всего-то в десятке шагов от себя. Он стоял и смотрел на меня.
        Бежать было некуда. Так что я просто сказала:
        — Добрый вечер, лорд Нахадот.
        Голос не дрогнул — молодец, Йейнэ.
        Он склонил голову в ответном приветствии. И застыл, весь такой окутанный дымным ореолом, в изножье моей кровати. Просто стоял и зловеще молчал. Долго. Молчал. Зловеще! Наконец я сообразила, что боги пребывают в вечности и им нет дела до краткости времени смертных, и осторожно попыталась начать беседу:
        — Вы почтили меня своим присутствием. Могу я знать почему, милорд?
        — Я хотел тебя видеть, — сказал он.
        — Зачем?
        Ответом меня не удостоили. Зато он сдвинулся с места и прошелся вдоль окон. Нахадот все время держался спиной ко мне, и на фоне ночного неба его трудно было разглядеть. Его плащ — или все-таки волосы? — в общем, темный ореол вокруг его фигуры дрожал, и смещался, и сливался с чернотой звездного неба.
        Сейчас это был не дикий зверь, преследовавший жертву в лабиринте коридоров, и не источающее холодное презрение высшее существо, угрожавшее убить меня, если проболтаюсь. Я не чувствовала его, но мне чудилась та самая нежность, что проглянула в нем лишь на мгновение — когда он держал меня за руку и ладонь заливала его горячая кровь и когда он почтил меня поцелуем.
        Я хотела спросить его: как же так, милорд? — но воспоминание внушало мне беспокойство. Так что вместо этого я спросила:
        — Зачем вы вчера пытались меня убить?
        — Я бы не убил тебя. Симина приказала оставить тебя в живых.
        Любопытно. Ситуация, оказывается, опаснее, чем я думала.
        — Почему?
        — Я полагаю, потому, что она не хотела, чтобы ты умерла.
        Прекрасный ответ, правда?! А ведь злиться на бога нельзя, нельзя ни в коем случае!
        — А что бы вы, милорд, со мной сделали, если бы догнали?
        — Я бы причинил тебе вред.
        Хм. Хорошо все-таки, что он такой уклончивый и немногословный.
        Я с трудом сглотнула:
        — Как Сиэю?
        Он остановился и повернулся ко мне. Над ним в окне мерцала половинка луны. Его лицо источало такое же бледное, неяркое сияние. Он ничего не ответил, но я вдруг поняла: он не помнит, как пытался задушить Сиэя.
        — Так, значит, ночью вы и впрямь становитесь другим, — тихо проговорила я.
        И зябко обхватила себя руками. В комнате сгустился холод, а на мне болтались лишь ночная рубашка и панталончики.
        — Сиэй что-то такое говорил. Теврил тоже. «Пока светло…»
        — При свете дня я человек, — сказал Ночной хозяин. — А ночью я… почти возвращаюсь к моей подлинной сущности.
        И он развел руками:
        — Закат и рассвет — время перехода из состояния в состояние.
        — И вы становитесь… этим.
        Я из вежливости не стала говорить — чудовищем.
        — Смертный разум, исполняясь силы и знания бога — даже на мгновение, неминуемо теряет себя.
        — А Симина, выходит, может приказывать, даже когда вы в таком состоянии?
        Он кивнул:
        — Власть Итемпаса не имеет преград. Его заклятие надо мной всесильно.
        Он примолк, и я вдруг совершенно ясно разглядела его глаза — холодные, злые, черные, как ночное небо.
        — Если хочешь, чтобы я ушел, прикажи мне уйти.
        *
        Подумайте сами: вы властны над существом, многократно превосходящим вас в силе и мощи. Оно подчинится любому приказу. Обязано будет выполнить любую вашу прихоть. Не будет ли искушение унизить его, умалить и возвыситься таким образом в собственных глазах непреодолимым?
        О, я думаю, оно будет непреодолимым.
        Я даже не думаю — я уверена в этом.
        *
        — Я бы все же хотела узнать, зачем вы пришли, — осторожно ответила я. — Но я не стану принуждать вас к ответу.
        — Почему не станете? Давайте попробуйте! — Голос его звучал неприятно, я чувствовала близящуюся опасность.
        Злится? На что? На то, что я властна над ним, но не хочу эту власть употребить в дело? Или он боится, что я все-таки решусь на это?
        Меж тем ответ на вопрос пришел как-то сам собою — потому что это будет неправильно. Я, правда, не решилась высказаться вслух. Ответ на самом-то деле был неправильным, неразумным — ведь он вошел в мою комнату без приглашения. Это невежливо! Если бы передо мной стоял человек, я бы без колебаний выгнала его вон.
        Нет, не в этом дело. Дело не в том, человек он или нет. Если бы он был свободен.
        Но он не был свободен. Вирейн подробно объяснил мне все, пока рисовал сигилу. Приказы, отдаваемые Энефадэ, должны быть четкими и однозначными. Необходимо избегать метафор, разговорных выражений, а самое главное — всегда думать, что говоришь, потому что последствия неразумных распоряжений могут обернуться катастрофой. Или трагедией. Если я скажу что-то вроде: «Нахадот, выйди вон», он будет волен покинуть не только комнату, но и дворец. И лишь Отец Небесный знает, чем он займется за его пределами. А ведь, между прочим, только Декарта имеет власть призвать его обратно. Или, к примеру, если я скажу: «Нахадот, молчи», он онемеет до тех пор, пока я или кто-то из чистокровных Арамери не отменит приказ.
        А если я расслаблюсь и отмахнусь от него с фразой вроде: «Ой, Нахадот, да делай что хочешь», он меня попросту убьет. Потому что ему нравится убивать Арамери. Это случалось и раньше, в прежние века, много раз — так рассказывал Вирейн. На самом деле он хихикал: это, говорил он, великая услуга со стороны Энефадэ, потому что так глупые Арамери погибали, не успев обзавестись потомством или поставить семью в неудобное положение.
        — Я не стану приказывать вам, потому что я обдумываю предложение, которое сделала мне леди Курруэ, — решилась я наконец на обтекаемый ответ. — Союз должен основываться на взаимном уважении.
        — При чем тут уважение? — резко отозвался он. — Я — твой раб.
        Я невольно поморщилась:
        — Я здесь тоже, между прочим, не по своей воле. Я тоже пленница в этом дворце!
        — И тем не менее я обязан подчиняться каждому твоему приказу. Извини, не могу посочувствовать.
        Его слова всколыхнули чувство вины, и оно мне совсем не понравилось. Возможно, поэтому я сорвалась и не сумела сдержаться.
        — Ты — бог, — зло процедила я. — Ты — смертельно опасная тварь на поводке у Симины, и она тебя уже один раз на меня натравила. Может, у меня и есть власть над тобой, но я же не дура — я понимаю, что моя жизнь все равно в опасности. Так что разумнее разговаривать с тобой вежливо, попросить о помощи и ожидать, что ты согласишься уступить моей просьбе.
        — Проси. А потом приказывай.
        — Нет. Я попрошу, и если ты откажешься, приму это как должное. Вот что такое уважение.
        Он надолго умолк. А пока молчал, я проигрывала в голове свои слова, молясь, что не оставила ему какой-либо гибельной для себя лазейки.
        — Ты не можешь уснуть, — вдруг сказал он.
        Я поморгала — фраза окончательно сбила меня с толку. А потом до меня дошло, что это вопрос.
        — Нет. Не могу. Кровать эта… и светло слишком…
        Нахадот кивнул. Стены потускнели, их сияние постепенно угасло, и комнату затопили тени — лишь в окно проникал свет луны и звезд и горевших в городе огней. Ночной хозяин казался чернильной тенью на фоне окон. Его лицо больше не испускало призрачный несвет.
        — Ты говорила со мной вежливо, — наконец произнес он. — Я хотел бы отплатить — предложением помощи.
        Я невольно сглотнула — сон, в котором черная звезда пожирала все живое, еще не изгладился из памяти. Если мне снилось прошлое — а мне казалось, что так оно и было, но, с другой стороны, это ведь сон, а кто с уверенностью может говорить о снах? — то Нахадот вполне способен уничтожить мир — даже такой, умалившийся и заключенный в тюрьму человеческого тела.
        И все же… Вот он сейчас взял и погасил свет в комнате — и от этого простого жеста я преисполнилась благоговейного страха. Я, конечно, очень устала, наверное, поэтому уютная темнота показалась мне важнее судеб целого мира.
        — С-спасибо, — выдавила я. — И…
        Как же это сказать-то повежливее…
        — Ты… не мог бы сейчас уйти? Пожалуйста?
        Черный силуэт на фоне черного окна.
        — Я вижу все, что скрыто тьмой, — тихо проговорил он. — Шепотки, вздохи — я все слышу. И даже если я уйду, часть меня останется — здесь. Такова уж моя природа…
        Смысл этих слов стал внятен мне не сразу — а когда я поняла, что это значит, и испугалась, было уже поздно. Но тогда я просто обрадовалась.
        — Ничего страшного! — пробормотала я. — Спасибо.
        Он склонил голову, а потом исчез — но не сразу, как это делал Сиэй, а словно бы растаял, неспешно и бесшумно. Я его больше не видела, но ощущала присутствие. А потом и оно растаяло. И я почувствовала, что одна в комнате, а уж так ли оно было на самом деле, проверить все равно не вышло.
        Поэтому я забралась обратно в кровать и через несколько минут уснула.
        *
        Есть одна сказка о Ночном хозяине, которую жрецы не запретили и позволили рассказывать у очагов.
        Давным-давно, еще до Войны богов, Ночной хозяин спустился на землю, ища способ развлечь себя. И он увидел знатную женщину, которая сидела в башне, одинокая и всеми позабытая, ибо супруг ее был правителем и жена ему наскучила. Для Ночного хозяина не составило труда соблазнить женщину. Некоторое время спустя она родила дитя, и дитя это было не от ее законного супруга. И человеком оно тоже не было. Ребенок стал первым в череде могущественных демонов, и после него другие появились на свет, и боги поняли, что совершили ужасную ошибку. И они обратились против собственного потомства и убили всех — вплоть до младенцев в колыбелях. А ту женщину супруг изгнал из дома, и после того, как ее дитя убили, она пошла в зимний лес и замерзла там насмерть.
        А бабушка рассказывала эту сказку иначе. Детей-демонов перебили, и Ночной хозяин снова пришел к той женщине и умолял ее о прощении. И в искупление вины он построил ей другую башню, и одарил несметными богатствами, чтобы она могла жить в достатке и ни в чем не нуждаться, и часто приходил, чтобы удостовериться, что его возлюбленная ни в чем не терпит нужды. Но женщина его не простила и наложила на себя руки, не сумев пережить горя, причиненного смертью дитяти.
        Жрецы выводят из сказки такую мораль: бойся Ночного хозяина, ибо в его удовольствиях сокрыта смерть человеческая. А бабушка сказала: бойся любви и не дай тебе бог полюбить не того.
        8
        КУЗЕН


        Утром в комнату пришла горничная — помочь мне одеться и привести себя в порядок. Бред какой, я что, ребенок? Но надо было хотя бы попытаться вести себя как настоящая Арамери, и потому я прикусила язык и не сопротивлялась, пока служанка бегала и хлопотала вокруг меня. Она застегивала на мне пуговки и поправляла складочки — словно это могло придать мне элегантности. Затем она причесала мои короткие волосы и наложила макияж. Вот это как раз полезно — в Дарре женщины не красились. Я едва не умерла со страху, когда она повернула зеркало и показала мне результат своих трудов. И зря — получилось очень даже неплохо. Просто… выглядело несколько странно.
        Наверное, я смотрела излишне хмуро, потому что служанка всполошилась и принялась копаться в огромной сумке.
        — Ох, у меня есть то, что вам надо! — воскликнула она и извлекла из мешка что-то вроде маскарадной маски-домино.
        Нет, и вправду один в один маскарадная маска, обернутая атласом палочка, за которую держатся, проволочный каркас, вот только на нем болталось нечто странное — что-то похожее на ярко-голубые перья, как из павлиньего хвоста. Они чем-то напоминали обрамленные ресницами глаза.
        И тут эти глазоперья сморгнули. Я ахнула, присмотрелась и увидела, что это были вовсе не перья.
        — Все чистокровные дамы такими пользуются, — радостно сообщила горничная. — Это последний писк моды! Смотрите.
        И она подняла маску к лицу, и голубые глаза наложились на ее собственные — серые и весьма симпатичные. Она сморгнула, опустила маску — и ее глаза приняли ярко-голубой оттенок! А ресницы! Они стали длинными и густыми, как у южных женщин! Я вытаращилась в изумлении и вдруг заметила, что глаза в маске сделались серыми и пустыми, а обрамляли их самые обычные ресницы, принадлежавшие моей горничной. Она снова приложила маску к лицу, и ее глаза приняли свой обычный вид.
        — Видите, как удобно?
        И она протянула мне штуку на палочке. По краю шли едва заметные крохотные сигилы.
        — Голубые глаза идеально подходят к этому платью!
        Я отшатнулась и несколько секунд не могла выговорить ни слова — мне чуть дурно не стало.
        — Ч-чьи это были глаза?
        — Что?
        — Да глаза, глаза! Откуда они здесь?
        Служанка уставилась на меня так, будто бы я поинтересовалась, откуда на небе луна взялась.
        — Я… не знаю, миледи, — смущенно призналась она. — Но я могу спросить, если вы желаете знать.
        — Нет, — тихо отозвалась я. — Не желаю. Спасибо.
        Я поблагодарила горничную за труды, похвалила за чудесно выполненную работу и сообщила, что впредь мне не понадобится помощь профессионального одевальщика — ни завтра, ни послезавтра, и вообще никогда больше. Во всяком случае, здесь, в Небе.
        *
        Вскоре после этого пришел другой слуга — с запиской от Теврила. Как и ожидалось, Релад отказался со мной встречаться. Поскольку сегодня был выходной и заседания Собрания не предвиделось, я заказала завтрак и экземпляр финансовых отчетов вверенных мне стран.
        Потом долго их изучала, косясь на принесенные слугами сырую рыбу и сваренные на медленном огне фрукты.
        Не то что бы амнийская еда мне не нравилась — но они, похоже, не очень понимали, когда нужно пищу готовить, а когда не лезть к ней с кастрюлей. И тут пришел Вирейн. Сказал, что просто хотел проведать, но я не забыла свое прежнее ощущение — что-то ему от меня надо. И сейчас это ощущение только усилилось. Вирейн меж тем вальяжно расхаживал по комнате.
        — Любопытно, что ты так серьезно относишься к делам управления, — заметил он, когда я отложила в сторону кучу бумаг. — Арамери обычно даже основ экономики не знают — зачем им…
        — Я правлю… в смысле, правила… очень бедной страной, — сказала я и набросила салфетку на остатки завтрака на подносе. — И к роскоши не привыкла.
        — Ах, да. Но ты, я смотрю, решительно борешься с бедностью! Я слышал, как Декарта об этом говорил сегодня утром. Ты приказала вверенным тебе странам возобновить торговлю с Дарром.
        Я застыла с чашкой в руках, едва не подавившись чаем:
        — Он что, следит за каждым моим шагом?
        — Он следит за всеми наследниками, леди Йейнэ. Мало что способно его заинтересовать в последнее время — но тут он всегда жаден до новостей.
        Я задумалась: вот у меня есть магический шар, с его помощью я разговаривала с правителями двух народов только вчера вечером. Интересно, легко или сложно создать шар, через который можно было бы незаметно наблюдать за человеком?
        — У тебя уже появились секреты? — Вирейн насмешливо поднял брови — мое растерянное молчание его чрезвычайно забавляло. — Ночные визитеры, тайные свидания, заговоры?..
        Вот чего-чего, а врать я никогда не умела. К счастью, когда матушка поняла это, она обучила меня другим способам скрывать правду.
        — Похоже, это все здесь в порядке вещей, — невинно улыбнулась я. — Хотя я пока еще никого не попыталась убить. И я не играю судьбами цивилизации ради того, чтобы столкнуть лбами троих человек и хихикать над тем, как они пытаются прикончить друг друга.
        — Ну, если вас, миледи, волнуют такие пустяки, вы здесь долго не задержитесь, — заверил меня Вирейн.
        Он уселся в кресло напротив и оперся подбородком на вытянутые пальцы.
        — Хотите, дам полезный совет? От того, кто некогда тоже был здесь новичком?
        — Я с удовольствием выслушаю все, что вы желаете сказать, писец Вирейн.
        — Не связывайтесь с Энефадэ.
        Я на мгновение задумалась: что лучше — одарить его взглядом оскорбленной невинности, мол, вообще не понимаю, о чем речь, или прямо спросить, что он имеет в виду. Выбрав первое, я изобразила совершеннейшее неведение.
        — Похоже, вы понравились Сиэю, — пояснил он. — Он, как ребенок, время от времени сильно привязывается к кому-нибудь. И как ребенок, он нежен. Он забавляет — и сердит до безумия. Его очень легко полюбить. Так вот — не делайте этого.
        — Я знаю, что на самом деле он отнюдь не дитя.
        — А вы знаете, что за эти годы он убил столько же людей, сколько Нахадот?
        Тут я невольно отшатнулась. Вирейн торжествующе улыбнулся.
        — Он как дитя — не по возрасту, конечно, — но по сути. Он действует, не думая о последствиях, повинуясь сиюминутным желаниям. Он, как ребенок, увлекается поделками и игрушками — и он жесток, как ребенок. А еще — он принадлежит Нахадоту, телом и душой. Просто задумайтесь, леди Йейнэ. Ночной хозяин воплощает все то, что мы, слуги Блистательного, ненавидим и презираем. Сиэй — первенец Ночного хозяина.
        Я задумалась. Но, как ни странно, первым в голову пришло воспоминание о том, как Сиэй расцвел, когда я обняла его при нашей первой встрече. Уже потом я поняла, что полюбила Сиэя — возможно, в тот самый миг. Но часть меня согласилась с Вирейном: любить подобное существо не только граничит с безрассудством — это прямой путь к гибели. Однако я ничего не могла поделать со своими чувствами.
        Вирейн увидел, как меня передернуло. Весь забота и участие, он подошел и положил руку мне на плечо.
        — Не нужно думать, что вы, миледи, окружены сплошь врагами, — мягко проговорил он, и я настолько растерялась, что даже поверила. — Теврил вам симпатизирует — хотя что тут удивительного, с его-то биографией. И у вас есть я, леди Йейнэ. Мы с вашей матушкой были дружны — до того, как она покинула Небо, конечно. И мы с вами тоже можем стать друзьями.
        Он заговорил про мать — и я тут же поняла: нет, никакой он мне не друг.
        — Спасибо, писец Вирейн, — отозвалась я.
        Слава богам, на этот раз моя даррская прямолинейность не проявила себя — я постаралась произнести это как можно более сердечным тоном. Попыталась не выказать охвативших меня подозрения и неприязни. Судя по довольному виду Вирейна, мне удалось его обмануть.
        Он ушел, а я долго сидела и обдумывала сказанное.
        *
        Прошло немного времени, и я вдруг поняла, что Вирейн предупреждал меня об опасности общения с Сиэем — не Нахадотом.
        *
        Мне нужно больше узнать о матери.
        Вирейн сказал, что они дружили. Но это же ложь — матушка ни за что бы не сошлась с подобным человеком! В Вирейне странным образом уживались заботливость и равнодушие, он был черствым, несмотря на попытки опекать меня, и слова утешения его были насквозь лживы. Нет. Матушка не такова — она всегда ценила честных и прямолинейных людей, не проявлявших двоедушие в общении с другими. Я даже представить себе не могла, чтобы она хорошо относилась к такому человеку, как Вирейн, и уж тем более дружила с ним.
        Но откуда мне взять нужные сведения? Конечно, более всего о матери известно Декарте, но у меня как-то не возникло желания расспрашивать его о матушкином прошлом (не припомните ли вы, уважаемый дедушка, какой-нибудь трогательной детали из ее детства?..) в присутствии всех вельмож Собрания. А вот наедине… что ж, пожалуй. При личной встрече я смогу задать интересующие меня вопросы.
        Однако еще рано встречаться с Декартой. Сначала я должна понять, зачем он вызвал меня в Небо.
        Оставались другие члены Главной Семьи — многие из них прекрасно помнят те дни, когда мать еще считалась наследницей. Я припомнила предостережения Теврила: люди из Главной Семьи, которые могли быть дружны с матушкой, занимались чем-либо полезным вне дворца — зачем им жить в этом гадючьем гнезде. А из живущих здесь на мои вопросы честно не ответит никто. Все здешние Арамери служат Декарте. Или Симине. Или Реладу.
        Кстати, а вот это идея. Релад.
        Он отказался встречаться со мной. По этикету я не должна снова искать с ним встречи, но, с другой стороны, этикет — это руководство к действию, а не непреложный закон, к тому же этикет родственных отношений определяют сами родственники, правда? Возможно, человек, привыкший к лицемерию Симины, оценит мою прямоту. И я пошла искать Теврила.
        И нашла его в просторном и чистом кабинете на нижних этажах дворца. Стены светились — даже днем, даже при ярком солнце. А все потому, что нижние уровни здания находились под массивной громадой основного корпуса — и в его вечной тени. Я невольно заметила: здесь суетились лишь слуги, причем в основном отмеченные сигилой, которая выглядела как черная черточка. Дальние родственники — теперь-то я разбиралась в отметинах над бровями. Вирейн все объяснил. Родство в шестом колене и далее.
        Когда я вошла, Теврил раздавал указания прислуге. Я остановилась на пороге — дверь оставалась открытой — и из праздного любопытства прислушалась к разговору. Мне не хотелось его прерывать и обнаруживать свое присутствие. Теврил сказал молодой женщине:
        — Нет. Предупреждение — только одно, второго не будет. Когда прозвучит сигнал, у вас будет только один шанс. И горе вам, если он пойдет, а вы все еще будете находиться около шахты…
        Тут он красноречиво замолчал, и никто не решился прервать эту мрачную тишину. Собственно, подавленное настроение и необычная неразговорчивость людей и привлекли мое внимание. Странные какие-то указания — совсем не похожие на обычные инструкции по уборке комнат или доставке обедов. Я подошла поближе, чтобы слышать лучше, и тут слуга заметил меня. И видимо, подал Теврилу знак, потому что тот сразу посмотрел в мою сторону. Смотрел он недолго, а потом быстро сказал:
        — Спасибо за внимание, все свободны.
        Я отошла, чтобы пропустить людей — они поспешили вниз по коридору. Причем разошлись с весьма деловым видом и молча — и меня это не удивило. Теврил прекрасно справлялся с обязанностями капитана этой сплоченной команды. Когда в комнате не осталось ни души, Теврил поклонился и жестом пригласил меня войти, а потом закрыл за мной дверь — наверное, из уважения к моему рангу.
        — Чем могу быть полезен, кузина? — спросил он.
        Я хотела, конечно, полюбопытствовать насчет шахты — что за шахта такая, кстати? — и сигнала — тоже непонятно, что еще за сигнал? — а заодно узнать, почему слуги выглядели так, словно он только что пригласил всех на казнь. Однако я понимала, что Теврил не расположен обсуждать эту тему. Он как-то слишком напряженно двигался, пока вел меня к столу, пододвигал кресло и наливал вина. Рука, когда он наполнял бокал, дрожала, а потом он заметил, что я это заметила, и поставил графин на стол.
        Он спас мне жизнь, так что я решила быть предельно вежливой с ним. И просто спросила:
        — Как думаешь, где сейчас может находиться лорд Релад?
        Он собрался было ответить, но нахмурился и задумался. Судя по сменяющимся выражениям на лице, Теврил сначала хотел меня разубедить, а потом передумал. И все-таки ответил:
        — Скорее всего, в зимнем саду. Когда ему нечего делать, он наведывается туда.
        Теврил показал мне это место вчера, когда водил по дворцу. Верхние уровни Неба выходили на открытые террасы с воздушными, невесомо выглядевшими шпилями, в которых располагались покои и места отдыха чистокровных. Зимний сад как раз относился к последним: он представлял собой огромную залу со стеклянным потолком, оплетенную тропическими растениями. Среди листвы и ветвей расставили кушетки, устроили гроты, бассейны для купания и… ну, в общем, для всяких других занятий. Теврил не стал заходить туда далеко, но я приметила шевеление среди буйствующей зелени и услышала весьма характерный вскрик — кто-то дал волю страсти. Мне сразу расхотелось заходить в этот зимний сад, но теперь, похоже, другого выбора не оставалось.
        — Спасибо, — проговорила я и встала.
        — Подожди, — вдруг сказал он и подошел к столу.
        Теврил долго рылся в выдвижных ящиках, потом выпрямился, и я увидела, что в руке у него маленький, премило расписанный керамический флакон. Управляющий протянул его мне.
        — Возможно, это поможет вам найти общий язык, — вздохнул он. — Конечно, Релад может позволить себе покупать такое ведрами, но ему нравится брать взятки.
        Я положила флакон в карман и запомнила сказанное. Но этот жест и эти слова вызвали у меня новый вопрос:
        — Теврил, а почему ты мне помогаешь?
        — Сам не знаю, — снова вздохнул он — и в голосе почувствовалась застарелая усталость. — Для меня это ничем хорошим точно не кончится. К тому же флакончик обошелся мне в месячное жалованье. Я хранил его на случай, если понадобится попросить Релада об услуге.
        Что ж, теперь я богата. И я взяла себе на заметку: не забыть послать Теврилу три таких флакона — нельзя же его оставлять без столь ценной вещи.
        — И все же… почему?
        Он долго смотрел на меня, видимо, не знал, что сказать в ответ. А потом — уже в который раз — вздохнул:
        — Потому что мне не нравится, как они с тобой обошлись и обходятся. Потому что ты похожа на меня. Но вообще — я сам не знаю почему.
        «Ты похожа на меня». Кто же я? Чужой среди своих? Он вырос здесь, с Главной Семьей его, как и меня, связывали теснейшие узы — и тем не менее Декарта никогда не будет считать его настоящим Арамери. А может, он имел в виду, что я, как и он, единственный честный и порядочный человек в этом мерзком дворце? Если, конечно, Теврил честный и порядочный человек…
        — А ты знал мою мать? — вдруг спросила я.
        Он искренне удивился:
        — Леди Киннет? Вообще-то, когда она уехала с твоим отцом, я был еще ребенком. Я не очень-то хорошо ее помню.
        — А что ты помнишь?
        Он прислонился к краю стола, сложил руки на груди и задумался. В свете, который испускала непонятная гадость, облицовывавшая стены, его волосы сияли как начищенная медь — надо же, а ведь совсем недавно такой цвет мне показался бы крайне неестественным. Но теперь я жила среди Арамери и водила дружбу с богами. Мои представления о неестественном претерпели значительные изменения.
        — Она была очень красивая, — наконец решился он. — На самом деле все члены Главной Семьи очень красивые — если природа обделяет их дарами, они восполняют их недостаток магией. Но в ней было еще что-то такое…
        Он задумчиво нахмурился, пытаясь подыскать правильные слова.
        — Она всегда казалась мне немного печальной. Не знаю почему. Я никогда не видел, чтобы она улыбалась.
        А я помнила улыбку матери. Конечно, когда отец был жив, матушка улыбалась чаще, но иногда она и ко мне обращала веселое лицо. Я почувствовала в горле тугой комок и сглотнула. И покашляла, чтобы он провалился — не хватало еще слезу пустить.
        — Думаю, она была с тобой ласкова. Ей нравилось возиться с детьми.
        — Нет.
        Лицо Теврила вдруг посуровело. Если он и заметил мою слабость, то оказался достаточно хорошим дипломатом, чтобы не подать виду.
        — Она, конечно, всегда вела себя вежливо, но я в ее глазах был полукровкой, которого растили слуги. Было бы странно, если бы она относилась к таким, как я, ласково. Или даже с интересом.
        Я нахмурилась — опять не сдержалась, опять у меня все на лице написано… Но… все равно странно. В Дарре матушка лично заботилась о том, чтобы дети прислуги получали подарки на день рождения и церемонии посвящения свету. Удушливым и жарким даррским летом она позволяла слугам отдыхать в нашем саду — там веяло прохладой. Она относилась к экономке как к члену семьи.
        — Я был тогда еще ребенок, — вдруг добавил Теврил. — Если хочешь узнать больше, расспроси старых слуг.
        — А кого? Не подскажешь?
        — Да с тобой каждый охотно поболтает. А вот кто лучше всех помнит твою матушку — тут даже не знаю, что сказать.
        И он красноречиво пожал плечами.
        М-да, я надеялась вызнать побольше, но и так ничего получилось. Надо будет поразмыслить позже над его предложением.
        — Спасибо тебе, Теврил, — сказала я и отправилась на поиски Релада.
        *
        В глазах любого ребенка мать — богиня. Она может быть милостивой и гневной, восхитительной или ужасной, но так или иначе — непременно любимой. Я уверена, что любовь к матери — самая великая сила во вселенной.
        Моя мать. Нет. Не сейчас.
        *
        В зимнем саду дышалось тяжело — из-за влажности, и жары, и плывущих в воздухе густых ароматов цветущих деревьев. Над их вершинами уходил в небо шпиль — центральный и самый высокий. Вход в него терялся в лабиринте троп. В отличие от прочих башен, эта истончалась до нескольких футов в диаметре почти у самого основания, так что там не могли разместить ни апартаментов, ни покоев. Наверное, шпиль был чисто декоративным.
        Если прикрыть глаза, можно не смотреть на дурацкое архитектурное излишество и представить, что ты в Дарре. Правда, деревья здесь неправильные — слишком тонкие и высокие и слишком далеко отстоящие друг от друга. В моих краях леса — густые, влажные и темные, как семейные тайны. Стволы оплетают лианы, а в листве и в траве кишат странные и пугливые существа. Однако звуки и запахи весьма похожи. Я стояла, вдыхала и вслушивалась, пытаясь унять тоску по дому. Но тут рядом со мной зазвучали голоса, и наваждение рассеялось.
        И рассеялось, надо сказать, моментально — один голос принадлежал Симине.
        Я не могла разобрать слов, но она подошла совсем близко. Стояла в нише, укрытой густыми кустарниками и деревьями. Выложенная белыми камушками тропа вела как раз туда и, возможно, ответвлялась в сторону ниши — чтобы спрятавшиеся в ней могли заметить приближающегося человека загодя.
        Загодя заметить, говорите? А черта с два! Нет, тысячу, миллион чертей с два, и с три, и с четыре!
        Мой отец при жизни был великим охотником. Он научил меня бесшумно ходить по лесу — так, чтобы палая листва под ногами не шуршала. И я знала, что надо идти пригнувшись, потому что человек по природе своей склонен отмечать движение на уровне глаз, но не ниже и не выше. Если бы дело было в даррском лесу, я бы влезла на дерево, но как забираться на эти тонюсенькие голые стволы? Так что я решила пригнуться.
        Когда мне удалось подойти поближе — слова я и теперь еле различала, но еще подкрасться не решалась, вдруг увидят, — я сжалась в комок у подножия дерева и напряженно прислушалась к беседе.
        — Ну будет тебе, братец, разве я много прошу?
        Теплый, медоточивый голосок. Симина. Я задрожала от гнева — и страха. Она натравила на меня бога! Как бойцовую собаку! Просто чтобы развлечься! Да уж, давно я ни к кому не испытывала такой ненависти…
        — Я бы сказал — слишком много. И я совершенно не склонен выполнять твои просьбы.
        Какой высокомерный тенорок. Мужчина, но кто? Релад?
        — Уходи. Мне нужно подумать.
        — Ох, ну ты же знаешь, что такое эти мелкие темные народцы, братец. Ни терпения, ни рассудительности, ни интеллекта. Они вечно лелеют обиды столетней давности…
        Тут я перестала слышать, что она говорила. Зато услышала шаги — наверное, Симина прохаживалась то ко мне, то от меня. Когда от меня — я ее не слышала.
        — Ну же, пусть твои люди подпишут договор о поставках. И им выгода, и тебе выгода!
        — А вот это, милая сестрица, есть чистая и беспримесная ложь. Ты никогда бы не предложила нечто выгодное лишь мне.
        Усталый вздох, неразборчивое бормотание, а затем:
        — Я же сказал — уходи. У меня голова раскалывается.
        — Еще бы ей не раскалываться, после такой-то попойки…
        Голос Симины заметно изменился. Нет, она не грубила и по-прежнему придерживалась легкого, любезного тона, но теплота улетучилась — видимо, потому что Релад не собирался уступать. Я подивилась: надо же, вроде бы какая малость, а голос совсем по-другому звучит.
        — Ну что ж, я приду, когда ты будешь чувствовать себя лучше. Ах да, кстати — ты уже виделся с нашей новой кузиной?
        Я затаила дыхание.
        — Иди сюда, — сказал Релад.
        Должно быть, кому-то другому, наверное, слуге. С Симиной он бы таким приказным тоном не разговаривал.
        — Нет. Но ты вроде как попыталась убить ее. По-твоему, это мудрый поступок?
        — Я вовсе не собиралась никого убивать! Это была просто игра, братец. Я не сумела устоять перед искушением — она такая маленькая, глупенькая и к тому же серьезная-пресерьезная. Представляешь, она и в самом деле считает, что может претендовать на титул главы семейства!
        Я застыла. Релад, похоже, тоже ошарашенно замер, потому что Симина хихикнула:
        — Ах. Ты, видно, не догадывался…
        — Откуда тебе знать наверняка? Старик любил Киннет! А девчонка нам совершенно не дорога.
        — А ты бы, братец, почитал лучше труды по семейной истории! Между прочим, довольно часто случалось, что… — И она развернулась и пошла в другую сторону.
        От них меня отделяла лишь тонкая завеса листьев и веток. Если бы они дали себе труд прислушаться, уловили бы звук моего дыхания. Но они слишком увлечены беседой.
        Они обменялись еще парой реплик — их я тоже не расслышала. А потом Симина вздохнула:
        — Что ж, поступай, как знаешь, братец. И я буду поступать так, как считаю нужным. Все как всегда.
        — Удачи.
        Интересно, это сказано с сарказмом или он и впрямь желает ей успеха? Мне казалось, что скорее последнее, однако было в его тоне что-то, намекающее и на первое. Нет, не видя лица, наверняка не скажешь…
        — И тебе удачи, братец.
        И я услышала, как по камням дорожки зацокали ее каблучки — Симина уходила.
        Я долго сидела у корней дерева, пытаясь унять расшалившиеся нервы. Нельзя покидать укрытие в таком состоянии. Руки уже перестали дрожать, а вот мысли — мысли продолжали крутиться в бешеном вихре, уж очень важные вещи мне удалось подслушать. «Она и в самом деле считает, что может претендовать на титул главы семейства!». Что же, выходит, Симина полагает, что это не так? Релад-то, похоже, меня воспринял всерьез, но даже он разделял мое удивление: зачем, ну зачем я понадобилась Декарте здесь, в Небе?
        Ладно, подумаем об этом потом. А пока будем решать задачи в порядке поступления. Я поднялась на ноги и принялась осторожно выбираться из кустов. Но не успела — ветки разошлись в сторону, и в пяти футах от меня из зарослей вывалился мужчина. Высокий, светловолосый, с иголочки одетый, с отметиной чистокровного Арамери надо лбом. Релад, кто же еще. Я замерла без движения, но было поздно прятаться — он застукал меня на открытом месте, да еще в весьма красноречивой позе крадущегося вора. Но к моему величайшему удивлению, он меня не заметил! Он протопал к дереву, расстегнул штаны и с облегченными охами и вздохами стал опорожнять мочевой пузырь.
        Я стояла и ошарашенно таращилась. Даже не знаю, что меня больше вывело из себя — что он решил справить малую нужду у всех на виду? Все теперь будут ходить и нюхать этот аромат, прекрасно… Его наплевательское отношение? Моя собственная неосторожность?
        И все же меня он не заметил. Я могла бы попятиться обратно в кусты, юркнуть за дерево, и, скорее всего, тем бы все и кончилось. Но с другой стороны — разве это не шанс для меня? Наверняка братец Симины сумеет по достоинству оценить смелость новоявленной соперницы!
        Вот почему я не ушла. Я стояла и ждала, пока он закончит орошать бедное растение и застегнет штаны. Он все равно бы меня не заметил — но я нарочито громко кашлянула.
        Релад вздрогнул от неожиданности, обернулся и заморгал, не понимая, что происходит. Моргал он долго, я три раза успела вдохнуть и выдохнуть, а потом все-таки решилась нарушить молчание:
        — Кузен…
        В ответ он длинно выдохнул — что бы это значило? Релад рассердился? Понял, что от разговора не отвертеться? Видимо, и то и другое.
        — Вот оно что. Ты все слышала.
        — Да.
        — Это так вас в ваших джунглях воспитывают?
        — И так тоже. И я подумала: никто не желает учить меня манерам — ну так буду действовать, как привыкла. А вообще, надеюсь на твою помощь, кузен, — может, хоть ты мне расскажешь, как в такой ситуации поступила бы настоящая Арамери?
        — Помощь?.. — Он засмеялся, потом резко оборвал смех и покачал головой. — Помощь, говоришь. Хорошо же. Ты, конечно, из варварской страны, но я бы хотел присесть — как то и подобает цивилизованному человеку.
        Хм, многообещающее начало! Похоже, Релад все-таки не такой псих, как его сестричка. Хотя рядом с ней любой бы выглядел как образец душевного здоровья… Облегченно вздохнув, я полезла вслед за ним через кусты и вышла на открытое место. Весьма элегантно и тщательно обустроенное — ландшафтный дизайнер сделал все, чтобы оно выглядело естественно. Но здесь было слишком… красиво. Как в жизни не бывает. Огромный булыжник идеальной формы — ну прямо готовое кресло — нависал с одной стороны. Релад не очень твердо держался на ногах — бедняжка… Поэтому с тяжким вздохом он упал на каменное сиденье.
        Напротив колыхалась водичка в крохотном бассейне — там места хватило бы лишь двоим. Точнее, парочке. В воде сидела девушка — красивая. И совершенно обнаженная. Над бровями чернела полоска сигилы — значит, это служанка. Она встретилась со мной взглядом и отвернулась с элегантной бесстрастностью. Другая девушка — в тончайшем платье, прозрачном настолько, что ее тоже можно было посчитать обнаженной, — почтительно склонялась рядом с Реладовым креслом. В руках она держала поднос с бокалом и бутылкой. Теперь понятно, почему он уплелся справлять нужду в ближайшие кустики: бутылочка оказалась немаленькой, и в ней плескалось на самом донышке. Удивительно, как кузен еще на ногах стоит…
        Мне некуда было присесть, так что я сцепила руки за спиной и застыла в вежливом молчании.
        — Ну ладно, — наконец сказал Релад.
        Он взял с подноса пустой бокал и внимательно оглядел его — словно бы желая удостовериться, что он чистый. Чистым он, естественно, не был.
        — Во имя всех демонов, имен которых я не знаю и знать не желаю, отвечай, кузина! Что тебе от меня нужно?
        — Я же сказала — помощь.
        — А мне-то зачем тебе помогать?
        — Ну, мы бы могли друг другу помогать, — отозвалась я. — Я вот, к примеру, совсем не желаю наследовать деду. Но могу поддержать другого кандидата. В зависимости от обстоятельств, скажем так.
        Релад взялся за бутылку с желанием налить себе, но рука так дрожала, что где-то треть драгоценной жидкости пролилась мимо. Какая жалость. Мне так хотелось выдрать у него из рук бутылку и сделать все как следует. Но я сдержалась.
        — А ты мне ни за чем не сдалась, — высказался он наконец. — Только под ногами будешь путаться. Или — что еще хуже — сделаешь меня уязвимым. Для нее.
        Кто такая эта «она», понимали мы оба.
        — Она ведь пришла, чтобы поговорить с тобой о другом, — не сдалась я. — Как думаешь, она просто так упомянула обо мне, безо всякой цели? Сдается мне, что женщина не станет обсуждать одного соперника в присутствии другого — если только не желает натравить их друг на друга. Возможно, она в обоих нас видит угрозу для себя.
        — Угрозу?
        И он расхохотался, а потом опрокинул в себя стакан — уж не знаю, что он туда налил, но вкуса не почувствовал. Не успел бы.
        — Боги мои, ты не только уродлива, но и непроходимо глупа. И что, старик и впрямь думает, что ты ей ровня? Невероятно…
        Я вспыхнула от гнева, но в жизни мне приходилось слышать куда худшие оскорбления. И я снова сдержалась.
        — А я и не хочу стать ей ровней.
        Я это выговорила резче, чем хотела, но Реладу, похоже, было не до моего тона.
        — Я просто хочу выбраться из этой дыры живой.
        И тут он посмотрел на меня — да так, что мне аж поплохело. В его глазах не читалось ни насмешки прожженного циника, ни даже презрения. Просто он смотрел, и я в ужасе осознавала, что его глаза говорят мне: ты что, не понимаешь, глупышка? Ты не выберешься отсюда. Никогда. Вот что мне сказали его пустые глаза и усталая улыбка. У тебя нет шансов, малышка.
        Но Релад не стал говорить этого вслух. Напротив, в его голосе послышалась мягкость — и она-то насторожила меня еще больше, чем прежняя издевательская интонация.
        — Я не могу помочь тебе, кузина. Но я могу дать тебе один совет. Если ты, конечно, расположена слушать.
        — Я буду признательна за совет, кузен.
        — Излюбленное оружие моей сестры — любовь. Если ты кого-то любишь. Кого-то, что-то — неважно. Будь настороже. Она попытается добраться до тебя через твою любовь.
        Я ничего не поняла и задумалась. Любовь? Какая такая любовь? В Дарре я постоянным любовником так и не обзавелась. Детей вроде тоже не нарожала. Родители умерли. Ну, я бабушку, конечно, любила, и еще дядей с тетями и двоюродных братьев и сестер, ну и друзей парочку, но каким образом… Ах вот оно что. Как же я раньше не догадалась… Дарр. Дарр сам по себе. Дарр — не под покровительством и управлением Симины, но она же Арамери, а у Арамери — длинные руки. Нужно найти способ защитить даррцев!
        Релад, словно прочтя мои мысли, покачал головой:
        — Ты не сможешь защитить то, что любишь, кузина. Какая-нибудь брешь обязательно да найдется. Подлинная защита в такой ситуации — просто никого не любить. Вот и все.
        Я мрачно нахмурилась:
        — Но это же невозможно!
        Неужели человек способен отказаться от любви и жить дальше?
        Он улыбнулся, да так, что у меня по спине побежали мурашки.
        — Ну что ж. Тогда прощай, кузина…
        И он поманил к себе женщин. Обе поднялись и подошли к нему. Он развалился на сиденье, а они застыли, как статуи, в ожидании приказа. И тут я наконец заметила: обе — высокие, статные, красивые. Настоящие амнийки — худощавые, никаких пышных форм. У обеих длинные черные волосы. Не очень похоже на Симину, но сходство, причем очевидное, присутствовало.
        Релад уставился на них с такой горечью и злостью во взгляде, что мне даже стало его жалко. Наверное, он потерял всех, кого любил. Я с удивлением поняла, что Релад и впрямь для меня бесполезен. Как и я для него. Лучше сражаться в одиночку, чем рассчитывать на помощь этой высосанной скорлупы, лишь внешне напоминающей человека.
        — Спасибо, кузен, — тихо ответила я и вежливо склонила голову.
        А потом повернулась и пошла прочь, оставляя его наедине с его фантазиями.
        По пути в комнаты я зашла в кабинет Теврила и вернула керамический флакон. Теврил молча положил его обратно в ящик.
        9
        ВОСПОМИНАНИЯ


        Есть такая болезнь — Ходячая Смерть. У тех, кого она настигла, начинают трястись руки и ноги, поднимается жар, они проваливаются в беспамятство, а когда дело близится к концу, больные начинают престранно себя вести. Жертва поветрия вскакивает с одра болезни и принимается ходить — бесцельно, иногда просто туда-сюда по комнате. Несчастные мечутся, а жар подымается все выше, кожа больного трескается, и из разрывов течет кровь. А умирающие все меряют шагами комнату, ходят и ходят, а потом умирает мозг. Но они продолжают ходить. Туда-сюда. Некоторое время.
        В последние века случилось несколько эпидемий Ходячей Смерти. Поначалу никто не мог понять, как же передается зараза. А дело было, оказывается, вот в этом самом хождении. Больные часто поднимались и шли к людям — еще здоровым людям. Потом у них открывалось кровотечение, они падали и умирали и так заражали других. Ну, теперь-то мы поумнели. Теперь мы обносим стеной место, куда пришла Смерть, и закрываем сердца от криков еще не зараженных людей — а те кричат, умоляют из-за стен. Если через несколько недель они останутся живы, их выпустят. А что, некоторые, говорят, выживают. И вообще, мы же не звери.
        А еще все знают и понимают: Ходячая Смерть поражает лишь простолюдинов. Жрецы, благородное сословие, ученые, богатые купцы — все они не подвержены заразе. И дело не только в том, что они способны выставить стражу и отгородиться от простого люда, укрывшись во дворцах и храмах. В прежние времена карантина не объявляли — а благородные все равно не мерли. Если, конечно, они имели настоящее благородное происхождение. Выскочки, пролезшие из грязи в князи, — те умирали.
        Абсолютно очевидно, что эта болезнь имеет не естественное, а какое-то иное происхождение.
        Когда Смерть наведалась в Дарр незадолго до моего рождения, никто не ожидал, что мой отец подхватит заразу. Мы были бедными дворянами — но дворянами! Да, дед со стороны отца по даррским понятиям относился к простому сословию — красавец-охотник, на которого положила глаз моя бабушка. Видно, дедова происхождения хватило, чтобы заразиться.
        И тем не менее отец… выжил.
        Я потом расскажу, почему это важно.
        *
        Я готовилась отойти ко сну, но, выйдя из ванной, обнаружила, что Сиэй сидит в комнате, поедает мой ужин и читает одну из книг, что я привезла из Дарра. Шут с ним, с ужином — пусть доедает. А вот книга — другое дело…
        — А мне нравится, — сообщил Сиэй, неопределенно помахав рукой на манер приветствия.
        Глаз от книги он не отрывал.
        — Впервые читаю даррскую поэзию! Какая странная она, однако, — пообщавшись с тобой, я было решил, что вы, даррцы, прямодушны и прямолинейны. А тут сплошные недомолвки и экивоки. Написавший это, наверное, и думает обиняками.
        Я присела на кровать и принялась расчесывать волосы.
        — Вообще-то, вламываться в чужую комнату без приглашения и брать чужие вещи — невежливо.
        Он не отложил книгу, но закрыл ее.
        — Я тебя обидел.
        На лице Сиэя изобразилась глубокая задумчивость:
        — Как же так? Что я такого сделал?
        — Эти стихи написал мой отец.
        Задумчивость сменилась изумлением:
        — Но ведь стихи прекрасны! А почему тебе не нравится, когда их читают другие?
        — Потому что эта книга — моя.
        Отец мертв уже более десяти лет — несчастный случай на охоте, как это по-мужски, умереть вот так… Но мне все равно больно вспоминать об этом. Я отложила щетку и мрачно уставилась на запутавшиеся в щетине темные волосы. Амнийские волосы, темные и кудрявые. И глаза у меня — амнийские. Иногда я думала: а ведь, наверное, отец считал меня уродиной. Многие даррцы так считали, кстати. А если он и вправду считал меня некрасивой, то из-за чего: из-за моих амнийских черт? Или из-за того, что их так мало? Что я не похожа на свою чистокровную амнийскую матушку?
        Сиэй долго смотрел на меня.
        — Извини, не хотел тебя обидеть.
        И он поднялся и поставил книгу на место.
        Что-то во мне расслабилось и перестало беспокоиться. Мне даже снова пришлось взяться за расческу, чтобы скрыть это.
        — Странно, что тебе не все равно, — заметила я. — Смертные — они же то и дело умирают. Тебе, верно, надоели вежливые недомолвки вокруг темы смерти…
        Сиэй улыбнулся:
        — Моя мать тоже умерла.
        Предательница, которая никого не предала. Странно, я как-то не думала, что она может кому-то приходиться матерью.
        — А кроме того, ты пыталась убить Нахадота, чтобы меня защитить. К тебе я обязан быть более внимателен, чем к остальным.
        И он невесомо перенесся на трюмо и бесцеремонно плюхнулся посреди моих кремов и лосьонов. Банки раскатились в стороны. Видимо, на них повышенное внимание не распространялось.
        — Ну так чего же ты хочешь?
        Он довольно ухмыльнулся:
        — Ну как же! Ты ведь мне обрадовалась! А потом увидела, что я читаю, и расстроилась. Но сначала обрадовалась!
        — А… Да.
        — Ну так и что?
        — Да я тут…
        А что я тут? Какая глупость, в самом деле… У меня что, настоящих проблем нет? Так какое мне дело до давно умерших людей?
        Сиэй выпрямился и скрестил ноги. Видимо, он намеревался ждать, пока я не соберусь с мыслями. Я вздохнула:
        — Ну, я, на самом деле, подумала тут… А что ты знаешь о… о… о моей матери?
        — О твоей матери? Не о Декарте? Не о Симине? Не о Реладе? И даже не о моей чудной семейке?
        Он склонил голову к плечу, и зрачки его увеличились — вдвое, причем за время одного вдоха. Я изумленно распахнула глаза — такого мне видеть еще не приходилось.
        — Как интересно… так почему же?
        Я попыталась отыскать слова, чтобы объяснить:
        — Ну… я сегодня видела Релада…
        — Замечательная парочка, правда? Они с Симиной, я хочу сказать. Я такого тебе могу порассказать об их стычках, что…
        — А я не хочу знать о них, — отрезала я.
        Вообще-то, не стоило открыто показывать, что встреча с Реладом настолько меня встревожила. Я ожидала, что увижу ровню Симине, а встретилась — с кем? С обозленным на жизнь пьяницей. Неужели я стану таким же, как Релад, огрызком человека? Надо бежать, бежать из Неба…
        Сиэй молчал — возможно, читая в моем лице, как в открытой книге. Так что меня нисколько не удивила холодная расчетливость в глубине его глаз. Наконец он с ленцой — и совсем недобро — улыбнулся.
        — Ну ладно, — протянул он. — Расскажу, что смогу. А что ты мне дашь взамен?
        — А что ты хочешь?
        Улыбка изгладилась с его лица, и оно приобрело жутко серьезное выражение.
        — Я уже сказал тебе. Я хочу с тобой спать.
        Я вытаращилась — эт-то что еще такое?! Он быстро замотал головой:
        — Да не в том смысле! Не как мужчина с женщиной! — Его аж перекосило от отвращения. — Я же ребенок! Ре-бе-нок! Ты что, не видишь?
        — Никакой ты не ребенок.
        — По божественным меркам я еще дитя. Нахадот родился прежде времени. Я, по сравнению с ним, да что я, — мы, все остальные его дети, просто сосунки!
        И он завозился среди банок с кремом, подтянул колени к груди и обхватил их руками. Так он выглядел самым настоящим ребенком. Маленьким и уязвимым. Врешь, меня не проведешь такими трюками.
        — Зачем тебе это?
        Он тихонько вздохнул:
        — Ты мне нравишься, Йейнэ. Просто нравишься, и все. А что, на все должна быть причина?
        — Честно говоря, общаясь с тобой, я начинаю понимать, что да, должна быть.
        Он скривился:
        — Так вот, ее нет. Я же говорил тебе — я делаю, что хочу. Развлекаюсь, балуюсь — как ребенок, понимаешь? Нет никакой логики в моих поступках! Что бы ты там себе ни думала. Вот.
        И он положил подбородок на колено и отвернулся с обиженным видом. Выглядело очень похоже на настоящий обиженный вид, кстати.
        Я вздохнула и задумалась: а если согласиться, что из этого выйдет? Не попаду ли я в какую-нибудь расставленную Энефадэ ловушку? Или, того хуже, в западню, расставленную Арамери? Но потом до меня вдруг дошло: а ведь это неважно…
        — Наверное, я должна чувствовать себя польщенной, — вздохнув, сказала я.
        Сиэй просиял и сиганул на кровать. Откинул одеяло и приглашающе постучал по пустующей половине огромного ложа:
        — А можно, я расчешу тебе волосы?
        Я не сумела сдержать смех:
        — Что за странная просьба?
        — Ох, это все из-за бессмертия. Быть бессмертным — очень, очень скучно! Ты удивишься, насколько привлекательными могут показаться маленькие радости жизни, если живешь тысячи и тысячи лет на этом свете!
        Я подошла к кровати, села и отдала ему расческу. Он чуть ли не замурлыкал от удовольствия, когда ухватился за нее. Но я не разжала пальцы.
        Он ухмыльнулся:
        — Ага. Похоже, с меня сейчас стребуют что-то в обмен на просьбу. Правильно?
        — Нет. Но когда заключаешь сделку с божественным пронырой, нужно вести себя осмотрительнее. Например, потребовать, чтобы он выполнил свой уговор первым.
        Он рассмеялся так, что отпустил расческу. Хохоча, он хлопал себя по коленям:
        — Да с тобой не соскучишься! Из Арамери ты самая лучшая!
        Это что же, он меня Арамери считает? Но…
        — Даже лучше, чем моя мать? — спросила я.
        Он резко посерьезнел, а потом подобрался поближе и оперся о мою спину.
        — Ну… скажем, мне она скорее нравилась, чем не нравилась. Она не злоупотребляла властью, не гоняла туда-сюда приказами. Ну, если только было очень надо. А так — нет, не трогала. Вообще, умные Арамери так и поступают. Хотя, опять же, посмотреть на ту же Симину… Но в общем и в целом, умные люди считают излишним вступать в излишне тесные контакты с собственным оружием.
        Не сказать, чтобы подобная характеристика матушкиного поведения пришлась мне по душе.
        — А может, она из принципа так поступала? Смотри, сколько Арамери злоупотребляют своей властью! Это же отвратительно!
        Он посмотрел на меня с насмешливой улыбкой. Потом снова улегся, как ни в чем не бывало.
        — Ну, может, и в этом была причина.
        — Но ты так не считаешь?
        — Ты хочешь узнать правду, Йейнэ? Или хочешь, чтобы тебя утешили? Нет, я не думаю, что она оставляла нас в покое из-за каких-то там моральных соображений и принципов. Я думаю, Киннет было просто-напросто не до нас. У нее других забот хватало. По глазам было видно. Твоя мать была… целеустремленной женщиной.
        Я нахмурилась, вспоминая. Да, эту решимость в ее глазах я помнила. Мрачное такое, несдающееся упорство. И кое-что еще — в особенности если мать думала, что никто не видит. Алчность, например. И раскаяние.
        Я пыталась представить себе, что она думает, когда смотрит на меня вот так — мрачно и словно что-то замышляя. Наверное, что-то вроде: «Я сделаю тебя оружием моей мести! Я отплачу им за все!» А ведь она даже лучше, чем я, знала, что мои шансы отомстить стремятся к нулю. Или такое: «Ну вот и мне представилась возможность создать мир — пусть это не целый мир, а мир лишь одного ребенка, но все же!» А теперь я пожила в Небе и посмотрела на Арамери, и новое понимание открылось мне. Возможно, мама думала: ты вырастешь — человеком. Обычным человеком, в здравом уме и твердой памяти. Не капризным безумцем.
        Но если она выглядела так же здесь, в Небе, задолго до моего рождения, выходит, решимость в ее глазах не имела ко мне никакого отношения.
        — Ее права ведь никто не оспаривал? — спросила я. — Мне кажется, кроме нее, никого и не провозглашали наследником…
        — Нет. Никто не оспаривал. Все знали, что Киннет станет главой клана. Никто и помыслить иного не мог. До того самого дня, как она объявила об отречении.
        Сиэй пожал плечами:
        — И даже после того, как это случилось, Декарта все ждал, что она одумается. А потом все изменилось. Знаешь, словно воздух вкус поменял. Тогда стояло лето, жара была, но гнев Декарты леденил, как сталь на морозе.
        — Тогда?.. Когда — тогда?
        Сиэй некоторое время молчал. И тут я вдруг поняла — сейчас соврет. Ну или умолчит о чем-то важном. Не знаю, наверное, это интуиция мне подсказала.
        С другой стороны, ну и что? Он же обманщик-проныра и к тому же бог, а самое главное, я принадлежу к семье, которая веками держала его в рабстве. Странно ждать от него абсолютного доверия. Надо довольствоваться тем, что есть.
        — Тогда она приехала во дворец, — наконец проговорил Сиэй.
        Он говорил медленнее, чем обычно, я чувствовала, как он осторожно подбирает слова.
        — Со дня свадьбы с твоим отцом прошел год с небольшим. Декарта приказал, чтобы когда она приедет, вокруг ни души не было. Чтобы она могла сохранить лицо. И он сам, лично, вышел ей навстречу. Они говорили наедине, уж не знаю почему, и никто, никто не знает, что они тогда друг другу сказали. Зато все знали, чего он ждет от нее.
        — Он думал, что она передумала и вернулась.
        К счастью, она не передумала. А то как бы я появилась на свет?
        Но зачем-то же она приезжала? Так зачем?
        А вот это мне и предстоит узнать.
        Я выдала Сиэю расческу. Он привстал на коленях и очень аккуратно провел ею по моим волосам.
        *
        Сиэй спал, растопырившись, причем разлегся так вольготно, что умудрился занять большую часть огромной кровати. Я-то думала, он свернется калачиком и прижмется ко мне, но ему, похоже, достаточно было касаться меня — хотя точнее было бы сказать, не касаться, а держаться: рука лежала у меня на животе, а нога — поверх моей ноги. Но пусть уж спит как спит. И даже сопит — а он сопел. Сопение и руки-ноги поперек кровати мне совсем не мешали. Мне мешал — опять — яркий дневной свет. Свет от перламутровых белесых стен.
        И все-таки мне удалось задремать. Наверное, я слишком устала, чтобы маяться бессонницей. А потом я приоткрыла глаза и сквозь дымку полусна-полудремы увидела, что в комнате стемнело. Темно и темно, я привыкла, что ночью в комнате темно, — и, не сообразив, что к чему, провалилась обратно в сон. Но утром я что-то почувствовала. Как там Сиэй сказал? Воздух вкус поменял? Вкус, кстати, был мне почти незнаком. Но я опознала его — интуитивно. Как ребенок чувствует любовь, а зверь — страх. В воздухе застоялся вкус ревности. Ну что ж, ревность отца к сыну — вполне естественное явление…
        Я повернулась на другой бок и увидела, что Сиэй уже не спит. А его зеленые глаза полны раскаяния. Не говоря ни слова, он поднялся, улыбнулся — и растаял в воздухе. И я поняла — он больше не будет спать у меня под боком.
        10
        СЕМЬЯ


        Сиэй улетучился, и я решила не залеживаться в постели. Хорошо бы перед дневным заседанием Собрания отыскать Теврила… Нет, конечно, он заверил меня, что я свела знакомство со всеми важными тамошними персонами, — но мы же говорили о состязании наследников. А я надеялась, что, может, все же найдется кто-то, кто знает больше о матушке — в особенности о ночи ее отречения.
        Но я свернула налево там, где должна была свернуть направо, и в лифте с уровнями промахнулась. И вместо кабинета Теврила оказалась у входа во дворец, лицом к тому самому двору, где началась самая несчастливая сага моей жизни.
        И передо мной стоял Декарта.
        *
        В пять — или в шесть? — в общем, в раннем детстве я прилежно впитывала знания о мире, слушая речи наставников из ордена Итемпаса.
        Они говорили: велика вселенная, и управляется она богами. И Блистательный Итемпас главенствует над ними. Велик мир, и управляется он Благородным Собранием под мудрым водительством рода Арамери. И Декарта, лорд Арамери, главенствует над ним.
        И я потом подошла к маме и сказала, что, должно быть, этот лорд Арамери — великий человек!
        — Да, дитя мое, — сказала мама, и на этом разговор окончился.
        И я запомнила это. Причем не мамины слова, а то, как она их произнесла.
        *
        Первое, что видят посетители, — это двор. Передний двор Неба, так сказать. Поэтому он выглядит впечатляюще. Помимо Вертикальных Врат и собственно входа — череды арок, уходящих в кажущуюся бесконечность темного туннеля, и нависающей надо всем чудовищной громады здания, во дворе изумленным взорам открываются Сад Ста Тысяч и Пирс. Естественно, к Пирсу не пристают никакие суда — еще бы они приставали, ведь это каменный выступ, узкий и длинный, протянувшийся над пропастью в полмили глубиной. Пирс обнесен оградой — изящной и несколько вычурной. Человеку где-то по пояс. Понятно, что такие перильца не удержат желающего сигануть с верхотуры вниз, зато остальным спокойнее…
        Декарта — а с ним Вирейн и несколько других сановников — стоял рядом с Пирсом. Все они собрались кучкой чуть в отдалении и потому еще не успели меня увидеть. А я бы быстренько развернулась и пошла обратно во дворец, но… среди тех, кто неподвижно стоял над пропастью, я разглядела знакомую фигуру. Чжаккарн. Богиня-воительница.
        И я решила посмотреть, что тут происходит. Вокруг Декарты толпились придворные, некоторых я смутно припоминала по первому визиту в Собрание. А другой человек, далеко не так роскошно одетый, стоял чуть дальше. Он словно бы любовался видом — но почему-то дрожал с ног до головы. Да так сильно, что даже издалека было видно.
        Декарта что-то сказал, и Чжаккарн подняла руку, в которой вспыхнул серебром длинный дротик. Наставив его на человека, она сделала три шага. Дул сильный ветер, но острие даже не колыхнулось — оно застыло в нескольких дюймах от спины мужчины.
        Дрожащий человек шагнул вперед. Оглянулся. Ветер вскинул и растрепал его тонкие длинные волосы. На вид — амниец. Возможно, правда, он был из какого-то похожего на амн народа. Но я сразу поняла, кто это — по диковатым глазам, в которых застыло отчаяние. По тому, как он держался. Еретик, презревший власть и силу Блистательного. Некогда они собирали целые армии, а сейчас отсиживались по укромным уголкам, где втайне почитали падших богов. А этот, видно, проявил беспечность и не сумел сохранить свою веру в секрете.
        — Вы не можете вечно держать их в оковах, — сказал человек.
        Ветер подхватил его слова и понес — прямо ко мне, гулкие порывы плескались в ушах. Похоже, на Пирсе защитная магия Неба не действовала — во дворце царствовала тишина, да и холода не чувствовалось, не то что здесь, под открытым небом…
        — Вы называете Небесного Отца непогрешимым, но он не таков!
        Декарта ничего не ответил, только наклонился к Чжаккарн и что-то шепнул ей на ухо. Человек на Пирсе окаменел от ужаса.
        — Нет! Вы не сможете! Не сумеете!
        И он попытался проскользнуть мимо Чжаккарн и нацеленного острия дротика — прямо к Декарте.
        Чжаккарн чуть повернула оружие — и человек насадился на него, как бабочка.
        Я вскрикнула, закрывая ладонями рот. Под арками входа звук приобрел особую гулкость, Декарта и Вирейн обернулись и смерили меня взглядами. И тут послышалось такое, что мой крик показался тихим шепотом. Умирающий человек истошно завопил от боли.
        У меня перехватило дыхание — словно бы дротик Чжаккарн вошел в мою грудь. А человек сгорбился и судорожно когтил древко, и все тело его сотрясалось в конвульсиях. А потом я поняла, что он дрожит и корчится не от собственного крика, тут что-то еще, что-то еще — вот что. Вокруг торчавшего в груди острия плоть раскалилась докрасна. От рукавов, воротника, изо рта и из носа повалил дым. А самое страшное — глаза. Я видела, что он знает, что с ним происходит, знает и умирает от отчаяния, и так мера его страдания увеличивается с каждым мигом.
        Я побежала прочь. Да поможет мне Небесный Отец! Нет, такого я не вынесу! Я заскочила во дворец и свернула за угол. Но это не помогло — я все равно слышала, как он кричит, кричит, кричит от боли, он горел изнутри, он умирал и кричал, а я зажимала руками уши и думала — все, сейчас я сойду с ума и оглохну и буду слышать только эти крики, денно, нощно, вечно, до конца жизни.
        Но — слава всем богам, даже Нахадоту! — крик наконец оборвался.
        Я не знаю, сколько времени просидела вот так — зажав ладонями уши. А потом поняла — вокруг стоят люди. И подняла голову. И увидела — Декарту. Он тяжело опирался на трость темного полированного дерева — кстати, возможно, привезенного из даррских лесов. Декарта смотрел на меня сверху вниз. Вирейн держался рядом. Остальные придворные неспешно шли по коридору. Чжаккарн куда-то подевалась.
        — Ну что ж, — сказал Декарта, — теперь правда выплыла наружу. В ее жилах течет кровь труса-отца, а не храбрых Арамери.
        И тут растерянность и горе сменились жгучим гневом. Я резко подскочила, разогнувшись, как пружина.
        — Дарре некогда были великими воинами, — с бесстрастным лицом проговорил Вирейн — вовремя, иначе бы я что-то ляпнула и тем погубила себя. — Но под властью Отца Небесного нравы кровожадных дикарей изменились и смягчились — и мы не можем винить ее за подобную перемену. Я думаю, она никогда не видела, как убивают человека, отсюда и испуг.
        — Члены семьи должны подавать другим пример стойкости! — отрезал Декарта. — Это цена, которую мы платим за власть над миром! Мы не станем такими, как коснеющие во мраке темные расы, которые предали своих богов, чтобы спасти шкуру! Мы должны быть как тот человек, что сейчас погиб! Он заблуждался, однако же не предал свою веру!
        И он ткнул тростью в сторону Пирса. Или просто туда, где, судя по всему, лежал труп еретика.
        — Как Шахар. Мы должны быть готовы умереть — и убить — ради нашего Владыки Итемпаса.
        Он улыбнулся, да так, что у меня мурашки по спине побежали.
        — Думаю, со следующим ты расправишься собственноручно. Внучка.
        Меня душили одновременно бессильный гнев и страх — лицо перекосила гримаса ненависти.
        — С каких это пор убийство безоружного пленника считается у нас доблестью? Или смелость — в том, чтобы отдать приказ убить его кому-то другому? Да еще — так, как… — И я потрясла головой, словно надеялась, что воспоминание о воплях умирающего выпадет из нее само собой. — Вы поступили жестоко, а не справедливо!
        — Да неужели? — К моему удивлению, Декарта не разозлился, а задумался. — Но этот мир принадлежит Отцу Небесному. Это не подлежит обсуждению. Это очевидно. А этого человека схватили с поличным: он раздавал запрещенные книги, книги, в которых опровергалась эта истина! И теперь всякий, кто прочитал эти книги — даже добропорядочные граждане, которые видели, как совершается святотатство, но не нашли в себе силы донести на смутьяна, — так вот, теперь они разделяют его убеждения! Все они — преступники, затесавшиеся в толпу добрых и честных людей, преступники, желающие не нашего золота и даже не наших жизней! Таковые желают завладеть нашими сердцами и умами, а здравомыслие и мир в душах — отнять и растоптать!
        Декарта горько вздохнул:
        — Подлинная справедливость заключалась бы в том, чтобы стереть с лица земли целый народ. Прижечь зараженное место до того, как инфекция расползлась по всему телу. А вместо этого я всего лишь приказал умертвить всех, кто принадлежал к его еретическому толку, их жен и детей. Ибо их уже было не спасти.
        Я уставилась на Декарту — молча. Слов не находилось. Даже слов гнева и возмущения. Теперь-то я знала, почему тот человек развернулся и насадился на дротик. И куда подевалась Чжаккарн.
        — Лорд Декарта подарил ему возможность выбирать, — заметил Вирейн. — Прыжок с Пирса дал бы ему легкую смерть. Обычно ветер подхватывает их и разбивает о поддерживающую дворец колонну. Даже до земли ничего не долетает. Все происходит… быстро.
        — Вы… — Мне нестерпимо захотелось снова заткнуть уши. — Вы называете себя служителями Итемпаса? Да вы просто бешеные псы! Демоны в человеческом обличье!
        Декарта покачал головой:
        — А я-то, глупец, все надеялся отыскать в тебе ее черты…
        И он пошел дальше по переходу, медленно-медленно, несмотря на трость. Вирейн шел следом, наготове — вдруг Декарта споткнется и его придется подхватить под локоть. Он обернулся и посмотрел на меня. А Декарта — нет.
        Я отлепилась от стены:
        — Моя мать жила по заветам Блистательного! А вы — нет!
        Декарта застыл на месте, и сердце мое оборвалось и упало. Я испугалась, сообразив, что в этот раз зашла слишком далеко. Но он все равно не обернулся.
        — Это правда, — тихо-тихо и все так же не оборачиваясь произнес он. — Твоя мать не проявила бы вообще никакого милосердия.
        И пошел дальше. А я прислонилась обратно к стене и еще долго не могла унять дрожь.
        *
        В тот день я в Собрание не пошла. Не могла заставить себя сидеть рядом с Декартой и делать вид, что ничего не произошло, пока в ушах у меня звенели крики того несчастного. Я не Арамери. И никогда Арамери не стану! Так какой смысл им уподобляться? К тому же у меня нашлись другие дела.
        Я вошла к Теврилу в кабинет и застала его за работой. Он заполнял какие-то бумаги. Но прежде чем он успел встать и поприветствовать меня, я положила руки на стол и строго сказала:
        — Личные вещи моей матери. Где они?
        Он закрыл рот. Потом снова открыл его:
        — Ее апартаменты находятся в Седьмом Шпиле.
        Тут пришла очередь надолго замолчать мне.
        — И что, ее апартаменты так и стоят — нетронутыми?
        — Декарта приказал оставить все как есть. Как осталось после ее отъезда. А когда стало понятно, что она не вернется… — Тут он развел руками. — Мой предшественник слишком ценил жизнь, чтобы предложить выбросить оттуда ее личные вещи. А я вот тоже, как видишь, большой жизнелюб.
        И он добавил, как всегда тактично и дипломатично и очень вежливо:
        — Тебя проводят.
        *
        Так вот оно какое, жилище моей матери.
        Слуга ушел, видно уловив мой безмолвный приказ. Дверь за ним закрылась, и в комнате снова воцарилась глубокая тишина. На полу лежали овалы солнечного света. Тяжелые занавески оставались задернутыми, их даже не пошевелил влетевший вслед за мной сквозняк. Люди Теврила убирались в этих комнатах, так что в солнечных лучах не танцевало ни единой пылинки. Я затаила дыхание — казалось, я стою в нарисованном интерьере.
        Нужно сделать усилие и шагнуть вперед.
        Я шагнула.
        Гостиная. Бюро, кушетка, чайный столик. Или рабочий стол, не понять. На стенах — картины, на полочках — статуэтки, у стены — прекрасный резной алтарь в сенмитском стиле. Хоть что-то, выдающее ее собственный вкус. Все очень элегантное и красивое.
        И совершенно маме не подходящее.
        Я прошлась по комнатам. Налево — ванная. Побольше, чем у меня, но матери всегда нравилось принимать ванны. Я помню, как сидела вместе с ней в пене и хихикала, когда она закручивала волосы на макушке и строила мне веселые рожицы… о нет. Нет. Нельзя это вспоминать. Потому что нельзя раскисать.
        Спальня. В середине кровать — овальная, в два раза больше моей нынешней, вся белая и утопающая в подушках. Шкафы, туалетный столик, очаг с каминной доской — декоративные, ненастоящие — в Небе нет нужды зажигать огонь для обогрева. Еще один стол. И здесь тоже я заметила следы ее присутствия: аккуратно расставленные флаконы на туалетном столике, любимые впереди. В горшках пышно цвели растения. Надо же, столько лет прошло, а они такие зеленые. На стенах портреты.
        А вот это уже интересно. Я подошла к камину, чтобы получше рассмотреть самый большой — забранное в тяжелую раму изображение светловолосой амнийской женщины. Красивая, роскошно одетая — и с очень гордой осанкой, выдающей аристократическое — не то что у меня — воспитание и происхождение. Но что-то в выражении ее лица пробудило мое любопытство… Улыбка тронула лишь уголки губ, а глаза на повернутом к зрителю лице оставались несфокусированными, словно она смотрела куда-то поверх голов. Мечтала? Или беспокоилась о чем-то? Какой талантливый художник, раз сумел передать эту неопределенность и тайну.
        А как они с матушкой похожи! Значит, это моя бабушка. То бишь безвременно покинувшая мир жена Декарты. Неудивительно, что у нее взгляд такой беспокойный — стать женой мужчины из такой семейки…
        Я огляделась.
        — Матушка, где же вы? — прошептала я. — Где мне искать вас в этой комнате?
        Но голос мой странным образом не нарушил тишины. Время здесь застыло, как муха в стекле.
        — Мама, ты была такой, как я помню? Или ты была Арамери?
        И смерть ее тут совсем ни при чем. Просто я должна это узнать. Непременно должна.
        И я принялась методично обыскивать комнаты. Дело продвигалось медленно — я не хотела бесцеремонно копаться в вещах и двигать мебель. Это оскорбит слуг и — как я инстинктивно чувствовала — память матери. Она не терпела беспорядка.
        Вот почему я обнаружила нечто любопытное, лишь когда солнце уже село. А нашла я ларец. Маленький такой. Он стоял в выдвижном ящичке шкафа в деревянном изголовье кровати. Точнее, я даже не сразу поняла, что массивная резная спинка — еще и шкаф. Просто положила ладонь на дерево — и нащупала край ящика. Надо же, тайник. Ларец не закрывался, и из него торчали, как цветочки в вазе, сложенные и свернутые бумаги. Я потянулась за ним, и тут взгляд мой упал на один свиток — отцовский почерк.
        У меня задрожали руки. Я осторожно вытащила коробку. В ящике лежал толстый слой пыли, чистым остался только прямоугольник — след от мирно стоявшего там все это время ларца. Видно, слуги давно внутри не протирали. А может, просто не знали, что там есть выдвижной ящик. Я сдула пыль с верхнего слоя бумаг и взялась за первую попавшуюся — аккуратно сложенный квадратик.
        Это оказалось любовное письмо. Писал отец — естественно, матери.
        Я вытаскивала бумагу за бумагой, рассматривала и раскладывала по датам. Сплошные любовные письма, от него ей и парочка от нее ему. Переписка длилась что-то около года. Я сглотнула, взяла себя в руки, унимая предательскую дрожь в пальцах, и приступила к чтению.
        Где-то через час я отложила письма, улеглась на кровать и расплакалась. И плакала долго-долго, пока не уснула.
        А когда проснулась, в комнате стояла тьма.
        *
        И мне не стало страшно. Дурной знак.
        *
        — Зря ты ходишь по дворцу одна, — сказал Ночной хозяин.
        Я резко поднялась и села. А он сидел рядышком, на кровати, и смотрел в окно. Высоко в небе стояла луна, ярко сияя сквозь неряшливое пятно облака. Я, наверное, проспала несколько часов. Протерев глаза, я позволила себе весьма смелое замечание:
        — Вообще-то, мне казалось, что мы пришли к соглашению, лорд Нахадот.
        Наградой послужила улыбка. Хотя он так и продолжал сидеть, отвернувшись.
        — Да. Взаимное уважение. Но Небо таит в себе множество опасностей. И я — не самая страшная из них.
        — Иногда приходится рисковать, если желаешь получить искомое.
        Я быстро оглядела кровать — все на месте. Стопка писем, а рядом — несколько вещиц из ларца. Саше с сухими цветами. Прядь прямых черных волос — видимо, отцовская. Завиток бумаги с зачеркнутыми строчками неудачного стихотворения — почерк мамин. И маленькая серебряная подвеска на кожаном ремешке. Сокровища влюбленной женщины. Я взяла подвеску и снова попыталась — впрочем, все так же безрезультатно — понять, что же это такое. Выглядело как сплющенная шишка неровной формы. Вытянутая, с острыми концами. Выглядело знакомо, но что это могло быть?
        — Это фруктовая косточка, — отозвался Нахадот.
        Теперь он смотрел на меня, чуть скосив глаза.
        Да, точно. От абрикоса. Или гинкго. И тут я вспомнила, где видела такую же подвеску — только золотую. Конечно. Она висела на шее Рас Ончи.
        — Но… почему?..
        — Плод погибает, но хранит в себе искру новой жизни. Энефа властвовала над жизнью и смертью.
        Я нахмурилась — ничего не понятно. Хотя, наверное, косточка — это символ Энефы. Как бело-нефритовое кольцо — символ Итемпаса. Но откуда у моей матери талисман со знаком Энефы? Точнее: зачем мой отец подарил ей эту вещь?
        — Она была самой сильной из нас, — прошептал Нахадот.
        Его взгляд снова устремился к ночному небу, а мысли бродили далеко-далеко.
        — Если бы Итемпас не использовал яд, он бы никогда не сумел убить ее. Но она верила ему. Любила его.
        Он опустил глаза и печально улыбнулся собственным мыслям.
        — Но я любил ее тоже.
        Подвеска едва не выпала у меня из рук.
        *
        Вот чему учили меня жрецы.
        Некогда владели миром Трое богов. Блистательному Итемпасу, Дневному хозяину, судьбой, Вихрем или же неким непознаваемым замыслом предназначено было главенствовать над остальными. И все шло своим чередом, покуда Энефа, мятежная сестра Его, не решила занять место Блистательного Итемпаса и править вместо Него. И она убедила брата своего Нахадота действовать с нею заодно, и, вступив в сговор с некоторыми из детей своих, подняли они открытый мятеж, желая свергнуть законного властителя. Но могучий Итемпас превосходил в силе их всех, вместе взятых, и поверг их мановением руки. Он убил Энефу, подверг наказанию Нахадота и прочих мятежников, и установил на земле мир, и вернул на нее спокойствие, и все вздохнули с облегчением, ибо без вмешательства и козней темного брата своего и дикой и необузданной сестры своей Он свободен был в замыслах и действиях и принес творению подлинные свет и порядок.
        Но…
        *
        — Ч-что? Яд?!
        Нахадот вздохнул. Ореол волос пришел в беспокойное движение, словно занавеси под ветром.
        — Мы сами создали смертельное оружие, заигрывая и развлекаясь со смертными. Но мы не сразу это поняли…
        «Ночной хозяин спустился на землю, ища, чем развлечь себя…»
        — Демоны, — прошептала я.
        — Ну, это ваше, человеческое слово. Демоны были прекрасны и совершенны — так же, как и наши богорожденные дети. Только смертны. А когда их кровь попадала в наше тело, она приносила с собой знание о смерти, и тело умирало. Вот тот единственный яд, что мог нанести нам вред и причинить гибель.
        «Но женщина не простила…»
        — И вы их всех отыскали и убили.
        — Мы опасались, что они смешают свою кровь со смертной, и смертельную порчу унаследуют бесчисленные поколения потомков, и так все смертные станут для нас смертельно опасны. Но Итемпас сохранил жизнь одному из них. И спрятал — до поры до времени.
        Перебить собственных детей… меня продрала дрожь. Значит, по крайней мере, эта легенда оказалась правдивой. Жрецы не соврали. И все же я чувствовала, что Нахадот стыдится содеянного. Я чувствовала в нем застарелую боль. Значит, бабушка тоже говорила правду, когда рассказывала старую сказку на свой лад.
        — Так, значит, лорд Итемпас использовал этот… яд, чтобы подчинить Энефу, когда она напала на Него?
        — Она на него не нападала.
        Меня замутило. Мир накренился и поехал в сторону.
        — Но… тогда… почему?!
        Он опустил голову. Волосы упали на лицо, закрыв его темной волной, и память перенесла меня на три ночи назад — к нашей первой встрече. И губы его искривила улыбка — но не безумная, как тогда, но такая горькая, что горечь эта граничила с безумием.
        — Они… поссорились, — тихо сказал он. — Из-за меня.
        *
        На мгновение, нет, на полмгновения, внутри меня все изменилось — а потом стало на место. Но в это мгновение я посмотрела на Нахадота и увидела в нем не могущественное, непредсказуемое, смертельно опасное существо.
        Я… захотела его. Захотела его завлечь. Подчинить. Меня посетила мечта: я лежу обнаженная на зеленой траве, обхватив его руками и ногами, а Нахадота сотрясает дрожь вожделения, он пойман в ловушку моего тела и совершенно беспомощен. В тот миг я ласкала его волосы цвета полночной тьмы, и я — та, что лежала на лугу, — подняла голову и посмотрела себе, наблюдающей за нами, в глаза. И улыбнулась — самодовольно и… собственнически.
        Я тут же изгнала из головы и эту картинку, и это чувство — сразу же, через мгновение, нет, полмгновения. То было второе предупреждение.
        *
        — Породивший нас Вихрь вращался медленно, — проговорил Нахадот.
        Если он и заметил, что мне ни с того ни с сего стало не по себе, то виду не показал.
        — Я родился первым. Следом в мир пришел Итемпас. Несчетные эоны вечности он и я оставались единственными живыми существами во вселенной. Сначала мы враждовали. Потом… стали любовниками. Ему так больше нравилось.
        Ох… Такого жрецы нам точно не рассказывали. Я попыталась усомниться в правдивости Нахадота, но поняла — нет, он не лжет. Во мне его слова отозвались так, что сердце подсказало — это правда. Трое — они же не просто братья и сестра, они природные, естественные силы, противостоящие друг другу, но в то же время нераздельно связанные. А я — кто я? Единственный ребенок в семье, неискушенная в делах любви смертная. Как мне понять, что между ними было? Но я все же решила попробовать.
        — А когда появилась Энефа… лорд Итемпас увидел в ней… третью лишнюю?
        — Да. Хотя перед ее появлением мы сознавали свою незавершенность. Нам полагалось быть втроем, не вдвоем. Но Итемпасу это не нравилось.
        Тут Нахадот снова покосился на меня. Я сидела рядом, его лицо накрыла моя тень. И в этой полутьме его черты вдруг текуче изменились и приняли образ такого абсолютного совершенства линий и форм, что мое дыхание пресеклось. Я в жизни не видела такой красоты. И мне стала понятна ревность Итемпаса и почему он убил Энефу ради того, чтобы обладать братом нераздельно.
        — Тебе, верно, смешно и странно слышать, что мы можем быть себялюбивы и подвержены гордыне — прямо как вы, люди?
        Эти слова прозвучали резко, в голосе Нахадота звенела злость. Но мне было не до этого. Я не могла отвести глаз от его лица.
        — Мы сотворили вас по нашему образу и подобию. И передали вам все наши несовершенства и недостатки.
        — Но… — пробормотала я. — Ох. Это так неожиданно слышать… выходит, нам все это время врали?
        — Я думал, что народ дарре знает правду о тех временах, но вижу, ошибся…
        И он наклонился поближе — медленно, осторожно, нежно. В глазах его загорелись хищные огоньки — а я завороженно смотрела в них. Легкая добыча.
        — Не все народы поклоняются Итемпасу добровольно. Признаться, я думал, что хотя бы энну хранят предания о прежних днях…
        Я тоже так думала, если честно. И сжала в ладони серебряную косточку на кожаном ремешке. Голова легонько кружилась. Я знала, конечно, что когда-то мой народ исповедовал еретическую веру. Вот почему амн называли народы вроде нашего «темными»: мы приняли веру в Блистательного, лишь чтобы спасти свои жизни, ибо Арамери угрожали уничтожить нас всех до последнего человека, если мы не подчинимся. Но Нахадот имел в виду совсем другое. Что кто-то из дарре знал истинные причины Войны богов и скрыл от меня. Нет, не может быть. В это я просто не могла — и не хотела — поверить.
        За моей спиной всегда шептались. Сплетни, слухи — я прошла через это. У меня амнийские волосы, амнийские глаза. И мать моя — из амн, может, она мне вбила в голову все эти предрассудки, которыми полны Арамери. Так они думали. И мне стоило огромного труда завоевать уважение моих людей. И я думала — я сумела. Я добилась того, чтобы меня уважали и не скрывали от меня правды.
        — Нет, — прошептала я. — Бабушка бы мне непременно рассказала…
        А вдруг — нет? Вдруг не рассказала бы?
        — Тебя окружает столько тайн, — прошептал Ночной хозяин. — И столько лжи… Ложь окутывает тебя, колышется вокруг, как покрывало. Хочешь, я его уберу?
        Я почувствовала его ладонь на бедре. И невольно подпрыгнула. Его лицо приблизилось, коснулось моего, дыхание пощекотало губы.
        — Ты хочешь меня.
        От этих слов меня бы бросило в дрожь — но они запоздали, я дрожала уже давно.
        — Н-нет…
        — Столько лжи…
        Он выдохнул это, и его язык прошелся по моим губам. В теле напрягся каждый мускул, я не сумела сдержать жалкого стона. И я снова лежала на зеленой траве, под ним, распластанная, прижатая к земле его телом. Я лежала на кровати — на этой самой кровати, и он овладевал мной прямо здесь, в спальне матери, я видела над собой его свирепое лицо, и он обходился со мной грубо и властно, и я подчинялась ему, а не он мне. Как я вообще могла мечтать о таком — властвовать над ним? Он брал меня, как хотел, а я беспомощно вскрикивала от боли — и от жгучего желания. Я принадлежала ему, вся целиком, и он пожирал меня, смакуя мой рассудок — ибо выдрал его и жадно откусывал истекающие кровью куски. Я гибла — и наслаждалась каждым мигом медленного умирания.
        — О боги…
        Как смешно, должно быть, выглядела моя божба! Я вскинула руки, и ладони утонули в темном ореоле, который тучей реял вокруг него. Хотела оттолкнуть — и ощутила холодный ночной воздух и подумала, что руки не встретят сопротивления и провалятся в темную пустоту. Но нет, я уперлась в теплое тело. В одежду. Я вцепилась в ткань, пытаясь вернуться к реальности. Опасной реальности! Мне нестерпимо хотелось притянуть его к себе. Но я превозмогла желание.
        — Пожалуйста, не надо. Пожалуйста… о боги… пожалуйста, не надо…
        Он все еще нависал надо мной. Его губы касались моих, и я почувствовала, что он улыбнулся:
        — Это приказ?
        Меня трясло — от страха, желания и физического усилия, — я все еще пыталась оттолкнуть его. Наконец мне удалось отвернуть лицо. Прохладное дыхание пощекотало мне шею и прошлось по всему телу, лаская и оглаживая. В жизни я так сильно не хотела мужчину, ох, как же я хотела его. И как боялась.
        — Пожалуйста, — выдохнула я снова.
        Он поцеловал меня — легонько — в шею. Я попыталась сжать зубы и не застонать — какое… Желание кружило голову. Но тут он вздохнул, встал и отошел к окну. Черные щупальца ореола еще протягивались ко мне и окутывали с ног до головы — я тонула в его тьме. Но вот он отошел, и щупальца оставили меня — неохотно, как казалось, — и ореол его вновь склубился в беспокойную тучу вокруг застывшей, как изваяние, фигуры.
        Я обхватила себя за плечи. Дрожь не отпускала — неудивительно.
        — Твоя мать была истинной Арамери, — вдруг сказал Нахадот.
        Желание мгновенно улетучилось, слова прозвучали как пощечина.
        — Лучшей наследницы Декарта и желать не мог, — спокойно продолжил он. — Цели у них были разные, но во всем остальном она полностью походила на отца. Он до сих пор любит ее.
        Я сглотнула тугой комок в горле. Ноги все еще дрожали, поэтому встать я не решилась. Зато осознала, что сижу, жалко сгорбившись, и выпрямила спину.
        — Тогда почему он убил ее?
        — А ты считаешь, что это он ее убил?
        Я открыла было рот — потребовать объяснений. Но не успела ничего сказать — он резко развернулся. В падающем из окна свете он выглядел как отчетливый, но темный силуэт. Только глаза — ониксово-черные, большие — блестели. Злые, мудрые глаза существа, которое старше, чем человеческий род.
        — Нет, малышка, — резко бросил Ночной хозяин. — Ты маленькая пешка в большой игре, знай свое место. Ты ничего больше не узнаешь — пока не заключишь с нами союз. Так нужно. Ради нашей — и твоей — безопасности. Хочешь знать наши условия? О да, я думаю, ты хочешь. Нам нужна твоя жизнь, маленькая Йейнэ. Отдай нам ее — и получишь ответы на все вопросы. Ну и возможность отомстить. Ведь ты именно этого хочешь, правда? Конечно хочешь. Ведь в тебе течет кровь Арамери, хоть Декарта и отказывается признавать это.
        Меня снова затрясло — но на этот раз не от страха.
        Как и раньше, он просто растаял в воздухе. И, как всегда, темный силуэт на фоне окна исчез, но его присутствие ощущалось еще долго. Когда и оно растворилось, я убрала матушкины вещи и привела комнату в порядок, чтобы скрыть следы своего посещения. Еще мне хотелось забрать серебряную косточку, но куда ее положить так, чтобы никто не заметил? Наверное, лучше ей лежать, как и прежде, в потайном ящичке в изголовье кровати. Там она пролежала несколько десятков лет, и ее никто не отыскал. Так что я положила и письма, и подвеску на место.
        А закончив, пошла к себе в комнату. Именно пошла — хотя нестерпимо хотелось сорваться с места и побежать.
        11
        МАТУШКА


        Теврил сказал: иногда Небо забирает людей. Просто съедает их — и все. Дворец построили Энефадэ, а жить в здании, которое возвели пленные боги, ненавидящие своих поработителей, опасно. Не сильно опасно, но риск всегда есть, как вы понимаете. Случаются ночи, когда луна чернеет, а звезды прячутся за облаками и камень стен перестает светиться. И Блистательный Итемпас теряет власть над дворцом. Тьма не задерживается надолго — ее владычество длится несколько часов, не более, — но пока Небо погружено в темноту, Арамери сидят по комнатам и разговаривают шепотом. А если им все же нужно выйти, идут по коридору быстро и по стеночке. И внимательно смотрят под ноги. Потому что — вот незадача! — иногда случается так, что полы расступаются под ногами неосторожных — и они проваливаются и исчезают. С концами. Их ищут, поисковые отряды обшаривают здание сверху донизу, даже заглядывают в мертвые пространства — но никогда не находят тел.
        Я теперь знаю, что это чистая правда. А самое главное, я знаю, куда деваются те, кто исчез.
        *
        — Пожалуйста, расскажи мне о матери.
        Это я сказала Вирейну.
        Он оторвал взгляд от хитроумного прибора на столе. Догадаться, что он там конструирует, не вышло — штука выглядела как спутанный клубок металлических деталей и кожаных приводов.
        — Теврил сказал, что вчера вечером отправил тебя в ее комнату, — проговорил он и поудобнее устроился на высоком стуле.
        Теперь он смотрел мне в глаза. Задумчиво так.
        — А что ты ищешь?
        Запомним на будущее: полностью Теврилу доверять нельзя. Но это меня совсем не удивило — у управляющего свои интересы и свои трудности.
        — Что я ищу? Я хочу найти правду.
        — Ты не веришь Декарте?
        — А ты веришь?
        Он хихикнул:
        — В таком случае почему ты готова поверить мне?
        — В этом пакостном вонючем амнийском логове я не верю вообще никому. Но поскольку уехать я все равно не могу, приходится ползать в вашей грязище, собирая истину по крупицам.
        — Ого! Хм, она тоже так любила… завернуть, хе-хе…
        К моему несказанному удивлению, грубость его не оскорбила, а, напротив, пришлась по нраву. Он расплылся в улыбке — снисходительной, но улыбке.
        — Но ты излишне резка. И слишком прямолинейна. Киннет умела оскорбить так, что ты понимал, кем и как тебя назвали, лишь несколько часов спустя.
        — Моя матушка никого не оскорбляла просто так, без причины. Что же, интересно, ты такого сказал, что сумел добиться от нее таких слов?
        Он замолчал — ненадолго, сердце всего один раз успело стукнуть, но я с удовлетворением пронаблюдала, как улыбка сползает с его лица.
        — Так что ты хочешь знать? — резко спросил он.
        — Почему Декарта приказал убить ее?
        — Только Декарта сможет ответить на этот вопрос. Хочешь с ним побеседовать?
        Хочу. Но не сейчас. А с ним и дальше попробую отвечать вопросом на вопрос — возможно, что-то и узнаю.
        — А почему она вообще сюда вернулась? В ту последнюю ночь? В ту ночь, когда Декарта наконец-то понял, что она не вернется?
        Он очень удивился — ожидаемо. Но я не ожидала, что удивление так быстро сменится гримасой холодной злости.
        — С кем ты разговаривала? Со слугами? С Сиэем?
        Иногда правда способна выбить противника из седла.
        — С Нахадотом.
        Он отшатнулся и поморщился, глаза гневно сузились:
        — Ах вот оно что. Он тебя убьет, чтоб ты знала. Это его любимое занятие — играть в кошки-мышки с глупцами, которые считают, что могут приручить его.
        — Симина…
        — …не собирается его приручать. Она вполне довольна чудовищем на поводке. А последнюю дурочку, которая умудрилась в него влюбиться, он размазал по центральному двору. Вот так вот.
        Воспоминания о прошедшей ночи заставили меня вздрогнуть. Я попыталась скрыть это — и не преуспела. Я как-то не подумала, что делить ложе с богом смертельно опасно. А ведь это очевидно, с другой-то стороны. Сила смертного мужчины — она же ограниченна. Выплеснулся — уснул. Даже самый опытный любовник действует во всех смыслах на ощупь — и на одну ласку, которая вскружит тебе голову до небес, придется десять таких, что вернут тебя на землю.
        А Нахадот вскружит голову до небес — и там я и останусь. Хотя нет, он завлечет меня выше, в холодную безвоздушную тьму, в свои истинные владения. И там я задохнусь, и плоть моя не выдержит — или разум истает… М-да. А ведь Вирейн прав. И если это случится, я сама буду виновата.
        Поэтому я улыбнулась — покаянно. Чтобы Вирейн видел, что мой страх — настоящий.
        — Ну да, Нахадот, наверное, меня убьет. Если только вы, Арамери, его не опередите. Но если такой исход тебя не устраивает, можешь попробовать помочь мне. К примеру, ответить на вопрос. Вот прямо на тот, который я задала.
        Вирейн долго молчал, и лицо его походило на маску, за которой, конечно, вершилась титаническая работа мысли. А потом он снова удивил меня — встал и подошел к огромному окну. Из него открывался потрясающий вид на город и на лежавшие за ним горы.
        — Я не очень хорошо помню события той ночи, — наконец проговорил он. — Все-таки двадцать лет прошло. Я только приехал в Небо, сразу после окончания школы писцов.
        — Прошу, расскажи все, что помнишь, — тихо сказала я.
        *
        Еще в детстве писцы изучают несколько человеческих языков и только потом приступают к изучению божественного. Это помогает им осознать, насколько язык может быть гибок и как он соотносится с мыслью, ибо во многих языках присутствуют понятия, которых нет в других, и им даже невозможно отыскать подобие. В этом и смысл божественного языка — он позволяет облечь в слова невозможное. Неизъяснимое. Именно поэтому лучшим из писцов нельзя верить.
        *
        — Той ночью шел дождь. Я помню это, потому что Небо нечасто заливает — обычно облака проходят ниже. Но Киннет вымокла до нитки — и все за те несколько мгновений, пока шла от кареты ко входу во дворец. Она шла по коридорам, а с нее капало, и за ней оставались мокрые следы.
        А ведь это значит, что он видел, как она шла. То ли затаился в каком-то боковом ответвлении и смотрел, то ли крался следом — причем шел за ней по пятам, если уж вода не успела высохнуть. Сиэй сказал, что Декарта приказал освободить все коридоры, и вокруг не было ни души… Видимо, Вирейн ослушался приказа.
        — Все знали, зачем она приехала. Ну или думали, что знают. Все считали, что их брак долго не протянет. Это же невероятно, чтобы женщина с таким сильным характером, женщина, самой судьбой предназначенная для дел правления, отказалась от всего этого. И из-за чего? Из-за такой ерунды.
        Его отражение в оконном стекле шевельнулось — Вирейн посмотрел на меня.
        — Извини, не хотел обидеть.
        Он старался быть вежливым — ну, на манер Арамери, конечно.
        — Я не обиделась.
        Он криво улыбнулся.
        — Но она приехала из-за него. Вот почему она появилась во дворце. Ее муж, твой отец — все из-за него. Она приехала не для того, чтобы вернуться и снова вступить в права наследницы. Она приехала, потому что он подхватил Ходячую Смерть. И она хотела, чтобы Декарта спас его.
        Я уставилась на него так, словно мне только что залепили пощечину.
        — Она даже привезла его с собой, представляешь? Слуга, работавший на переднем дворе, заглянул в карету и увидел его — потного, дрожащего от лихорадки. Видимо, уже на третьей стадии. Похоже, путешествие не пошло ему на пользу, и болезнь развивалась быстрее, чем обычно. Она все поставила на карту — настолько нужна ей была помощь отца.
        Я сглотнула комок в горле. Нет, конечно, я знала, что отец переболел Ходячей Смертью. И что мать бежала из дворца, презрев все, даже высшую власть. Знала, что ее изгнали — за то, что посмела полюбить неровню. Но я не знала, что эти два события как-то связаны между собой.
        — Значит, она добилась своего.
        — Нет. Когда она вышла и отправилась обратно в Дарр, она злилась. А Декарта пребывал в диком гневе — я таким его никогда не видел, ни до, ни после. Даже думал — все, сейчас пойдет убивать и казнить направо и налево. Но он просто приказал вычеркнуть Киннет из семейных свитков, причем не только как наследницу — это-то уже сделали, а еще и как Арамери. Он приказал мне выжечь ее сигилу родства — это можно сделать на расстоянии. И я исполнил приказ. Он даже приказал раструбить и объявить об этом повсюду в городе. Пересудов хватило надолго — как же, чистокровного Арамери лишили наследства и изгнали из семьи, невиданное дело… Такого несколько… гм… столетий не случалось…
        Я медленно покачала головой:
        — А что мой отец?
        — Ну, насколько я мог судить, когда они уезжали, он все еще страдал от того недуга.
        Мой отец выжил. Ходячая Смерть его не убила. Не первый случай, конечно, но такое происходило редко, в особенности с теми, кто уже находился на третьей стадии заболевания.
        Может, Декарта передумал? Если он все же отдал такой приказ, дворцовые лекари могли выехать следом, догнать карету — и вернуть мать и отца обратно. Декарта даже мог приказать Энефадэ… Так.
        Стойте.
        Стойте.
        — Вот почему она приехала, — вздохнул Вирейн.
        Отвернулся от окна и смерил меня очень серьезным взглядом.
        — Она приехала ради него. Так что здесь нет никаких тайн, и теория заговора здесь тоже неуместна. Все это тебе мог рассказать любой слуга — при условии, что он достаточно долго проработал в этих стенах. А ты пришла с этим простым вопросом ко мне — зачем?
        — Потому что я думала, что ты сможешь рассказать мне больше, чем обычный слуга, — четко ответила я.
        Голос предательски дрогнул — хотя я всячески пыталась говорить ровно и спокойно. Вирейн не должен догадаться, что я подозреваю… в общем, подозреваю то, что подозреваю.
        — Расскажешь, если… хм… если тебя, скажем, подбодрить.
        — Выходит, только этим такая настойчивость и объясняется? — Он покачал головой и вздохнул. — М-да. Впрочем, я рад узнать, что ты все-таки унаследовала кое-какие семейные качества.
        — Они мне здесь очень пригодятся, как я погляжу.
        Он издевательски поклонился:
        — Чем еще могу быть полезен прекрасной даме?
        Ох, конечно, он мог быть полезен — мне до смерти хотелось узнать больше. Но не от него. И все же, и все же — нельзя уходить слишком поспешно. Это может вызвать подозрения.
        — Так ты согласен с Декартой? — спросила я, просто ради того, чтобы продолжить разговор. — Что моя матушка обошлась бы с тем еретиком гораздо суровее?
        — О да-а-а-а!..
        Ответ настолько ошарашил меня, что я растерянно заморгала, а он заулыбался.
        — Киннет была точной копией Декарты. Одной из немногих Арамери, кто серьезно относился к нашей миссии избранников Итемпаса. Она без колебаний обрекала неверующих на смерть. Я бы даже сказал, обрекала на смерть любого, кто представлял хоть какую-то угрозу мировому порядку и… ее власти.
        Он снова покачал головой и улыбнулся, словно вспоминал нечто приятное.
        — Думаешь, Симина — скверный человек? Ее мечтам просто не хватает размаха, вот что я скажу. А вот твоя матушка видела цель и бестрепетно двигалась к ней.
        Как же ему нравилось говорить мне все это — и любоваться, как на моем лице выступает неудовольствие. Он читал у меня в душе, как считывают сигилу на лбу слуги. А может, я просто была слишком юна, чтобы разглядеть подлинную сущность матери? Может, я просто смотрела на нее, как всякий ребенок, с обожанием, и поэтому?.. Одним словом, то, что я слышала про нее от здешних обитателей, никак не соответствовало моим детским воспоминаниям. Потому что в них сохранился образ доброй, мягкой женщины, склонной к иронии, подчас злой, но… Да, да, она умела быть беспощадной — но так обязана поступать супруга всякого правителя, а уж положение в Дарре того времени и вовсе не оставляло иного выбора. Но чтобы вот так… Чтобы ее превозносил Декарта, а Вирейн расхваливал, ставя в пример Симине? Нет, увольте, это не та женщина, которая меня вырастила. А эта — другая, совсем другая женщина, и пусть она носит имя матери — душа у нее тоже совсем другая.
        Вирейн специализировался на магии, которая могла изменить душу человека. А не учинил ли он что-нибудь эдакое над моей матушкой? Вот что меня так и разбирало спросить. Но это объяснение почему-то представлялось мне чересчур простым.
        — Ты зря теряешь время, — сказал Вирейн.
        Он говорил негромко и давно перестал улыбаться — впрочем, и я уже долго молчала.
        — Твоя мать умерла. А ты — жива. Вот и будь — живой. А не пытайся присоединиться к матушке.
        Получается, я именно этим и занималась все это время?
        — Всего хорошего, писец Вирейн, — отозвалась я и вышла из комнаты.
        *
        Вышла — и потерялась. В смысле, по-настоящему потерялась. И растерялась тоже.
        Вообще-то, в Небе не так уж легко заблудиться. Да, коридоры тут все одинаковые, что есть то есть. Ну и лифты время от времени чудят — могут отвезти не туда, куда надо, а туда, куда на самом деле хочется. Мне говорили, что больше всего от этих чудесатостей страдают посыльные, которых угораздило в кого-то влюбиться. И все же, и все же — коридоры обычно кишат слугами, которые всегда готовы броситься на помощь чистокровному Арамери.
        Но я не решилась просить о помощи. Понятно, что умные девушки так себя не ведут, но в глубине души мне не хотелось, чтобы меня развернули в правильном направлении. Слишком глубоко ранили слова Вирейна, и я брела по коридорам, сворачивая наугад, и раны мои истекали свежей кровью мыслей.
        А ведь и вправду — я пренебрегла состязанием за наследство. Я очень хотела разузнать побольше о покойной матушке. Но даже если я узнаю все, это ее не вернет к жизни. А я вполне могу нарваться, если продолжу свои разыскания дальше. Возможно, Вирейн прав, и я веду себя так, словно жизнь мне не дорога и я готова распрощаться с ней в любой миг.
        После смерти матери еще не успели смениться все времена года. В Дарре я бы располагала временем и поддержкой родни, я бы носила положенный траур и рана бы затянулась. Но прибыло приглашение от деда и сорвало меня с места. Здесь, в Небе, я вынуждена скрывать горе — но оно все равно давало о себе знать и искало выхода наружу.
        В таком настроении я остановилась и обнаружила, что выбрела к дворцовой библиотеке.
        Теврил показал мне ее в тот первый день в Небе. В других обстоятельствах я бы разинула рот и застыла в немом изумлении: библиотека оказалась больше, чем огромный храм Сар-энна-нем в Дарре. Библиотека Неба насчитывала больше книг, свитков, табличек и сфер, чем я видела за всю свою жизнь. Но мне-то понадобилось знание совершенно иного свойства, и вся мудрость Ста Тысяч Королевств осталась лежать втуне, ибо не могла помочь в моих поисках.
        И все же… сейчас меня почему-то тянуло зайти сюда.
        Я прошла через холл — вокруг лишь глухо отдавалось эхо моих шагов. Потолок парил в высоте, превышающей человеческий рост по меньшей мере втрое, его поддерживали великанские круглые колонны и целый лабиринт высоченных — от пола до потолка — стеллажей. Причем колонны тоже несли на себе нескончаемые ряды полок — с книгами и свитками. До некоторых можно было добраться, только приставив лестницу — они, кстати, ждали в углах. И тут и там стояли столики и кресла, приглашающие уютно расположиться с книгой в руках.
        Но почему-то здесь, кроме меня, не было ни души. Странно! Неужели Арамери настолько свыклись с роскошью, что даже этот кладезь премудрости не возбуждает их любопытства? Я остановилась и принялась рассматривать томины на полках перед глазами — стеллаж тоже отличался толщиной, кстати, — и тут же поняла, что не понимаю ровным счетом ничего. Сенмитский — язык народа амн — стал всеобщим с тех пор, как Арамери пришли к власти, но многим, если не всем, народам разрешили пользоваться и родным наречием — при условии, конечно, что в стране также преподавался сенмитский язык. А эти книги, судя по всему, писали на темане. Я подошла к другой стене — так и есть, это кенти. Наверное, где-то в этом лабиринте стоит огромная полка с книгами на даррен, но где мне ее искать, скажите на милость?
        — Ты потерялась?
        Я подпрыгнула от неожиданности и крутанулась на месте. Передо мной стояла невысокая полная амнийская женщина. Точнее, она выглядывала из-за колонны в нескольких футах от меня. Надо же, я и не заметила, как она подошла. И лицо у нее какое сердитое — она, похоже, тоже думала, что в библиотеке никого и она сидит здесь одна.
        — Я… я тут…
        Ну и что мне ей сказать? Я же здесь случайно оказалась — так, брела, брела и выбрела к библиотеке… Чтобы потянуть время, я промямлила:
        — А у вас даррские книги есть? Ну или сенмитские? В смысле, где мне их искать-то?
        Женщина молча показала на шкаф прямо за моей спиной. Я обернулась и очутилась нос к носу с тремя полками, заставленными книгами на даррен.
        — А сенмитские сразу за углом.
        Я почувствовала себя редкостной идиоткой, развернулась и уставилась на обнаруженные книжные сокровища. А потом перестала таращиться и поняла, что половина томов — это поэтические антологии, а другая половина — книги сказок и историй, которые я и так знаю с пеленок. Ничего полезного, короче.
        — А ты ищешь что-то конкретное? — Женщина стояла совсем рядом.
        Я снова вздрогнула — потому что опять не услышала, как она подошла.
        Но когда она спросила, меня посетила умная мысль — а ведь я и впрямь могу узнать нечто полезное для себя в библиотеке Арамери!
        — Мне нужны книги, рассказывающие о Войне богов, — сказала я.
        — Книги по религии стоят в часовне, а не здесь, — отрезала она.
        Как же она скривилась! М-да, вопрос пришелся ей не по вкусу. Наверное, она библиотекарь, а мои глупые слова ее обидели. Видно, в библиотеку редко наведывались — и к тому же часто ошибались дверью.
        — А мне не нужны книги по религии, — быстро проговорила я, пытаясь загладить вину. — Мне нужны… ну… исторические хроники. Списки погибших. Дневники, письма, научные исследования… в общем, любые письменные свидетельства того времени.
        Женщина прищурилась и пристально на меня уставилась. Кстати, из всех взрослых, которых мне довелось встретить здесь, в Небе, она одна была ниже, чем я. Наверное, в других обстоятельствах это бы меня утешило — но не сейчас. Библиотекарь смерила меня откровенно враждебным взглядом. А ведь странно, что это с ней? На ней болталась самая обыкновенная белая униформа слуги. Обычно хватало одного взгляда на сигилу полного родства у меня над бровями, чтобы они начинали рассыпаться в любезностях и подобострастно смотреть снизу вверх.
        — Есть тут такие книги, — наконец удостоила она меня ответом. — Но все полные хроники подверглись жесткой ревизии — жрецы вымарали многое, очень многое. Возможно, в частных собраниях и сохраняются некоторые экземпляры, до которых они не добрались, — поговаривают, что лорд Декарта коллекционирует эти бесценные свитки и хранит их в личной библиотеке.
        Да уж, могла бы и сама догадаться, Йейнэ.
        — Ну тогда покажите мне то, что есть у вас.
        Нахадот пробудил мое любопытство. Все знания о Войне богов я почерпнула из рассказов жрецов. А если почитать хроники? Возможно, даже из обкорнанных преданий я сумею выудить хоть какие-то похожие на правду сведения…
        Пожилая женщина недовольно поджала губы, а потом резко отмахнула рукой — мол, следуй за мной.
        — Сюда.
        Я шла за ней по изгибающимся проходам между стеллажами, и постепенно изумление уступало место благоговейному страху: да эта библиотека и в самом деле огромна!
        — Здесь, наверное, хранятся знания всех народов мира!
        Моя проводница в книжном лабиринте лишь мрачно хмыкнула:
        — Да ну! Всего-то сведения за пару тысячелетий, и то от пары рас. Плюс все тщательно отобрано и отсортировано, обрезано и искажено властями предержащими…
        — Но истину можно отыскать даже в предании, которое ее намеренно искажает! Если, конечно, читать внимательно.
        — Нет. Для этого надо знать, где именно предание искажает истину.
        Завернув за угол, библиотекарь остановилась. Мы дошли до развилки. Перед нами высились несколько шкафов, составленных спина к спине, — ни дать ни взять гигантская шестиугольная колонна. Каждый стеллаж имел не менее пяти футов в ширину, да еще и упирался в потолок — значит, и высоты в них было не менее двадцати футов. Чем-то это напоминало ствол векового дерева.
        — Ну вот смотри — это то, о чем ты спрашивала.
        Я шагнула вперед и застыла в нерешительности. А когда обернулась, обнаружила, что она необычайно пристально меня разглядывает. А глаза у нее — цвета старого олова.
        — Простите, — пробормотала я — словно бы кто-то тянул меня за язык. — Тут как-то очень много книг стоит. Не посоветуете ли вы мне, с чего лучше начать?
        Она скривилась и бросила:
        — А мне откуда знать?
        И исчезла среди расползающихся паутиной проходов между стеллажами. Я настолько ошалела — со мной здесь еще никто так грубо не разговаривал! — что даже не успела ничего сказать вслед.
        Ну ладно, у меня есть дела поважнее — а поссориться с сумасшедшей библиотекаршей я еще успею. И я повернулась обратно к шкафной колонне. Примерилась наугад к полке, проглядела корешки томов — а вдруг попадется что интересное! — и принялась высматривать добычу.
        Два часа спустя — я расселась на полу и обложилась книжками и свитками — меня одолело отчаяние. Со стоном я откинулась назад и легла на спину — прямо на книги. Видела бы меня библиотекарша — точно бы заругала. Поговорив с ней, я почему-то решила, что про Войну богов сохранилось мало сведений — как бы не так! Какое! Я отыскала свидетельства очевидцев, прошедших войну от начала и до конца. Еще нашлись пересказы мемуаров, плюс критический анализ пересказов пересказа. Тут стояло столько книг по теме, что, захоти я перечитать все, мне понадобилось бы сидеть в библиотеке безвылазно несколько месяцев.
        И как я ни пыталась, просеять здешние сведения на предмет крупиц истины у меня не выходило. Во всех хрониках излагалась одна и та же последовательность событий: мир истощался, и вот настало время, когда все живые существа — от лесных зверей до здоровых и сильных юношей и девушек — вдруг стали болеть и умирать. Потом случилась трехдневная гроза. Солнце разбилось на тысячу осколков и собралось заново. На третий день на небе установилась тишина, и Итемпас снизошел в мир, дабы принести людям знание о новом порядке.
        А вот о событиях, приведших к войне, нигде не было сказано ни слова. Вот тут-то жрецы и поработали, догадалась я. Ни одного рассказа о том, в каких отношениях находились боги до войны. Ни одного упоминания об обычаях и верованиях в эпоху, когда миром правили Трое. А те немногие тексты, что обращались к этой теме, просто пересказывали то, что Блистательный Итемпас счел нужным сказать первым Арамери: Энефа — подстрекательница и подлая мятежница, Нахадот — ее соратник по грязным делам, а лорд Итемпас — преданный, а затем отмщенный герой, победивший гадких вражин. Все. А сколько времени я потратила, чтобы нарыть это, — с ума сойти…
        В глаза словно песок насыпали. Я безжалостно терла их кулаками и вела с собой нудный спор: а не бросить ли это все? Или, может, вернуться на следующий день со свежими силами? Я собралась встать, но тут что-то привлекло мое внимание. Что-то такое наверху. С места, где я сидела, именно с этого ракурса, я хорошо видела стык между двумя составляющими колонну шкафами. Но в том-то все и дело, что они не составляли ее, точнее, они не соприкасались плотно! Между ними оставалась щель — примерно дюймов шесть в ширину. Вот это да… что бы это значило? Я села поудобнее и принялась пристально разглядывать колонну. Хм, нет, все вернулось на свои места, шесть здоровенных, заставленных тяжелыми томами стеллажей стоят спина к спине, образуя шестигранник безо всяких там щелей между стыками.
        Странно все это. Очередная тайна, оставленная зодчими Неба для любопытных? Я поднялась на ноги.
        Присмотревшись внимательно, я поняла, что имею дело с простейшим видом оптического обмана. Стеллажи сделали из тяжелого, темного дерева — черного дерева, причем, судя по всему, из Дарра. Да, некогда мой родной край славился ценными породами деревьев. В щели между ними просматривались задние стенки шкафов — тоже из черного дерева. А поскольку края щелей — черные, задние стенки шкафов — тоже черные, то собственно щели и разглядеть-то сложно, даже с расстояния в пару шагов. Но если уж заметил…
        Я подошла и сунула любопытный нос в ближайшую щелку. Точно, там не колонна, там пустое пространство — вот белый пол, вот шкафы шестиугольником вокруг. Интересно, кто-то специально устроил здесь что-то вроде тайника? Но странно, это же так просто — наверняка кто-то, да что там, куча народу уже раскрыла секрет полой колонны. А значит, тут не прятали, а, скажем, отводили глаза — чтобы случайные посетители не заинтересовались тем, что находится за шкафами. И только те, кто знал про этот оптический трюк, те, кто действительно охотился за сведениями, обнаруживали пустоту за стеллажами.
        И тут я вспомнила слова вредной библиотечной старухи: «Надо знать, где именно предание искажает истину». Точно. Тайна — на виду, нужно только знать, где искать.
        Щель оказалась узкой. Хм, ну хоть где-то пригодилось мое мальчишеское телосложение — я без труда пролезла между полками. И тут же споткнулась и едва не упала. Ибо увидела то, что на самом деле скрывает колонна.
        *
        И я услышала голос, который не был голосом, но голос-не-голос спросил:
        — Ты любишь меня?
        И я сказала:
        — Приди и увидишь.
        И распахнула объятия. И он подошел и с силой прижал к себе, и я не видела, что в руке у него нож. Но нет, не было ножа — ибо мы не нуждались в подобном. Но нет, нож был, он появился, потом, и когда я подняла глаза и встретила его страшный-страшный взгляд, рот у меня наполнился вкусом крови, ярким и странным.
        Но значило ли это, что сначала он овладел мной?..
        *
        Я отшатнулась и уперлась спиной в стену, пытаясь продышаться и успокоиться, хотя какое, меня рвал дикий ужас, сейчас как вырвет и я вцеплюсь себе в волосы и отчаянно, пронзительно заору.
        *
        То было последнее предупреждение. Да. Я обычно так не туплю, но вы тоже должны понять меня — тут не всякий бы справился…
        *
        — Помочь?
        Рассудок расползался на части, но я вцепилась в знакомый сварливый голос библиотекарши с отчаянием утопающей. Ну и видок у меня был, наверное, к тому же я опять подпрыгнула и рывком развернулась к ней. Меня пошатывало, рот перекошен, и хорошо, если слюна с губы не капает, руки вытянуты, пальцы скрючены — ну да, я же отбивалась…
        Библиотекарша бесстрастно созерцала меня, четко вырисовываясь в щели между стеллажами.
        Я заставила себя закрыть рот, опустить руки и выпрямиться — потому что совершенно по-дурацки сидела на корточках. Дрожь не ушла, но меня трясло не сильно — получалось держаться если не с достоинством, то хотя бы с его вымученным подобием.
        — Я… мне… нет, — выдавила я. — Н-нет. У меня все хорошо.
        Она ничего не сказала, но взгляда не отвела. Я хотела было попросить ее уйти, но мои глаза непроизвольно сами нашли вещь, вызвавшую столь странную и бурную реакцию.
        С задней стенки шкафа на меня смотрел Блистательный Повелитель Порядка. В смысле, не он сам, а его изображение — резьба в амнийском стиле, золотые чеканные пластины по барельефу из белого мрамора. И все же — неведомый художник изобразил Итемпаса очень живо, словно тот стоял у него перед глазами. На барельефе Блистательный был запечатлен в элегантной, но воинственной позе. Широкоплечий, мускулистый, ладони лежат на рукояти длинного прямого меча. Глаза горят ярким светом, взгляд суровый и вопрошающий. Лицо — строгое и совершенное. Конечно, я видела много портретов Итемпаса в жреческих книгах, но таких мне не встречалось. На тех рисунках Блистательный выглядел стройнее, с тонкими чертами лица — как амниец. И они всегда изображали его улыбающимся. А не холодным и суровым, как здесь.
        Я оперлась ладонями о стенку — надо же как-то выпрямиться уже, в конце концов, — и нащупала еще одну мраморную пластину. И развернулась, чтобы посмотреть.
        Ох. Но теперь меня сложно было удивить и испугать. Я почти не изумилась тому, что увидела: обсидиановый барельеф с россыпью крошечных, сверкающих, как звездочки, брильянтов. Гибкая, чувственная фигура. Руки разведены — и почти скрыты плащом волос, развевающихся на неведомом ветру. Волос — и знакомого темного ореола. Я не могла видеть ликующее — или искаженное яростью? страхом? — запрокинутое лицо. Только широко раскрытый рот, из которого вырывался яростный вой. Но это лицо было мне знакомо.
        Правда… Я недоуменно нахмурилась, протянула руку и нерешительно дотронулась до чего-то странного — то ли складки ткани, то ли выпуклой женской груди.
        — Итемпас вынудил его принять постоянный облик, — очень тихо произнесла старуха за моей спиной. — Но, будучи еще не скованным, он мог принять любое обличье — равно прекрасное или пугающее.
        Очень хорошо сказано. Прямо в точку.
        Но справа от меня висел другой барельеф. Я его уже заметила — краем глаза. Вообще-то, я его увидела сразу — как только пролезла в щель между стеллажами. Но избегала смотреть в ту сторону — не из каких-то рациональных соображений, нет, меня заставляли отводить глаза смутные, зародившиеся в жутких глубинах души подозрения.
        Но сейчас я заставила себя повернуться лицом к третьей мраморной плите. Старуха молча наблюдала за мной.
        В сравнении с братьями Энефа выглядела не слишком эффектно. Никаких резких движений, очень сдержанная поза. Сероватый барельеф показывал ее в профиль. Простое прямое платье, опущенное лицо. Тайные красоты облика богини открывались лишь внимательному взгляду. В руке она держала крохотный шарик — всякий, кто видел планетарий Сиэя, сразу бы догадался, что это. И теперь я поняла, почему Сиэй так дорожил своей коллекцией. При ближайшем рассмотрении оказалось, что она вовсе не спокойно сидит, а готовится распрямиться и действовать. А взгляд, несмотря на то что лицо опущено, направлен вверх. Богиня искоса поглядывала на зрителя. И что-то в ее взгляде было такое… нет, не желание соблазнить. Она была слишком честной и скромной для этого. И не настороженность. Она смотрела… оценивающе. Да. Она смотрела на меня и сквозь меня, словно бы взвешивая и сопоставляя все, что увидела.
        Я протянула дрожащую руку и дотронулась до ее лица. Покруглее, чем мое. И красивее. Но черты — те же, что я ежедневно видела в зеркале. Волосы длиннее, но такие же кудрявые. Художник подобрал для ее зрачков бледный нефрит. Еще бы кожа была посмуглее, а не мраморно-белая… Я судорожно сглотнула слюну, и меня затрясло с ног до головы.
        — Мы… не хотели тебе говорить это сразу, — сказала старуха.
        Она стояла прямо за моей спиной, хотя протиснуться в щель не смогла бы — пухловата для таких узких проходов. И не протиснулась бы — если бы была человеком.
        — Но так вышло, что ты очутилась в библиотеке. Думаю, я бы сумела тебя отвлечь, отвести к другим шкафам, но… — И я скорее услышала, чем увидела, как она пожала плечами. — Ты бы рано или поздно обо всем узнала.
        Я сползла на пол, спиной к барельефу с Итемпасом, словно ища у него защиты. Меня знобило, мысли с визгом скакали в голове, беспорядочно отталкиваясь от стенок черепа. Я сообразила, что к чему, в отношении третьего барельефа, и это исчерпало мои мыслительные возможности. Мозг отказался работать дальше.
        Так вот оно какое, настоящее безумие, пронеслось у меня в голове.
        — Вы меня убьете? — шепотом спросила я старуху.
        У нее на лбу не было сигилы. И как я сразу не заметила — видимо, потому что чистый лоб пока оставался привычнее, чем лоб с отметиной. А ведь должна была обратить внимание. В том сне она приняла другой облик, но теперь я знала, с кем имею дело. Курруэ Мудрая. Предводительница Энефадэ.
        — С чего бы мне поступать так? Мы столько усилий потратили на тебя, зачем нам убивать собственное создание.
        На плечо опустилась рука, я вздрогнула.
        — Но ты нам нужна в здравом уме и твердой памяти.
        И я совсем не удивилась, когда вокруг меня сомкнулась тьма. Я не стала сопротивляться и с благодарностью провалилась в нее.
        12
        ЗДРАВЫЙ УМ И ТВЕРДАЯ ПАМЯТЬ


        В некотором царстве, в некотором государстве…
        Некогда на свете жила…
        В начале времен…
        Все. Хватит. Возьми себя в руки, в конце концов.
        *
        Некогда жила на свете одна маленькая девочка, и было у нее два брата. Оба брата были старше ее, Первый — темный и дикий, но очень славный, хотя временами он вел себя очень грубо! А Второй брат сиял светом всех солнц вселенной, и был он строгим и честным. Оба были много-много старше сестры и очень близки, хотя в прошлом дрались и сражались не на жизнь, а на смерть. Девочка часто спрашивала из-за чего, но Второй брат только отмахивался.
        — А! — говорил он. — Мы были молодыми и глупыми.
        — Ага! — подхватывал Первый брат. — Заниматься любовью оказалось гораздо приятнее, чем воевать!
        А Второй брат очень злился, когда Первый так говорил, и девочка понимала, что Первый просто дразнится. Так они и жили бок о бок, и так случилось, что девочка полюбила братьев. Причем обоих.
        *
        Ну, это как бы такая метафора. Чтобы вам, людям, легче было понять.
        *
        И так проходило детство девочки. У веселой троицы не было родителей, и девочка сама занималась своим воспитанием и жила как вздумается. Она пила из сверкающих источников, когда хотела пить, и укладывалась на мягком, когда уставала. А когда была голодна, Первый брат научил ее питаться из разных подходящих энергий, а когда ей стало скучно, Второй брат научил ее всему, что знал сам. Так девочка выучилась называть вещи по именам. Место, где они жили, называлось СУЩЕЕ — и оно было совсем не такое, как то, из которого они пришли. То место — даже не место, а огромная визгливая масса носящихся в пустоте частиц — называлось ВИХРЬ. Она вызывала к жизни разные игрушки и еду, и это называлось ПОТЕНЦИАЛЬНОСТЬ — вот как мудрено! И как здорово! Она вообще могла учинить любую шалость, действовать по собственному усмотрению, даже менять природу СУЩЕГО — правда, она быстро научилась просить разрешения у Второго брата, потому что тот очень сердился, когда она разрушала с таким трудом установленный им порядок. Второй брат вообще очень любил порядок. А Первому до всего этого не было никакого дела.
        Случилось так, что маленькая девочка стала проводить больше времени с Первым братом, а не со Вторым, потому что Второй брат, похоже, ее недолюбливал.
        — Понимаешь, ему нелегко, — пытался объяснить Первый, когда она жаловалась. — Мы же жили одни, только он и я, очень долго, почти всегда. И тут появилась ты. Это же все меняет! А ему не нравятся перемены.
        А маленькая девочка стала уже понимать, почему так. Вот из-за чего братья часто дрались — потому что Первому перемены как раз очень даже нравились. СУЩЕЕ могло ему наскучить — и тогда Первый переделывал его. Или вообще выворачивал наизнанку — ну интересно же посмотреть, что там с другой стороны! А Второй брат сильно злился на Первого всякий раз, когда тот учинял подобное, и тогда Первый смеялся над его злостью, и они набрасывались друг на друга и колотили друг друга кулаками и щипались, а потом что-то вдруг менялось, и они уже лежали, постанывая и целуясь, и всякий раз, когда такое случалось, маленькая девочка терпеливо ждала, когда же они закончат обниматься и снова примутся с ней играть.
        А потом маленькая девочка превратилась в женщину. И она приноровилась жить с обоими: с Первым братом она пускалась в дикие пляски, а со Вторым становилась строгим приверженцем дисциплины. А еще она научилась думать и действовать по-своему. Теперь она вмешивалась в драки между братьями и сражалась на равных, ибо ей нравилось пробовать свою силу в бою и любить их, когда битва переходила в объятия и поцелуи. А еще она — хотя братья и не подозревали об этом — отлучалась ради того, чтобы создать собственное СУЩЕЕ. Там она играла в то, что никаких братьев у нее нет. Там она могла делать с ПОТЕНЦИАЛЬНОСТЬЮ все, что в голову взбредет, и она создавала новые образы и значения, совершенно не похожие на творения братьев. А когда она хорошо выучилась всем премудростям творения, создания стали доставлять ей такую радость, что она впустила их в царство, где жили братья. Сначала она действовала тайком и с осторожностью, чтобы Второй брат не разгневался на то, что в его тщательно придуманные пространства запустили кого-то другого — она не хотела обижать брата.
        Тогда Первый брат, которого все новое приводило в восторг, стал побуждать ее сделать большее. Так или иначе, женщина поняла, что порядок, за который так ратовал Второй брат, не так уж и плох! Она следовала советам и Первого брата — но с осторожностью, с оглядкой на результат, присматриваясь, как ежеминутное изменение вызывает другие, подчас непредсказуемые, и как вдруг все принимается расти восхитительным и неожиданным образом! А иногда изменения приводили к гибели вещи, и приходилось начинать заново. Ох, как она скорбела по загубленным игрушкам, по сокровищам ее души — но всегда упрямо начинала работу снова. Если даром Первого брата была тьма, а даром Второго — свет, то ее способностью оказалось именно это. Именно это и удавалось ей лучше всего. Ее так и тянуло сделать это, оно было естественным, как дыхание, и она чувствовала, что это — часть ее души.
        Второй брат сначала сильно сердился на то, что она лезет под руку, а потом поинтересовался, что же она делает.
        — Это называется «жизнь», — просто объяснила она.
        «Жизнь» — какое красивое слово. Оно ей очень нравилось. А брат улыбнулся, и ему тоже понравилось, потому что наречь именем — значит поспособствовать установлению порядка, и он понял, что она придумала имя для вещи, дабы проявить к нему уважение.
        Но по поводу своего самого важного и сложного начинания она отправилась за советом к Первому брату. Первый брат, как она и ожидала, был готов помочь — но, к ее удивлению, вдруг выдал ей суровое предупреждение:
        — Если это сработает, все изменится. Ты понимаешь это? Наши жизни никогда уже не будут прежними.
        Первый брат замолчал и посмотрел на нее — понимает ли? И она поняла. Сразу и бесповоротно. Второму брату изменения не нравились.
        — Но ничто в мире не постоянно. Это попросту невозможно — избегать изменения, — ответила она. — И мы созданы не для того, чтобы сидеть неподвижно и ничего не делать. Даже он должен это понять.
        Первый брат лишь вздохнул — и ничего не ответил.
        А то, что она задумала, получилось. И эта новая жизнь мяукала и тряслась и протестующе верещала, но была прекрасна в своем несовершенстве, и женщина знала, что начатое ею — хорошо и правильно. И она назвала существо «Сиэй», ибо так она слышала голос ветра. И она назвала род таких существ «ребенок», ибо в этом слове заключено значение роста и изменения, ибо дети вырастут и станут как они, а потом народят еще детей.
        И как всегда это бывает с жизнью, одно маленькое изменение принесло с собой множество больших. А самое главное — она даже не ожидала, что это случится, — они стали семьей. И некоторое время они были совершенно счастливы — даже Второй брат.
        Но часто семьи оказываются весьма непрочными.
        *
        Значит, некогда они любили друг друга.
        И даже более, чем любили. Значит, осталось нечто большее, чем ненависть? У смертных недостаточно слов, чтобы назвать то, что чувствуют боги. Даже боги не имеют имен для подобных вещей.
        И ведь любовь — она не может просто так взять и исчезнуть? Как ни сильна ненависть, если присмотреться, где-то в глубине всегда отыщется искра — ма-а-а-аленькая! — но искра. Искра любви.
        Да. Ужасно, правда?..
        *
        Когда тело испытывает нестерпимую боль и невыносимую нагрузку, оно отзывается лихорадкой. Жаром. Когда боль терзает разум, а потом в него врываются непрошеные мысли, случается то же самое. Вот почему я провалялась в жару где-то три дня — и ничего не слышала и не чувствовала.
        Из того времени я помню немногое — все это проступает в памяти как некий гибрид натюрморта с портретом, причем некоторые картинки я помню в цвете, а некоторые — серо-черными. Напротив окна спальни стоит огромная, настороженная — и это совсем не человеческая настороженность — фигура. Чжаккарн. Я смаргиваю, и перед глазами та же картинка, только черно-белая: та же фигура на фоне черного прямоугольника окна и истекающих светом стен. Моргаю снова — картинка меняется: старуха-библиотекарша нависает надо мной и вглядывается в лицо. Пытается поймать мой взгляд. А Чжаккарн стоит чуть позади и внимательно наблюдает. А вот какой-то обрывок беседы, картинки нет:
        — А если она умрет?
        — Начнем все сначала. Что для нас еще пара десятков лет?
        — Нахадот расстроится.
        Смех — издевательский и злой.
        — Расстроится?.. Умеешь ты говорить обиняками, сестрица…
        — Сиэй тоже.
        — А вот тут он сам виноват. Я ему говорила — не привязывайся к ней, дурачок.
        Молчание, набухающее упреком.
        — Не вижу ничего дурацкого в том, чтобы питать надежду.
        Молчание в ответ. У этого молчания отчетливый вкус стыда и раскаяния.
        А вот эта картинка сильно отличается от всех остальных. Темно (снова темно?), и стены погасли и не светятся, и такое ощущение, что они давят, а в воздухе, как гроза, собирается гневное, тяжкое напряжение. Чжаккарн не у окна, а у стены.
        И она стоит, уважительно склонив голову. А еще в комнате присутствует Нахадот. И молча глядит на меня. У него другое лицо — и теперь я понимаю почему: Итемпас не имеет над ним полной власти. Темный должен меняться, ибо он и есть Изменение. Он мог бы открыто явить свой гнев — под тяжестью его гнева прогибается воздух, а по коже бегут мурашки. Но его лицо — бесстрастно. Теперь оно смуглое, в глазах затаился мрак, а губы полные, словно спелый фрукт, в который так и хочется вцепиться зубами. Ах, какое лицо — все даррские девушки застонали бы от восхищения. Вот только глаза ледяные — все впечатление портят.
        Сколько я себя помню в те дни — Нахадот молчит. А когда жар спадает и я выплываю на дневную поверхность яви — его уже нет и воздух не дрожит от гнева. Хотя нет, странная мрачная тяжесть все еще чувствуется. И убрать ее никакому Итемпасу не под силу — вот так.
        *
        Утро.
        Я села на кровати. Тело не слушалось, в голове плескалась муть. Чжаккарн опять стояла у окна.
        — Ты очнулась.
        Сиэй свернулся клубочком в кресле рядом с кроватью. Он гибко развернулся, подошел и потрогал мне лоб:
        — Жар спал. Как ты себя чувствуешь?
        Я ответила первым же связным предложением, пришедшим на ум:
        — Кто я?
        Он опустил глаза:
        — Я… я не должен тебе это говорить.
        Я отбросила покрывала и встала. Кровь прилила к голове — и тут же отхлынула. Меня шатнуло. А потом в голове прояснилось, и я поковыляла в ванную.
        — Я хочу, чтоб вы оба вымелись отсюда, — бросила я через плечо. — Чтобы, когда я вернусь в комнату, вас здесь не было.
        Ни Сиэй, ни Чжаккарн не проронили ни слова в ответ. В ванной я долго стояла над раковиной, мучительно решая, совать два пальца в горло или нет. Впрочем, в желудке было пусто. Руки у меня дрожали, но я вымылась и насухо обтерлась, а потом попила воды — прямо из-под крана. Вышла из ванной — голая. И совсем не удивилась, обнаружив обоих Энефадэ на прежнем месте. Сиэй сидел на краешке кровати, задрав колени к подбородку. Так он действительно выглядел совсем ребенком, причем расстроенным. Чжаккарн не двинулась со своего места у окна.
        — Ты должна обращаться к нам в повелительном наклонении, — сказала она. — Если хочешь, чтобы мы ушли.
        — А мне на вас плевать.
        Я откопала нижнее белье и натянула его. И вытащила из шкафа первое попавшееся платье — облегающее и скроенное на амнийский манер, правда, с таким рисунком, чтобы скрыть недостатки моей плоской и излишне худощавой фигуры. Следом я извлекла сапоги — они к платью не подходили совсем, но мне опять же было плевать. Потом села на кровать и принялась их натягивать.
        — Ну и куда ты собралась? — поинтересовался Сиэй.
        Он осторожно дотронулся до моей руки — беспокоился. Я стряхнула его пальцы, как докучливое насекомое, и он сжался в комок.
        — Ты же не знаешь куда, правда, Йейнэ?
        — Я иду обратно в библиотеку, — отрезала я.
        Причем выпалила я это наугад — Сиэй на самом-то деле был прав. Я просто хотела убраться подальше отсюда, а куда — и сама не знала.
        — Йейнэ, мы понимаем, что ты встревожена…
        — Кто — я — такая?!
        Я вскочила с кровати в одном сапоге и развернулась к нему. Он отшатнулся — ведь я проорала вопрос прямо ему в лицо.
        — Кто я?! Кто я, задери тебя боги всей мерзкой кучей?! Кто?!.
        — У тебя человеческое тело, — оборвала мои вопли Чжаккарн.
        Теперь отшатнулась я. Она стояла совсем рядом с кроватью и смотрела на меня, как всегда, бесстрастно. Хотя встала она сразу за Сиэем — неужели хотела уберечь от меня?
        — И разум — тоже человеческий. Изменилась лишь душа.
        — Это еще что значит?
        — Это значит, что ты — та же, что и раньше.
        Сиэй выглядел подавленно. И смотрел мрачно.
        — Ты обычная смертная женщина.
        — Я похожа на нее.
        Чжаккарн кивнула. И сказала — обыденным голосом, словно о погоде:
        — Присутствие души Энефы оказало определенное влияние на твое тело.
        Меня продрало дрожью. К горлу вновь подкатила тошнота. Значит, во мне живет что-то чужое. Какое-то не-я. Я нервно потерла руки, подавляя желание вцепиться в кожу ногтями.
        — А… вы можете вытащить ее из меня?
        Чжаккарн поморгала — похоже, мне удалось ее удивить.
        — Д-да. Но твое тело свыклось с присутствием двух душ. Может случиться так, что оно умрет, если останется только одна.
        Две души. Хм, ну это лучше, чем непонятно что на месте одной. Я была не пустой оболочкой, которой вертел как хотел чуждый вселенец. Значит, во мне есть хотя бы что-то от меня.
        — Может, все-таки попробуете?
        — Йейнэ…
        Сиэй потянулся к моей руке, но в последний момент передумал — к тому же я сделала торопливый шаг назад.
        — Мы ведь понятия не имеем, что случится, если мы извлечем душу. Сначала мы думали, что ее душа просто поглотит твою, но так не случилось.
        Наверное, вся мера моего изумления отобразилась у меня на лице.
        — Ты по-прежнему в здравом рассудке, — заметила Чжаккарн.
        Отлично. Во мне живет нечто, пожирающее меня изнутри. Я плюхнулась на кровать и попыталась продышаться — безуспешно. Тогда я подскочила и принялась ходить туда-сюда, припадая на обутую в сапог ногу. Оставаться неподвижной было выше моих сил. Я терла виски, дергала себя за волосы и думала: вот теперь я все узнала — и теперь уж точно сойду с ума…
        — Ты — это ты, — торопливо проговорил Сиэй.
        Он пытался бегать за мной, пока я ходила туда-сюда.
        — Ты — дочка Киннет, мать гордилась бы тобой. Ты — отдельная от Энефы личность, и твои воспоминания — это твои воспоминания. И ты думаешь совсем не как она. Это значит, что ты сильная, Йейнэ. И это твоя собственная сила. Твоя, не ее.
        Я расхохоталась — прозвучало диковато. И жалко — потому что больше походило на всхлип.
        — А тебе-то откуда знать?
        Он перестал бегать за мной и поднял влажные, печальные глаза:
        — Если бы ты стала ею, — прошептал он, — ты бы меня любила.
        Я застыла на месте, даже тяжело дышать прекратила.
        — И меня тоже, — грустно добавила Чжаккарн. — И Курруэ. Энефа любила всех своих детей, даже тех, кто ее потом предал.
        Так, Чжаккарн и Курруэ я и впрямь не люблю. Фух, Йейнэ, выдыхай. И я выдохнула — с облегчением.
        Зато меня опять затрясло — наверное, теперь уже от голода. Сиэй с жалобной осторожностью потрогал меня пальчиком. В этот раз я не отдернула руку, и он радостно засопел, вцепился покрепче и усадил меня обратно на кровать.
        — Ты бы могла всю жизнь прожить и так ничего и не узнать, — сообщил он и погладил меня по волосам. — Ты бы повзрослела, полюбила бы какого-нибудь смертного, родила бы от него смертных детей, любила бы их, а потом превратилась в беззубую старуху и тихо умерла во сне. Вот такой судьбы мы для тебя хотели, Йейнэ. Именно такая судьба ждала дочь Киннет — но Декарта вызвал тебя сюда. И нам пришлось… поспешить.
        Он сидел так близко, что мне трудно было сдержать естественный порыв — и я погладила его по щеке, нагнулась и нежно поцеловала в лоб. Он вздрогнул от неожиданности, а потом смущенно заулыбался. Щечка нагрелась под моими пальцами — покраснел, наверное. Я улыбнулась в ответ. Вирейн прав — его невозможно не любить.
        — Расскажи мне все, — прошептала я.
        Он отшатнулся, как от пощечины. Наверное, магия, принуждавшая его повиноваться приказам Арамери, оказывала физическое воздействие. Возможно, даже причиняла боль. Но так или иначе, настоящую боль ему причинили не страдания тела, а то, что я отдала ему приказ, напомнив о рабстве.
        Но я не приказала ничего конкретного. При желании он мог начать трепаться о чем угодно — рассказать, к примеру, всю историю вселенной от сотворения мира. Или перечислить цвета радуги. Или даже поведать заклинание, разрушающее смертную плоть, как старый камень. Я намеренно оставила ему эту свободу.
        И тем не менее он рассказал мне всю правду.
        13
        ВЫКУП


        Стойте. Я ведь кое-что важное пропустила. Извините, что я так путано рассказываю, просто мне трудно собраться с мыслями. Это случилось на следующий день после того, как я нашла серебряную фруктовую косточку в комнатах матери. То есть три дня назад. Или?.. В общем, до того, как я пошла к Вирейну. В тот день я проснулась и стала готовиться к выходу в Собрание, а потом обнаружила за дверью слугу.
        *
        — У меня для вас известия, миледи, — сообщил он с выражением огромного облегчения на лице.
        Наверное, долго стоял. Слуги в Небе стучались в дверь, только если дело было действительно срочное.
        — Вот как.
        — Лорд Декарта занемог, — сказал слуга. — И не сможет присоединиться к вам сегодня в Собрании — если вы, конечно, соблаговолите удостоить сегодняшнее заседание своим присутствием.
        Теврил уже намекал мне, что здоровье Декарты оставляет желать лучшего, и оттого он то и дело пропускает заседания Собрания. Но все равно я удивилась, услышав это от слуги, — накануне Декарта выглядел здоровым и полным сил. А еще изрядно подивилась тому, что он решил мне сообщить — мог бы просто не прийти, и все. Хотя, конечно, письмо содержало мягкий упрек — я ведь не появилась в Собрании вчера. Подавив раздражение, я ответила:
        — Благодарю. Передайте, пожалуйста, лорду Декарте мои пожелания скорейшего выздоровления.
        — Да, миледи, — ответил слуга, поклонился и ушел.
        И я снова пошла к Вратам для чистокровных Арамери и перенеслась в Собрание. Как я и ожидала, Релада нигде не было видно. И, как я и боялась, Симина пришла и уже сидела в ложе. Она снова мне улыбнулась, я ограничилась вежливым кивком, а потом мы просидели рядышком почти два часа.
        Сегодняшнее заседание длилось недолго, потому что на повестке дня стоял лишь один вопрос: крупное королевство Узр аннексировало государство-островок Ирт. Прежний правитель Ирта, Арчерин — крепко сбитый, рыжий, он чем-то напомнил мне Теврила, — прибыл в Небо, чтобы лично заявить протест. Король Узра, которого, похоже, подобный вызов авторитету ничуть не озаботил, отправил вместо себя посланца — мальчика, по виду чуть старше Сиэя. Тоже рыжего, кстати. Ирти и узре происходили от общего корня — народа кен, но это никак не способствовало установлению дружеских отношений.
        Арчерин ссылался на то, что Узр не объявлял войны и не уведомлял о намерении начать боевые действия. Блистательному Итемпасу отвратителен хаос, сопровождающий войну, и Арамери строго контролировали процесс. Если официального объявления войны не последовало, значит ирти считаются не предупрежденными об агрессивных намерениях соседа, а посему у них не было времени вооружиться, а самое главное — права защищаться такими способами, которые могут повлечь за собой смерть солдат противника. Без официального объявления войны гибель вражеского солдата расценивается как убийство, за это полагается уголовное преследование со стороны отвечающего за поддержку правопорядка крыла ордена Итемпаса. Естественно, узре тоже не имели законного права убивать — и они не убивали. Они просто ввели в столицу Ирта имеющие огромное численное преимущество войска, принудили защитников встать на колени (и это не метафора), а правителю дали под зад пинка и вышвырнули на улицу.
        В этом деле я всем сердцем поддерживала ирти. Но мне было абсолютно ясно, что у них нет ни единого шанса обжаловать в Собрании совершенное беззаконие. Мальчишечка из Узра оправдывал агрессию следующим бесхитростным образом:
        — У них не хватило сил защитить свою землю. Теперь она принадлежит нам. Для страны лучше сильная власть, чем слабая, разве нет?
        Вот к этому, собственно, и свелось все обсуждение. Никому и дела не было до того, кто здесь прав, а кто виноват. Главное, что узре доказали свою способность поддерживать порядок — тем, что сумели оккупировать Ирт, не пролив ни капли крови. Таким это дело видели Арамери, и Орден, и — навряд ли они будут вступать в спор — дворяне в Собрании.
        И в конце концов — почему меня это не удивило? — они и не стали спорить: петицию Ирта отклонили. Никто даже не потребовал ввести санкции против Узра. Пусть забирают себе то, что уже захапали, ибо отнимать захапанное будет слишком кроваво и сложно.
        Когда зачитывали финальную резолюцию, я не сдержалась и мрачно нахмурилась. Симина поглядела на меня и тихонько хихикнула — это напомнило мне, где я нахожусь. Пришлось придать лицу обычное бесстрастное выражение.
        Заседание закончилось, и мы с Симиной спустились по лестнице. Я смотрела прямо перед собой, чтобы не встречаться с ней глазами, а потом свернула к туалету — чтобы не подниматься в Небо вместе с ней. Но услышала ее голосок:
        — Кузина?
        Пришлось остановиться и подождать, чего она там, задери ее всей кучей демоны, от меня хочет.
        — Когда вернешься во дворец и завершишь неотложные дела, не будешь ли ты так любезна отобедать со мной? — Она обворожительно улыбнулась. — Мы бы смогли получше узнать друг друга.
        — Извините, — осторожно сказала я, — нет. Не буду так любезна.
        Она звонко рассмеялась:
        — Ах! Теперь я понимаю, что имел в виду Вирейн! Ну что ж, если мне не удается заманить тебя на обед вежливостью, возможно, ты поддашься естественному любопытству! У меня новости с твоей родины, кузина, и, думаю, тебе будет весьма интересно их выслушать!
        И она пошла к Вратам.
        — Жду тебя через час.
        — Что за новости? — крикнула я ей вслед, но она даже не обернулась.
        Я влетела в туалет со сжатыми кулаками и злая, как тысяча демонов. Наверное, поэтому, увидев Рас Ончи — та спокойно сидела в мягком кресле, — я инстинктивно схватилась за кинжал. И обнаружила, что никакого кинжала у меня за спиной нет. Я привязала ножны к голени, укрыв их от любопытных взглядов под пышными юбками. Арамери не должны показываться людям вооруженными — таковы правила.
        — Так ты узнала то, что должен знать Арамери? — спросила она, не дав мне времени оправиться от изумления.
        Я замялась, а потом плотно прикрыла дверь туалета.
        — Еще нет, тетушка, — пробормотала я наконец. — И навряд ли узнаю, если честно. Потому что я — на самом-то деле — вовсе не Арамери. Так что вы уж не тяните кота за хвост, скажите все как есть.
        Она улыбнулась:
        — Сразу видно, что ты дарре. Такая же нетерпеливая и острая на язык, как все вы. Отец мог бы тобой гордиться.
        Я смутилась и залилась краской — уж очень это походило на комплимент. Подозрительно. А может, она хочет таким образом показать, что она на моей стороне? Символ Энефы — подвеска на цепочке — так и висел у нее на шее.
        — Не думаю, — медленно проговорила я. — Отец отличался терпением. И никогда не действовал и не говорил, не подумав. Я унаследовала вспыльчивый характер от матери.
        — Ах вот оно что. Что ж, в твоем новом доме фамильная черта может весьма пригодиться, правда?
        — Может. И не только здесь. Так вы расскажете мне наконец, чего от меня хотите? Или нет?
        Она вздохнула, и улыбка исчезла с ее губ.
        — Да. Скажу. У нас не очень много времени.
        Она с усилием поднялась из кресла — в коленях что-то хрустнуло, я вздрогнула, надо же, как ей, наверное, нелегко ходить, с такими-то суставами. Интересно, сколько она тут просидела? А может, она меня и вчера ждала? Зря я все-таки не пошла на заседание, зря…
        — Тебе не странно, что Узр не стал официально объявлять войну? — спросила она.
        — Ну… Наверное, надобности не было, — протянула я.
        С чего бы ей спрашивать меня об узре?
        — И вообще, ведь петиция об объявлении войны никогда не одобряется. Арамери уже сто с лишним лет не давали официального разрешения на ведение боевых действий. Вот узре и решили поставить все на карту и попытаться захватить Ирт без кровопролития. И у них получилось.
        — Да. — Рас недовольно скривилась. — В будущем нас ждет еще немало таких «аннексий» — узре показали другим, как легко и просто это сделать. «Мир — превыше всего, таков путь Блистательного».
        Однако! Сколько яда в голосе! Услышь ее жрец — ареста по обвинению в ереси было бы не избежать. А уж если Арамери услышат — меня передернуло. Я представила ее худенькую фигурку на Пирсе. А сзади — Чжаккарн с дротиком в руке.
        — Осторожнее, тетушка, — прошептала я. — Смотри, как бы такие слова не довели тебя до преждевременной кончины…
        Рас лишь рассмеялась:
        — И вправду. Надо мне, старой, быть поосторожнее.
        И тут же посерьезнела:
        — Но подумайте и о таком варианте, леди Не-Арамери: а что, если узре не стали подавать петицию, потому что знали — другая петиция уже одобрена. Тихо, без лишнего шума — вместе с другими эдиктами, которые несколько месяцев назад провели через Собрание.
        Я застыла. И мрачно нахмурилась:
        — Другая петиция?
        — Ну да. Вы же сами сказали: вот уже больше века никто не получал разрешения на ведение войны. А если кто-то все же получил? И совсем недавно? Вторую такую же явно бы не пропустили. Возможно, узре даже знали, что та, вторая петиция, будет всяко одобрена. Потому что за ней стоит некто, обладающий влиянием и властью. Бескровные войны — это, конечно, хорошо, но иногда нужны и кровавые.
        Я уставилась на нее — ничего не понимая. Изумление и смятение, должно быть, отчетливо отобразились на моем лице.
        Но… как? Одобренная петиция, разрешение вести войну — да ведь об этом знать судачила бы не переставая! А перед этим еще и пару недель и так и эдак обсасывала этот вопрос в Собрании! Как, как можно получить одобрение Собрания, если Собрание ни сном ни духом и вообще петиции не видало?
        — Кто? — тихо спросила я.
        Впрочем, я уже подозревала кто.
        — Никто не знает, кто стоит за петицией, миледи. Никто не знает, каких стран она касается, кто агрессор, а кто жертва. Но на востоке с Узром граничит Тема. Узр страна небольшая — правда, сейчас она стала побольше, но все равно небольшая, — но их правящую фамилию и теманских Трайдис связывают брачные и дружеские узы, которым много сотен лет.
        А ведь Тема находится в ведении Симины, сообразила я. Вниз по спине побежал холодок.
        Значит, за петицией о начале войны стоит Симина. И она протащила ее через Собрание без шума и дискуссий — хотя наверняка такое потребовало от нее колоссальных усилий и сложнейших интриг. Возможно, узре помогли завладеть Иртом по ходу этих хитроумных комбинаций. Но оставались без ответа два важнейших вопроса.
        Первый: зачем ей это понадобилось?
        Второй: какое королевство вскоре подвергнется атаке?
        А ведь Релад предупредил меня: если любишь кого-то — будь осторожна.
        Во рту у меня пересохло, а ладони взмокли. Да уж, теперь я очень, очень охотно встречусь с Симиной за обедом!
        — Спасибо вам за все! — поблагодарила я Рас.
        И невольно повысила при этом голос — потому что мыслями унеслась далеко-далеко, к предстоящей беседе.
        — Я воспользуюсь этими сведениями, не сомневайтесь.
        Она поковыляла прочь, добродушно похлопав меня по руке. Я стояла в задумчивости и забыла попрощаться, а когда пришла в себя, она уже открыла дверь, чтобы выйти.
        — А каким должен быть настоящий Арамери, тетушка? — выпалила я.
        А что? Мне хотелось знать ответ на этот вопрос с нашей первой встречи!
        Она замерла, потом медленно обернулась.
        — Настоящий Арамери должен быть жестоким, — очень тихо сказала она. — Должен разменивать чужие жизни, подобно звонкой монете, и самое смерть обратить в свой щит.
        И она опустила взгляд.
        — Твоя матушка сказала это. Давно. Но я не забыла.
        Я вытаращилась на нее — в горле опять пересохло.
        Рас Ончи отвесила уважительный поклон.
        — Я буду молиться, — сказала она, — за то, чтобы тебе эти умения не понадобились.
        *
        Так, нужно вернуться в Небо.
        Я взяла себя в руки. И отправилась на поиски апартаментов Симины уверенная в себе и спокойная. Они располагались не так уж далеко от моих — все чистокровные живут на верхнем дворцовом уровне. Но Симине даже такой верхотуры оказалось недостаточно: она решила возвыситься надо всеми и расположилась в одном из самых больших шпилей. Туда лифты не ходили, увы. С помощью случайно пробегавшего мимо слуги я обнаружила покрытую коврами лестницу, ведущую наверх. В принципе, мне пришлось подниматься не так уж высоко — всего-то на три уровня, не больше, но когда я добралась до лестничной площадки, ноги у меня гудели. Спрашивается, зачем она влезла на эдакий насест? Нет, конечно, здоровые и сильные чистокровные гости дошли бы без проблем, слуг вообще никто ни о чем не спрашивал, а вот, скажем, старый и больной Декарта как сюда поднимается? Или он сюда не поднимается? Впрочем, возможно, именно с этой целью Симина и залезла на такую верхотуру…
        Я постучала, и дверь отворилась. Передо мной простерся коридор — длинный, с высокими арками. Вдоль стен выстроились статуи и вазы с цветущими растениями. Вазы стояли в оконных простенках, статуи я не опознала — сплошь юные обнаженные тела в изящных позах. В дальнем конце коридора виднелась круглая комната, заставленная низкими столиками. На полу лежали подушки, стульев я не заметила. Должно быть, гости Симины либо стояли навытяжку, либо сидели на полу.
        А в центре круглой комнаты на приличном возвышении красовалась кушетка. Интересно, Симина намеренно придала этой гостиной сходство с тронным залом?
        Впрочем, самой хозяйки что-то было не видно. За возвышением начинался другой коридор — судя по всему, он вел в личные покои. Что ж, похоже, Симина намерена заставить меня ждать ее выхода. Я вздохнула и опустилась на подушки. И принялась оглядываться. Тут-то я его и заметила.
        Мужчину.
        Он сидел на полу, прислонившись спиной к широкому окну. Причем сидел не просто в расслабленной, а в вызывающей позе, задрав одну ногу к подбородку и положив голову на колено.
        Еще через мгновение я поняла, что он полностью голый. Его длинные волосы падали на плечи и закрывали тело, подобно плащу. И тут я сообразила, что это Нахадот. И похолодела.
        Это ведь он? Или не он? Нет, он, он. Красивое лицо — впрочем, оно у него всегда красивое. Но сейчас оно выглядело странно. В первый раз в жизни я видела его черты неподвижными — просто лицо, а не бесконечно меняющийся, текучий облик, к которому привыкла. Глаза карие — а вовсе не бездонные провалы во тьму. И кожа — бледная, но вполне человеческого оттенка бледности, а не подсвеченная звездным или лунным сиянием белизна. Он лениво разглядывал меня: во всем лице жили только глаза — они изредка моргали. Губы — тонковатые, на мой вкус, — кривила слабая улыбка.
        — Ну здравствуй, — проговорил он. — Давно не виделись.
        Вообще-то, мы виделись накануне вечером.
        — Доброе утро, лорд Нахадот, — ответила я, изо всех сил пытаясь не показать, что мне не по себе, и потому излишне чопорно. — Как… м-гм… поживаете?
        Он пошевелился — и я увидела это. Тонкий серебряный ошейник. И свисающую с него цепочку. И тут же все поняла. Как там Нахадот говорил? Днем я человек. Ночью только власть Самого Итемпаса могла бы сковать Ночного хозяина, но днем он слаб. И выглядит… иначе. Я всмотрелась в лицо — в нем не осталось ни следа безумия, которому я впервые заглянула в глаза той ночью в Небе. Вместо него я увидела холодный расчет.
        — Я поживаю прекрасно, — процедил он.
        И быстро облизнул губы — словно змея показала жало.
        — Вечерами мы с Симиной прекрасно проводим время. Хотя мне быстро все наскучивает. Я бы не отказался от чего-нибудь новенького.
        По глазам — и их наглому, раздевающему взгляду — было ясно, что он имеет в виду. Он, наверное, хотел вывести меня из себя — но, как ни странно, его слова помогли мне взять себя в руки.
        — Зачем она сажает вас на цепь, милорд? — спросила я. — Чтобы напомнить о вашей слабости?
        Брови чуть приподнялись — но не в изумлении. Просто ему стало интереснее вести беседу.
        — Вам это неприятно?
        — Нет.
        Зло прищурился — значит, понял, что я лгу.
        Он наклонился, и цепь легонько зазвенела, тоненько, как далекие колокольчики.
        Он снова оглядел меня с ног до головы — и я снова почувствовала себя голой. Хотя на этот раз во вполне человеческих, голодных и очень, очень злых глазах не было желания.
        — Ты его не любишь, — задумчиво проговорил он. — Ты же не дурочка. Но ты его хочешь.
        Вот это мне не понравилось, но показывать свои чувства я не собиралась. Этот, дневной Нахадот пытался меня запугать. Или разозлить. А на такое нельзя поддаваться.
        Пока я обдумывала ответ, он опять смерил меня взглядом и расплылся в улыбке:
        — Ложись со мной. Хочешь?
        Сначала я испугалась — вдруг захочу. Но нет, мне не хотелось. Более того, при одной мысли об этом тошнило.
        — Спасибо, нет.
        Он опустил глаза, притворяясь смущенным.
        — Ах, ну да, конечно. Я же просто человеческая оболочка, а тебе нужно больше, чем это. Я не виню тебя. Но…
        И тут он посмотрел на меня сквозь ресницы. Запугать? Разозлить? О нет. За маской лица скрывалось зло. Чистое. Беспримесное. А губы кривились в садистской усмешке — с такой он упивался моим ужасом в тот первый вечер. И что самое страшное, сейчас в глазах не стояло безумие. Он упивался страхом и страданием, будучи в здравом уме и твердой памяти. Теперь я понимала, что имели в виду жрецы. И почему Нахадотом пугали детей.
        А еще мне совсем, совсем не нравилось, что мы одни в комнате. Эта версия Нахадота как-то не располагала к свиданиям наедине.
        — Ну ты же понимаешь, — протянул он, — что никогда не сможешь быть с ним? Как женщина с мужчиной? Твои слабые смертные тело и разум разлетятся на куски, как яичные скорлупки. Его сила разнесет тебя в клочья, дурочка. От тебя малой кучки не наскребут — в гробик положить и обратно в Дарр отправить.
        Я скрестила руки на груди и многозначительно поглядела в сторону коридора за тронной кушеткой на возвышении. С меня хватит, дольше я Симину ждать не стану.
        — А вот со мной…
        Он вдруг поднялся на ноги — и оказался на другом конце комнаты. Прямо рядом со мной. От изумления я вздрогнула и отшатнулась. Слишком поздно — он поймал меня за руки. До сих пор я не сознавала, какой он огромный — выше меня на голову. И очень мускулистый. Когда он являлся в ночном облике, я не особо обращала внимание на тело. А тут вот обратила — и поняла, что он может быть очень, очень опасен.
        Опасен — не то слово. Он крутанул меня и прижал к себе спиной. Я забилась, его пальцы когтями вцепились мне в плечи. Не выдержав, я вскрикнула от боли, глаза заволокло слезами. Но стоило мне перестать вырываться, как хватка ослабла.
        — Попробуй со мной — это почти так же, как с ним, — жарко прошептал он мне в ухо.
        Дыхание обжигало шею, кожа пошла мурашками.
        — Я буду овладевать тобой раз за разом, целый день с утра до вечера…
        — Немедленно отпусти меня, — прошипела я.
        Хоть бы сработало!
        Руки разжались. Но он не отошел. Я испуганно сиганула прочь — проклятье, какая трусость! И развернулась к нему лицом — он улыбался. Холодно, насмешливо. Как мерзко… Он хотел овладеть мной — это читалось в его глазах, — но не потому, что таково было желание плоти. Ему нравился мой страх. Отвращение. И моя боль — на плечах остались синяки от цепких пальцев.
        А самое мерзкое — он понял, что я поняла, что он не лгал. И наслаждался моментом. Как я могла забыть: ночь — время соблазна, но и время охотника. Насильника. В ней есть место не только страсти, но и удовольствию от чужой боли. «Попробуй со мной, это почти так же, как с ним» — это существо говорило правду. Вот он какой, настоящий Ночной хозяин. Да хранит меня Блистательный Итемпас, если меня вновь посетит безумная мысль испытать с ним близость…
        — Наха… — Укоризненный голос Симины заставил меня подпрыгнуть и крутануться на каблуках.
        Она стояла у кушетки, положив руку на бедро и картинно отставив локоть. И улыбалась. Мне. Интересно, она давно здесь? Что она успела увидеть?
        — Ты грубо обошелся с моей гостьей! Прости, кузина, мне стоило укоротить ему поводок.
        Особой благодарности за этот упрек я не почувствовала.
        — Симина, — рявкнула я, — мое терпение иссякло. Заканчивай играть в эти игры!
        Мне разом стало не до вежливости — я была напугана и очень сердита.
        — Говори, что тебе надо. Не тяни.
        Симина подняла бровь — я грубила, и ее это веселило. Она лучезарно улыбнулась Нахадоту — нет. Не Нахадоту. Нахе. Имя бога этой твари не к лицу. Он подошел к ней и встал рядом. Она мечтательно провела костяшками пальцев по его руке. И снова заулыбалась:
        — Ну же, признай, он растормошил тебя? Ах, наш Наха — он такой шалун… такой проказник… любит пугать невинных девиц… Хочешь — забирай его себе. На время. Он такой… возбуждающий, не правда ли?
        На эти слова я не стала отвечать — зато увидела, как Наха на нее смотрит, пользуясь тем, что она его не видит. Дура. Допрыгаешься еще, с такой-то тварью в постели…
        Впрочем, ладно. Мне здесь делать больше нечего.
        — Всего хорошего, Симина.
        — Думаю, тебе будет интересно кое-что узнать, — проговорила Симина за моей спиной. — До меня тут дошли кое-какие слухи. С твоей родины.
        Я застыла на месте — что там мне сегодня говорила Рас Ончи? Вот оно.
        — Теперь ты ведешь роскошную жизнь во дворце, кузина, но у твоей родины от этого только прибавилось врагов. Некоторые соседствующие с Дарром страны полагают, что ты для них опаснее, чем Релад или я. Впрочем, это вполне понятно: мы ведь прирожденные Арамери, и у нас не сохранилось дурацких этнических предрассудков.
        Я медленно развернулась к ней лицом:
        — Ты — амнийка.
        — Верховенство амнийской расы признано всеми народами мира. Все знают, чего от нас ожидать. А вот ты происходишь из дикарского племени. Вы были дикарями и ими остались. Зверьки в нарядном платье, вот вы кто.
        Про петицию и объявление войны я спрашивать не должна. Слишком прямой вопрос. Хотя…
        — К чему ты клонишь? Неужели кто-то может напасть на Дарр просто оттого, что Арамери забрали меня жить к себе во дворец?
        — Нет. Я хочу сказать, что кто-то может напасть на Дарр, потому что ты до сих пор думаешь и ведешь себя как дарре. А в руках у тебя — власть, как у Арамери.
        Ах вот оно что. Приказ, который я разослала вверенным мне странам. Вот на чем она построит свое обвинение. Я ведь заставила их возобновить торговлю с Дарром. Естественно, скажут, что это протекционизм — а с другой стороны, это он и есть.
        Было бы странно, если бы я не оказала собственному народу помощь, в особенности теперь, когда в моих руках власть и богатство. Кем бы я была, если бы думала только о себе?
        Как кем? Ты была бы Арамери, прошептал мне на ухо мерзкий тонкий голосок.
        Наха обнял Симину сзади — ни дать ни взять, двое счастливых влюбленных. Симина рассеянно поглаживала его руки, а он сверлил ей затылок ненавидящим взглядом.
        — Не переживай так, кузина, — промурлыкала Симина. — Не так уж и важно, что ты сделала. Тебя всегда будут ненавидеть — ты просто не на своем месте. Ну какой из тебя правитель, в самом-то деле? Жаль, что ты совершенно не похожа на Киннет. Разве что глаза как у нее.
        Симина смежила веки и откинулась на грудь Нахи — она прямо излучала самодовольство.
        — Увы, ты дарре, и это, конечно, ужасно. Кстати, а ты прошла этот ваш воинский обряд инициации? Твоя матушка была не дарре, так кто тебя привел?
        — Бабушка, — спокойно ответила я.
        Меня не удивило, что Симина так много знает об обычаях моей родины. Об этом можно в любой книжке прочитать, стоило только захотеть.
        Симина вздохнула и обернулась к Нахе. К моему удивлению, он продолжил смотреть на нее с тем же выражением лица, а она — к моему куда большему удивлению — улыбнулась в ответ на полный дикой ненависти взгляд.
        — А ты знаешь, что происходит во время ритуала? — светским тоном спросила она. — Некогда они были свирепыми воинами, плюс у них там матриархат. Мы, конечно, заставили их прекратить дикарские нападения на соседей, и они больше не угоняют в рабство жителей, но, как все эти невежественные темные дикарские расы, дарре остаются привержены собственным обычаям. Правда, теперь все обряды отправляют тайно.
        — Я знаю, как это делалось раньше, — отозвался Наха. — Юношу из враждебного племени захватывали в плен, совершали обрезание, потом выхаживали и превращали в раба для плотских утех.
        Я уже научилась принимать бесстрастный вид. Вот и сейчас стояла и смотрела совершенно бесстрастно. Симина расхохоталась, подняла прядь волос Нахи к губам и нагло смерила меня взглядом.
        — С тех пор многое изменилось, — улыбнулась она. — Теперь дарре не могут захватывать и уродовать юношей. Теперь девушку просто отправляют на месяц в лес, она должна там выжить — и вернуться домой. Дома ее лишит девственности человек, выбранный опекуном. Конечно, это чистой воды варварство, и мы всячески стараемся помешать совершению подобных дикостей, но иногда нам не удается предотвратить ритуал — в особенности если речь идет о знатной женщине. А еще они, дурачки, думают, что надежно скрыли от нас вот какую часть церемонии: девушка должна одолеть избранника в поединке. Если она побеждает — она получает власть над мужчиной и в постели. А если терпит поражение — ее ждет участь побежденной и на ложе.
        — Я бы не отказался в таком поучаствовать, — прошептал Наха.
        Симина снова весело рассмеялась и шутливо шлепнула его по руке:
        — Проказник. У тебя только об одном мысли! Теперь — помолчи.
        И она искоса поглядела на меня, все так же улыбаясь:
        — Ритуал остался в общих чертах прежним, не правда ли? Но многое изменилось… Теперь даррские мужчины не боятся женщин — не чтут их.
        Слова прозвучали как утверждение, а не как вопрос. Не вступать же с ней в спор…
        — Нет, и вправду, если задуматься, то прежний ритуал был где-то даже цивилизованнее нынешнего! Он учил юную воительницу не только выживать, но и уважать врага — ведь его приходилось выхаживать! А потом многие девушки выходили замуж за своих пленников! Так они даже любви могли научиться! А нынешний ритуал… в самом деле, чему он может научить? Даже не знаю…
        *
        Он научил меня получать желаемое любой ценой. Вот чему он меня научил, злобная ты подлая сука.
        *
        Я не ответила, поэтому Симина разочарованно вздохнула.
        — Ну что ж, — медленно проговорила она. — У границ Дарра, кузина, собираются силы и заключаются новые союзы. Люди опасаются поднявшейся в Дарре новой силы и хотят сдержать ее напор. Но поскольку никакой новой силы в Дарре нет, мы скоро будем иметь дело с политическим кризисом. Я даже затрудняюсь сказать, чем может разрешиться столь сложная ситуация.
        Эх, сейчас бы камешек поострее…
        — Это что, угроза?
        — Ах, кузина, ну что за шутки! Я просто делюсь новостями! Мы, Арамери, должны опасаться друг друга, не находишь?
        — Как мило с твоей стороны, Симина.
        И я повернулась, чтобы уйти. Пока они не вывели меня из себя окончательно. Но тут заговорил Наха, и я остановилась как вкопанная.
        — Так ты победила? — спросил он. — В ритуальном поединке? Ты одержала победу или он изнасиловал тебя на глазах у жаждущей зрелищ толпы?
        Надо было промолчать и уйти. Надо было. Но я не промолчала.
        — Можно сказать, — пробормотала я, — что я победила.
        — Вот как?
        Воспоминания были настолько четкими и живыми, что вставали передо мной, когда я закрывала глаза. С той ночи прошло шесть лет, но смрад от факелов, лежалых шкур и крови, вонь моего собственного тела — шутка ли, месяц в джунглях — до сих пор били в ноздри.
        — Опекун обычно выбирает слабого мужчину, — тихо проговорила я. — Которого легко побьет девчонка, только что вышедшая из детского возраста. Но я должна была стать энну. И многие сомневались во мне, потому что я наполовину амн. Арамери. Вот почему бабушка выбрала самого сильного воина.
        От меня не ждали победы в поединке. Достаточно было проявить стойкость — и это бы засчитали за выдержанное испытание. Симина правильно сказала — многое изменилось в наших краях… Но для того, чтобы стать энну, простой стойкости недостаточно. А если бы мужчина публично овладел мной, а потом бахвалился этим, за мной бы никто не пошел. Мне была нужна только победа.
        — Он победил тебя, — сказал Наха.
        Выдохнул эти слова и впился в меня голодным взглядом — боль, ему была нужна моя боль.
        Я посмотрела ему в глаза, и он сморгнул. Интересно, что он такого увидел.
        — Я сделала вид, что признала себя побежденной, — сказала я. — Сделала все, что положено по ритуалу. А потом ударила его в голову каменным ножом, который спрятала в рукаве.
        Совет очень встревожился, узнав это. К тому же я не понесла после той ночи. Мало того что мужчину убила, так еще и его семя втуне пропало! Семя, от которого могло бы произойти множество достойных дочерей даррского народа! Так что поначалу моя победа едва не обернулась против меня. Она не дарре, шептались люди, смотрите — это же убивица чистой воды.
        А я не хотела его убивать. Но дарре — народ воинов, и в конце концов большая часть признала правоту за мной. Они оценили мою безжалостность и решимость. И через два года провозгласили меня энну.
        Симина смотрела на меня задумчиво, что-то взвешивая про себя. Наха, напротив, стоял подобравшись, а в глазах мелькнуло что-то настолько злое и темное, что я даже имени не сумела подобрать. Хотя, наверное, это можно было бы назвать горечью. Но чему тут удивляться? Я же только казалась дарре, а на самом деле была Арамери. Правда, это меня во мне всегда бесило.
        — Он стал приходить к тебе в одном и том же облике? — вдруг спросил меня Наха.
        Я тут же поняла, кто этот «он».
        — Именно так все и начинается. Голос становится чуть ниже. Губы чуть полнее. Глаза немного меняют разрез. А потом он выглядит как ожившая мечта. Он говорит то, что тебе хочется слышать, и ласки его кружат голову.
        И он уткнулся в волосы Симины, словно бы в поисках утешения.
        — Что ж… тогда это вопрос времени.
        Я повернулась и вышла, старательно пытаясь не перейти на бег, несмотря на гложущие страх и чувство вины. Да, я, конечно, Арамери. Но не настолько, чтобы выжить в этом мерзком месте. Недостаточно для Неба Арамери. И вот тогда я и пошла к Вирейну, а потом в библиотеку, и тайна двух моих душ открылась мне, и вот так я оказалась здесь и умерла.
        14
        ХОДЯЧИЙ ТРУП


        — Мы исцелили твоего отца, — сказал Сиэй. — И твоя мать расплатилась за это. В обмен на его жизнь она разрешила нам сделать из своего первенца сосуд для души Энефы.
        Я закрыла глаза.
        Он сделал глубокий вдох. Я молчала.
        — Наши души не так-то уж отличаются от ваших. И мы думали, что после смерти душа Энефы отправится в дальнее странствие. Что все будет как обычно. Но когда Итемпас… Одним словом… Случилось вот что. Когда Итемпас убил Энефу, он не убил ее целиком. Кое-что осталось, и это что-то он спрятал.
        Ничего не понимаю. Сиэй, видно, это чувствовал и говорил быстро-быстро. Я даже хотела успокоить его — не части, не части, говори помедленней. Но не стала.
        — Если бы он не сохранил этого… кусочка… жизни во вселенной пришел бы конец. Погибло бы все созданное Энефой — за исключением единоличных творений Нахадота и Итемпаса. Вот. Этот кусочек — единственное, что осталось от ее власти над творением. Смертные называют это Камнем Земли.
        Перед моими закрытыми глазами проплывали образы. Маленький, отвратительный комок потемневшей от синяков кожи. Абрикосовая косточка. Серебряная подвеска среди вещей моей матери.
        — Камень оставался в пределах этого мира, и душа вместе с ним. Не связанная телом, она бесцельно текла среди вещей. И затерялась. Мы поняли, что случилось, лишь несколько столетий назад. Мы нашли душу Энефы, но в каком состоянии! Истерзанная, лишенная целостности — словно парус, который забыли зарифить перед штормом. Оставался один способ исцелить душу. Снова поместить ее в тело.
        Он вздохнул:
        — Не скрою, сама мысль вырастить душу Энефы в теле ребенка из рода Арамери выглядела невозможно привлекательно. По множеству причин.
        Я кивнула. О, это я могла понять.
        — Если мы сможем исцелить душу, — продолжил Сиэй, — у нас появится надежда на освобождение. Именно Камень — залог нашего подчинения. И заточения в этом мире — и в человеческих телах. Итемпас захватил Камень не потому, что так заботился о жизни на земле, нет. Он сделал это, чтобы направить силу Энефы против Нахадота. Двое из Троих — против одного. Но сам он не мог направлять силу — Трое слишком отличны друг от друга. Только дети Энефы имеют власть над силой Энефы. Либо богорожденные, вроде меня. Либо смертные. В войне участвовали и те и те. Мои братья и сестры — и одна жрица Итемпаса.
        — Шахар Арамери, — проговорила я.
        Он кивнул — я это поняла по тому, как качнулась перина. Чжаккарн выжидающе застыла — статуя да и только. Я мысленно нарисовала лицо Чжаккарн и сравнила его с тем, что увидела на стене в библиотеке. Те же черты — заостренный подбородок, высокие скулы. Хотя постойте. Все трое на нее похожи. Хотя на первый взгляд не выглядят как братья и сестры. И даже как представители одной расы. В облике всех детей Энефы есть что-то от нее — какая-то черта, напоминающая мать. У Курруэ — взгляд. Прямой, иссекающий, как ланцет хирурга. А у Сиэя — глаза. Цвета нефрита.
        Как у меня.
        — Шахар Арамери, — вздохнул Сиэй. — Она была смертной и, как смертная, могла управиться лишь с частью силы Камня. Но именно она нанесла решающий удар. В тот день Нахадот отомстил бы за Энефу. Но она помешала.
        — Нахадот говорит — вам нужна моя жизнь.
        В голосе Чжаккарн послышалось раздражение:
        — Он что, так тебе и сказал?
        Сиэй сердито одернул ее:
        — У него природа такая! Он не может ей долго сопротивляться!
        — Это правда? — спросила я.
        Сиэй замолчал. Так надолго, что мне надоело держать глаза закрытыми, и я их открыла. Встретившись со мной взглядом, он отшатнулся. Плевать. Переживет. И хватит с меня подсадных душ и загадок! Я — не Энефа! И я не обязана его любить.
        Чжаккарн опустила руки — в жесте чувствовалась скрытая угроза.
        — Ты так и не заключила с нами союз. И ты можешь выдать нас Декарте.
        Я посмотрела на нее с той же убийственной злобой, что и на Сиэя.
        — С чего бы это? — процедила я, тщательно выговаривая каждое слово. — С чего бы мне выдавать вас — ему?
        Чжаккарн быстро взглянула на Сиэя. Тот улыбнулся — правда, как-то безрадостно.
        — А я говорил ей, что ты так и скажешь. Ты, Йейнэ, можешь не верить мне, но я всегда был на твоей стороне.
        Я ничего не ответила. Чжаккарн все еще мерила меня свирепым взглядом, и я не собиралась отводить глаз. А смысла мериться силой нет. Если я прикажу, она все мне расскажет. И я навсегда потеряю ее доверие. Мой мир рухнул и лежал в руинах, но другого способа узнать правду не было.
        — Моя мать продала меня вам, — проговорила я, обращаясь в основном к Чжаккарн. — Конечно, она пребывала во власти отчаяния, и, возможно, я бы на ее месте сделала то же самое. Но все равно — она меня продала. И сейчас я совершенно не расположена к Арамери. А вы и вам подобные — боги. И меня совсем не удивляет, что вы играете смертными жизнями, как фишками в игре никким. Но люди склонны вести себя приличнее.
        — Вы созданы по нашему образу, — холодно ответила она.
        Ах, какая своевременная ремарка. Аж противно.
        Ну что ж. Как говорится, есть время сражаться — и время отступать. Во мне живет душа Энефы. Это все меняет. Теперь Арамери — точно мои враги. Потому что Энефа — враг Итемпаса, а Арамери — его слуги. Но это не делает из Энефадэ моих безусловных союзников. Я же, в конце-то концов, не Энефа.
        Сиэй вздохнул, прерывая тягостное молчание.
        — Тебе нужно поесть, — сказал он.
        И вышел из спальни, и я услышала, как открылась и закрылась входная дверь.
        Я проспала три дня подряд, не меньше. Да, я тут только что злобно орала, что сейчас встану и уйду, но орала я больше для порядку. Руки у меня тряслись, да и ноги не особо держали. Я посмотрела на жалко дрожащую руку и с неудовольствием подумала, что раз уж Энефадэ умудрились подсадить мне божественную душу, могли бы и озаботиться телом покрепче. А то смотреть противно.
        — Сиэй любит тебя, — вдруг сказала Чжаккарн.
        Я положила руку на кровать — так она меньше дрожала.
        — Я знаю.
        — Нет, не знаешь.
        Чжаккарн проговорила это таким резким тоном, что я вздрогнула и посмотрела на нее. Она стояла злая-презлая. Не из-за союза, который я отказалась заключать. Она злилась на то, как я обошлась с Сиэем.
        — А ты бы что сделала на моем месте? — мрачно отозвалась я. — Если бы тебя окружали сплошные загадки, а твоя жизнь зависела от отгадок?
        — Я бы поступила как ты.
        А вот это уже интересно!
        — Я бы изо всех сил пыталась выжать из окружающих как можно больше сведений, и плевать мне было бы на их чувства и желания. Но я — не мать, по которой Сиэй так долго тосковал.
        Так. И до каких пор они меня собираются сравнивать с этой своей богиней?! Ну уж нет, благодарю покорно!
        — Я ему тоже не мама, знаете ли! — разозлилась я.
        — А Сиэй знает! Но все равно тебя любит! — Чжаккарн горько вздохнула. — Он же ребенок…
        — Ребенок? Да он старше тебя!
        — Возраст тут ни при чем. Дело в природе, в сущности. Сиэй избрал путь детства. И идет по нему. Это трудная дорога, между прочим.
        Еще бы. И ребеночек трудный, ничего не скажешь. Нет, мне их никогда не понять. Похоже, душа Энефы никак не способствовала более глубокому проникновению в тайны божественной природы.
        — Так что вам от меня нужно? — резко спросила я.
        Я устала — хотя, возможно, просто проголодалась.
        — Мне что, прижать его к груди, когда он вернется? Покачать на ручках? Сказать — все будет хорошо, малыш? Может, мне и тебе спеть колыбельную и все такое?
        — Не обижай его больше, — веско ответила Чжаккарн и исчезла.
        Я долго смотрела на место, где она только что стояла. И все еще таращилась на него, когда вернулся Сиэй — с целым блюдом еды. Он осторожно поставил его передо мной.
        — Слуги здесь привыкли не задавать лишних вопросов, — непонятно пояснил Сиэй. — Меньше вопросов — меньше проблем. Поэтому Теврил не знал, что ты болела. А тут я возьми и появись. Я же за едой для тебя ходил… в общем, он сейчас с твоих слуг шкуру спустит, ох…
        А на блюде — о, на блюде лежали всевозможные даррские деликатесы. Маашевые лепешки. Рыба, запеченная в листьях каллены. На гарнир — обжаренные золотистые перчики. Целая чашка соуса из серри — к тоненьким, зажаренным до хрусткости полосочкам мяса. В Дарре так готовили некоторые виды ленивцев, но это, похоже, говядина. А еще — какая красота! — целый запеченный гран-банан. Мой любимый десерт, хотя как Теврил про это прознал, ума не приложу.
        Я цапнула рыбный рулетик, и руки мои задрожали — не только от голода, но и от жадности.
        — Декарта и не думает, что ты способна победить в состязании наследников, — тихо сказал Сиэй. — Он не из-за этого велел тебе сюда приехать. Он хочет, чтобы ты выбрала между Реладом и Симиной.
        Я припомнила подслушанный в зимнем саду разговор. Что там Симина говорила Реладу насчет меня? Видно, именно это она и имела в виду — я здесь не для того, чтобы состязаться с ними, а для того, чтобы из них выбирать.
        — У Арамери есть определенный ритуал передачи власти. Чтобы стать главой семьи, наследник должен перенести главную сигилу — которую сейчас носит Декарта — на свой лоб. Главная сигила потому и главная, что дает власть — абсолютную. Над нами. Над остальными членами семьи. И над миром.
        — Остальными членами семьи?
        Они на это уже намекали — когда поставили мне на лоб какой-то собственный знак, мешавший сигиле Арамери действовать как положено.
        — Так вот оно что. Значит, именно для этого сигилы родства и нужны. С их помощью Декарта читает наши мысли? А если кто-то отказывается повиноваться, сигила выжигает ему мозги?
        — Нет, что ты, это было бы слишком. Хотя, конечно, пара защитных заклинаний в сигилах для чистокровных имеется. Типа от наемных убийц они охраняют и все такое. Но в общем и в целом они просто заставляют члена семьи хранить верность. Помеченный знаком Арамери человек не сможет действовать не в интересах главы семейства. Если бы не это, Симина бы уже давно свергла или даже убила Декарту.
        Рыбный рулетик пах невообразимо аппетитно. Я откусила — крохотный кусочек. И заставила себя тщательно прожевать его. А сама все думала, думала над словами Сиэя. Рыба была какая-то не даррская — очевидно, местная. Похожая, но на вкус не такая, как пятнистая уи, из которой обычно готовили это блюдо. Но все равно вкусно. Меня терзал дикий голод, но я прекрасно знала, что заглотить все в один присест после нескольких дней без пищи и воды будет неразумно.
        — Камень Земли используется в ритуале передачи власти. Кто-то — причем обязательно из Арамери, это приказ самого Итемпаса — держит Камень и употребляет его силу для того, чтобы перенести главную сигилу.
        — Значит, это должен быть Арамери… — Так-так-так, еще одна деталь головоломки встала на место. — И что же, любой Арамери во дворце может это сделать? Даже самый обычный слуга?
        Сиэй медленно кивнул. Я давно заметила — если он очень сосредоточен, то не моргает. Сейчас он не моргал. Крохотный, но прокол.
        — Да. Любой Арамери. Даже самый дальний родственник. На один миг этот человек становится одной из Трех.
        Ну что ж, он все сказал. Одной фразой. Этот человек. На один миг.
        Этот человек вспыхнет, как зажженная спичка, — естественно, ведь божественная сила во всей своей полноте ворвется в смертное тело. Яркая вспышка. Несколько мгновений ровного пламени. А потом…
        — А потом этот человек умирает, — тихо сказала я.
        Сиэй снова не по-детски серьезно улыбнулся:
        — Да.
        Ах, какие умные у меня были пращуры! Судите сами — всех родственников, вплоть до самых дальних, сгоняют во дворец. Превращают в обслугу. И получают целую толпу людей, из которой в любой момент можно выдернуть очередную жертву. Если каждый примет в себя силу Камня на единое мгновение, Арамери — чистокровные, естественно, эти не собираются собой жертвовать — долгое время смогут пользоваться божественной мощью…
        — Значит, Декарта хочет, чтобы этим человеком во время ритуала стала я. Так? А почему?
        — Глава клана должен быть человеком сильным. Должен быть готов пожертвовать близкими. — Сиэй пожал плечами. — Слугу обречь на смерть легко, а как насчет друга? Или, к примеру, мужа?
        — Релад и Симина и не знали, что я на свете существую, когда Декарта меня сюда вызвал. Почему он выбрал меня?
        — Ну, это только ему известно.
        Я опять разозлилась, но в этот раз не на кого-то конкретно. Бывает, когда злишься от отчаяния и бессилия. Вот как я сейчас. Почему-то мне казалось, что уж Энефадэ точно знают все и про всех. Но нет, это было бы слишком легко…
        — А почему, во имя энергий Вихря, вы решили использовать меня? — сердито вопросила я. — Зачем держать новорожденную душу Энефы под носом у людей, которые, если что, тут же ее уничтожат?
        Сиэй потер нос с очень смущенным видом.
        — Ну… в общем… э-э… это я предложил. Ну, знаешь: если хочешь что-то спрятать, нужно спрятать прямо под носом у человека, понимаешь? А Декарта очень любил Киннет, это все знали, и мы надеялись, что с ней-то ты точно будешь в безопасности. Мы и думать не думали, что он ее убьет — все-таки двадцать лет прошло. Нас это как-то врасплох застало…
        Я заставила себя снова откусить от рулетика — на этот раз удалось добраться до начинки. Значит, смерть матери для всех оказалась неожиданностью. И все же, и все же… В глубине души — там, где боль утраты еще не притупилась и где еще полыхал гнев, — я думала: а ведь могли бы предусмотреть и это! Могли хотя бы предупредить! И предотвратить беду.
        — Слушай меня внимательно. — Сиэй наклонился вперед. — Камень — это все, что осталось от тела Энефы. В тебе живет душа Энефы! И ты сможешь воспользоваться силой Камня так, как могла бы сама Энефа! Йейнэ, если Камень будет у тебя в руках, ты сможешь изменить облик мира! Ты сможешь освободить нас! Это же будет проще простого!
        И он выразительно щелкнул пальцами — раз, и готово!
        — Угу. А потом я умру.
        Он опустил взгляд и погрустнел.
        — Мы на это не закладывались. Во всяком случае, с самого начала, — пробормотал он. — Но… да. Ты умрешь.
        Я доела рулет и посмотрела на еду без аппетита. Он куда-то улетучился. Зато гнев — медленно, но верно нарастающий, яростный — постепенно овладевал мной. Я чувствовала себя так же, как когда убили маму, — такой же свирепой.
        — И вам нужно, чтобы я в состязании наследников проиграла? — тихо спросила я.
        — Ну… да.
        — Что вы мне предложите взамен? Если я заключу с вами союз, какова будет ваша цена?
        Он замер. А потом быстро проговорил:
        — Мы защитим твою землю во время войны, которая последует за нашим освобождением. А после победы народ Дарра будет в числе избранных. Мы умеем держать слово, Йейнэ. Поверь мне.
        О, я ему верила. Длящееся вечно благословение четырех богов — о да, ради этого стоило рискнуть жизнью. Дарр ждет безопасное будущее и процветание — если, конечно, мы выживем в этой войне. О да, Энефадэ умели читать в моем сердце.
        И думали, что знают о нем все. И зря. Очень зря.
        — Я ставлю еще одно условие, — жестко произнесла я. — Я выполню ваше желание, Сиэй. Даже ценой своей жизни. Оно того стоит — так я отомщу убийце матери. Я возьму Камень в руки и с его помощью освобожу вас. И умру. Но я умру не как покорная и униженная жертва обстоятельств!
        Я смерила его свирепым взглядом:
        — Нет! Я хочу выиграть это состязание!
        Миленькие зеленые глазки вытаращились так, словно Сиэй впервые меня увидел.
        — Йейнэ, — нерешительно начал он, — это невозможно! Декарта, Релад, Симина — они же все против! Каким образом…
        — Ничего не знаю! Ты это все придумал? Да или нет? Хочешь сказать, что бог шуток и обмана не может обхитрить эту троицу?!
        — Я бог обмана! А не политических интриг!
        — Так вот иди и сообщи мои условия остальным, — отрезала я.
        А потом взяла вилку и, хотя есть уже совсем не хотелось, мрачно подцепила перчик и не менее мрачно его сжевала.
        Сиэй продолжал таращиться на меня. Потом нервно хихикнул:
        — Невероятно. Да у тебя не все дома! Прямо как у Нахи! Нет, это у Нахи все дома, а у тебя не все!
        Он поднялся и растерянно взъерошил шевелюру:
        — Н-ну… в б-бога в душу…
        Бог — божится. Очень смешно. Хотя Сиэю было не до смеха.
        — Хорошо, я поговорю с ними.
        Я с очень официальным видом кивнула:
        — Буду ждать ответа, милорд.
        Бормоча что-то не очень приятное на своем странном языке, Сиэй вызвал желтый шарик и усвистал на нем прямо через стену спальни.
        Разумеется, они согласятся. Вне зависимости от того, выиграю я состязание или проиграю, они получат вожделенную свободу. Если я не передумаю. Так что они сделают все, чтобы не портить со мной отношения.
        Я потянулась за следующим рулетом. Надо жевать медленно. Не спеша. Чтобы отвыкший от еды желудок не взбунтовался. Нужно как можно скорее поправиться. В ближайшее время мне понадобится вся моя сила.
        15
        НЕНАВИСТЬ


        Я смотрю вниз — подо мной проплывает моя земля. Словно я лечу. Лечу над высокими горными хребтами, над изломанными, затянутыми туманом долинами. Редко-редко попадаются расчищенные поля. Еще реже — города и деревни. Дарр такой зеленый. Я столько стран перевидала по дороге в Небо — ведь мне пришлось проехать через весь Дальний Север и Сенм, и ни один край не мог сравниться с моим ненаглядным зеленым Дарром. Теперь я знаю почему.
        *
        Я снова уснула. А когда проснулась, Сиэй еще не вернулся, а вокруг стояла ночь. Я не ожидала, что Энефадэ ответят быстро. Возможно, я их рассердила: ну как же, ничтожная смертная нагло отказалась смирно плестись навстречу назначенной смерти! Я бы на их месте точно заставила бы меня помучиться ожиданием.
        В дверь постучали. Пришлось открыть. В коридоре стоял — навытяжку — мальчик-слуга с очень худым лицом. Он — до боли официальным голосом — сообщил:
        — Леди Йейнэ. У меня к вам послание.
        Я заспанно потерла глаза и рассеянно кивнула — продолжай, мол. И он сказал:
        — Ваш дед повелевает немедленно предстать перед ним.
        Остатки сна слетели с меня в тот же миг.
        *
        Аудиенц-зал встретил меня гулкой пустотой. Только я и Декарта, никого более. Я опустилась на колени, как и в тот первый вечер, и, по обычаю, положила на пол кинжал. Как ни странно, мне даже не хотелось пустить его в ход. Да, я ненавидела деда. Но мне нужно больше, чем кровопускание, чтобы утолить жажду мести.
        — Ну что ж, — прозвучал с высоты трона его голос.
        Он говорил тише, чем в тот раз, — хотя, возможно, мне только почудилось.
        — Как тебе понравилось во дворце? Понравилось быть Арамери? Ты уже неделю здесь… внучка.
        Всего-то неделю?
        — Нет, дедушка, — сказала я. — Не понравилось.
        Он фыркнул:
        — Зато ты лучше понимаешь нас, правда? Что ты о нас думаешь сейчас?
        Вот этого вопроса я не ожидала. Я посмотрела вверх и подивилась, что ему от меня надо.
        — Я думаю, — медленно, подбирая слова, выговорила я, — то же, что и перед приездом. Я думаю, что Арамери есть зло. Но теперь я думаю, что вы не только полны скверны, но еще и безумны — почти все.
        Он улыбнулся, обнажив беззубые десны:
        — Когда-то Киннет сказала мне то же самое. Правда, она и себя считала полной скверны и сумасшедшей.
        Мне очень хотелось горячо воскликнуть, что я не верю, но пришлось сдержаться.
        — Возможно, именно поэтому она и покинула дворец. Возможно, если я здесь задержусь, я стану такой же скверной и безумной, как и все вы.
        — Возможно.
        Он произнес это с какой-то странной нежностью. Это меня поразило. Но он смотрел на меня все так же бесстрастно. Во всяком случае, у меня не получалось понять, что он на самом деле чувствует. Слишком много морщин на лице.
        Мгновения падали, и между нами росло молчание. Оно слюденисто застыло. Остекленело. И со звоном лопнуло.
        — Расскажи мне, за что ты убил мою мать, — сказала я.
        Улыбка исчезла с его лица.
        — Я не Энефадэ, внучка. Ты не можешь приказать мне отвечать на вопросы.
        Меня обдало жаром. Потом холодом. Я медленно поднялась на ноги.
        — Ты любил ее. Если бы ты ненавидел ее или боялся, я бы поняла. Но ты — ее — любил.
        Он кивнул:
        — Я любил ее.
        — Умирая, она плакала. Нам пришлось смочить веки водой, чтобы разлепить их…
        — Замолчи.
        В пустом зале заскакало эхо его голоса. Мерзким, глухим звуком — как тупой кинжал, который прошелся по и без того растравленному сердцу.
        — И ты ведь до сих пор любишь ее, ты, старый злобный мерзкий негодяй.
        Я шагнула вперед. Кинжал остался на полу. Ненадежное оружие — во всяком случае, здесь и сейчас. Я медленно пошла к высокому нетрону, на котором восседал дед. Тот подобрался — то ли испугался, то ли рассердился.
        — Ты любишь и оплакиваешь ее, ты сам во всем виноват, и ты хочешь ее вернуть. Разве нет? Но если Итемпас слушает нас, если Ему есть хоть какое-то дело до порядка и праведности и до прочих штук, о которых так много говорят жрецы, тогда я молюсь, чтобы ты любил ее и дальше. Потому что тогда боль потери станет такой же острой, как и моя. И ты будешь биться в этой агонии до самой смерти, и я молю Итемпаса, чтобы ты прожил и промучился достаточно долго!
        Я наклонилась и положила ладони на подлокотники его царственного кресла. С такого расстояния можно было различить цвет глаз — бледно-бледно-голубые. Выцветшие до полного бесцветия. Передо мной сидел хрупкий человечек — наверное, в молодости он был выше и крепче, но сейчас… стоит мне дунуть, и я переломаю эти тонкие старческие кости.
        Но я его и пальцем не тронула. Декарта не заслуживал чего-то такого простого и понятного, как физическая боль. И быстрой смерти тоже не заслуживал.
        — Как же ты меня ненавидишь, — прошептал он.
        А потом, к моему ужасу и изумлению, улыбнулся. Правда, улыбка выглядела как предсмертный оскал.
        — Возможно, ты все же что-то от нее унаследовала…
        Я выпрямилась и велела себе — не вздумай отступить.
        — Ну что ж, — вдруг сказал Декарта таким тоном, словно мы тут вели светскую беседу о погоде. — Время перейти к делу, внучка. Через семь дней, ночью четырнадцатого дня, в Небе будет устроен бал. Бал в твою честь — отпразднуем твое провозглашение наследницей. На празднике будут присутствовать самые именитые граждане. Ты хотела бы кого-то видеть? Мы можем выслать приглашение.
        А я услышала совсем, совсем другие слова. Через семь дней цвет Ста Тысяч Королевств соберется здесь, чтобы посмотреть, как ты умрешь. Интуиция прямо-таки орала мне в оба уха: Йейнэ, он говорит о церемонии передачи власти!
        Между нами тихо и застенчиво висел заданный им вопрос.
        — Нет, — ответила я. — Не хочу.
        Декарта вежливо склонил голову:
        — В таком случае, внучка, ты можешь идти.
        Я долго смотрела на него. Возможно, мне более не представится случая поговорить с ним вот так, лицом к лицу и наедине. Он не сказал, за что убил мою мать, но ведь есть и другие секреты — которые он будет совсем не против открыть мне. Может быть, он даже знает, как мне спастись.
        Но пока длилось это молчание, мне не пришло в голову ни единого вопроса. И как добраться до ответов на них — тоже не пришло. Поэтому я просто подняла с пола кинжал и вышла из зала и изо всех сил попыталась не чувствовать стыда, когда стража захлопнула дверь за моей спиной.
        *
        Оказалось, что мне предстоит бурная ночь. И все еще только начиналось.
        *
        Я вошла к себе и обнаружила, что у меня гости.
        Курруэ уселась в мое кресло. Причем сидела прямо, напряженно, сцепив пальцы. И твердо и мрачно смотрела перед собой. Сиэй примостился на краешке кушетки в гостиной, задрав колени к подбородку и глядя в пол. Чжаккарн с бесстрастным, как всегда, видом несла безмолвную стражу у окна. Нахадот — его присутствие за спиной я ощутила за мгновение до того, как он рукой пробил мне грудную клетку.
        — Скажи, — прошептал он мне на ушко, — почему я не должен тебя убивать?
        Я широко раскрытыми глазами смотрела на ладонь, торчавшую из груди. Крови не было — да и раны, насколько я могла почувствовать, тоже. Осторожно пощупав пальцы Нахадота, я убедилась, что рука бестелесна, как тень. Мои пальцы прошли сквозь призрачную плоть, не встретив сопротивления, и разогнали мутное свечение там, где белел его кулак. Не больно, но словно окунула ладонь в ледяную реку. И между грудями склубился глубокий, болезненный холод.
        Он мог выдернуть руку — и вместе с ней мое сердце. Он мог не вынимать руку, а сделать ее материальной. Я бы тут же умерла.
        — Нахадот, — предостерегающе проговорила Курруэ.
        Сиэй подпрыгнул и подбежал ко мне — в глазах плескался страх.
        — Пожалуйста, не убивай ее. Пожалуйста-пожалуйста!
        — Она Арамери, плоть от плоти, — прошипел он над ухом.
        Дыхание его леденило шею, и она пошла гусиной кожей.
        — Такая же, как все они. Они все считают себя высшими существами. Мы сделали ее тем, кто она есть, Сиэй, и что? Она осмеливается отдавать нам приказы! Да у нее нет никакого права вынашивать душу моей сестры!
        Торчащие из меня пальцы сжались, как когти, и я вдруг поняла, что он хочет разодрать в клочья вовсе не меня.
        Твое тело привыкло к двум душам, сказала Чжаккарн. А если останется только одна, оно может не выдержать.
        Осознав это, я — совершенно неожиданно для себя — расхохоталась.
        — Ну так давай, сделай это. Убей меня!
        Смеяться было трудновато — возможно, из-за того, что из легких торчала чужая рука.
        — Я вот это вот пускать в себя не желала! Давай, попробуй! Выдери из меня чужую душу!
        — Йейнэ! — Сиэй вцепился в меня. — Но ты же умрешь!
        — А какая разница! Вы все равно хотите меня убить! Декарта, кстати, того же мнения — у него вообще все уже распланировано. Моя смерть назначена через неделю! А я — я просто хочу выбрать более достойную кончину. Разве это плохо? А?!
        — Сейчас увидим, — прошипел Нахадот.
        Курруэ резко наклонилась вперед:
        — Подожди, что она…
        Нахадот выдернул руку. Видимо, это ему далось непросто — ладонь выдиралась как из застывающей глины. Я прочувствовала движение в полном объеме — меня пронзила такая боль, что я заорала на пределе легких. Инстинктивно подалась вперед — пытаясь таким глупым образом избавиться от муки, — но это лишь повредило. Думать сил не осталось — мысли поглотила агония страдающего тела. Ощущение было такое, словно меня рвут на части. Собственно, именно это и происходило.
        А потом… потом случилось вот что.
        *
        Надо мной простиралось небо из кошмарных снов. Ночь это? День? Непонятно. Но над землей стояли одновременно и солнце и луна — правда, разобрать, что есть что, не получалось. Луна выглядела неестественно огромной и желтой, как застарелая опухоль. А солнце плавало в искажающем его правильную окружность мареве. В небе висело единственное облако — черное, не серое, как набухающая дождем туча, а именно черное, как перемещающаяся в небесах дырка. А потом я поняла — а ведь это и вправду дырка, потому что из нее что-то падает…
        Маленькие такие фигурки — они вцепились друг в друга. Видимо, дрались. Одна — белая и сияющая, другая — черная и исходящая дымным ореолом. Они рухнули, вверх рвануло пламя и грохнуло, словно гром загремел. Земля содрогнулась, к небу взлетели пыль и каменные осколки, человек бы такого удара не пережил, но я знала, что они не…
        И я побежала к ним. А вокруг меня — везде — лежали тела, не мертвые, я это точно знала, как во сне все знают, но умирающие. Под босыми ногами хрустела желтая высохшая трава. Энефа мертва. Все умирает. Листья облетают, будто густой снег идет. А впереди, среди деревьев: «Ты этого хочешь? Да?» В голосе звенит нечеловеческая ярость, эхо разлетается между стволов. А следом звучит вопль такой боли, такой муки, я такого никогда не слышала…
        Я побежала через лес и остановилась у самого края воронки и увидела…
        О богиня, я увидела…
        *
        — Йейнэ! — Меня легонько похлопали по щеке. — Йе-е-ейнэ!
        Оказалось, глаза у меня открыты. Я сморгнула — слез не было. Я стояла на коленях. На полу. Сиэй — на четвереньках передо мной. Он испуганно таращился. Курруэ и Чжаккарн тоже внимательно смотрели, причем Курруэ выглядела расстроенной, а Чжаккарн — нет. Она, как обычно, выглядела статуей солдата на часах.
        Мыслей в голове не осталось.
        Нахадот стоял, подняв руку — ту самую, что сунул мне в грудь. И смотрел на меня сверху вниз, и я поняла, что он каким-то непостижимым образом знает, что за видение только что посетило меня.
        — Не понимаю. — Курруэ поднялась из-за письменного стола.
        И сжала пальцы на спинке кресла.
        — Прошло двадцать лет. Душа должна достаточно укрепиться, чтобы пережить извлечение.
        — Никто еще не подсаживал душу бога в тело смертного, — ответила Чжаккарн. — И мы знали, что рискуем.
        — Рискуем? Вот этим? — Ее палец обвиняюще уперся в меня. — А вы уверены, что это вообще та же самая душа? На нее же столько смертной грязи налипло!
        — Замолчи! — гаркнул Сиэй.
        Он подскочил, резко развернулся и злобно уставился на нее. У него даже голос стал глубже и ниже — словно он мгновенно подрос и из ребенка превратился в юношу.
        — Да как ты смеешь? Сколько раз говорить тебе — смертные такие же создания Энефы, как и мы!
        — Кто? — рявкнула в ответ Курруэ. — Эти объедки с нашего стола? Трусливые, слабосильные, глупые создания, не способные и пяти минут остаться без присмотра! А вы с Нахой еще и требуете, чтобы мы им доверяли!
        Сиэй закатил глаза:
        — Начина-а-а-а-ется… Ты лучше вот что скажи, Курруэ. Если ты такая вся из себя умная богиня, то почему ни один твой супер-пупер-умно-божественный план по нашему освобождению не сработал?!
        Курруэ сердито отвернулась.
        Меня их перепалка особо не интересовала. Мы с Нахадотом все так же смотрели друг на друга.
        — Йейнэ? — Мягкая лапка Сиэя потрогала меня за щеку и осторожно развернула мою голову.
        Теперь я смотрела ему в лицо. Голос у него снова стал по-детски писклявым:
        — Ты как?
        — А что это было? — поинтересовалась я в ответ.
        — Мы… не очень поняли.
        Я вздохнула и отстранилась от него. Надо подняться на ноги. Меня будто выпотрошили, а потом набили ватой. Я оскользнулась и опять оказалась на коленях. Выругалась.
        — Йейнэ…
        — Если ты намерен скормить мне очередную порцию лжи, прошу тебя, не трудись.
        На скулах Сиэя заиграли желваки.
        — А я не вру, Йейнэ. Мы и вправду не знаем, что происходит. Но… как-то так вышло… в общем, душа Энефы еще не исцелилась в полной мере. Хотя мы надеялись, что к этому времени она… Одним словом, она снова стала единым целым. — И тут он многозначительно поглядел на Курруэ. — Но она по-прежнему очень хрупка — и ее невозможно извлечь из тела, не повредив.
        Не повредив душу — не тело. Он это имел в виду. Какая трогательная забота. О душе. Жаль, у меня не оставалось сил, чтобы рассмеяться.
        — И теперь непонятно, насколько она повреждена — после того, как долгое время пребывала в таком состоянии, — мрачно пробормотала Курруэ.
        Она принялась мерить шагами крошечную комнату.
        — Если конечностью не пользоваться, она отомрет, — тихо проговорила Чжаккарн. — У нее есть собственная душа, а необходимости во второй — нет и не было.
        А я бы вам так сразу и сказала, подумала я. Но мне не дали возможности для протеста. Обидно.
        Но что, во имя Вихря, со мной теперь будет? Энефадэ прекратят попытки извлечь душу из моего тела? Отлично, мне как-то больше не хотелось испытывать такую же боль. Но это значит, что они последуют прежнему плану. Потому что по-другому заполучить душу у них не вышло.
        Значит, поэтому меня преследовали странные сны и видения? Потому что душа богини стала гнить и разлагаться?
        Демоны. Тьма. Как игла компаса в поисках севера, я развернулась к Нахадоту. Тот отвел взгляд.
        — Что ты там такое говорила? — вдруг требовательно гаркнула Курруэ. — Про Декарту?
        Про Декарту?.. До него ли мне сейчас?! Но я сделала над собой усилие и вернулась в эту комнату, в я-здесь-сейчас, и выпихнула из разума видение жуткого неба и страшную картину — сияющие руки вцепляются в чью-то плоть и хищно рвут ее.
        — Декарта намерен устроить бал в мою честь, — выговорила я. — Через неделю. Чтобы отпраздновать мое назначение наследницей.
        И покачала головой:
        — Кто знает? Возможно, это просто бал…
        Энефадэ переглянулись.
        — Так скоро, — нахмурившись, пробормотал Сиэй. — Я и не думал, что он решится на это так быстро…
        Курруэ покивала собственным мыслям:
        — Хитрый старый мерзавец. Скорее всего, он собирается провести ритуал на рассвете следующего дня.
        — Это что же, получается, он узнал, что мы тут затеваем? — спросила Чжаккарн.
        — Нет, — сказала Курруэ. — В таком случае она была бы давно мертва, а душа попала бы в руки к Итемпасу.
        Меня передернуло от одной мысли об этом. А потом я наконец-то сумела подняться на ноги. К Нахадоту я больше не поворачивалась.
        — Ну что, может, хватит уже злиться и рычать на меня? — светским тоном осведомилась я, отряхивая и разглаживая юбку. — Потому как в свете грядущих событий у вас, господа хорошие, дел ой-ой-ой как прибавится.
        16
        САР-ЭННА-НЕМ


        Жрецы время от времени поминают Войну богов — обычно, когда хотят предостеречь об опасности впадения в ересь. Это все из-за Энефы, говорят они. Все из-за Предательницы, из-за нее три страшных дня люди и животные лежали, беспомощно хватая ртами воздух, а сердца их бились все медленнее, а животы вздувались, ибо внутренности отказывались переваривать пищу. Растения пожухли и через несколько часов погибли, а плодородные поля обратились в серую пустыню. А море, которое ныне называется морем Раскаяния, вскипело, и все самые высокие горные пики раскололись надвое. Жрецы говорят, что это все дело рук детей богов, бессмертных порождений Энефы, ибо брат поднял оружие на брата и лик земли превратился в поле битвы. А отцы их, небесные властители, сражались высоко за облаками.
        Это все из-за Энефы, не устают повторять жрецы. А не из-за того, что Итемпас убил ее — об этом они молчат.
        Когда война закончилась, мир лежал в руинах и большая часть живых существ умерла. А те, кто выжил, бесповоротно изменились. В моих краях охотники рассказывают легенды о зверях, которых теперь не встретишь, а в деревнях, убирая урожай, поют о злаках, которые больше никто не выращивает. Нужно сказать, что первые Арамери действительно сделали много хорошего для выживших в катаклизме — вот об этом жрецы разливаются соловьями. Они направили силу обращенных в рабство богов на то, чтобы срастить расколовшиеся горные склоны, вернуть океанам воду, а земле — плодородие. Мертвым, конечно, помочь уже было нельзя, но живых они спасли — скольких сумели.
        И не безвозмездно.
        Про это жрецы тоже не говорят. Почему-то.
        *
        Спорить не о чем. Близился тот самый ритуал, и Энефадэ не могли обойтись без моей помощи. И потому Курруэ — неохотно и с очень кислой миной — согласилась принять мое условие. Мы все прекрасно понимали, что стать наследницей Декарты для меня почти невозможно и что Энефадэ меня просто подбадривают. Не хотят расстраивать перед смертью. Что ж, и это неплохо. Особенно если не задумываться о будущем.
        А потом они исчезли — все, кроме Нахадота. Он, как сказала Курруэ, мог перенести меня в Дарр и обратно ночью — а до рассвета оставались считаные часы. Настала полная тишина, и я развернулась и посмотрела Нахадоту в лицо.
        — Но как? — спросил он.
        Как ты сумела увидеть наш бой и мое поражение? Вот что он хотел спросить.
        — Не знаю, — честно ответила я. — Но такое случалось со мной раньше. Однажды мне приснилось прежнее Небо. Старая столица. Я видела, как ты разрушил ее.
        По спине пробежал холодок.
        — Я думала, это просто сон, но если то, что я увидела, действительно случилось…
        Значит, это не сон. Это воспоминания. Воспоминания Энефы. Отец Небесный, я совсем, совсем не хочу знать, что все это значит.
        Он прищурился. Сегодня он снова был в этом облике — том самом, которого я больше всего боялась. Потому что он будил во мне желание, которому я не могла сопротивляться. Я уставилась в точку над его плечом.
        — Значит, вот оно что, — медленно проговорил он. — Но Энефа тогда была уже мертва. Она не видела, что он со мной сделал.
        А я видела. И очень жалею об этом. Но прежде чем я успела сказать хоть слово, Нахадот шагнул ко мне. Я торопливо отступила. Он застыл на месте:
        — Боишься меня?
        — Ты попытался выдрать из меня душу.
        — И все же ты желаешь меня, как мужчину.
        Меня сковал ужас. Ну да, конечно. Он это почуял. Не мог не почуять. Я ничего не ответила — не хватало еще расписаться в собственной слабости.
        Нахадот прошел мимо меня к окну. Я вздрогнула — щупальце его темного плаща обвило мне щиколотку, словно приласкало холодом. Причем сам Нахадот это навряд ли заметил.
        — А что конкретно тебе нужно в Дарре? — спросил он.
        Я сглотнула — хорошо, что мы сменили тему.
        — Мне нужно поговорить с бабушкой. Сначала я думала воспользоваться магической сферой, но я не особо сильна в волшебстве. К тому же наверняка такую беседу можно подслушать.
        — Можно.
        Хм, вроде я оказалась права, но как-то от этой правоты не радостно на душе…
        — Ну и потом, некоторые вопросы можно задавать только в личной беседе.
        — Что за вопросы?
        — Правда ли то, что сказали Рас Ончи и Симина. Ну, насчет того, что соседние государства собираются напасть на Дарр. Я бы хотела услышать, что бабушка думает по этому поводу. Ну и… я бы хотела узнать… — тут меня почему-то охватил жгучий стыд, — я бы хотела побольше узнать о матери. Действительно ли она была похожа на остальных Арамери.
        — Я же тебе сказал — была похожа.
        — Простите, лорд Нахадот, но я вам не доверяю.
        Он полуобернулся, и я увидела его усмешку.
        — Она была такой же, как они, — повторил он. — И ты — тоже такая же.
        А вот эти слова — холодные, злые — прозвучали как пощечина.
        — Она тоже так делала, — продолжил он. — Ей было столько же лет, сколько тебе. Возможно, меньше, неважно. И она начала задавать вопросы. Вопросы, вопросы, сплошные вопросы. А когда у нее не получалось выманить у нас ответы вежливо, она приказывала — прямо как ты. Такое юное сердце — и сколько же в нем было ненависти. Прямо как в твоем.
        Мне снова нестерпимо захотелось сглотнуть, я насилу удержалась — он же наверняка услышит.
        — Что за вопросы?
        — Ее интересовала история семьи Арамери. Война — между моими детьми. И между моими детьми и мной. Ее много что интересовало.
        — Почему?
        — Понятия не имею.
        — Ты не спросил?
        — Меня не интересовал ответ.
        Я глубоко вздохнула и заставила себя разжать пальцы — ладони вспотели. Он всегда так делает, напомнила я себе. Я не просила его рассказать о матери — но он сделал это специально, чтобы вывести меня из равновесия. Меня же предупреждали. Нахадот не любит убивать с одного удара. Он дразнится и щекочет, а потом ты переступаешь невидимую границу, забываешь об опасности и открываешься ему. И вот тогда… тогда он будет наслаждаться твоими мучениями, а ты — молить о смерти.
        — Ночь перевалила за половину, — сказал Нахадот. — Если ты все еще хочешь попасть в Дарр, самое время туда отправиться.
        — Ах, да. Точно.
        Я все-таки сглотнула. И оглядела комнату — на него смотреть как-то не хотелось.
        — А как мы туда отправимся?
        В ответ Нахадот протянул мне руку.
        Я совершенно лишним движением отерла руку о юбку и взяла его ладонь в свою.
        Колыхавшаяся вокруг него чернота распахнула крылья — огромные, до самого потолка. Я ахнула и отшатнулась, но он сжал мою ладонь железной хваткой. А я посмотрела ему в лицо, и мне стало худо — его глаза… изменились. Почернели. Ни радужки, ни белков — сплошная чернота. Тени вокруг его фигуры потемнели, он почти скрылся в клубящейся тьме, только руку и было видно.
        Я в ужасе смотрела на пропасть, в которую он превратился, и не могла себя заставить сделать шаг.
        — Если бы я хотел тебя убить, — сказал он — голос тоже изменился, теперь он доносился словно бы издалека, из глубокой тени, и отдавался эхом, — ты бы уже была мертва.
        Да. Это правда. И я посмотрела прямо в эти жуткие, нечеловеческие глаза, собрала в кулак все свое мужество и проговорила:
        — Пожалуйста, отнеси меня в Арребайю, что в Дарре. В храм Сар-энна-нем.
        Темнота, которой он стал, вспухла и поглотила меня. Я и вскрикнуть не успела. А потом на меня разом обрушились страшная тяжесть и холод. И я подумала — все, конец. Сейчас меня раздавит. Но больно не было — а потом все исчезло. Я открыла глаза — ничего. Я вытянула вперед руки — даже ту, которую он держал в своей! — и ничего не нащупала. Я закричала — и услышала в ответ тишину.
        А в следующий миг я стояла на твердом камне и вдыхала пропитанный знакомыми запахами воздух, и ночь была теплой и влажной, и я разом взмокла. За моей спиной тянулись улицы Арребайи, их замыкали в кольцо городские стены — город занимал плоскогорье почти целиком. Здесь ночь близилась к концу — а в Небе до рассвета оставалось еще прилично времени. Улицы вымерли. Передо мной уходили вверх каменные ступени, по краям выстроились лампы, а увенчивали лестницу ворота Сар-энна-нем.
        Я обернулась к Нахадоту — тот принял свой обычный почти человеческий облик.
        — Д-добро пожаловать ко мне домой, — выдавила я.
        Меня все еще трясло — уж больно необычным вышло наше путешествие.
        — Я знаю, что это твой дом.
        И он пошел к ступеням. Меня это почему-то застало врасплох — и я долго таращилась ему в спину. Он успел сделать шагов десять, когда я опомнилась и потопала следом.
        Ворота Сар-энна-нем — штука жуткая, должна вам сказать. Толстенные, высокие, из прочного дерева, обитого металлом, — новодел, конечно. Камень стен гораздо древнее. Подъемный механизм проворачивали аж четверо женщин — большой прогресс по сравнению с древними временами, когда створки были из камня и открывали их двадцать стражей. Кстати, о страже — они меня не ждали, все же ночь на дворе, и наш приход их как пить дать переполошит. На нас уже несколько веков никто не нападал, но дарре не зря гордились своей бдительностью.
        — Они могут нас не пропустить, — пробормотала я, поравнявшись с Ночным хозяином.
        Мне пришлось попотеть, чтобы его догнать, — он перешагивал через две ступени.
        Нахадот ничего не ответил и не замедлил шага. Я услышала, как с громким, гулким скрежетом выдвинулся огромный засов и ворота растворились — сами по себе. Я застонала — ну понятно, магия и все такое. Естественно, изнутри тут же послышались крики и топот ног. Мы вошли и ступили на зеленую травку переднего двора Сар-энна-нем. Навстречу из дверей древнего здания вылетели два отряда стражи. Один — привратная стража, состоявшая сплошь из мужчин: их набирали на низшие должности, требующие применения грубой силы.
        Второй отряд — телохранители, туда брали в основном женщин и совсем немного зарекомендовавших себя мужчин. Им полагались белые шелковые рубашки под доспех. И вот этим отрядом командовала старая знакомая — Имиан, из того же племени Сомем, что и я. Она проорала команду на дарре, и отряды разделились и окружили нас. Очень быстро мы оказались в плотном кольце нацеленных в наши сердца копий и стрел.
        Хотя… нет. Острия стрел и копий метили в мое сердце. На Нахадота они оружие не наставляли.
        Я выступила вперед и заслонила Нахадота — а то мало ли что. Ну и чтобы показать, что я пришла с миром. Первые слова на родном языке дались мне почему-то нелегко.
        — Рада видеть тебя, капитан Имиан.
        — Я тебя не знаю, — резко ответила она.
        Я едва сдержала улыбку. Девочками мы чего только не вытворяли, а вот поди ж ты, прошли годы — и как она предана своему делу. Как и я, впрочем.
        — Когда ты в первый раз меня увидела, то чуть со смеху не померла, — сказала я. — Я пыталась отрастить волосы, чтобы больше походить на маму. Но ты сказала, что моя шевелюра похожа на курчавый древесный мох.
        Имиан прищурилась. Она заплела свои волосы — длинные и, как у настоящей дарре, прямые — в практичные косички и закрутила в пучок на затылке.
        — Что ты делаешь здесь, женщина, если ты Йейнэ-энну?
        — Ты же знаешь, я больше не энну, — проговорила я. — Жрецы Итемпаса объявляли это целую неделю, через глашатаев и с помощью магии. Даже на Дальнем Севере уже должны знать об этом.
        Направленная на меня стрела задрожала и медленно-медленно опустилась. Остальные стражи последовали примеру Имиан. А она посмотрела на Нахадота. Потом снова на меня. И тут я почувствовала, что ей не по себе.
        — А как ты объяснишь это?
        — Ты знаешь, кто я, — проговорил Нахадот на нашем языке.
        Никто даже не дернулся от звука его голоса. Даррские стражники чересчур хорошо вышколены для такого. Но я видела, как люди растерянно переглянулись. Лицо Нахадота, как я слишком поздно заметила, снова поплыло, черты текуче изменялись в свете факелов. Ну да, конечно, вокруг так много смертных, и каждому надо понравиться…
        Имиан пришла в себя первой.
        — Лорд Нахадот, — сказала она наконец. — Добро пожаловать обратно.
        Обратно? Я вытаращилась — сначала на нее, потом на Нахадота. И услышала знакомый голос — меня тепло приветствовали. С облегчением я выпустила между зубов воздух — надо же, а ведь я не чувствовала, что так напряжена.
        — Воистину, мы рады вас видеть, — сказала бабушка.
        Она спустилась по невысокой лестнице, ведущей в жилые покои Сар-энна-нем. Стражи расступались перед низенькой пожилой женщиной в ночной рубашке — правда, кинжал она на пояс привесить не забыла, это я тоже заметила. И хотя бабушку отличало хрупкое телосложение, которое я, увы, унаследовала, она излучала внутреннюю силу. Ее хотелось беспрекословно слушаться — всегда.
        Она кивнула мне, когда я подошла.
        — Йейнэ. Я очень скучала по тебе, но не настолько — ты быстро вернулась.
        Она коротко взглянула на Нахадота, потом снова посмотрела на меня:
        — Пойдем.
        Вот и все приветственные церемонии. Она пошла к обрамленному колоннами входу, и я двинулась было вслед за ней, но тут заговорил Нахадот.
        — В этой части света утро наступает быстрее, — сказал он. — У вас есть час. Не более.
        Я развернулась — это что еще за новости? В смысле, не только про час времени, но и…
        — А ты что же, не идешь с нами?
        — Нет.
        И он пошел прочь — на край двора. Стража разбегалась у него с дороги с таким проворством, что впору было засмеяться. Но как-то не хотелось.
        Я посмотрела ему вслед, а потом пошла за бабушкой.
        *
        Мне тут вспомнилась другая сказка — из тех, что рассказывали в детстве.
        Говорят, Ночной хозяин не умеет плакать. Никто не знает, отчего так, ибо среди множества даров, какими Вихрь одарил самого темного из своих сынов, способности проливать слезы нет.
        А вот Блистательный Итемпас может плакать. В легендах рассказывается, что Его слезы — это дождик, который иногда капает с безоблачного неба при свете солнца. Я, правда, легенде этой никогда не доверяла — уж больно часто тогда Итемпас плачет. Энефа Хозяйка Земли могла плакать. Ее слезы — это желтый жгучий дождь, который изливается на мир после извержения вулкана. Такой дождь до сих пор время от времени где-нибудь выпадает — тогда погибает урожай и воды становятся горьки. Но теперь это ничего особенного не значит.
        Нахадот Ночной Хозяин — первородный из Трех. Прежде чем Вихрь породил других, он несчитанные эоны оставался единственным живым существом во всей вселенной. Возможно, поэтому он и не умеет плакать. Наверное, когда ты настолько одинок, понимаешь, что лить слезы — бесполезно.
        *
        Сар-энна-нем некогда был храмом. Через главный вход человек попадает в просторный зал со множеством арок и бесчисленными колоннами, вырубленными из цельного камня. Все это мой народ построил задолго до того, как амн одарили нас такими благами цивилизации, как письменность или часовой механизм. Раньше мы довольствовались собственными умениями. А храмы, которые мы возводили, дабы почтить богов, выглядели весьма величественно.
        После Войны богов мои предки поступили так, как должно. В Сар-энна-нем заложили кирпичом Сумеречное и Лунное окна — а ведь они славились своей небывалой красотой. Оставили лишь Солнечное. К югу от прежнего храма поставили новый, не оскверненный поклонением прежним божествам, — там люди приходили молиться Итемпасу, и только Ему. Тот новый храм и стал центром паломничества и поклонения. Сар-энна-нем превратился всего лишь в дом правительства. Там собирался наш Совет воинов, и я, как энну, правила именно оттуда. Святость давно выветрилась из этого старинного здания.
        Зал пустовал — еще бы, в такой поздний час. Бабушка отвела меня к возвышению, на котором днем заседал — на толстых тканых коврах — Совет воинов. Она опустилась на пол, я села напротив.
        — Ты потерпела поражение? — спросила она без обиняков.
        — Пока нет, — честно ответила я. — Но оно неминуемо. Вопрос лишь во времени.
        — Объяснись.
        И я все рассказала. Правда, я умолчала о некоторых вещах. Например, о том, как несколько часов проплакала в комнатах матери. Я не упомянула о своих опасных мыслях по поводу Нахадота. И я ни словом не обмолвилась о живущих во мне двух душах.
        А когда я закончила рассказывать, она вздохнула — и только этим выдала, насколько расстроена и озабочена.
        — Киннет всегда считала, что Декарта слишком любит ее, чтобы причинить вред тебе. Не могу сказать, что мне она нравилась, но со временем я научилась признавать за ней правоту. Как она могла настолько ошибиться?
        — Я не уверена, что она ошибалась, — тихо проговорила я.
        И подумала о том, что сказал о Декарте и об убийстве моей матери Нахадот. «Думаешь, Йейнэ, это Декарта ее убил?..»
        Я ведь говорила с ним. Он говорил о матери, а я смотрела в его глаза. Неужели человек, подобный ему, способен убить того, кто ему так дорог?
        — Что мама сказала тебе, Беба? — спросила я. — Почему она оставила семью?
        Бабушка нахмурилась — неожиданный переход от формальной вежливости к фамильярности застал ее врасплох. Мы ведь с ней никогда не были близки. Когда ее собственная мать умерла, она была уже не в том возрасте, чтобы стать энну. И дети у нее уродились сплошь мальчики, ни одной девочки. И хотя мой отец невероятным образом сумел преодолеть все препятствия и стать третьим за всю историю Дарра мужчиной-энну, именно я стала для нее кем-то вроде дочери. Я. Наполовину амнийка. Живое напоминание о самой большой ошибке в жизни ее родного сына. Она меня не любила, и я очень давно прекратила всякие попытки изменить это положение.
        — Она не очень-то об этом распространялась, — медленно проговорила Беба. — Она говорила… что любила моего сына.
        — Но для тебя такое объяснение выглядело недостаточным, — тихо сказала я.
        Ее взгляд стал холодным и твердым.
        — Твой отец дал ясно мне понять, что мое мнение здесь никого не интересует.
        И тут я поняла: а ведь Беба никогда не доверяла матери.
        — А в чем же, по-твоему, была истинная причина?
        — Твоя мать была полна гнева. Она хотела кого-то уязвить. Причинить боль. А брак с моим сыном позволил ей осуществить это намерение.
        — Уязвить? Кого-то в Небе?
        — Не знаю. А почему тебя это так интересует, Йейнэ? Тебе бы о будущем поволноваться, а не о том, что двадцать лет назад произошло.
        — Я думаю, что прошлое определяет мое будущее, — сказала я — и изрядно удивилась собственным словам.
        Возможно, я всегда это чувствовала. Начало вышло многообещающим, и я изготовилась к дальнейшей атаке.
        — Я смотрю, Нахадот здесь не в первый раз.
        Лицо моей бабушки снова приняло строгое выражение.
        — Лорд Нахадот, Йейнэ. Ты тут не среди амн. Мы уважаем наших создателей.
        — Стража знает, как себя вести в его присутствии. Жаль, что меня не посвятили в эти секреты, я бы с удовольствием воспользовалась такими навыками в Небе. Когда он побывал здесь в последний раз, Беба?
        — До твоего рождения. Он появился, чтобы увидеться с Киннет. Йейнэ, это не…
        — Это было после того, как отец поправился после Ходячей Смерти? — спросила я.
        Я говорила тихо и размеренно, хотя в ушах шумела кровь. И мне хотелось схватить ее за плечи и вытрясти — всю правду. Но я сдерживалась. Изо всех сил.
        — Значит, в ту ночь они и сделали со мной то, что полагалось по уговору?
        Беба нахмурилась еще сильнее. Теперь она выглядела не просто растерянной, а очень встревоженной.
        — Сделали… с тобой? Ты о чем? Ты еще не родилась, Киннет находилась на таком маленьком сроке, что… Что могло…
        Тут она осеклась. И я увидела, как в ее глазах быстро бегут мысли — и воспоминания. Она с изумлением уставилась на меня, а я начала говорить, обращаясь к этим мыслям, к их молчанию, я хотела выманить их на поверхность вместе со знанием, которое за ними стояло, — я чувствовала, что оно там есть и его от меня скрывают.
        — Мать попыталась убить меня после рождения.
        Я теперь знала почему, но тут пряталось еще что-то, нечто, что мне пока не удалось раскопать.
        — Они не оставляли ее наедине со мной долгие месяцы. Не доверяли. Ты же помнишь это?
        — Да, — прошептала она.
        — Я знаю, она любила меня, — сказала я. — И я знаю, что иногда после родов женщины сходят с ума. Но что бы там ни привиделось ей во мне тогда…
        Сознание повело, в глазах почти смерклось: я так и не научилась врать как следует.
        — …оно развеялось, и потом она стала хорошей матерью. Но ты же наверняка удивлялась, Беба…
        И тут настал мой черед замолкнуть — я вдруг кое-что поняла. А ведь я и впрямь не думала, что…
        — Никто ничему не удивлялся.
        Я подпрыгнула и обернулась. Нахадот стоял в пятидесяти футах у входа в Сар-энна-нем, силуэт четко вырисовывался в залитом лунном светом треугольнике дверного проема. Но глаз, как всегда, было не разглядеть.
        — Я убил всех, кто видел меня с Киннет той ночью, — сказал он.
        Голос доносился до нас отчетливо и громко, словно Нахадот стоял рядом.
        — Я убил ее служанку. И ребенка, который принес нам вина. И мужчину, который сидел у постели твоего отца, пока тот оправлялся от болезни. Я убил троих стражей, которых эта старуха отправила подслушивать.
        Он кивнул на Бебу, и та напряженно подобралась.
        — После этого никто не осмеливался выказать даже тени удивления по поводу тебя.
        Вот, значит, как. Мы решили разговориться? Я бы его расспросила, ох как бы расспросила, но тут бабушка учудила нечто настолько невозможно-невероятное-не-укладывающееся в голове, что слова застряли у меня в глотке. Она подскочила и заслонила меня собой — с кинжалом на изготовку.
        — Что вы сделали с Йейнэ? — рявкнула она.
        Я в жизни не видела, чтобы она так злилась.
        — Что за мерзость Арамери приказали тебе сотворить с ней? Она — моя! Она — наша, у тебя нет прав на нее!
        Нахадот расхохотался, и в его смехе звучал такой хлесткий, обжигающий гнев, что меня по спине продрал холодок. И я еще видела в нем эдакого обозленного на весь мир раба, несчастное существо, раздавленное горем? Ох, как же я была глупа…
        — Думаешь, этот храм защитит тебя? — прошипел он.
        Только тут я поняла, что он на самом-то деле не переступил через порог.
        — Ты забыла, что твой народ некогда поклонялся в этих стенах и мне?
        И он вошел в Сар-энна-нем.
        Ковры подо мной исчезли. Пол из досок тоже растворился, под ним проступила мозаика из полированных полудрагоценных плиток и камней — многоцветных, переложенных золотыми квадратиками. Я ахнула — колонны вздрогнули, кирпичи вылетели и обратились в ничто, и моим глазам вдруг предстали Три Окна — не только Солнечное, но и Лунное и Сумеречное. Я и не думала, что на них нужно было смотреть одновременно. Как же много мы потеряли… А вокруг стояли изваяния существ, настолько прекрасных, чуждых и одновременно знакомых, что мне захотелось оплакать всех погибших братьев и сестер Сиэя, всех верных матери-Энефе детей, которых перебили, как бешеных собак, за то, что они решились отомстить за убийство матери. Я их понимаю. Я понимаю всех вас…
        И когда факелы погасли и воздух вокруг затрещал от напряжения, я увидела, что Нахадот тоже поменял облик. Ночная тьма заполнила ту часть Сар-энна-нем, где он стоял, но эта тьма отличалась от той, что я видела в свою первую ночь в Небе. Здесь его аура подпитывалась воспоминаниями и энергиями древнего благочестия, и он предстал таким, каким был когда-то: первым среди богов, воплощением сладостных мечтаний и ночных кошмаров, союзом и единением всего самого прекрасного и ужасного. В вихре сине-черного несвета мне почудился отблеск лунно-белой кожи и глаза, подобные далеким звездам. Прекрасный облик перетек в нечто настолько неожиданное, что поначалу разум отказался воспринимать это. Однако виденный в библиотеке барельеф предупредил меня о подобной возможности. Во тьме высветилось женское лицо, гордое и властное и настолько ослепительно-прекрасное, что я возжелала ее так же, как желала его в мужском обличье, и мне вовсе не показалось странным и удивительным это любовное томление. Но лицо сменилось чем-то совершенно нечеловеческим и даже отвратительным — там шевелились щупальца, щелкали зубы, и я
закричала от ужаса. А затем на месте лица склубилась тьма, и вот она-то и испугала меня более всего.
        И он сделал еще один шаг вперед. Я чувствовала этот шаг — вместе с ним двигалось нечто невозможно огромное. Я услышала стон стен Сар-энна-нем — они оказались слишком тонкими и хрупкими и не вмещали в себя столь величественную мощь. Да что там — весь мир не смог бы удержать такую силу. И я услышала, как в небе над Дарром прокатился гром, и земля под ногами содрогнулась. Среди полуночной тьмы сверкнули белые зубы, острые, как у волка. И тут я поняла — надо действовать. Иначе Ночной хозяин убьет мою бабушку прямо у меня на глазах.


        Прямо у меня на…
        *
        Прямо у меня перед глазами она лежит — обнаженное окровавленное распростертое тело, и это не плоть это все что может обернуться плотью и любым живым существом, но какая разница это то же самое что тело и плоть, и вот она мертва, и над ней надругались, а ее прекрасное совершенное тело разодрано в клочья и так не должно быть как это могло случиться и кто это сделал? Кто мог что все это значит он занимался со мной любовью и вот теперь вонзил нож в сердце? И тут все становится понятным — предательство. Я знал, что он зол, что он в гневе, но я даже вообразить не мог… даже представить не мог… Я говорил, что ее страхи беспочвенны. Я думал, что знаю его. Я соберу ее тело в мое и пожелаю, чтобы творение возродило ее к жизни. Наша плоть не предназначена для смерти. Но ничего не меняется, ничего не меняется, некогда я устроил такое место, как ад, и в аду никогда ничего не меняется, а все потому, что я не мог вообразить ничего более ужасного и отвратительного, и вот теперь я в аду.
        А потом пришли другие, наши дети, и в глазах детей стоит ужас, одинаковый, их мать богиня, но я не вижу их горя перед глазами черная пелена. Я опускаю ее тело на землю, а на руках стынет ее кровь, наша кровь, кровь сестры возлюбленной ученицы наставницы подруги другого я, и когда я поднимаю голову и отчаянно кричу в ярости, миллионы звезд блекнут и погибают. Никто этого не видит, но я так плачу.
        *
        Я сморгнула.
        Сар-энна-нем принял прежний вид — кругом тени и тишина, а былое величие погребено под кирпичной кладкой и пыльными досками и старыми коврами. И я стою перед бабушкой, хотя и не помню, как вскочила. Нахадот снова надел человеческое лицо, аура уменьшилась до обычных размеров, колышется, как темный плащ, и он пристально смотрит на меня.
        И закрыла глаза ладонью.
        — Я больше так не могу.
        — Й-йейнэ? — Это бабушка.
        Она кладет руку мне на плечо. Мне все равно.
        — Значит, это все-таки происходит? — Я посмотрела Нахадоту в лицо. — Все идет так, как вы и хотели. Ее душа пожирает мою.
        — Нет, — тихо отвечает Нахадот. — Я не знаю, что происходит.
        Я изумленно посмотрела на него — и… словом, я не могла повести себя иначе. Последние несколько дней я только и делала, что пугалась, шарахалась и злилась — неудивительно, что это случилось. Я расхохоталась — дико, неудержимо. Я смеялась так громко, что эхо заскакало даже под высокими потолками Сар-энна-нем, и так долго я смеялась, что бабушка с беспокойством поглядела на меня — наверное, решила, что я сошла с ума. Возможно, я действительно обезумела, ибо вдруг мой смех перешел в крик, а радость сменилась свирепым гневом.
        — Не знаешь?! Что значит, ты не знаешь?! — орала я на Нахадота.
        Кстати, по-сенмитски — не знаю, почему я перескочила на этот язык.
        — Ты бог, задери тебя демон! Бог! Что значит, ты не знаешь?!
        Он не изменился в лице, и это только распалило меня.
        — Когда я создавал вселенную, я оставил возможность для непредвиденных событий, а Энефа вплела неопределенность в жизнь каждого сотворенного существа. Поэтому в мире всегда будет место тайнам, которые даже боги не в силах разгадать.
        Я бросилась на него. Мгновение безумного беспредельного гнева длилось целую вечность, и я успела заметить, как в этой тягучей бесконечности он увидел, что я сжала кулак и замахнулась, и в глазах его вспыхнуло что-то вроде изумления. И у него было достаточно времени, чтобы отбить удар или увернуться. Но к моему вящему удивлению, он так не поступил.
        Звук удара оказался таким же громким, как потрясенный вздох бабушки.
        А потом настала полная тишина. Я чувствовала себя опустошенной. Гнев улетучился. И еще не успел смениться ужасом. Я опустила руку. Костяшки пальцев очень болели.
        Нахадота слегка развернуло от удара. Он поднял руку к губе — она кровила.
        — Мне, пожалуй, нужно быть с тобой осторожнее, — вздохнул он. — Ты умеешь объяснять, как я не прав, весьма примечательными способами.
        Я вдруг поняла, что он говорит о том ударе кинжалом. Когда я проткнула его, защищая Сиэя. Я тебя так долго ждал, сказал он тогда. И вместо того чтобы поцеловать, протянул руку и дотронулся до моих губ. Я ощутила теплую влагу, и инстинктивно облизнула их, и почувствовала, как холодна его кожа и солона его кровь.
        Он улыбнулся — странной улыбкой, ее даже можно назвать доброй.
        — Тебе понравился вкус?
        *
        Крови — нет.
        А вот кожи — да.
        *
        — Йейнэ, — снова окликнула меня бабушка.
        Мы с Нахадотом наконец-то расцепились взглядами. Я глубоко вздохнула, взяла себя в руки и развернулась к ней.
        — Соседние королевства заключили союз? — спросила я. — Они вооружаются?
        Она шумно сглотнула — и кивнула в ответ.
        — На этой неделе нам выслали формальное объявление войны, но все указывало на это и раньше. Почти два месяца назад наших торговцев и дипломатов изгнали из Менчей. Они сказали, что старый Гемид издал указ о наборе в армию, и новобранцев спешно обучают. Совет полагает, что они выступят где-то через неделю, возможно, и раньше.
        Два месяца назад. А меня вызвали в Небо незадолго до этого. Симина поняла, что я сделаю, как только Декарта приказал мне прибыть в столицу.
        Совершенно логично, что она решила использовать Менчей. Все ж таки это королевство — самое большое и самое сильное из граничащих с Дарром. И некогда они были нашими самыми злыми врагами. Со времен Войны богов мы не нарушали мира с Менчей, но только потому, что Арамери не желали давать нам разрешения уничтожить друг друга. Но, как и предупреждала Рас Ончи, ситуация изменилась.
        Естественно, они подали официальный запрос на разрешение вести войну. Им обязательно нужно было получить формальное право проливать даррскую кровь.
        — Я надеюсь, мы тоже начали готовиться — и не отстали от них, — проговорила я.
        Конечно, мне теперь нельзя отдавать приказы. Можно только вносить предложения.
        Бабушка вздохнула:
        — Мы сделали, что смогли. Казна пуста, мы не в состоянии обучить и вооружить новобранцев. Только кормить, и то скудно. Никто не желает давать нам денег взаймы. Мы бросили клич — в добровольцы может записаться любая женщина, если у нее есть конь и доспех. Мужчины тоже могут вступить в армию — если они еще не стали отцами.
        М-да, если Совет вынужден призывать в армию мужчин — дело совсем плохо. По традиции мужчины — наша последняя линия обороны. Они физически сильны и обязаны использовать свою силу для исполнения одной и самой важной задачи — защищать дома и детей. Это значило, что Совет воинов постановил: мы можем спасти Дарр, лишь полностью уничтожив противника. Точка, абзац. Иное развитие событий означает конец Дарра.
        — Я отдам вам все, что у меня есть! — воскликнула я. — Декарта следит за каждым моим шагом, но теперь у меня есть деньги, я богата и…
        — Ни в коем случае.
        И Беба снова прикоснулась к моему плечу. Обычно она никогда не дотрагивалась до меня без серьезного повода. Но с другой стороны, раньше она и не вскакивала, чтобы заслонить меня от опасности. Как жаль, что я умру молодой и не сумею узнать ее получше.
        — Ты о себе позаботься, — сказала она. — А о Дарре не думай. Хватит.
        Я скривилась:
        — Как же я могу не думать о…
        — Ты же сама сказала: они используют нас, чтобы добраться до тебя. Смотри, что вышло из твоей попытки заставить их торговать с нами.
        Я открыла было рот, чтобы заявить — это же только предлог с их стороны! Но не успела. Нахадот резко повернулся к востоку.
        — Солнце встает, — проговорил он.
        В арке входа светлело небо. Как быстро прошла эта ночь…
        Я тихонько выругалась и сказала:
        — Я сделаю, что смогу.
        И тут — неожиданно для себя — вдруг шагнула вперед и заключила Бебу в объятия. Прижала к себе и долго так стояла. Раньше я не позволяла себе таких вольностей. Сначала она напряглась — видимо, тоже не ожидала, что я брошусь к ней на шею, — а потом вздохнула и положила руки мне на спину.
        — Ты так похожа на своего отца, — прошептала она.
        А потом очень осторожно от себя отодвинула.
        Нахадот обнял меня — тоже осторожно, почти нежно. И я почувствовала, что моя спина упирается в человеческое тело, обвитое аурой мрака. А затем я перестала чувствовать и это, и стены Сар-энна-нем исчезли, и вокруг воцарились холод и темнота.
        И я вновь оказалась в своей комнате в Небе — лицом к окну, в котором еще не посветлело небо. Хотя нет, над далеким горизонтом появилась полоска рассвета. Я была одна — странно, но хорошо. Все-таки день выдался длинным и очень, очень тяжелым. Я упала на кровать, не раздеваясь, — хотя сон пришел не сразу. Я лежала, и наслаждалась тишиной, и пыталась успокоить скачущие мысли. Однако на поверхность из глубины поднялись, подобно двум пузырькам, две особо настойчивые.
        Моя мать жалела, что заключила сделку с Энефадэ. Она продала меня им, но не без колебаний. Мне даже доставляла определенное извращенное удовольствие мысль о том, что она пыталась убить меня при рождении. Очень похоже на нее — лучше уничтожить собственную плоть и кровь, чем отдать на поругание. Возможно, она решила, что примет меня только на определенных условиях, но позже, когда обрушившееся на нее материнство перестанет влиять на чувства. Когда она сможет посмотреть мне в глаза и убедиться, что одна из живущих во мне душ принадлежит именно мне.
        Вторая мысль облеклась в более простую форму — форму вопроса. Правда, очень тревожного.
        А отец — знал о сделке?
        17
        УТЕШЕНИЕ


        Все эти ночи, во всех снах, я смотрела на мир через тысячи глаз. Пекари, кузнецы, ученые, короли — обычные и великие. Каждую ночь я проживала их жизни. Но хотя снов мне приснилось порядочно, один мне показался весьма примечательным.
        В нем я увидела темную, пустую комнату. Почти без мебели. Старый стол. В углу свалены сбитые рваные простыни — спальное место, не иначе. Рядом валяется мраморный шарик. Нет, не мраморный. Маленький, голубой, с одного бока по голубому идут коричневые и белые пятнышки. Я знаю, чья это комната.
        — Ш-ш-ш, — слышится голос, и в комнате вдруг появляются люди.
        Тоненькая фигурка прильнула к большой и темной.
        — Ш-ш-ш. Рассказать тебе сказку?
        — М-м-м, — тянет маленький человечек.
        Он сидит у большого на коленях. Ребенок. Это ребенок.
        — Да. Пожалуйста, папа, расскажи мне сказку — такую же прекрасную и лживую, как предыдущая.
        — Ну будет тебе. Такой цинизм детям не к лицу… Будь хорошим мальчиком, иначе не вырастешь таким же большим и сильным, как я.
        — А я никогда не буду как ты, папа. А это, кстати, твоя любимая лживая сказка.
        Я вижу спутанные темные волосы цвета каштана. Гладящую их руку — пальцы длинные и тонкие. Очень красивые. Отец?
        — Я видел, как ты рос, — все эти нескончаемые годы. Прошло десять тысяч лет, потом сто тысяч…
        — И что же, мой блистательный отец-солнце распахнет свои объятия, когда я вырасту большой и сильный? И определит мне почетное место рядом с собой?
        Вздох.
        — Если ему станет одиноко — такое возможно.
        — А я не хочу быть с ним!
        Ребенок выворачивается из-под гладящей руки и смотрит вверх. В его глазах отражается свет — прямо как у дикой кошки в лесу.
        — Я никогда, никогда тебя не предам, папа! Никогда!
        — Ш-ш-ш…
        Отец наклоняется и нежно целует ребенка в лоб:
        — Я знаю.
        И ребенок бросается ему на грудь и утыкается лицом в мягкую темноту. И плачет. Отец держит его в объятиях, нежно укачивая, а потом начинает петь. В его голосе я слышу отзвуки всех колыбельных, что матери поют ночью младенцам, и шепот отцов, которые утешают детей, говоря, что все будет хорошо. Я не понимаю, откуда в них столько боли, но боль кругом, она сковывает их, подобно цепям, но я знаю, что их любовь — защита от этой боли.
        Такое нельзя видеть чужому человеку. Я отпускаю невидимые пальцы сна, и он тонет вместе с тихой колыбельной и исчезает в темноте.
        *
        А вот на следующий день я проснулась и поняла, как это плохо, когда ты не выспался. В голове плескалась густая муть. Я села на краю кровати, поджав колени к подбородку, уставилась на сияющее в окне ясное солнечное небо и подумала — я ведь умру.
        Я — УМРУ.
        Через семь дней. Нет, уже через шесть.
        Умру.
        Стыдно, конечно, но я долго себя жалела. Раньше до меня как-то не доходило, что я попала в поистине безвыходную ситуацию. Да, мне грозила гибель, но эта мысль как-то отступила — меня гораздо больше занимали нависшая над Дарром опасность и небесный заговор. Но сейчас никто не лез мне в душу и не раздирал ее на части — и ничто не отвлекало меня от мыслей о смерти. А мне еще и двадцати нет. Я даже полюбить никого не успела. Я так и не овладела техникой девяти кинжалов. Я никогда — боги мои. Да я вообще не жила! Только делала то, что положено! Что велел долг! Стала энну. Потом стала Арамери. Как же так получилось, что я должна скоро умереть?! Не верю! Впрочем, что проку в том, чтобы отрицать очевидное.
        И если Арамери все-таки не убьют меня, Энефадэ уж точно расстараются. Для них я — не более чем ножны для меча, которым они надеются сразить Итемпаса. Ключ к свободе. Если церемонию передачи власти отложат или каким-то чудом я все-таки стану наследницей Декарты, сомневаться не приходится — Энефадэ убьют меня. Непременно убьют. У меня ведь, в отличие от других Арамери, защиты от них нет. Именно за этим они и изменили магию моей сигилы. Убив меня, они освободят душу Энефы с минимальными потерями для нее. Сиэй оплачет мою гибель — и больше никто в Небе обо мне не пожалеет.
        И так я лежала на кровати, и дрожала, и плакала, и, наверное, так бы и пролежала, и продрожала, и проплакала целый день — то есть одну шестую оставшегося срока моей жизни, — но тут в дверь постучали.
        Я быстро привела себя в порядок. Ну… на самом деле не очень-то у меня это получилось. На мне болталась вчерашняя одежда, волосы торчали в разные стороны, лицо припухло, глаза покраснели. Я даже в ванной не была. Я открыла дверь и в щелку увидела Теврила. В одной руке он держал поднос с едой.
        — Приветствую, кузина…
        Тут он осекся, оглядел меня внимательнее и ужаснулся:
        — Какого демона? Что с тобой случилось?
        — Н-ничего, — пробормотала я и попыталась захлопнуть дверь.
        Но он успел подставить свободную руку, и у меня ничего не вышло. Он отпихнул меня от двери и пролез в комнату. Я бы, конечно, возмутилась, но слова застряли в глотке, потому что он смерил меня взглядом, которым по праву могла бы гордиться бабушка.
        — Ты что же, получается, сдалась? — строго спросил он. — Ты позволишь им победить тебя?
        У меня отвисла челюсть. Он вздохнул:
        — Сядь.
        Я подобрала челюсть и успешно закрыла рот.
        — А как ты…
        — Йейнэ, новости о любом событии во дворце стекаются ко мне. Например, про близящийся бал. И про то, что произойдет после него. Обычно полукровок ни во что не посвящают, но у меня есть связи.
        Он прихватил меня за плечи и легонько встряхнул:
        — Я так понимаю, тебе тоже все рассказали. И поэтому ты решила тут рассесться и утонуть в море собственных слез.
        При других обстоятельствах я бы, наверное, обрадовалась, что он в конце концов решился назвать меня по имени. Но сейчас лишь глупо помотала головой и потерла виски. Там поселилась тупая гнусная боль.
        — Теврил, ты не…
        — Сядь, тебе говорю. Дура. Сядь, кому сказал! Ты же сейчас в обморок грохнешься, и мне придется позвать Вирейна. А тебе — кстати — совсем не нужно, чтобы я его звал. Его лекарства весьма эффективны — и столь же мерзки на вкус.
        Он взял меня за руку и отвел к столу:
        — Я пришел, потому что мне передали, что ты не заказывала ни завтрака, ни обеда. И я подумал — вдруг она снова решила уморить себя голодом?
        Он опустил нас с подносом на кровать, взял тарелку с каким-то нарезанным фруктом, наколол кусочек на вилку и пихал мне это в лицо до тех пор, пока я не разомкнула губы и не проглотила злосчастный плод.
        — Я когда тебя первый раз увидел, подумал — какая разумная девушка! Клянусь всеми богами, в этом дворце разумные сходят с ума, а неразумные теряют остатки разума, но я не ожидал, что ты сдашься так легко. Ты же воин! Это так по-вашему ведь называется? Ходят слухи, что ты бегаешь полуголая среди деревьев и тычешь во все стороны копьем!
        Я злобно вытаращилась на него, и обида пробилась даже сквозь тяжелую муть в голове.
        — Какая чушь! Что ты несешь!
        — О! Ты обиделась! Значит, еще не умерла. Отлично.
        И он поднял мой подбородок двумя пальцами и заглянул мне в глаза:
        — Они еще не одержали над тобой верх. Ты поняла меня?
        Я дернулась в сторону, вцепившись в гнев, как утопающий в соломинку. Злиться лучше, чем умирать от отчаяния, хотя и равно бесполезно.
        — Ты понятия не имеешь, о чем болтаешь. Мой народ… Я приехала сюда, чтобы помочь им. А теперь они в опасности — и все из-за меня!
        — Да. Это я тоже слышал. Но ты же знаешь, что и Релад, и Симина — завзятые лжецы? Знаешь или нет? И ты ни в чем не виновата. Симина спланировала все это задолго до того, как ты прибыла в Небо. Просто в этой семье дела иначе не делаются.
        Он поднес мне ко рту кусок сыра. Пришлось откусить, прожевать и проглотить — чтобы он убрал его от моего лица.
        — Если это…
        Тут он сунул мне под нос еще дольку фрукта, я сердито отпихнула вилку, фрукт улетел и шлепнулся где-то рядом со стеллажами.
        — Если это правда, то ты понимаешь — я ничем не могу помочь своей стране! Враги Дарра готовятся к войне! Моя страна ослаблена, мы даже одну армию разбить не сможем, не говоря уж о таком множестве врагов!
        Он очень серьезно кивнул и наставил на меня вилку с новым куском фрукта.
        — Похоже, это все подстроил Релад. Симина обычно действует хитрее. Хотя, по правде говоря, такое и с него, и с нее станется. Декарта не оставил им времени на более изощренные козни, а когда сроки поджимают, и он, и она действуют неуклюже.
        Фруктовая мякоть показалась мне соленой.
        — Тогда скажи мне… — Я поморгала, пытаясь согнать с ресниц слезы. — Что мне делать, Теврил? Ты говоришь — я сдалась, я позволила им выиграть, но что мне делать-то, а?
        Теврил отложил в сторону тарелку, взял мои руки в свои и наклонился ко мне. И я заметила, что глаза у него зеленые. Хотя и немного темнее моих. Я почему-то никогда не задумывалась над тем, что мы состоим в близком родстве. Я Арамери не воспринимала не то что как родственников — я их и людьми-то не считала.
        — Ты должна бороться, — жестко и твердо проговорил он.
        И до боли сжал мои пальцы.
        — Ты должна бороться до последнего.
        И я вдруг поняла одну важную вещь. Возможно, из-за того, что он так сильно сжал мне пальцы. Или потому, что в его голосе звучала такая настойчивость. Словом, я поняла.
        — А ты ведь и сам хочешь стать наследником?
        Он изумленно заморгал — а потом горько улыбнулся.
        — Нет, — тихо ответил он. — Не хочу. Нет, я не хочу, чтобы меня назначили наследником, да еще и на таких условиях. Нет, я тебе не завидую. Но…
        И Теврил отвернулся, и взгляд его скользнул по окнам, и я увидела в нем горькое разочарование, снедавшее его большую часть жизни. Он знал и не мог сказать вслух: я ведь столь же умен, как Релад и Симина. И я силен духом и тоже достоин власти. И способен повести за собой людей.
        И если бы ему дали такой шанс — о, он бы так просто не сдался. Он бы воспользовался им в полной мере. Он бы сражался до конца — даже без надежды на победу, потому что сдаться означало бы уступить глупым предрассудкам насчет степеней родства — «полное родство», «полукровка», «квартерон»… Есть ли в этом логика? Да никакой! Разве амн вправду превосходят все остальные народы? Глупости. И что же, из-за этого он должен всю жизнь оставаться обычным слугой? Как несправедливо…
        А я обречена оставаться пешкой в чужой игре? Хм. И вот тут я нахмурилась.
        Теврил это заметил:
        — Я смотрю, ты оживаешь…
        Он вручил мне тарелку с фруктами и поднялся на ноги:
        — Когда съешь это, переоденься. Я хочу тебя кое-куда отвести.
        *
        Я не сразу поняла, что сегодня праздник. День Огня. Местный какой-то праздник, амнийский. Я о нем знала, но не интересовалась, что там да как. А когда Теврил вывел меня из комнат в коридор, я услышала взрывы смеха и сенмитскую музыку — которая мне никогда не нравилась. Странная, неритмичная, с непривычными для слуха минорными переходами — в общем, слушать такое могли лишь утонченные особы с рафинированным вкусом.
        Я обреченно вздохнула — неужели мы идем туда, где играют это непонятно что? Но Теврил лишь покачал головой:
        — Ну нет. На ту вечеринку ты, кузина, не пойдешь.
        — Почему это?
        — Потому что она для чистокровных. Тебя пропустят без проблем, даже полукровке вроде меня позволят остаться. Но я бы советовал избегать светских мероприятий для отмеченных сигилой полного родства — если, конечно, есть желание по-настоящему развлечься. Потому что у них… очень странные представления о развлечениях.
        И взгляд его сделался таким мрачным, что я решила не пускаться в расспросы.
        — Сюда.
        И он повел меня в противоположную сторону. Мы спустились на несколько уровней и двигались, насколько я могла понять, к сердцу дворца. В коридорах сновали люди, точнее слуги, причем страшно занятые. Они едва успевали выдохнуть приветствие для Теврила — и тут же уносились дальше по коридору. Меня, похоже, они и вовсе не замечали.
        — Куда они все идут? — спросила я.
        Теврил хитро улыбнулся:
        — Работать. Я сделал сегодняшние смены короткими, а они, наверное, вспоминали о работе в последний момент. Видно, веселье уже в разгаре.
        — Веселье?..
        — Ну-у-у-у…
        Мы свернули по плавно изгибающемуся коридору, и я увидела перед собой широченные прозрачные двери.
        — Вот мы и на месте. В центральном дворе. Поскольку вы с Сиэем дружны, думаю, магия сработает и для тебя, но если нет, если я исчезну, просто жди меня в коридоре, я за тобой обязательно вернусь.
        — Что?
        Они сговорились, что ли? В последнее время все кому не лень обращаются со мной как с маленьким ребенком…
        — Увидишь.
        И он распахнул двери.
        Моим глазам предстала совершеннейшая идиллия. Точнее, это была бы совершеннейшая идиллия, если бы не одно маленькое обстоятельство: мы находились ровно в сердце дворца, который парил в небе на высоте полумили. И тем не менее передо мной простиралось что-то вроде огромного зала с высоченным потолком, все пространство занимали аккуратные ряды маленьких домиков, между ними тянулись столь же аккуратные и чистенькие мощеные дорожки. Я безмерно удивилась: домики построили не из тускло сияющей недоперламутровой штуки, из которой состоял остальной дворец, а из обычного камня и кирпича. Добавьте к этому мешанину архитектурных стилей — опять же не похожих на тот, в котором был выдержан дворец, тут я замечала сплошные острые углы и прямые линии. Домики не походили и друг на друга — вот токкский, а вот мекатский стиль, а вот и невероятно яркая золотая крыша — неужели иртская? Я посмотрела вверх и поняла: центральный двор — это такой как бы цилиндр в центре дворца. Над нами голубел абсолютно правильный кружок ясного, безоблачного неба.
        И тишина. Ни души на улочках между домиками. Даже ветер не дует.
        Теврил взял меня за руку и перевел через порог — и я ахнула. Тишины как не бывало! В мгновение ока проходы между домами заполнились людьми, они толпились, смеялись, и толкались, и перекрикивались, и их голоса сливались в нестройный хор радости, которому я бы не изумилась в других обстоятельствах, все же праздник есть праздник, но все это вдруг взялось из ниоткуда! Кругом звучала музыка, приятнее, чем сенмитская, но все равно непривычная. Играли где-то рядом, видимо на площади между домами. Я разобрала звуки флейты и барабана, а вокруг царило вавилонское смешение языков — из них лишь один показался знакомым, говорили по-кентийски — и тут кто-то схватил меня за руку и развернул к себе.
        — Шаз, ты ли это! А я-то думал… — Амниец, цапнувший меня за локоть, разглядел мое лицо и побледнел — хотя куда уж ему бледнеть, с такой-то белой кожей. — Ох ты ж демон меня побери…
        — Все в порядке, — быстро сказала я. — Вы просто ошиблись, и я не в обиде.
        Сзади меня вполне можно принять за теманку, наршеску — ну и вообще за северянку. Кстати, неведомый ухажер окликнул меня по мальчишескому имени. Однако он впал в испуганное оцепенение не по этой причине. Его взгляд не мог оторваться от моего лба — и сигилы полного родства над бровями.
        — Да ничего страшного, Тер. — Сзади подошел Теврил и положил мне руку на плечо. — Это новенькая, принимайте.
        Бедняга с облегчением выдохнул и слегка порозовел.
        — Прощения просим, благородная госпожа, — протараторил он вежливое приветствие. — Я тут просто… м-да.
        И жалостно улыбнулся:
        — Ну вы поняли.
        Я горячо заверила его, что все, все поняла, хотя сама не очень понимала, что я должна была понять. Амниец радостно бросился прочь и замешался в толпу, а мы с Теврилом оказались предоставлены самим себе, хотя, конечно, нельзя сказать, что мы остались наедине — в такой-то толпище. У всех, кто здесь веселился, на лбу стояли отметки низкорожденных. Тут развлекались одни слуги — причем в огромном количестве, не меньше тысячи. Теврил настолько вышколил их, что мы их почти не замечали — а их тут целая армия! Хотя я сама могла бы догадаться, что слуг во дворце всяко больше, чем высокорожденных.
        — Не сердись на Тера, — заметил Теврил. — Сегодня — один из немногих дней в году, когда мы чувствуем себя свободными. Он просто не ожидал увидеть… это.
        И он красноречиво кивнул на мою отметину.
        — А что здесь происходит? Как все эти люди?..
        — Это такая маленькая услуга от Энефадэ. — И он радостно махнул в сторону входа, а потом куда-то неопределенно вверх.
        И тут я заметила, что центральный двор обволакивало стеклянистое бледное сияние. Мы стояли внутри огромного прозрачного… пузыря. Точнее, чего-то пузыреобразного. Вот она какая, божественная магия.
        — Люди с отметиной квартерона и выше войдут сюда и ничего не увидят, — пояснил Теврил. — Исключение сделали для меня, как ты видишь, ну и для тех, кого мы решаем сюда пригласить. И мы вольны здесь праздновать и веселиться, как нам угодно. А высокорожденным сюда ходу нет — хотя им и хочется завистливо потаращиться на «причудливые обычаи простолюдинов». Словно мы какие-нибудь звери в клетке! Нет уж, обойдутся…
        Я наконец-то поняла, что к чему, и улыбнулась. Вот оно что. Такой себе вполне бескровный и молчаливый бунт — не удивлюсь, что не единственный, — против чистокровных родственничков. Возможно, если бы я прожила в Небе подольше, меня бы посвятили и в другие бунтовские тайны…
        Но конечно, я до этого не доживу.
        От этих мыслей веселье разом слетело с меня — хотя вокруг продолжали гомонить и радоваться. Теврил ухмыльнулся и схватил меня за руку:
        — Ну, хватит кукситься! Смотри, как тут весело! Давай, развлекайся!
        И он отпустил меня, и его тут же подхватила женщина и утащила за собой. Я лишь увидела, как мелькнула рыжая шевелюра, и он смешался с толпой.
        А я осталась стоять, где стояла. Чувствуя себя обделенной и несчастной — несчастной понятно почему, а почему обделенной — непонятно. Слуги веселились, и никому не было до меня никакого дела. А я никак не могла проникнуться праздничным настроением — все-таки здесь слишком шумно и ничего не понятно. И даррцев не видно. И ведь наверняка никого из них не должны через пару деньков казнить. И совершенно точно никому из этих веселых и беззаботных людей не запихали в тело душу богини, чтобы она вот так там сидела, росла и отравляла все их мысли и чувства!
        Но Теврил притащил меня сюда, честно пытаясь отвлечь от грустных мыслей, и было бы неучтиво развернуться и уйти. И я принялась высматривать тихое местечко, чтобы усесться и не мешаться под ногами. Мне попалось на глаза знакомое лицо — точнее, я почему-то решила, что оно знакомое. На пороге домика стоял юноша и смотрел на меня с приветливой улыбкой. Так, как будто мы с ним знакомы. На вид чуть старше меня, симпатичный и худенький, похож на теманца, правда, глаза не теманские, бледно-зеленые, — и тут я ахнула и решительно направилась к нему.
        — Сиэй?
        Он ухмыльнулся:
        — Рад тебя видеть. В особенности здесь.
        — Ты… такой…
        Я некоторое время постояла, хлопая глазами, а потом все-таки решила — что пользы глупо таращиться? В конце концов, я прекрасно знала, что Нахадот — не единственный из Энефадэ, кто способен изменять облик.
        — Так это ты сделал? — И я обвела рукой мягко светившийся над нашими головами защитный купол.
        Он пожал плечами:
        — Люди Теврила оказывают нам массу услуг в течение года, так что было бы нечестно не отплатить им добром за добро. И вообще, мы, рабы, должны держаться друг друга.
        В голосе его сквозила горечь — прежде он так не разговаривал. Но слова прозвучали, как ни странно, утешительно — возможно, из-за моего отчаянно скверного настроения. Так что я уселась на ступеньку, на которой он стоял. И мы молча смотрели, как остальные веселятся. А потом я почувствовала, как он дотронулся до моих волос. И погладил их. И это тоже утешило меня. В любом облике он оставался прежним Сиэем.
        — Они так быстро растут и меняются, — тихо проговорил он, глядя, как весело пляшут люди — музыканты старались изо всех сил. — Иногда я готов возненавидеть их за это.
        Я удивилась: что это на него нашло сегодня?
        — Разве не вы, боги, сотворили нас такими?
        И тут он посмотрел на меня, и мне разом стало тошно и больно — такое на его лице выступило смятение. Энефа. Он говорил со мной, видя во мне Энефу.
        А потом смятение исчезло, и он грустно улыбнулся:
        — Прости.
        Я бы хотела рассердиться, но не могла — такое печальное у него сделалось лицо.
        — Я очень похожа на нее?
        — Дело не в этом, — вздохнул он. — Просто иногда… ну… иногда кажется, что она только вчера умерла.
        Ученые утверждают, что Война богов случилась более двух тысяч лет назад. Я отвернулась от Сиэя и тоже вздохнула — да уж, между нами пропасть. Ничего не попишешь.
        — Ты не похожа на нее, — сказал он. — Совсем не похожа.
        Я не хотела говорить о ней. И промолчала. Только подобрала колени к подбородку. А Сиэй снова принялся гладить меня по волосам. Словно котенка.
        — Она была сдержанная. Прямо как ты. Но и все — больше никакого сходства. Она была… холоднее, чем ты. Не такая скорая на гнев — хотя такая же взрывная. И такая же свирепая — если уж злилась, так злилась. Поэтому мы ходили на цыпочках. Только бы ее не разозлить.
        — Ты так говоришь, словно бы вы ее до смерти боялись.
        — Естественно, мы ее до смерти боялись. Иначе и быть не могло!
        Ничего не понимаю.
        — Разве ты не ее сын? Точнее, она же была твоя мать!
        Сиэй помолчал, обдумывая ответ. Вот она, пропасть.
        — Ну… это трудно объяснить.
        Ненавижу. Ненавижу эту пропасть. Я хотела перекинуть через нее мост. Но не знала как. И потому просто сказала:
        — А ты постарайся.
        Гладящая мои волосы рука замерла. А потом он хихикнул и с неожиданной теплотой в голосе проговорил:
        — А хорошо, что ты не из тех, кто мне поклоняется. Ты бы меня довела до безумия своими просьбами.
        — А ты бы, небось, наплевал на все мои молитвы, да и дело с концом, — улыбаясь, заметила я.
        — Ох, безусловно наплевал бы! Но в отместку я бы мог, к примеру, запустить тебе в постель саламандру!
        Я рассмеялась — неожиданно для себя. Впервые за этот день я почувствовала себя человеком. Живым человеком. Продлилось это недолго — я отсмеялась, и волшебное ощущение меня покинуло. Но все равно мне полегчало. И вдруг, повинуясь неясному побуждению, я обхватила его ноги и приникла головой к коленям. А он снова погладил меня по голове.
        — Появившись на свет, я не нуждался в материнском молоке, — медленно проговорил Сиэй.
        На этот раз он не врал. Просто ему было трудно подыскать нужные слова.
        — Не нужно было защищать меня от опасностей. Петь колыбельные. Я слышал песни, которые звезды пели друг другу, и для миров, которые попадались мне на пути, я был большей опасностью, чем они для меня. И все же, по сравнению с Тремя, я был слаб. Я походил на них, но уступал в силе. Существенно. Именно Наха убедил ее сохранить мне жизнь и посмотреть, что из этого получится.
        Я нахмурилась:
        — Она… что же… хотела… убить тебя?
        — Да.
        Почувствовав мой ужас, он фыркнул.
        — Она беспрерывно всех убивала, Йейнэ. Она — не только жизнь, но и смерть. Сумерки бывают рассветными — и вечерними. Об этом все почему-то забывают.
        Я оглянулась на него. И он осторожно убрал руку от моей головы. И было что-то в этом движении — что-то такое жалкое, отдающее раскаянием и сомнением, совершенно не подходящее богу, — что я вдруг разозлилась. А ведь он все честно рассказал. Да, у богов странные и непонятные человеку отношения, но он — ребенок, а Энефа — она была его мать, и он любил ее той нерассуждающей любовью, какой любой ребенок любит мать. А она… она едва не убила его! Словно заводчик, отбраковавший непородного жеребенка…
        Или как мать, избавляющаяся от опасного приплода…
        Нет. Нет. Это совсем другая история.
        — Что-то эта Энефа мне не нравится, — сердито прищурилась я.
        Сиэй едва не подпрыгнул от удивления, вытаращился — а потом от души расхохотался. Заразительно, хоть и донельзя глупо. Ну да, когда очень больно, либо кричишь, либо хохочешь. Я тоже улыбнулась.
        — Спасибо, — хихикая, выдавил из себя Сиэй. — Ненавижу этот облик. В нем я склонен к ненужным сантиментам.
        — Ну так превратись обратно в ребенка.
        По правде говоря, ребенком он мне нравился больше.
        — Не могу. — И он красноречиво ткнул пальцем в купол. — Эта штука слишком много сил забирает.
        — Ах вот оно что.
        И я задумалась: а какое же у него тогда обычное — нормальное, так скажем — обличье? Деточка-пипеточка? Или этот юноша со скучающим взглядом старика, который вылезал из него всякий раз, когда он уставал скакать, как беззаботное дитятко? Или что-нибудь вовсе третье? Но этот вопрос я не сумела задать — он был бы слишком личным и… болезненным для него. Поэтому мы некоторое время молчали, глядя, как весело пляшут слуги.
        — Что ты собираешься делать? — спросил Сиэй.
        Я снова прислонилась к его коленям и ничего не ответила.
        Он вздохнул:
        — Я бы обязательно пришел тебе на помощь. Но я не знаю, что делать. Ты ведь… ты понимаешь это?
        От этих слов на душе неожиданно потеплело. Я улыбнулась:
        — Да. Я знаю. Хотя и не очень понимаю. Я просто обычная смертная. Как все остальные.
        — Нет. Ты не такая, как все остальные.
        — Хорошо. Не такая. И тем не менее… да, я немного другая… — Громко я это сказать не решилась — мало ли, может, кто-то подслушивает, не надо рисковать. — Но ты сам это сказал. Даже если бы я дожила до ста лет, что моя жизнь по сравнению с вашей? Вы и моргнуть не успеете, она уже пройдет. Я для тебя — ничто. Как те, другие.
        И я кивнула в сторону самозабвенно веселившихся людей.
        Он тихо рассмеялся — и снова в его голосе прозвучала горечь.
        — Ох, Йейнэ. Ты, похоже, и впрямь так ничего и не поняла. Если бы смертные ничего для нас не значили, нам бы жилось гораздо легче. И вам, кстати, тоже.
        Я не нашлась с ответом. Поэтому продолжила сидеть молча, и он тоже ничего не говорил, а вокруг нас своим чередом шло веселье.
        *
        Я ушла из центрального двора ближе к полуночи. Праздник был в самом разгаре, но Теврил вышел вместе со мной и проводил меня до дверей. Он прилично выпил, хотя пьяным не был. Не то что некоторые.
        — Не имею права на похмелье — утром нужно быть трезвым как стекло, — сообщил он мне в ответ на упрек.
        У дверей в мои комнаты мы остановились.
        — Спасибо тебе, — искренне поблагодарила я.
        — Разве это веселье? — покачал он головой. — Я же видел — ты ни разу не станцевала. За весь вечер. И — бьюсь об заклад — не осушила ни одного бокала вина. Я прав?
        — Да. Но мне стало легче.
        Я попыталась найти нужные слова, но это оказалось сложнее, чем я думала.
        — Понимаешь, в глубине меня все равно шевелилась эта мысль: что я здесь делаю? Зачем так бездарно провожу одну шестую часть оставшейся мне жизни?
        Тут я улыбнулась, а Теврил недовольно поморщился.
        — Но… все равно. Вокруг все веселились… так что мне стало лучше.
        Его глаза были полны сочувствия. И я снова подивилась про себя: а с чего это он мне помогает? Возможно, он чувствовал во мне родственную душу. Возможно, я ему даже нравилась. Конечно, здорово, если это так. Наверное, поэтому я расчувствовалась и погладила его по щеке. Он растерянно заморгал — но не отстранился. Это мне тоже понравилось, и я решила — была не была.
        — Наверное, я по вашим меркам не красавица, — забросила я удочку.
        Пальцы нащупали на его щеке что-то похожее на щетину — ах да, на островах ведь мужчины отращивают бороды. Борода! Как экзотично! И… возбуждающе.
        За это мгновение по лицу Теврила пробежало с десяток мыслей, а потом он медленно расплылся в улыбке:
        — Ну… А я по вашим, наверное, тоже не идеал мужчины. Видал я ваших даррских красавцев. Чистые жеребцы…
        Я нервно хихикнула:
        — Ну мы же, вообще-то, родственники…
        — Это Небо, детка.
        Если нужно причину, то это — причина.
        И я открыла дверь, схватила его за руку и затащила в комнату.
        Он оказался на удивление нежен — а может, мне так почудилось из-за недостатка опыта. А еще я обнаружила, что под одеждой кожа у него бледная-бледная, а плечи покрыты какими-то пятнышками, похожими на леопардовые, только поменьше и не такие частые. Его прикосновения были приятными, тело — сильным и сухощавым, и мне понравились звуки, которые он издавал. Он изо всех сил старался доставить мне удовольствие, но я была слишком напряжена, одинока и испугана — в общем, меня не унесло вихрем страсти. Но я была не в обиде.
        В мою постель нечасто попадали мужчины, поэтому спала я не очень хорошо. А ближе к утру встала и пошла в ванную — в надежде, что теплая вода успокоит меня и я смогу уснуть. Пока ванна наполнялась, я пустила воду в раковине и побрызгала на лицо, потом долго смотрела на себя в зеркало. Вокруг глаз появились морщинки — с ними я выглядела старше. Я дотронулась до губ — как грустно опущены их уголки, совсем не похоже на веселую девочку, какой я была всего несколько месяцев назад. Та девочка не была невинной — вожди не могут позволить себе такой роскоши, — но она была счастлива. Более или менее. А сейчас? Когда в последний раз я чувствовала себя счастливой? Не помню.
        И тут я вдруг взяла и разозлилась на Теврила. По крайней мере, доставленное в постели удовольствие меня расслабило и отвлекло от мрачных мыслей. И в то же время я осталась разочарована — потому что Теврил мне нравился и в том, что случилось, была и его вина.
        А потом меня посетила еще одна тревожная мысль — и с ней я даже некоторое время боролась: меня раздирало на части между противоестественным желанием подергать смерть за усы и суеверным страхом.
        И я поняла, почему с Теврилом все вышло не так хорошо, как могло быть.
        Никогда не шепчи его имя в темноте.
        Нет. Это глупо. Нет. Нет. Нет. Или ты хочешь, чтобы он ответил?
        И меня вдруг захлестнуло дикое, безрассудное желание. Оно кувыркалось и билось в моей голове, колотилось и бабахалось, пытаясь оформиться в мысль, а оно было так-себе-еще-не-мысль. И я посмотрела в зеркало и увидела, как мысль принимает форму и становится очевиднее и смотрит на меня из моих же глаз — чересчур широко раскрытых, зрачки увеличены. Мысль. Я облизала губы и почувствовала, что они чужие. Они принадлежали другой женщине. Храброй. И глупой. Не такой, как я.
        В ванной было светло из-за сияющих стен, но тьма имеет много обличий. Я прикрыла глаза и сказала черноте под веками:
        — Нахадот.
        Я сказала это.
        Губы едва шевельнулись, произнося его имя. Я выдохнула слово одним тихим облачком, чуть слышно. Шум льющейся воды и стук моего сердца заглушили его — так тихо я произнесла. Но я все ждала. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
        Ничего не произошло.
        Я почувствовала себя разочарованной — хотя с чего бы? А потом с облегчением вздохнула — и жутко разозлилась на себя. Да что со мной, какого Вихря я тут стою и предаюсь фантазиям? В жизни не делала большей глупости. Наверное, я все-таки потихоньку схожу с ума.
        Я отвернулась от зеркала — и стены погасли.
        — Да что…
        Я не успела договорить, потому что мои губы запечатали приникшие к ним другие.
        Разум не успел мне сказать, кто это, зато поцелуй объяснил все. Безвкусная слюна, рот мокрый и сильный, жадный, проворный язык, подобно змее проникший в меня. Холодные губы, холоднее, чем у Теврила. А во мне родилось ответное странное тепло, и когда его ладони прошлись по телу, я не выдержала и зовуще, жаждуще изогнулась — и часто задышала, потому что губы оторвались от моих и скользнули вниз по шее.
        Я знала — надо это прекратить, во что бы то ни стало прекратить! Я знала — это его излюбленный способ отнимать жизни. Но когда невидимые путы подняли меня и накрепко прижали к стене, а пальцы проникли меж бедер и принялись наигрывать там тайную нежную музыку, разум оставил меня. Губы, его губы — они были повсюду. Наверное, у него не один рот, ох, наверное, у него их десятки… И я стонала и вскрикивала, и он целовал меня, приникая к губам и выпивая мои стоны, как вино. А когда у меня получалось сдержаться и не кричать, он приникал лицом к моим волосам, и я слышала его легкое и частое дыхание. Я пыталась обнять его, дотронуться — но мои руки встретили лишь пустоту. Его пальцы сделали что-то доселе невиданное — и я закричала на пределе легких, но он снова приник к моим губам и поглотил весь звук, и весь свет, и всякое движение. И не осталось ничего, лишь голое удовольствие, и оно длилось вечно. Если бы он избрал убить меня там и тогда, я бы счастливо вручила ему свою жизнь.
        А потом все кончилось.
        Я открыла глаза.
        И сползла по стене на пол. У меня тряслись ноги и руки. Стены снова светились. Исходящая паром вода до краев наполнила ванну, краны кто-то закрыл. Но я была одна.
        Я поднялась на ноги и приняла ванну. Потом вернулась в кровать. Теврил что-то пробормотал во сне и положил на меня руку. Я свернулась калачиком и прижалась к нему и остаток ночи убеждала себя, что дрожу от страха и ни от чего более.
        18
        УБЛИЕТТА


        Ныне я знаю многое из того, чего раньше не знала.
        Вот, например, что я знаю: сразу же после своего рождения Блистательный Итемпас напал на Ночного хозяина. Они обладали свойствами настолько противоположными, что поначалу вражда казалась естественной и неизбежной. Несчитанные зоны вечности они сражались друг с другом, и победы сменялись поражениями в бесконечной череде битв. Однако постепенно оба поняли, что война бессмысленна и что в глазах вечности подобное противостояние не могло увенчаться победой ни одного из участников.
        В процессе — и совершенно случайно! — они создали массу вещей. Нахадот породил безвидную пустоту, а Итемпас — силу тяжести, движение, причинно-следственные связи и время. Из пепла каждой сгоревшей в ходе баталий звезды боги создавали нечто новое — новые звезды, планеты, сверкающие цветные туманности и чудесные галактики, которые завивались спиралью и пульсировали. Постепенно вселенная принимала нынешний облик. А когда пыль на поле битвы улеглась, оба бога оглядели творение и нашли, что оно хорошо.
        Кто сделал первый шаг навстречу примирению? Думаю, не обошлось без недоразумений, непониманий и обмана. И сколько прошло времени, прежде чем ненависть обернулась терпимостью, а затем переросла в уважение и доверие? А потом и в нечто большее. А когда это все же случилось, любили ли они друг друга так же страстно, как и сражались?
        Легендарная, поистине завораживающая история любви. И страшная. Очень страшная. Потому что она еще не закончена.
        *
        Рано утром Теврил отправился на работу. Мы обменялись от силы парой слов, но друг друга поняли: все, что случилось прошлой ночью, — не более чем акт дружеской поддержки. Кстати, мы обошлись без неловких пауз и дурацких умолчаний, и мне показалось, что Теврил и не ждал ничего иного. Жизнь в Небе не располагала к сильным привязанностям.
        Я снова уснула. Потом проснулась и долго лежала в кровати — думала.
        Бабушка сказала, что армии менчей скоро выступят в поход. Времени оставалось мало, а возможностей измыслить невероятный план по спасению Дарра и того меньше. Я, конечно, могла попытаться отсрочить нападение. Но как? Наверное, следовало поговорить с кем-то в Собрании, подыскать союзников. Рас Ончи представляла половину стран Дальнего Севера, она могла бы подсказать — нет. Я же видела, как отчаянно мои родители и Совет воинов Дарра пытались заключить союз хоть с кем-то. Но друзей у нас так и не появилось. А если б они имелись, то давно бы уже выступили в нашу поддержку. Так что я могла рассчитывать лишь на отдельных людей вроде Ончи — но проку от них никакого…
        Так что нужно искать другой способ помочь Дарру. Передышка в пару дней могла многое изменить — если бы у меня получилось отсрочить нападение до церемонии передачи власти, то затем в силу вступила бы моя сделка с Энефадэ. Они бы превратились в божественных покровителей Дарра, и все бы уладилось.
        Ох. В том случае, если бы они выиграли битву.
        Итак. Все — или ничего. Но даже самые рискованные ставки лучше, чем полная безнадежность. Поэтому я выбираю риск. Я встала и отправилась на поиски Вирейна.
        В лаборатории его не оказалось. Стройная молоденькая служанка прибиралась там. Она же мне и сказала:
        — А он к ублиетте пошел!
        Еще бы я знала, что это такое. Или хотя бы где эта самая ублиетта находится. Но девушка подробно объяснила мне, куда идти, и я спустилась на нижний уровень Неба. И еще меня весьма удивило, что служанка произносила странное слово с гримасой отвращения.
        Я вышла из лифта и обнаружила, что в коридорах темно. Стены сияли не так ярко. А еще я не увидела ни одного окна. Дверей, впрочем, тоже. Должно быть, здесь, внизу, даже слуги не жили. Мои шаги отдавались гулким эхом, и я не удивилась, что коридор вывел меня на открытое пространство — точнее, в просторный, вытянутый покой. Пол полого уходил к металлической решетке нескольких футов в диаметре. Вирейн стоял рядом с ней и пристально смотрел на меня. Это меня тоже не удивило — наверное, услышал мои шаги от самого лифта.
        — Леди Йейнэ. — Он вежливо и, против обыкновения, не улыбаясь, склонил голову. — Разве вы не должны присутствовать на заседании Собрания?
        Я давненько там не бывала, это точно. И корреспонденцию из вверенных мне стран тоже не просматривала. Однако, учитывая обстоятельства, мне было трудно сосредоточиться на своих обязанностях.
        — Сомневаюсь, что мир рухнет из-за моего отсутствия. Даже если я еще пять дней там не появлюсь.
        — Понятно. Что привело вас сюда, миледи?
        — Я искала вас.
        Решетка в полу притягивала взгляд. Выглядела она точь-в-точь как замысловато украшенный канализационный люк. Похоже, под ней скрывалось какое-то помещение. Я заметила, что оттуда исходит более яркий, чем здесь, наверху, свет. Но он был какой-то странный — тусклый. Сероватый. Что-то с ним не так. Лицо Вирейна в таком освещении должно бы обрисоваться четче, а тени залечь глубже, а вместо этого оно размазалось в неяркое пятно.
        — Что это за место? — спросила я.
        — Мы находимся под дворцом, внутри колонны, которая возносит его над городом.
        — Выходит, колонна — полая?
        — Нет. Полость лишь одна — вот эта.
        И он внимательно оглядел меня — словно что-то высматривая и прикидывая. Но что, я не могла понять.
        — Вы не появились на вчерашнем празднике.
        Интересно, чистокровные знают о вечеринке, которую устраивают для себя слуги, или это секрет? На случай, если все же не знают, я уклончиво ответила:
        — Я была не в настроении веселиться.
        — А если бы вы, миледи, удостоили нас посещением, вы бы не удивились, увидев это.
        И он указал на решетку.
        Я осталась стоять, где стояла, — и меня продрало холодом страха.
        — Я… не очень понимаю, что вы имеете в виду…
        Он вздохнул, и мне стало ясно, что настроение у него тоже хуже некуда.
        — Ну как же. Гвоздь увеселительной программы Дня Огня. Меня часто просят… подготовить нечто подобное. Фокусы-покусы, знаете ли.
        — Фокусы? — непонимающе нахмурилась я.
        Насколько мне известно, магия, которой занимались писцы, давала им такое опасное могущество, что ни о каких фокусах и речи идти не могло! Одна неверно написанная строчка — и только боги знают, что может произойти с миром!
        — Фокусы. Трюки. Забавы. Для которых обычно требуется… м-гм… доброволец.
        Он произнес это слово с такой неприятной улыбочкой, что меня передернуло.
        — Чистокровных, видите ли, весьма трудно ублажить — впрочем, вы, миледи, составляете исключение из правила. Остальные же… — Он пожал плечами. — Если стараешься для людей, привыкших к мгновенному исполнению всех прихотей, планка стоит весьма высоко… Или низко. Это как посмотреть.
        Из-под решетки у его ног, из… полости… под ней донесся прерывистый стон истязаемого человека. Услышав его, я оцепенела от страха — до глубины обеих своих душ.
        — Во имя богов, что вы сделали?! — прошептала я.
        — Боги не имеют к этому никакого отношения, душа моя, — пробормотал он, вглядываясь в яму. — А почему вы меня искали?
        Я с усилием отвела взгляд от решетки. Прекратить о ней думать оказалось гораздо сложнее.
        — Я… мне нужно узнать, можно ли из Неба отправить кому-нибудь послание. Личного характера.
        Он смерил меня взглядом — при других обстоятельствах он был бы уничтожающим, но ублиетта и то, что в ней находилось, отнимали у него столько сил, что их даже на обычный сарказм не осталось.
        — Миледи, а вы, случаем, не забыли, что отслеживание подобных посланий — часть моей повседневной работы?
        Я покивала:
        — Конечно-конечно! Вот именно поэтому я к вам и обращаюсь. Если отправить подобное послание возможно, то вы уж точно об этом осведомлены.
        Я нервно сглотнула — и выругала себя за то, что выдала беспокойство.
        — Я готова вознаградить вас за эту услугу.
        В странном свете лицо Вирейна почти не казалось удивленным.
        — Хм, хм… — Губы его растянулись в усталой улыбке. — Леди Йейнэ, вы умеете удивлять. Возможно, вы и впрямь плоть от плоти нашей семьи.
        — Я поступаю так, как велит необходимость, — отрезала я. — И вы, как и я, прекрасно знаете, что мое время истекает и мне не до дипломатических тонкостей.
        Улыбка изгладилась с его лица.
        — Да, знаю.
        — Тогда помогите.
        — Что за послание? И кому оно адресовано?
        — Если бы я хотела посвятить в эту тайну половину дворца, я бы не спрашивала, как его передать адресату лично.
        — Я спрашиваю, миледи, потому что вы сможете отправить это послание лишь при моем посредничестве.
        Я не сразу нашлась с ответом — он меня изрядно удивил, и не сказать, чтоб приятно. Но с другой стороны, почему бы и нет? Уж не знаю, как на самом деле передавали послания волшебные кристаллы, но магия их совершенно точно черпала силу из божественных сигил — а уж воспроизвести сигилы способен любой опытный писец.
        Вирейн мне не нравился. Не знаю почему, я сама не могла ответить на этот вопрос. У него в глазах стояла такая горечь и такое презрение звучало в голосе, когда он говорил о Декарте и о других высокорожденных… похоже, он, как и Энефадэ, был оружием. И возможно, таким же рабом, как и они. А еще рядом с ним мне становилось как-то не по себе. Наверное, потому, что я чувствовала — на верность и преданность этот человек не способен и блюдет лишь свои интересы. А это значило, что он станет хранить мои секреты, лишь пока ему это выгодно. Но что, если окажется прибыльнее выдать их Декарте? Или, того хуже, Реладу с Симиной? Человек, который услуживает всем без изъятия, с такой же легкостью предаст всех. Без изъятия.
        Созерцая мои мыслительные усилия, он злобно захихикал:
        — Ах, ну конечно, миледи, вы всегда можете попросить об этом Сиэя! Или даже Нахадота… Без сомнения, он исполнит вашу просьбу… Если его как следует, м-гм, попросить, хи-хи-хи…
        — Он исполнит, не извольте сомневаться… — процедила я в ответ.
        *
        В даррском есть такое слово для влечения ко всему опасному — эсуи. Воины, когда ими овладевает эсуи, идут в безнадежный бой и умирают, хохоча в лицо врагам. Эсуи испытывают женщины, когда их тянет в объятия тех, с кем не стоит ложиться и вступать в любовную связь, — к мужчинам, из которых не выйдет хороших отцов. К вражеским женщинам. В сенмитском есть похожее слово, «жажда». У него тоже много значений — например, «жажда крови», или «жажда жизни». Но у эсуи значений больше. За этим словом стоят и сила, и слава, и безумие. Оно обозначает все безумные, иррациональные, утягивающие в бездну порывы. Плохо, когда тобой овладело эсуи. Но с другой стороны, без него и жизнь не жизнь.
        Думаю, именно эсуи влечет меня к Нахадоту. Возможно, эсуи владеет и им.
        Но это так, лирическое отступление.
        *
        — …и ему тут же какой-нибудь чистокровный Арамери прикажет доложить содержание моего письма.
        — Вы, миледи, действительно думаете, что мне есть дело до ваших интриг? Я два десятка лет провел, лавируя между Реладом и Симиной, куда вам до них… — Вирейн насмешливо закатил глаза. — К тому же мне решительно все равно, кто из вас станет преемником Декарты.
        — Новый глава семьи может сделать вашу жизнь легче. Или труднее.
        Я произнесла это совершенно бесстрастным голосом. Пусть сам потрудится вычитать из моих слов обещание — или угрозу.
        — И я бы сказала, что всему миру есть дело до того, кто сядет на трон Арамери.
        — Даже Декарта в ответе перед высшими силами! — с жаром проговорил Вирейн.
        Догадаться бы еще, что это значило — особенно в контексте нашей беседы. А Вирейн снова смотрел в яму под решеткой, и в глазах отражался исходивший оттуда белесый свет. И вдруг лицо его приняло такое выражение, что я немедленно насторожилась.
        — Подойдите сюда, миледи, — сказал он и поманил меня к решетке. — Посмотрите вниз.
        Я нахмурилась:
        — Зачем мне это делать?
        — Меня разбирает любопытство. Я хотел узнать кое-что.
        — Что именно?
        Он ничего не ответил, лишь выжидательно посмотрел на меня. В конце концов я вздохнула и подошла к краю.
        Сначала я не увидела ровным счетом ничего. Затем донесся очередной тихий жуткий стон, на дне ямы что-то зашевелилось — и я увидела. Увидела, что там шевелится.
        Не знаю, как у меня получилось не броситься со всех ног прочь. Я едва сдержала позыв к рвоте.
        Представьте себе человека. Которому выломали и вытянули руки и ноги, смяли тело, как глину. Добавили новых рук и ног — боги знают, для каких целей. Вывернули наружу часть внутренностей, но заставили их по-прежнему исполнять свои функции. Запечатали рот и — Отец Небесный. Бог богов…
        А самое страшное — этому несчастному оставили рассудок. В изуродованных глазах светился разум. Они не смилостивились над ним, не подарили ему милосердное забвение безумия.
        На моем лице — в который раз! — отобразились все переживания. На лбу и на верхней губе выступила испарина. Вирейн, не отрываясь, внимательно смотрел на меня. Прежде чем я смогла задать вопрос, пришлось нервно сглотнуть.
        — Ну так и что же? — спросила я. — Я удовлетворила ваше любопытство?
        И тут он взглянул на меня так, что я почувствовала нешуточное беспокойство — хотя хватало и того, что мы стояли над колодцем, на дне которого корчилось страшное доказательство его силы и власти. В его глазах я увидела жажду — только не такую, как мужчина испытывает к женщине, но какую? Я не сумела бы сказать, однако выражение его лица весьма неприятно напоминало, как в человеческом облике выглядел Нахадот. Мои пальцы сами собой потянулись к кинжалу.
        — Да, — тихо ответил он, в глазах вспыхнул глумливый огонек. — Я хотел знать, есть ли у тебя шанс победить. Я хотел знать это — чтобы понять, стоит ли помогать тебе или нет.
        — И что же ты решил? — Я уже знала, каким будет ответ.
        Он показал на яму:
        — Киннет посмотрела бы на это существо, даже не изменившись в лице. Более того, она бы сама проделала с ним все это — причем с удовольствием.
        — Лжешь!
        — Или сделала бы вид, что получает удовольствие, проделывая все это. Естественно и непринужденно. Она могла бы одержать победу над Декартой. А ты — нет.
        — Может, ты и прав, — вспыхнула я. — Зато у меня есть душа. А у тебя — нет. На что ты ее сменял, не припомнишь?
        К моему удивлению, глумливая ухмылка покинула его лицо. Вирейн снова заглянул в яму, в сероватом свете глаза его выглядели бесцветными и старыми-старыми — даже старше, чем у Декарты.
        — Этого недостаточно, — проговорил он.
        Обошел меня и направился к лифту.
        Я не пошла следом. Хотя могла бы. Но я отступила к стене и села на пол. И стала ждать. Казалось, это будет тянуться вечно — молчание, прерываемое лишь слабыми стонами несчастного из ямы, сероватое выморочное сияние над решеткой. И тут дворец знакомо содрогнулся, словно огромная невидимая рука сминала его в складки. Я замерла — и принялась считать минуты. Я ждала, пока солнце окончательно опустится за горизонт. А потом поднялась и пошла в коридор. Повернувшись спиной к ублиетте. В сероватом свете моя тень колыхалась тоненьким бледным силуэтом. Я должна стоять спиной к свету — так лицо останется в тени. А потом я тихо произнесла:
        — Нахадот.
        Стены погасли еще до того, как я повернулась. Но в комнате почему-то было светлее, чем я ожидала. Все из-за света, поднимавшегося из ямы. Почему-то тьма Ночного хозяина не имела власти приглушить его.
        Он смотрел на меня. Лицо оставалось бесстрастным и непроницаемым, в бесцветном свете его черты казались еще прекраснее, чем прежде.
        — Вот, — сказала я и прошла мимо него к ублиетте.
        Узник взглянул вверх. Возможно, почувствовал, что я хочу сделать. Я снова заглянула в яму, и на этот раз меня не передернуло. Я ткнула пальцем вниз.
        — Исцели его, — сказала я.
        В ответ я ожидала чего угодно — ярости, насмешек, торжествующего злорадства. В конце концов, невозможно предугадать, как Ночной хозяин отнесется к моему первому приказу. Но он ответил так, как я совсем, совсем не ожидала.
        — Не могу.
        Я непонимающе нахмурилась, а он, не изменившись в лице, продолжил смотреть на изувеченное существо на дне ямы.
        — Что ты хочешь этим сказать?
        — Это приказал сделать Декарта.
        Ах вот оно что. И поскольку у него — сигила власти, я не могу отменить его приказ. Я закрыла глаза и прочла молитву, прося прощения у… в общем, любого бога, который захотел бы прислушаться.
        — Хорошо, — тихо проговорила я — слишком тихо и робко для огромного зала.
        И сделала глубокий вдох:
        — Тогда убей его.
        — Я и этого не могу сделать.
        От этих слов я вздрогнула, как от удара.
        — Во имя Вихря! Почему нет?!
        Нахадот улыбнулся. Странной такой улыбкой — было в ней что-то, что волновало меня даже больше обычного. Но нет, сейчас не время думать о таких вещах.
        — Церемония передачи власти состоится через четыре дня, — сказал он. — Кто-то должен отправить Камень Земли в зал, где проходит ритуал. Такова традиция.
        — Что? Я не…
        Нахадот ткнул пальцем в яму. Не на извивающееся, стонущее существо на дне, а на что-то, лежавшее неподалеку от него. Я присмотрелась — и увидела. Дно ямы освещало тусклое серое сияние, столь не похожее на обычное свечение дворцовых стен. А Нахадот указывал на источник сияния. Точнее, там сгустился не свет, а тот самый странный серый цвет. Я вгляделась, и мне показалось, что я вижу темную тень на обычной перламутровой белесой поверхности пола. Что-то маленькое.
        Вот оно что. Все это время он был прямо у меня под ногами. Камень Земли.
        — Предназначение дворца в том, чтобы направлять и удерживать в себе его силу. Но тут, так близко от источника его мощи, утечка неизбежна.
        Палец Нахадота чуть сместился:
        — Сила Камня не дает ему умереть.
        Во рту у меня разом пересохло.
        — А… а что значит «отправить Камень в зал, где происходит ритуал»?
        В этот раз он показал наверх. И я увидела в потолке узкое круглое отверстие, очень напоминающее дымоход. Тоннель уходил вертикально вверх, и света в конце я не разглядела.
        — Камень неподвластен никакой магии. Живое существо, оказавшись с ним рядом, испытает смертельные муки. Чтобы исполнить на первый взгляд простое задание — силой мысли перенести Камень отсюда в верхний зал, — один из детей Энефы должен отдать жизнь.
        Теперь все стало понятно. О боги, какой кошмар. Какой ужас. Тот бедняга в яме — он ведь хотел умереть. Но Камень удерживал его в жизни. А чтобы избавиться от мук, причиняемых искореженным телом, человек должен был поучаствовать в собственной казни.
        — Кто он? — спросила я.
        Там, внизу, несчастный сумел принять сидячее положение — хотя оно тоже причиняло ему боль. Я слышала, как он тихо плачет.
        — Еще один глупец, пойманный за тем, что молился объявленному вне закона богу. К тому же он дальний родственник Арамери. Они не всех загнали во дворец, некоторых оставили на свободе — на развод, наверное. Так что он дважды подписал себе смертный приговор…
        — Он-н… мог бы… — Мысли путались, ужас цепенил разум. — Но ведь он мог бы пожелать, чтобы Камень исчез отсюда. И рухнул в вулкан. Или куда-нибудь во льды.
        — Тогда кого-то из нас просто отправят на его поиски. Но он не восстанет против Декарты. Если он отправит Камень не туда, куда нужно, его возлюбленная разделит его участь.
        Человек издал особенно громкий стон. Он бы закричал — если бы не перекрученное горло и искореженные челюсти. Мои глаза заволокло слезами, серый свет затуманился.
        — Ш-ш-ш, — вдруг произнес Нахадот.
        Я изумленно посмотрела на него, но он все так же глядел в яму.
        — Ш-ш-ш… Скоро все кончится. Прости меня.
        Нахадот заметил мое удивление и снова странно улыбнулся. Я не поняла, что он хотел сказать этой улыбкой. Или не хотела понимать. Но я была слепа, когда так поступала. Я все еще думала, что знаю его.
        — Я всегда слышу их молитвы, — проговорил Ночной хозяин. — Слышу — хотя и не имею права ответить на них…
        *
        Мы стояли в начале Пирса и смотрели на город, расстилавшийся в полумиле под нами.
        — Мне нужно кое-кому… пригрозить, — сказала я.
        Это были первые слова с того момента, как мы ушли от ублиетты. Нахадот шел за мной до самого Пирса. Я брела наобум, все равно куда. А он просто следовал за мной. Слуги и чистокровные шарахались от нас одинаково. Он стоял и молчал, а я чувствовала его присутствие рядом с собой.
        — Его зовут Гемид. Он сановник. В Менчей. Возможно, именно он возглавляет союз против Дарра. Его нужно… припугнуть.
        — Чтобы припугнуть кого-нибудь, нужно иметь возможность этому кому-то навредить, — сказал Нахадот.
        Я пожала плечами:
        — Ну, меня же Арамери приняли в семью. Так что Гемид должен думать, что я вполне могу причинить ему вред.
        — За пределами дворца у тебя нет власти приказывать нам. А Декарта никогда не позволит тебе причинить вред стране, которая ничем не оскорбила Арамери.
        Я молчала.
        Нахадот с интересом посмотрел на меня.
        — Вот оно что. Но блефовать вечно нельзя. Он тебя быстро раскусит.
        — А мне и не нужно долго блефовать. — Я отодвинулась от ограждения и повернулась к Нахадоту. — Мне всего-то нужно четыре дня. И я смогу воспользоваться твоей силой вне пределов дворца, если… если ты разрешишь. Ты… разрешишь?
        Нахадот выпрямился. И вдруг поднял руку и дотронулся до моего лица. Он провел рукой по щеке, большой палец коснулся нижней губы. Врать не буду — в голову полезли всякие весьма опасные мысли.
        — Сегодня ты приказала мне убить человека, — сказал он.
        Я сглотнула слюну:
        — Чтобы избавить его от мучений.
        — Да.
        И он снова посмотрел на меня как там, у ублиетты, — странно. И меня вдруг осенило. В его взгляде я вижу понимание. Почти человеческое сострадание. Словно бы в этот момент бог думал и чувствовал прямо как мы.
        — Ты никогда не станешь Энефой, — проговорил он. — Но в тебе есть ее сила. Не обижайся, что я вас сравниваю, маленькая пешка в большой игре…
        Я замерла — интересно, а он умеет читать мысли? Похоже, что да.
        — Я по пустякам не обижаюсь, вообще-то.
        Нахадот отступил. И широко развел руки, открывая темную пустоту на месте тела. Стоял и ждал.
        Я вошла в него, и тьма окружила меня. Возможно, мне почудилось, но в этот раз она не была такой холодной.
        19
        БРИЛЛИАНТЫ


        Ты — никто. Одна из многих. Ты ничего особенного из себя не представляешь. Я такого унижения себе не желала. И мне это сравнение не нравится.
        Ну и отлично. Ты мне, чтобы ты знала, тоже не нравишься.
        *
        Мы оказались в величественном, ярко освещенном зале — кругом серый и белый мрамор, по стенам — узкие прямоугольные окна, над головами — огромная люстра. Если бы я не побывала в Небе, то, наверное, очень впечатлилась бы убранством. С обеих сторон зал замыкали двойные двери из темного полированного дерева. Похоже, за ними находились другие покои — столь же великолепные. Из открытых окон доносились крики расхваливающих свой товар торговцев, детский плач, конское ржание и женский смех. Обычные звуки большого города.
        Вокруг — ни души. Хотя день только-только перевалил на вечер. Я успела хорошо изучить Нахадота и подумала, что это не случайно.
        Я кивнула на двери:
        — Гемид один?
        — Нет. С ним стража, другие сановники, советники — много кто.
        Ну конечно. К войне удобно готовиться в большой компании. Я скривилась от злости — и тут же приструнила себя: нет, я не должна злиться. Я должна добиться отсрочки боевых действий. Мира. Как можно более долгого перемирия. Злость только все испортит.
        — Пожалуйста, постарайся никого не убить, — пробормотала я, пока мы шли к дверям.
        Нахадот не ответил, но свет в зале теперь казался приглушенным, тени от пляшущего пламени факелов резко обозначились, а в воздухе разлилась тяжесть.
        Мои предки-Арамери прекрасно уяснили себе с течением времени — заплатив за это знание, кстати, кровью и душами погибших: Ночного хозяина невозможно контролировать. Его можно лишь спустить с поводка. Если Гемид все же вынудит меня прибегнуть к силе Нахадота — ох. Оставалось лишь молиться, что это не понадобится.
        Я решительно шла вперед.
        Двери распахнулись сами собой, с грохотом ударив в стены, если в Гемидовом дворце стража хоть что-то соображала, то уже должна была бежать сюда со всех ног. Одним словом, войти у нас получилось очень эффектно. Меня встретил нестройный хор изумленных выкриков и проклятий. Вокруг широкого, заваленного бумагами стола сидели мужчины — одни повскакивали, схватившись за оружие, другие ошарашенно таращились. На двоих были темно-красные плащи — воины страны Ток, я их сразу узнала. Значит, вот с кем Менчей вступил в союз. Во главе стола сидел человек, на вид лет шестидесяти от роду: богато одетый, седоватый, с лицом твердым, как кремень, и со стальным блеском в глазах. Чем-то он напомнил мне Декарту — пусть лишь и манерой держаться. Менчей были народом Дальнего Севера, похожими на дарре и амн. Он приподнялся, но так и не встал окончательно — и при этом выглядел злым, но не удивленным.
        Я смотрела только на него, хотя и знала, что Менчей, как и Дарр, управляется не столько вождем, сколько Советом. В какой-то степени и он, и я были всего-навсего символическими фигурами. Но в грядущем противостоянии он станет фигурой ключевой.
        — Приветствую благородного Гемида, — сказала я по-сенмитски.
        Он злобно прищурился:
        — Выходит, ты и есть та самая даррская сука.
        — Одна из многих, благородный Гемид, одна из очень-очень многих.
        Сановник что-то тихо приказал стоявшему рядом мужчине. Тот быстренько побежал выполнять распоряжение. Наверняка ему велели вытрясти из караула, как я сюда попала. Потом Гемид снова посмотрел на меня, на этот раз опасливо.
        — Сейчас ты стоишь не среди многих, — протянул он. — Или все-таки нет? Неужели ты оказалась настолько глупа, чтобы объявиться здесь без сопровождения?
        Я чуть было не оглянулась — и вовремя сдержалась. Конечно. Нахадот не соизволил показаться смертному взгляду. В конце концов, Энефадэ поклялись помогать мне, а если бы я сюда вперлась с Нахадотом за спиной на манер тени-переростка, от моего и без того шаткого авторитета вообще бы ничего не осталось.
        Однако Нахадот никуда не делся. Он стоял за мной, невидимый и неслышимый. Я чувствовала его присутствие.
        — Я пришла, — осторожно начала я, — не одна. Во всяком случае, не совсем одна. Но как ни крути, мы, Арамери, никогда не остаемся в одиночестве.
        Один из мужчин — тоже весь разодетый, прямо как Гемид — прищурился.
        — Да ты не Арамери, — процедил он. — Они тебя своей не признавали — никогда! И надо же, только пару месяцев назад…
        — И вот поэтому вы и сколотили этот союз? — гаркнула я.
        Некоторые насторожились, однако большинство присутствующих продолжили смотреть на меня, как смотрели. Да уж, вид у меня не очень устрашающий, по правде говоря.
        — Что-то я не вижу связи. Если Арамери на меня плевать, то почему тогда Дарр — угроза?
        — Дарр всегда был угрозой, — прорычал другой человек. — Вы, шлюхи, жрущие мужскую плоть…
        — Довольно! — рявкнул Гемид, и человек замолчал.
        Отлично. Значит, не столь уж символическая фигура этот Гемид.
        — Выходит, дело не в том, что клан Арамери меня принял? — Я смерила того человека взглядом. — Ну да, конечно. Все дело в старой вражде. Мы последний раз сражались друг с другом — когда? И не сосчитать, сколько поколений назад. Неужели менчей отличаются такой хорошей памятью?
        — Дарр отвоевал у нас плоскогорье Атир, — тихо сказал Гемид. — И вы прекрасно знаете, что мы заберем его обратно.
        Это я знала, а еще я знала, что это дичь и чушь и Атир не стоит войны. Люди, которые там жили, уже даже на менчей не говорили. Какая бессмыслица, какая дурость! Во мне, закипая, поднимался гнев.
        — Кто за вами стоит? — крикнула я. — Кто? Релад? Симина? Кто-то из их приспешников? Ты кому зад-то подставляешь, Гемид? И сколько берешь за то, чтобы к тебе со спины подошли?!
        Гемид сжал зубы, но промолчал. А вот остальные уступали ему в выдержке. Они взъерошились и принялись пронзать меня взглядами. Правда, не все. Некоторые выглядели весьма удрученными — видимо, как раз те, кого Симина или кто-то еще из моих родственников выбрал для дела.
        — Вас, Йейнэ-энну, сюда не звали, — процедил Гемид. — Точнее, леди Йейнэ. Вы отнимаете мое время. Так что говорите, что хотели сказать, и убирайтесь отсюда.
        Я наклонила голову, готовясь бодаться до конца:
        — Отзовите войска. Войны с Дарром не будет.
        Гемид вежливо выждал пару мгновений:
        — Или что?
        Я покачала головой:
        — Или? Здесь нет никакого «или», благородный Гемид. Я за эти несколько дней многому научилась от моих новых родственников. В том числе я овладела их абсолютной властью. Мы не ставим ультиматумов. Арамери приказывают, Гемид, а остальные исполняют их приказы.
        Люди стали переглядываться. Кто-то злился, кто-то не верил в мои угрозы. А двое остались стоять с непроницаемыми лицами: богато одетый человек рядом с Гемидом и сам Гемид. В их глазах я видела холодный расчет.
        — У тебя нет абсолютной власти, — сказал человек рядом с Гемидом.
        Говорил он бесстрастно — значит, на самом деле был не так уж уверен в своей правоте.
        — Тебя еще даже наследницей не назвали.
        — Да, это так, — согласилась я. — Только у лорда Декарты в руках полная власть над Сотней Тысяч Королевств. Только он властен над их процветанием. Увяданием. Жизнью. И смертью.
        Гемид при этих словах не нахмурился, но присобрал лоб в складки.
        — У деда есть эта власть, но, конечно, он может передать ее — на время — тому, кто заслужил его благорасположение.
        И тут я замолчала, а они принялись напряженно размышлять, заслужила я благорасположение Декарты или нет. Возможно, сам факт, что меня призвали в Небо и пометили сигилой полного родства, должен говорить о многом!
        Гемид обменялся взглядом с человеком рядом с собой и только потом заговорил:
        — Вы, леди Йейнэ, должны понять, что когда дело начато, не так-то просто остановить то, что уже пришло в движение. Нам понадобится время, чтобы обсудить ваш… приказ.
        — Естественно, — отозвалась я. — Обсуждайте. У вас десять минут. Я подожду.
        — Да что ж… — Это сказал другой мужчина — помоложе и покрупнее тех двоих.
        Один из тех, о ком я сразу подумала, — агент родственничков. Он смотрел на меня, как на какашку, которая приклеилась к подошве башмака после похода на рынок.
        — Благородный Гемид, я надеюсь, вы не станете придавать значения этим смехотворным требованиям?
        Гемид свирепо вытаращился на него, однако его молчаливый упрек не оказал воздействия на крикуна. Тот вскочил из-за стола и подошел ко мне — с враждебными намерениями. Каждую даррскую женщину учили, чего ждать от ведущего себя так мужчины. Они используют тот же прием, что и крупные животные, к примеру собаки — вздыбливают шерсть и рычат. Только чаще всего за таким рычанием ничего не последует, угроза — призрачна, а сила женщины заключается в том, чтобы понять, действительно ли ей угрожают или просто топорщат шерсть на загривке и издают устрашающие звуки. Пока этот человек не представлял настоящей угрозы, но это могло измениться с минуты на минуту.
        Он встал передо мной, спиной к своим товарищам, и уткнул в меня палец.
        — Вы только гляньте на нее! Да им, наверное, пришлось писца звать! Без него кто бы доказал, что эта девка выползла из места между ног шлюхи из рода Арамери!
        — Риш! — рявкнул Гемид. — Ну-ка сядь!
        Но названный Ришем человек не обратил внимания на его слова. Он развернулся ко мне спиной — и угроза вдруг стала абсолютно реальной. Я заметила это по тому, как он перенес вес тела — его рука выдвинулась к правому боку.
        Он хочет ударить — неожиданно. У меня есть одно мгновение, чтобы решить — отскочить или выхватить кинжал и…
        И тут, в этот убывающий миг, мощь вокруг меня сгустилась в злое облако, мгновенно затвердевшее в острое стекло.
        *
        Экая сложная метафора. А ведь времени, чтобы метафорами думать, совсем не оставалось. А метафора сложная. Я должна была бы понять, что что-то не так, но не поняла.
        *
        Риш резко развернулся. Я стояла не двигаясь — готовилась принять удар. В трех дюймах от моего лица кулак Риша соскользнул с чего-то, чего никто не видел, а когда соскользнул, раздался громкий клацающий звук. Словно камень ударил о камень.
        Риш отдернул руку — испугался. Удивился — ну как же, девку не удалось на место поставить. Он воззрился на свой кулак — на нем, прямо на костяшках пальцев, вдруг появилось черное, блестящее острыми гранями пятно. Я стояла близко и сразу заметила, что кожа вокруг пятна пошла волдырями, словно бы запекаясь на сильном огне. Однако ее не жгло, а морозило — я чувствовала дыхание холода. Что холод, что огонь — эффект один и тот же, плоть увядала и отваливалась кусками, как обгорелая, но под отслаивающейся кожей проявлялось не голое мясо, а камень.
        Я так и не поняла, почему Риш так долго молчал и смотрел на свою руку.
        Но потом он все-таки закричал.
        И все мужчины в зале разом зашевелились. Кто-то отскочил от стола, едва не перевернув кресло. Двое других бросились Ришу на помощь. Гемид двинулся было тоже, однако что-то глубинное, возможно инстинкт самосохранения, вдруг пробудилось в роскошно одетом человеке рядом с ним — он взял Гемида за плечо и остановил. И поступил мудро, как выяснилось, потому что первый из подбежавших к Ришу — тот самый, в токской одежде — схватил беднягу за запястье, тщась понять, что происходит.
        А черное пятно росло, оно расползлось на всю кисть, и она превратилась в кристалл в форме сжатого кулака. Только кончики пальцев еще оставались розовыми — живой плотью, но и их поглощал камень. Прямо на моих глазах. Обезумевший от боли Риш принялся отбиваться от токца, а тот попытался удержать его кулак — и дотронулся до окаменевшей руки. И тут же отдернул свою, будто камень ожег его нестерпимым холодом, — и я увидела, что по ладони Тока тоже расползается черное пятно.
        А ведь это не простое стекло, подсказала мне еще не парализованная ужасом часть разума. И не кварц — потому что слишком красивая, слишком блестящая. Безупречные грани ярко сверкали — ни дать ни взять, настоящий бриллиант. Бриллиант. Вот во что превратились их тела! Черный бриллиант — самый дорогой, самый редкий камень из всех существующих!
        Ток закричал от боли. Ему вторили еще несколько голосов.
        И только я стояла неподвижно, не изменившись в лице и молча наблюдая за происходящим.
        *
        Зря он решил меня ударить… И он получил по заслугам! Зачем замахнулся?
        А тот, кто бросился ему на помощь? Что он заслужил?
        Они все — враги. Все они — враги моего народа. Зря они… они не должны были… О боги. Боги!
        Ночного хозяина невозможно контролировать, детка. Его можно лишь спустить с поводка. А ведь ты попросила его не убивать…
        *
        Мне нельзя выказывать слабость.
        Так что пока двое мужчин вопили от боли и корчились в муках, я молча обошла их и приблизилась к столу. Гемид смотрел на меня — его лицо перекосилось от злости и изумления.
        А я сказала:
        — Можете обдумывать мой приказ столько, сколько понадобится.
        И развернулась, чтобы уйти.
        — П-подожди.
        Гемид все-таки выдавил это из себя. Я замерла — стараясь не смотреть на тех двоих. Риш более чем наполовину обратился в алмаз, камень расползался по его руке и груди, пожирал ногу, тек вверх по шее. Он лежал на полу и не кричал — нет, только монотонно и тоненько подвывал. Возможно, горло уже окаменело… Другой тянулся к товарищам, умоляя дать ему меч, чтобы отсечь руку. Молоденький воин — видимо, из Гемидовых наследников, уж очень лица похожи, — обнажил клинок и осторожно двинулся вперед, но другой схватил его за плечо и оттащил в сторону. Мудрое решение — вокруг двоих бьющихся в конвульсиях мужчин посверкивали на полу черные осколки, не более зернышка размером. Риш бился в агонии, колотил рукой, и от окаменевшей плоти брызгами разлетались алмазики. Ток припал на здоровую руку, большой палец дотронулся до осколка. И тут же почернел.
        — Прекрати это, — пробормотал Гемид.
        — Я это не начинала.
        Он быстро выругался на родном языке:
        — Да проклянут тебя боги — хватит! Останови это! Ты… ты чудовище!
        И тут я расхохоталась. Правда, совсем не оттого, что мне стало весело. Наоборот, я была себе противна. Но менчей не понять.
        — Я — Арамери, — отрезала я.
        Кто-то из умиравших вдруг замолк. Я развернулась. Оказалось, молча лежал не Ток — тот еще вопил на пределе легких, а чернота ползла вниз по спине. Вокруг рта Риша все закаменело — да и нижняя половина лица тоже обратилась в черный бриллиант. Туловище чернота не тронула — хотя постепенно сползала по второй ноге. Возможно, пожрав все нежизненно важные органы и части тела, она остановится, и человек выживет. Сойдет с ума, непоправимо покалечится — но не умрет. В конце концов, я же попросила Нахадота никого не убивать.
        Я отвела глаза. А то ненароком вырвет — и они поймут, что я не такая уж непреклонная Арамери.
        — Поймите меня правильно, — проговорила я.
        Ужас, заполонивший сердце, изменил мой голос — тот стал низким и гулким, не таким писклявым, как раньше.
        — Если смерть этих двоих спасет мой народ — эти люди умрут.
        Я наклонилась, опершись ладонями на стол:
        — А если для спасения моего народа мне понадобится убить всех, кто сейчас находится в этой комнате — и в этом дворце, то знай, Гемид, я обреку их на смерть без малейших колебаний! И ты бы на моем месте поступил точно так же.
        Он не отрывал взгляда от Риша. А потом посмотрел на меня, и в глазах мелькнуло отвращение. И боязливое понимание — он все-таки уразумел, что имеет дело с Арамери. А может, к ненависти ко мне примешивалось еще и отвращение к самому себе? Что, если он поверил? В то, что он бы на моем месте поступил так же? Потому что он именно так бы и сделал. Да все бы так сделали — это я теперь точно знала. Мы, смертные, пойдем на что угодно, лишь бы защитить близких.
        Я это себе всю оставшуюся жизнь буду повторять.
        — Хватит!
        Голос Гемида заглушали крики, но я видела, как пошевелились его губы.
        — Хватит. Я отзову войска.
        — И распустишь союз?
        — Я могу отвечать лишь за действия менчей!
        Но в голосе звучало отчаяние. Он отводил взгляд.
        — Возможно, остальные решат напасть…
        — Тогда предупреди их о последствиях, благородный Гемид. Если мне придется прибегнуть к подобным мерам снова, не двое погибнут — но две сотни. А если они заупрямятся — то две тысячи. Вы объявили нам войну, не мы вам. И не ждите, что я буду драться честно.
        Гемид молча смотрел на меня, не скрывая ненависти. Я выдержала взгляд. Затем повернулась к тем двоим. Один все еще дрожал и скулил на полу. Второй, Риш, похоже, впал в забытье. Я подошла к ним. Поблескивающие на полу смертоносные черные осколки не причинили мне вреда. Просто захрустели под ногами.
        Нахадот мог остановиться, когда хотел. Я была в этом абсолютно уверена. Возможно, он смог бы даже вернуть этим двоим их изначальный облик. Однако в сердце Гемида должен поселиться неизбывный ужас передо мной. От этого зависит судьба Дарра.
        — Заканчивай, — прошептала я.
        Чернота резко вспухла и в считаные мгновения поглотила обоих. Над телами заколебались морозные облачка, дикие крики смешались с треском костей и лопающейся кожи. А потом все стихло. На месте тел лежали огромные ограненные камни в форме скрюченной человеческой фигуры. Драгоценного, невозможно дорогого камня. Их семьям будет на что жить в дальнейшем. Если, конечно, семьи решат продать останки близких.
        Я прошла между двумя бриллиантовыми кристаллами. Стражники шарахнулись в стороны, один так спешил, что аж споткнулся. За мной захлопнулись двери — на этот раз тихо. А когда они закрылись, я остановилась.
        — Отнести тебя домой? — спросил Нахадот.
        — Домой?
        — В Небо.
        Ах, да. Для Арамери Небо — это дом.
        — Да, пожалуй, — ответила я.
        Тьма окутала меня, а когда рассеялась, мы снова стояли в переднем дворе Неба, правда, не на Пирсе, а в Садах Ста Тысяч. Выложенная полированными камушками тропинка вилась между чистенькими клумбами, над которыми размеренно колыхали ветвями экзотические деревья. Сквозь ветви просвечивало звездное небо, где-то у горизонта оно встречалось с черными вершинами гор.
        Я долго шла по тропинке и наконец отыскала место, с которого открывался хороший, ничем не заслоненный вид, — под миниатюрным деревом, стриженным в форме фонарика. Мысли медленно, лениво кружились в голове. Прохладное присутствие Нахадота за спиной становилось привычным.
        — Ты — мое оружие, — сказала я.
        — А ты — мое.
        Я кивнула и тихо вздохнула. Легкий ветерок взъерошил мне волосы и растрепал листики на деревце-фонарике. Луну ненадолго заволокло облачком. Мир окутался тенью, а плащ на плечах Нахадота вдохнул темноту и принялся расти, расти — пока не закрыл реющими складками черноты весь дворец. А потом облачко развеялось, и туча вновь превратилась в обычный плащ.
        И я вдруг почувствовала себя как этот плащ — живой и полной дикой, безотчетной, необузданной силы. И подняла руки, подставив лицо ветру. Как хорошо…
        — Жаль, что люди не летают… — пробормотала я.
        — Я могу подарить тебе крылья — волшебные, конечно. Ненадолго.
        Я покачала головой и прикрыла глаза — мне хотелось колыхаться всем телом вместе с ветром:
        — Кому нужна эта ваша магия…
        Да уж, теперь я это точно знала.
        Он ничего не ответил — и поначалу я удивилась, с чего это Нахадот молчит, а потом подумала и все поняла. Ему на пути встретилось столько лжецов и лицемеров, которых род Арамери воспроизводил поколение за поколением, что ему теперь все равно — какой прок жаловаться, если ничего не изменишь?
        О, какое это было искушение — вот так же наплевать на все, обо всем забыть. Забыть о Дарре, о матери, о церемонии передачи власти. Какая, в конце концов, разница? Все равно ничего не изменишь… Так не лучше ли перестать трепыхаться и провести остаток жизни — все четыре дня — в наслаждении и довольстве, озаботясь лишь удовлетворением малейшей прихоти или каприза?
        Любой прихоти. Кроме одной.
        — Прошлой ночью, — проговорила я и все-таки опустила руки — не полечу так не полечу. — Почему ты меня не убил?
        — Ты нам нужна живая, а не мертвая.
        Я рассмеялась. Так и хотелось учинить что-нибудь эдакое — безумное, безрассудное…
        — И что же это значит? Что мне — из всех обитателей Неба — не нужно тебя бояться?
        Я сообразила, какую глупость сморозила. С другой стороны, голову кружило легкое безумие, я же говорила…
        К счастью, на этот дурацкий и весьма опасный вопрос Ночной хозяин не счел нужным ответить. Я обернулась — что-то он там удумал? — и увидела, как ночной плащ изменился снова. Темные струйки вытянулись и утончились, растекаясь между стволами и клумбами подобно дыму от костра. А те, что подобрались ко мне, завернулись колечками и окружили со всех сторон. Мне разом вспомнились растения в даррских джунглях — некоторые отрастили себе зубы и щупальца и охотились на насекомых…
        И посреди колышущейся тьмы приманка для моего глупого сердца — окруженное мягким светом лицо. И темные ночные глаза. Я сделала шаг и вступила в ореол тени вокруг него, и Нахадот улыбнулся.
        — Зачем меня убивать… — прошептала я.
        И, запрокинув голову, посмотрела на него из-под полуприкрытых век — и зовуще изогнулась. Сколько раз я видела, как красивые — гораздо красивее меня — женщины так делают. Но сама не решалась. Я подняла руку и поднесла к его груди — там что-то есть? Или я снова провалюсь в холодную тьму? Но нет, на этот раз мои пальцы уперлись в тело, в твердую, удивительно твердую плоть. Я не видела ни ее, ни даже собственной руки, но пальцы касались кожи, гладкой и прохладной.
        И голой. О боги.
        Я облизнула губы и посмотрела ему в глаза:
        — Ты мог бы многое сделать, не убивая…
        В его лице что-то изменилось — словно луну облачко закрыло. Черная хищная тень. Он заговорил, и зубы его были острыми-острыми:
        — А я знаю…
        И тут что-то изменилось во мне. Безрассудное желание шагнуть в никуда исчезло. Этот хищный взгляд и острый оскал. А ведь в глубине души я ждала этого…
        — А ты… смог бы? — Я снова облизнула губы и с трудом сглотнула вдруг возникший в горле комок. — Смог бы убить меня? Если бы я… если бы я попросила?
        Он долго не отвечал.
        А потом Властелин Ночи дотронулся до моего лица, кончиками пальцев провел по скуле и подбородку, и мне показалось, что это сон, не явь. Потому что он прикасался ко мне — с нежностью. И тут его ладонь, столь же невесомая и нежная, как и прежде, скользнула ниже, и пальцы сомкнулись у меня на горле. Он придвинулся, и я закрыла глаза.
        — А ты просишь? — прошептал он на ухо, и я почувствовала прикосновение его губ.
        Слова отказывались выговариваться. И я вся дрожала. Из глаз покатились слезы, они текли по щекам и капали ему на запястье. Я хотела сказать, попросить, я очень хотела. Но слова не шли, я просто стояла, дрожа и плача, а его дыхание щекотало мне ухо. Вдох-выдох. И так три раза.
        Он отпустил мою шею, и колени подогнулись. Я упала ничком и вдруг поняла, что зарылась лицом в мягкую, прохладную тьму, его тьму, и что щека моя прижата к груди, которой я не могу разглядеть, и я всхлипываю, и плачу, и тычусь в нее, как слепая. Ладонь — та самая, что едва не сомкнулась на моем горле, — мягко легла мне на затылок в утешающем жесте. Я прорыдала в голос около часа. А может, и меньше, просто так показалось. Не знаю, сколько я плакала. Но все это время он не отнимал ладони и держал меня в объятиях.
        20
        АРЕНА


        О временах, предшествующих Войне богов, мало что известно достоверно — разве что полузабытые легенды, которые шепотом передают друг другу люди. Жрецы не дремлют и сурово наказывают тех, кто уличен в распространении нечестивых преданий. До Итемпаса ничего не было, говорят они. Даже во времена власти Трех он главенствовал надо всеми и превосходил всех в величии. Однако жрецам так и не удалось искоренить древнюю память.
        К примеру, рассказывают, что раньше Трем богам приносили жертвы. Люди добровольно собирались в большом зале — молодые, старые, женщины, мужчины, бедные, богатые, здоровые и немощные. Кого там только не было! А иногда церемония посвящалась всем Трем богам одновременно — правда, потом так делать перестали, — и люди взывали к ним и просили войти в зал и поучаствовать в празднике.
        Энефа, как говорили, призывала стариков и больных, ибо они были воплощением смертности. И она предоставляла им выбор — исцеление или тихая, безболезненная смерть. В преданиях сказано, что лишь немногие избирали второе — как странно, ума не приложу, почему так происходило.
        Итемпас забирал тех же, кого призывает сейчас: самых благородных и зрелых, самых сообразительных и талантливых. Они становились его жрецами, и ценили исполнение долга и пристойность превыше всего, любили своего бога и во всем ему подчинялись.
        А Нахадот избирал юных, необузданных и беззаботных — хотя он и взрослых забирал. За ним шли те, кто легко поддавался порыву, — таковых Нахадот соблазнял, и сам соблазнялся ими, и наслаждался их невоздержанностью, и щедро отдавал им всего себя.
        Итемпаны боятся этих преданий, ибо опасаются, что люди затоскуют по прошлым временам и сделаются еретиками. А мне кажется, что они зря боятся. Я, конечно, пытаюсь представить себе тот далекий мир, как в нем жили и все такое, но вернуться в него мне не хотелось бы. Тут с одним-то богом хлопот не оберешься, так на что нам, во имя Вихря, снова сажать себе на шею всех Троих?
        *
        Следующий день — то есть четверть отведенного мне жизненного срока — я провела совершенно бездарно. Вообще-то, у меня были другие планы. Но я вернулась в комнаты на рассвете, вторая ночь без сна подкосила меня — тело настоятельно потребовало отдыха, и я проспала до вечера. Мне снились лица, бесчисленное множество, все новые и новые мириады лиц, и на всех проступали ужас и отчаяние. Воздух пах кровью и горелой плотью. Я видела пустыню, безжизненную землю, поваленные мертвые стволы деревьев до самого горизонта — некогда здесь стоял лес. Я проснулась в слезах — я виновата, я во всем виновата…
        А потом в дверь постучали. Я чувствовала себя одинокой и всеми покинутой — даже Сиэй и тот меня бросил и не заглянул — и пошла открывать, искренне надеясь, что меня хочет видеть друг.
        На пороге стоял Релад.
        — Во имя всех уродских бесполезных богов, кузина! Что ты натворила? — строго спросил он.
        *
        Они на арене, сказал Релад. Там, где чистокровные Арамери состязаются в поддельном мужестве, играя в войнушку.
        Там меня ждет Симина, которая каким-то образом прознала про мои попытки предотвратить задуманный ею удар. Эти ценные сведения я получила, выслушав при этом массу проклятий и прочих нелестных слов, долженствующих доказать, что подлые полукровки не знают, что делают, чтоб им провалиться и так далее. Что конкретно Симина узнала, Релад сказать не мог — или не хотел, — но, так или иначе, это вселяло хоть какую-то надежду. Правда, очень слабую.
        Меня трясло от волнения, когда я вышла из лифта и обнаружила, что вокруг арены собралась плотная толпа. У выхода из лифта посвободнее — людей, видно, постоянно толкали новоприбывшие, и они держались в стороне, — но вот дальше передо мной возвышалась плотная стена из спин. По большей части здесь толпились одетые в белое слуги, кое-кто мог похвастаться одеждой побогаче — у них на лбу красовались сигилы квартеронов или тех, в ком текла восьмушка арамерийской крови. И тут и там я то и дело путалась в парче и шелке, а потом наплевала на вежливость и манеры и принялась бесцеремонно проталкиваться. Двигалась я медленно — большинство зрителей превосходили меня в росте и к тому же стояли и не думали пропускать меня, ибо происходившее на арене их заворожило.
        А с арены неслись отчаянные крики боли.
        Я бы, наверное, к ней вообще не прорвалась, но тут кто-то обернулся, признал меня и что-то пробормотал стоявшему рядом человеку. Шепоток прокатился по толпе, и я вдруг очутилась в кольце пристальных, намертво приклеенных ко мне взглядов. Смутившись, я замедлила шаг, но мне молча и быстро освободили дорогу. Я поспешила вперед — и в ужасе застыла.
        На полу стоял на коленях старик. Обнаженный, закованный, прямо в луже ярко-красной крови. Длинные растрепанные белые волосы падали на лицо, и я не могла его разглядеть. Только слышала загнанное, тяжелое дыхание. Кожу покрывала паутина надрезов. Если бы пострадала только спина, я бы решила, что его высекли, но нет, ему разодрали не только спину. Но и ноги, руки, щеки и подбородок. Подошвы ног тоже кровили. Он с трудом приподнялся, неуклюже опираясь на вывороченные запястья, — и я поняла почему. В них зияли красные круглые дыры, оттуда торчали кости и сухожилия.
        Еще один еретик? Кто это? Я не понимала, что происходило…
        — А я все стояла и думала — сколько же крови придется пролить, чтобы ну хоть кто-то догадался за тобой сбегать!!! — раздался совсем рядом со мной знакомый голос.
        Я крутанулась на месте, и в меня что-то полетело. Я инстинктивно вскинула руки, по ладоням чиркнуло горячим — кровь! Меня чем-то секанули!
        Смотреть на рану я буду потом. Кинжал мгновенно оказался у меня в руке. Видно, тело действовало само по себе, голова сама по себе — плохо только, что рукоять скользила в окровавленной ладони. Я пригнулась и встала в защитную стойку — ну, кто на меня?
        А напротив стояла Симина. Вся такая прекрасная и элегантная в потрясающем платье зеленого атласа. На нем ярко, как рубины, сверкали капельки крови. На лице у нее тоже стыла кровавая изморось, но там кровь выглядела как кровь. А вот в руках она держала нечто — и это нечто я не сразу опознала как оружие. Какой-то длинный, фута три, серебряный, богато изукрашенный жезл. На конце хищно поблескивал обоюдоострый клинок, короткий, но хорошо заточенный — ни дать ни взять, скальпель хирурга. Острый — и стеклянный. Слишком короткий. По-чудному сбалансированный. Что это? Копье? Больше на здоровенную перьевую ручку похоже… Какое-то амнийское национальное оружие?
        Симина поглядела на кинжал в моей руке и издевательски фыркнула. Но свой жезл так и не подняла, а развернулась и принялась неспешно прогуливаться в образованном зрителями круге. Вокруг скованного старика.
        — Дикарка, сущая дикарка! Ты не сможешь напасть на меня с кинжалом, моя маленькая кузина. Он рассыплется в прах! Наши сигилы не позволяют нападать друг на друга! Мало того что дикарка, так еще и такая невежественная! Что же нам с тобой, такой глупенькой, делать?
        Я не распрямилась и оставалась в боевой стойке. Кинжал тоже держала наготове. И медленно поворачивалась вслед за ней, пристально следя за каждым движением. А пока кружилась, разглядела в толпе знакомые лица. Слуги. Они веселились на вечеринке в День Огня. Пара придворных. Теврил, застывший, как статуя, — губы белее мела. «Йейнэ, осторожнее!» — говорил его взгляд. Вирейн стоял в круге, сложив руки на груди и глядя прямо перед собой. Со скучающей гримасой на лице.
        Чжаккарн. Курруэ. А они-то что здесь делают? Они тоже смотрели на меня. Лицо Чжаккарн оставалось холодным и строгим — но в ней бурлил гнев. Раньше она не выказывала его столь явно. Курруэ тоже пребывала в бешенстве, она стояла, прижав руки к бокам, и свирепо раздувала ноздри. Будь ее воля, она бы меня освежевала. Это ясно читалось во взгляде. Но Симина уже спускала с кого-то шкуру, и я решила сосредоточиться на проблеме.
        — Сядь! — гаркнула Симина, и старик повиновался, дергаясь, словно марионетка на ниточках.
        На теле его стало меньше порезов, хотя прямо на моих глазах Симина проплыла мимо и от души полоснула жезлом — на животе потекла красным еще одна длинная рана. Человек закричал от боли, хрипло, безнадежно, а потом раскрыл зажмуренные в муке глаза. Я ахнула и затаила дыхание, потому что глаза у старика оказались зеленые и раскосые, и тут я поняла, поняла, что его лицо кого-то мне напоминает — а как бы оно не напоминало, ведь он был такой же, только телу добавили шестьдесят или сколько-то лет, и боги, боги мои, Отец Небесный, что же это, это же Сиэй.
        — Ага! — торжествующе выкрикнула Симина — она догадалась, отчего я потерянно ахнула. — Ну что ж, меньше времени потратим на пустые разговоры. А ты был прав, Теврил, он нравится нашей маленькой дурочке. Это ты послал за ней? В следующий раз скажи дураку, чтоб быстрее бегал!
        Я одарила Теврила свирепым взглядом — ведь он-то как раз никого за мной не послал. Он стоял бледный и осунувшийся, но в глазах читалось то же самое — будь осторожна! Я нахмурилась — ничего не понимаю! — но Симина жадно пожирала меня глазами, она, как стервятник, высматривала и оценивала, как меняется выражение моего лица, — хотела знать, что я чувствую.
        Поэтому я приняла заученно бесстрастный вид. Мама хорошо вышколила меня. Я распрямилась, но кинжал в ножны убирать не стала. Просто опустила его. Симине, конечно, неоткуда этого знать, но для дарре это знак крайнего неуважения. Поступая так, говорили: я тебе не доверяю, ты не умеешь себя вести как достойная женщина.
        — Ну вот, я пришла, — сказала я. — Говори, что тебе нужно.
        Симина громко и зло фыркнула — и продолжила размеренно ходить по кругу.
        — Говори, что тебе нужно! Каково! У нас военные действия, как я погляжу, сейчас начнутся? А, кузина?
        Она торжествующе оглядела толпу. Люди молчали.
        — И как позволяет себе разговаривать! Эта мелкая, худородная, жалкая козявка из захолустья — позволяет себе спрашивать, что мне нужно! А ты — дура, дура, дура! — сама-то как думаешь, что мне нужно?!
        Она проорала это мне в лицо. Кулаки сжаты, странный жезл с острием угрожающе покачивался в напряженной руке. Волосы, поднятые в сложную красивую прическу, стали рассыпаться. Да, кузина рехнулась. Замечательно.
        — Я думаю, тебе нужно унаследовать власть Декарты, — тихо ответила я. — Правда, мир жалко, если это произойдет, — ему в таком-то случае даже боги не помогут…
        В мгновение ока Симина преобразилась — на месте орущей безумицы теперь стояла обворожительно улыбающаяся светская дама.
        — Это так. И я намерена начать свое правление с решения даррской проблемы. Я сотру твою жалкую страну с карты, милая кузина. По правде говоря, я бы уже приступила к решению этой проблемы, но — вот незадача! — наступательный союз, который я с такими трудами создала, распадается у меня на глазах!
        И она снова принялась прохаживаться, поглядывая на меня через плечо. Жезл медленно проворачивался в холеных пальчиках.
        — Поначалу я подумала, что все дело в той женщине с Дальнего Севера — ты с ней еще встречалась в Собрании… Но я внимательнее рассмотрела дела, и оказалось, что она только сообщила тебе сведения, причем по большей части бесполезные. Поэтому ты приняла меры самостоятельно. Не удостоишь ли ты меня объяснением? Что ты сделала, дражайшая кузина? А?
        Кровь застыла у меня в жилах. Что Симина сделала с Рас Ончи? Сиэй немного оправился после экзекуции, хотя выглядел по-прежнему слабым и оглушенным болью. Но его раны не исцелялись! Почему? Я ударила Нахадота кинжалом в сердце — и тот поднялся как ни в чем не бывало. И все же, и все же… Даже ему понадобилось время, чтобы исцелиться. О боги! Как я могла забыть! Меня снова пробрал холод. Возможно, если его оставить в покое, Сиэй тоже поправится. Если только… Итемпас заточил Энефадэ в человеческие тела, чтобы те прочувствовали все ужасы пребывания в смертной плоти. Вечные, могучие тела — но подверженные боли и страданию. А что, если ужасы пребывания в смертной плоти включают в себя собственно смерть?! По ладоням потек пот, порезы защипали. Нет-нет, только не это, этого я не вынесу…
        И тут дворец содрогнулся. Я испугалась — что это? случится что-то ужасное? А потом вспомнила — ну конечно. Закат.
        — О, демонская сила… — пробормотал Вирейн среди полнейшей тишины.
        И через мгновение все в зале попадали на пол — всех сбил с ног порыв ледяного, режущего холодом ветра.
        Я с трудом приподнялась. Кинжал куда-то подевался. В зале царил хаос, люди стонали, ругались, тревожно перекрикивались. Возле лифта образовалась свалка — зрители пытались все разом залезть в кабину. Я посмотрела в центр зала — и мне стало не до беглецов.
        У меня не вышло разглядеть лицо Нахадота. Он склонился над Сиэем, опустив голову, а вокруг клубилась аура непроницаемой черноты. Я вспомнила свою первую ночь в Небе — тьма, тьма, на которую больно глядеть, ибо разум бунтует и теряется. Поэтому я торопливо уставилась на пол — там лежали разбитые цепи, на сколах серебрился иней. Самого Сиэя я не видела — только безжизненно свешивающуюся руку. А потом плащ Нахадота сомкнулся над ним, укутывая тьмой.
        — Симина!
        Голос Нахадота снова стал глубоким и гулким. Он обезумел? Опять? Нет. То было не безумие, а чистый, беспримесный, дикий гнев.
        Но тут Симина — ее тоже сбило на пол страшным порывом ветра — пришла в себя и процокала на каблуках поближе.
        — Нахадот, — улыбнулась она — спокойно так, надо же.
        Жезл куда-то исчез, но она, как истинная Арамери, не страшилась божественного гнева.
        — Как прекрасно, что ты наконец решил присоединиться к нашей компании. Положи его. Положи его на пол.
        Нахадот поднялся и откинул плащ. Сиэй встал на ноги — уже в облике юноши. Он был одет, на теле не осталось ран. Он смерил Симину вызывающим, злым взглядом. Где-то внутри меня что-то со вздохом распустилось — ох хорошо, что с ним все хорошо.
        — Мы заключили соглашение, — проговорил Нахадот — все тем же обещающим мучительную смерть голосом.
        — Я помню, — ответила Симина.
        И улыбнулась. Да так, что я испугалась ее улыбки.
        — Ты — или Сиэй, мне все равно кто. Иди туда. И встань на колени.
        И она ткнула в сторону кровавой лужи и разбитых цепей.
        Комната вздрогнула и наполнилась присутствием такой мощи, что казалось, стены не выдержат и распадутся. Сила билась в барабанные перепонки, камень натужно кряхтел. Я задрожала под ее тяжестью — неужели все, конец? Неужели Симина все же совершила какую-то ошибку, оставила лазейку — и теперь Нахадот передавит нас, как мух?
        Но нет. К моему величайшему изумлению, Нахадот прошел в центр зала и встал на колени.
        Симина повернулась ко мне — я все еще лежала на полу и силилась подняться. Подстегнутая стыдом, я быстро вскочила. Как ни странно, кое-кто из зрителей не сбежал, они стояли поблизости — Теврил, Вирейн, несколько слуг, где-то двадцать чистокровных. Видно, решили взять пример с бесстрашной леди Симины…
        — Это послужит тебе хорошим уроком, кузина, — проговорила она безупречно вежливым, милым голоском — ненавижу такой.
        И снова принялась неспешно прохаживаться, поглядывая на Нахадота со странной жаждой в глазах.
        — Если бы ты выросла в Небе… или твоя матушка обучила бы тебя всему необходимому, ты бы знала… но ты невежественна, и я, так и быть, просвещу тебя. Энефадэ трудно причинить вред. Их смертные тела самоисцеляются — быстро и беспрерывно, ибо таково благословение Отца нашего Итемпаса. Но и у них есть уязвимые места. Просто нужно знать какие. Вирейн?
        Вирейн успел подняться на ноги и баюкал левое запястье — видно, повредил при падении. Он осторожно поглядел на Симину:
        — Ты возьмешь на себя ответственность за это? Перед Декартой?
        Она развернулась к нему так резко, что если бы жезл все еще был в ее руках, Вирейн бы получил смертельную рану.
        — Декарте осталось жить считаные дни, Вирейн. Тебе не его сейчас нужно бояться.
        Однако тот не собирался уступать:
        — Я лишь исполняю свой долг, Симина! И мой долг — оповестить тебя о возможных последствиях. Пройдут недели, прежде чем мы сможем его снова использовать!
        Симина свирепо рыкнула:
        — Да мне плевать! Плевать! Ты понял или нет?!
        Последовал напряженный момент — эти двое стояли и яростно сверлили друг друга взглядами. И я даже на мгновение решила, что Вирейн может одержать верх. В конце концов, оба принадлежат к Главной Семье, оба носят сигилы полного родства. Но Вирейна никто не рассматривал как наследника. А вот Симину — Симину рассматривали. И она была совершенно права: кому какое дело, что скажет Декарта. Его время прошло.
        Я посмотрела на Сиэя, который, в свою очередь, глядел на Нахадота. По лицу невозможно было ничего прочесть — оно казалось слишком старым для юноши. Оба они, и Сиэй, и Нахадот, — боги, которые старше, чем самое жизнь на земле. Я даже представить себе не могла, что кто-то может жить так долго — и каково это, так долго жить. Возможно, день, полный мучений, — для них ничто. А вот для меня… А вот для меня это невыносимо!
        — Хватит, — тихо сказала я.
        Слово гулко отозвалось под сводчатым потолком арены. Вирейн и Симина, как по команде, изумленно воззрились на меня. Сиэй тоже крутанулся и вытаращился — и он не понимал, что происходит. А вот Нахадот — тот на меня не смотрел. А я не могла поднять глаза на него. То, что я сделала, он посчитал бы постыдной слабостью.
        Нет, дело не в слабости, твердо сказала я себе. Дело в том, что я — человек. Пока, во всяком случае.
        — Хватит, — повторила я и гордо — ну, во всяком случае, так мне хотелось — задрала подбородок. — Прекрати. Я расскажу тебе все.
        — Йейнэ, — испуганно пискнул Сиэй.
        Симина презрительно фыркнула:
        — Даже если бы тебя не назначили в жертвы, не волнуйся — тебе все равно никто не доверил бы власть. Какая из тебя наследница, сама-то посмотри…
        — Кузина, это звучит как комплимент, — огрызнулась я. — Твой пример меня безмерно вдохновляет.
        Лицо Симины вытянулось. Мне показалось, что она сейчас вызверится и плюнет в меня. Ядом. Но она не плюнула. А продолжила кружить вокруг Нахадота. Только медленнее.
        — С кем из союзников ты говорила?
        — С благородным Гемидом из Менчей.
        — Гемидом? — Симина нахмурилась. — Как же тебе удалось его убедить? Он ведь прямо рвался в бой — в отличие от других…
        Я сделала глубокий вдох:
        — Я привела с собой Нахадота. А он… умеет убеждать. Ты это и без меня знаешь, кузина.
        Симина коротко рассмеялась, как залаяла. Но в глазах веселья не было.
        Нахадот отрешенно смотрел вдаль. Он даже не пошевелился с тех пор, как опустился на колени. Может, он созерцал нечто недоступное человеческому разуму. А может, рассматривал узор на Тевриловых штанах.
        — Как интересно, — протянула Симина. — Поскольку я положительно уверена, что дед не приказывал Энефадэ оказать тебе содействие, значит, Ночной хозяин решил помочь тебе по собственной воле… Как у тебя получилось убедить его?
        Я пожала плечами, но внутри у меня все сжалось в комок. Какая же я дура! Могла бы догадаться, куда заведет этот допрос!
        — Его это… развлекло. Предприятие повлекло за собой несколько… смертей.
        Я постаралась принять расстроенный и смущенный вид, и это оказалось весьма просто.
        — Я не хотела никого убивать, но так вышло. Трупы выглядели… убедительно.
        — Понятно.
        Симина резко остановилась, сложила руки на груди и побарабанила пальцами. Мне очень не понравилось, как она смотрела на Нахадота.
        — А что еще ты сделала?
        — Еще?
        — Мы держим Энефадэ на коротком поводке, кузина. А уж с Нахадота просто не спускаем глаз. Когда он покидает дворец, Вирейн узнает об этом. И Вирейн сказал мне, что он покидал дворец дважды. В две разные ночи.
        Тысяча демонов! Почему, во имя Отца Небесного, Энефадэ не предупредили об этом? Демоны побери их проклятую скрытность…
        — Я отправилась в Дарр. Хотела повидать бабушку.
        — С какой целью?
        Понять, почему мать продала меня Энефадэ…
        Я усилием воли прекратила думать об этом и сложила руки на груди.
        — Потому что я соскучилась. Правда, тебе этого не понять.
        Симина смерила меня взглядом. На губах играла ленивая улыбка сытой кошки, и я вдруг поняла, что совершила ошибку. Но где? Какую? Неужели ее так сильно задели мои слова? Нет, тут крылось что-то другое…
        — Ты не стала бы рисковать рассудком, пускаясь в путешествие с помощью Ночного хозяина, чтобы просто обменяться любезностями с какой-то старой каргой, — проговорила Симина. — Скажи мне правду.
        — Чтобы узнать, действительно ли союзники получили разрешение на войну с Дарром.
        — И все?
        Я соображала быстро — но недостаточно быстро. А возможно, ее насторожило выражение беспокойства на моем лице. Потому что она цыкнула на меня:
        — Кузина! Секретничать вздумала? Очень зря. Вирейн!
        Вирейн вздохнул и подошел к Нахадоту. И странно посмотрел на него — задумчиво и почти печально.
        — Была бы моя воля, я бы этого не делал, — тихо проговорил он.
        Нахадот вскинул на него взгляд — и некоторое время они смотрели друг на друга. Нахадот казался слегка удивленным.
        А потом сказал:
        — Исполняй волю своего хозяина.
        Не Декарты. Итемпаса.
        — Это не его воля, — сердито отозвался Вирейн.
        А потом вдруг понял, что сказал что-то не то, злобно зыркнул на Симину и покачал головой:
        — Ну что ж. Хорошо.
        Он вытащил что-то из кармана плаща и присел рядом с Нахадотом. И налепил ему на бедро квадратик бумаги с тщательно выведенной божественной сигилой — знак походил на расплывшегося паучка. И каким-то образом — хотя я даже и думать об этом не хотела — мне стало ясно, что у сигилы нет одной завершающей линии. Вирейн достал кисточку с колпачком на кончике.
        Мне стало худо. Я подняла окровавленную ладонь и хотела было крикнуть — нет, нет, хватит! — но встретилась глазами с Нахадотом. Лицо его оставалось бесстрастным, а взгляд равнодушным и ленивым, но во рту у меня почему-то сразу пересохло. Он знал, что с ним собираются сделать, — лучше, чем я. Он знал, что я могла избавить его от этой участи. Но тогда мы рисковали выдать тайну моей второй души.
        Но если я этому не помешаю…
        Симина наблюдала, как мы переглядывались, со свирепым весельем. Она расхохоталась, подошла и положила руку мне на плечо — брр, мерзость!
        — У тебя хороший вкус, кузина. Одобряю. Красавец, настоящий красавец. Я вот все думала, как бы его… Впрочем, нет. Это невозможно.
        Вирейн положил на пол рядом с Нахадотом другой квадратик бумаги — ему пришлось поискать место, не заляпанное кровью Сиэя. Он снял колпачок с кисти, наклонился над бумажкой и очень тщательно и осторожно провел на ней единственную линию.
        Из потолка ударил свет — словно кто-то распахнул окно в горячий полдень. Никакого окна в потолке, конечно, не открылось, то была чистая, беспримесная божественная сила — ведь боги могут не считаться с физическими законами и создавать нечто из ничего. Нестерпимое сияние резало глаза, привыкшие к приглушенному свету в коридорах Неба. У меня потекли слезы, я прикрыла лицо ладонью, зрители недовольно зароптали.
        Нахадот стоял на коленях прямо в луче света, а его тень казалась вырезанной из черноты — черное на белом среди красной крови и обрывков цепей. Прежде я никогда не видела, чтобы он отбрасывал тень. Поначалу свет не причинял ему вреда и вообще ничего не происходило. А потом — потом я поняла, что изменилось. Я действительно никогда не видела его тени. Живой нимб силы и был его настоящей тенью — он змеился, тянулся щупальцами и извивался отростками. И по природе своей Нахадот не выделялся на фоне окружающего пейзажа — он с ним сливался. А сейчас аура превратилась в обычные длинные черные волосы, падающие на спину. И в черный плащ, который стекал с плеч на пол. Тело оставалось неподвижным.
        А потом Нахадот вдруг издал тихий, похожий на стон звук — и волосы и плащ вскипели.
        — Смотри внимательно, — прошептала Симина мне на ухо.
        Она зашла со спины и прислонилась сзади к моему плечу, как старая подружка. И с наслаждением, смакуя происходящее, прошипела:
        — Смотри, из чего сделаны твои боги.
        Я знала, что она смотрит, — и не дала воли чувствам. Я не изменилась в лице, когда спина Нахадота вскипела, подобно смоле, а в воздух с тихим свистом взвились струйки темного дыма. Они исчезали на глазах, испаряясь, а Нахадот медленно клонился вперед, словно свет прижимал его к полу невозможным и невидимым весом. Ладони уперлись в лужу Сиэевой крови, и я увидела, как они тоже вскипели, неестественно белая кожа пошла рябью и скрутилась в белесые, ноздреватые, как грибы, отростки.
        Где-то за моей спиной кого-то бурно тошнило.
        Я не видела лица Нахадота — его закрывали обвисшие, тающие на глазах волосы, — но хотела бы я его увидеть? У него не было подлинного облика. Его внешняя оболочка была наведенным мороком. Но Отец Небесный, эта оболочка нравилась мне, и она была прекрасна! А сейчас я смотрела, как она оползает с него, и сердце мое разрывалось.
        И тут в плече показалось что-то белое. Сначала я решила, что это кость, и к горлу подкатила тошнота. Но нет, то была не кость, а кожа. Белая-белая, как у Теврила, хотя и без отметин и пятен, и она шевелилась, проталкиваясь сквозь тающую черноту.
        И тут я увидела…
        *
        И не увидела.
        Сияющий силуэт (которого я не могла видеть) встал над бесформенным черным месивом (которого я не могла видеть) и сунул в него руки — по локоть. Нет, руки не рвали черное шевелящееся нечто на части, нет. Они месили его как тесто, взбивали и… лепили. Лепили тело. Черное мучительно кричало от боли и отчаянно сопротивлялось, но сияющие руки безжалостно продолжали делать свое дело. Они снова засунулись в черное месиво и вытянули наружу руки. Они мяли и колотили черноту, пока оттуда не показались ноги. Потом снова нырнули и выволокли из извивающегося, колышущегося нечто туловище и по запястья засунулись ему в живот — выщипывая, вылепливая позвоночник. Последним из черноты выдрали голову, едва походящую на человеческую, лысую, ни на что не похожую. Но голова разевала рот и пронзительно кричала от боли, а в глазах застыла мука, превышающая смертную меру страданий. Хотя, конечно, мучился и страдал не смертный, не смертный.
        Вот, вот, получи, что хотел, рычит сияющий, он взбешен, он слеп от ярости, но он, конечно, не говорит, и это не слова, и я их не слышу. Это знание, голое знание, оно попадает мне в голову без посредства слов. Это она создала эту мерзость. И ты избрал ее и отверг меня? Так забирай ее «дар» — забирай! забирай! забирай и помни, что ты сам выбрал это!.. Сияющий плачет, я это вижу, он насилует того, другого, и плачет.
        И где-то глубоко во мне кто-то пронзительно кричал, но то была не я, хотя я тоже кричала. Но наши голоса заглушали вопли вылепленного существа, которое корчилось на земле, зная, что его страдания только начинаются…
        *
        Из Нахадота вылезла рука — с отвратительным звуком, напоминающим чавканье. С таким звуком — сочным, громким — отрывают ножку от вареной курицы. Нахадот стоял на четвереньках и дрожал всем телом, а выползшая рука слепо цапала вокруг и наконец нащупала пол рядом с ним. И я видела, что она бледная, но не лунно-бледная, как я привыкла. То была обычная бледность незагорелой человеческой кожи. Дневной облик прорывался сквозь божественную оболочку, которая стыдливо укутывала это безобразие ночью, — точнее, облик рождался, если эту мерзостную процедуру можно назвать столь прекрасным словом…
        Он не кричал, я это видела. После того полустона-полувздоха Нахадот молчал — а другое тело мучительно выдиралось наружу. Он молчал, и это самое страшное, потому что ему было больно, все это видели, и крик, вопль боли освободил бы меня от ужаса — если не от горя и муки.
        Вирейн все это время стоял рядом. Сначала смотрел, а потом со вздохом прикрыл глаза.
        — Это может длиться долго, — промурлыкала Симина. — Час за часом. Конечно, настоящий солнечный свет ускорил бы дело, но солнечный свет лишь в руке Отца Небесного. Это всего лишь грошовая подделка.
        И она одарила Вирейна презрительным взглядом:
        — Однако для моих целей даже такой вполне достаточно.
        Я стиснула зубы. С другой стороны арены, сквозь бьющий сверху свет и дымку над плавящейся божественной плотью Нахадота, стояла Курруэ. Она посмотрела на меня лишь раз, и во взгляде читалась горечь. Потом отвела глаза. Чжаккарн неотрывно смотрела на Нахадота. Воин не прячет глаз, видя чужое страдание, и так выказывает ему уважение. Вот и она смотрела и не отворачивалась. Я бы тоже не отвернулась. Но боги, боги мои…
        А вот Сиэй поймал мой взгляд и не отводил глаз. Он шагнул в столб света — тот не повредил ему, ибо у юного бога были другие уязвимые места. Сиэй встал на колени рядом с Нахадотом и прижал разлагающуюся голову к груди, обнял дергающиеся плечи — все три плеча. И хотя во взгляде Сиэя другие усмотрели бы ненависть, я знала, что он хочет сказать мне.
        Смотри, говорили эти зеленые глаза — похожие на мои и невообразимо древние. Смотри, что с нами делают. Смотри — а потом освободи нас.
        Я освобожу вас, ответила я, и то был голос моей собственной души и души Энефы. Я верну вам свободу.
        *
        Я не знала. Неважно, что там между ними потом произошло, но Итемпас любил Наху. И я и думать не думала, что такая любовь может обратиться в ненависть.
        Однако, забери нас всех ад, почему мы решили, что это — ненависть?..
        *
        Я взглянула на Симину и вздохнула.
        — Ты что, хочешь, чтобы меня стошнило ответами, как тухлой рыбой? — поинтересовалась я. — Чтобы я на пол поблевала, а то он слишком чистый? Сколько можно длить этот идиотский спектакль?
        Она отодвинулась от меня и приподняла бровь:
        — Как же так? Он — твой союзник. Тебе его совсем-совсем не жалко?
        — Ночной хозяин мне не союзник, — отрезала я. — В этом вашем пакостном логове только ленивый не сообщил мне, что Нахадот — чудовище. Но поскольку вы тут сами все как на подбор сплошные чудовища, какая разница, подумала я, пусть это чудовище хотя бы поможет моему народу.
        Симина скептически усмехнулась:
        — Ну и как же он помог? На следующую ночь вы отправились в Менчей — и там хоть что-то произошло. А в Дарре-то что вы делали?
        — Ничего особенного. До утра оставалось мало времени. Но…
        Я запнулась, припомнив объятия бабушки и разлитый во влажном даррском воздухе аромат родной земли.
        Да, я соскучилась. По бабушке. По Дарру. И по мирной жизни, которую я там вела. Перед тем, как оказалась в Небе. До того, как умерла мать.
        Я опустила глаза и решила показать, как мне больно и грустно. Пусть Симина порадуется.
        — Мы говорили о матушке, — тихо-тихо сказала я. — И о… многом другом. Очень личном. Тебе это будет неинтересно.
        И тут я красноречиво смерила ее злым взглядом:
        — Можешь хоть всю ночь поджаривать эту тварь, я тебе больше ничего скажу.
        Симина долго смотрела мне в глаза, уже без улыбки, словно пытаясь выдрать из меня правду взглядом. Корчившийся в столбе света Нахадот все-таки крикнул — нет, не крикнул, что-то прорычал сквозь зубы. С хлюпающим звуком рвалась плоть. Я старательно ненавидела Симину — это помогало не разрыдаться от жалости.
        А потом она вздохнула и отошла от меня.
        — Ну что ж, похоже, на сегодня достаточно, — проговорила она. — Слабая попытка сопротивления, кузина, — не засчитывается. Впрочем, ты и сама поняла — куда тебе со мной тягаться. Я свяжусь с Гемидом и велю ему наступать. Они захватят вашу столицу, подавят вооруженное сопротивление, хотя я прикажу им не убивать людей без нужды — по крайней мере, некоторое время.
        Вот так, откровенно и честно: делай то, что приказано, иначе менчей сотрут твой народ с лица земли.
        — А какие у меня гарантии? Вдруг ты решишь их перебить, несмотря на мои уступки?
        — Гарантии? Никаких, естественно. Ты наделала столько глупостей, что мне хочется уничтожить Дарр просто из принципа. Хотя, с другой стороны… пусть живут. Думаю, их ждет нелегкая судьба. Рабство — вещь неприятная, хотя, конечно, мы назовем это каким-нибудь другим, не столь оскорбительным словом.
        И она насмешливо поглядела на Нахадота.
        — Но они будут жить, кузина, а где жизнь — там и надежда. Тебе бы понравилась такая жизнь, правда, кузина? Ты бы, наверное, за нее отдала все на свете, хи-хи-хи…
        Я медленно кивнула, хотя во мне все завязалось в узел от ярости. Но нет, я не буду рычать, как дикий зверь.
        — Ну что ж, пока этого достаточно.
        — Пока?
        Симина удивленно поглядела на меня — а потом расхохоталась.
        — Ох, кузина, кузина… Какая же ты… м-да, иногда я прямо жалею, что твоя мать умерла. Она, по крайней мере, была реальной противницей.
        Кинжал я потеряла, но даррская кровь — это даррская кровь. Я размахнулась и отвесила ей такую хорошую плюху, что Симина отлетела и грохнулась на пол, теряя туфли.
        — Такое… возможно, — проговорила я.
        Она сидела и глупо моргала — надеюсь, приложилась головой достаточно сильно, чтобы получить сотрясение мозга.
        — Но моя мать, по крайней мере, вела себя цивилизованно.
        До боли сжав кулаки, я развернулась и вышла из зала с высоко поднятой головой.
        21
        ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ


        Ах да, чуть не забыла. Когда я приехала сюда, Теврил рассказал, что время от времени чистокровные ужинают все вместе — в самых богато украшенных залах. Один такой ужин я успела пропустить — не хотелось идти. Почему? А из-за слухов. О Небе много чего говорят… Конечно, что-то ни в какие ворота не лезет, но многое оказалось истинной правдой. А еще я слышала такое… Такое, что совсем не хочется узнавать, правда это или нет.
        Люди шепчутся, что амн не всегда были эталоном цивилизованности. Некогда, как Дальний Север, Сенм населяли варвары, просто амн оказались самыми умными и хитрыми. После Войны богов они заставили всех соблюдать свои варварские обычаи, а меру цивилизованности других народов стали измерять тем, насколько люди следовали амнийским традициям. Но у каждой культуры есть свои тайны, подчас весьма неприглядные. И когда-то знатные амнийцы почитали главным деликатесом человеческое мясо.
        Иногда кровь в моих жилах пугает меня больше, чем души в моем теле.
        *
        Нахадота перестали мучить, и тучи вновь поплыли по ночному небу. А так они висели неподвижно, словно водяной пузырь перед ликом луны, переливаясь бледным цветом, как недоделанная радуга. И когда облака снова побежали по небу, что-то во мне развязалось и я облегченно вздохнула.
        Я почти не надеялась, что меня оставят в покое этим вечером. Поэтому когда в дверь постучались, я сказала, что можно войти. В стекле отразился Теврил. Он нерешительно топтался на пороге.
        — Йейнэ, — начал было он и неловко замолчал.
        Я заставила его потоптаться еще немного, потом холодно сказала:
        — Проходи.
        Он вошел — точнее, осторожно пролез в приоткрытую дверь и аккуратно закрыл ее за собой. Посмотрел на меня — наверное, ждал, что я заговорю первая. Но мне не о чем с ним было говорить. Он вздохнул.
        — Энефадэ способны выдержать любую боль, — жалобно сказал он. — Уверяю тебя, в прошлые века им пришлось вытерпеть гораздо больше мучений. Я за тебя волновался.
        — Большое спасибо. Я очень тронута.
        Теврил поморщился — да, в моем голосе не слышалось приветливости.
        — Я знал, что Сиэй тебе нравится. И когда Симина начала вымещать на нем злобу, я подумал… — Он беспомощно развел руками. — В общем, я подумал, что тебе лучше при этом не присутствовать.
        — Потому что я слабовольная, сентиментальная дурочка? Прижми меня — и я выболтаю все секреты этой стерве, лишь бы спасти бедного мальчика?
        Он нахмурился:
        — Потому что ты другая, Йейнэ. И да, я думал, что ты пойдешь на все, лишь бы избавить друга от мучений. Я не хотел, чтобы ты это видела. Можешь ненавидеть меня за это.
        Сказать, что я удивилась, значит ничего не сказать. Оказывается, Теврил все еще видел во мне невинную девочку с благородным сердцем, которая была так благодарна ему за советы во время экскурсии по Небу. Сколько веков прошло с того дня? Меньше двух недель…
        — Я тебя вовсе не ненавижу.
        Теврил облегченно выдохнул, подошел и встал рядом со мной у окна.
        — В общем, ты ушла, а Симина была просто в бешенстве.
        Я кивнула:
        — Что с Нахадотом? И с Сиэем?
        — Чжаккарн и Курруэ их увели. Симина потеряла к нам интерес и покинула арену вслед за тобой.
        — К… нам?
        Он замолчал. И похоже, проклинал все на свете за то, что сболтнул лишнее. А потом все-таки сказал:
        — В своем маленьком спектакле она сначала планировала занять слуг.
        — Ах вот оно что… — Во мне опять затлел и вспыхнул гнев. — И тогда-то ты и предложил заменить слуг Сиэем?
        Он процедил:
        — Я же сказал тебе, Йейнэ. Энефадэ не умрут от ее забав. А вот смертные… смертные обычно не выживают. Я в ответе не только за тебя, пойми меня правильно.
        Несправедливо, жестоко — но это я понять могла. В Небе все так устроено — неправильно, плохо, криво. Но понять можно.
        — Я предложил ей начать с меня.
        Я вздрогнула от неожиданности. А Теврил смотрел в окно, на губах играла печальная улыбка.
        — Я сказал, что я друг леди Йейнэ. Прости, если это тебя оскорбляет. Но она ответила, что я такой же слуга, как и все остальные, а ей сгодится любой.
        Улыбка исчезла, на скулах Теврила заходили желваки.
        Опять ему указали на его место, подумала я. Главной Семье даже его боль не занадобилась. Но с другой стороны, ему не на что жаловаться — иначе это он бы лежал на полу в луже крови.
        — Мне пора идти, — пробормотал Теврил.
        Он поднял руку, поколебался, потом положил ее мне на плечо. То, как он это сделал — не сразу и нерешительно, — напомнило мне Сиэя. Я накрыла его ладонь своей. Мне будет его не хватать — м-да, кто бы говорил, ведь это я умру через несколько дней.
        — Конечно, ты мой друг, — прошептала я.
        Он чуть сжал мою ладонь, а потом развернулся и направился к двери.
        Однако он не успел выйти — я услышала, как он что-то удивленно и тихо говорит, а ему кто-то отвечает — тоже знакомый голос. Теврил шагнул за порог, а в комнату вошел Вирейн.
        — Прошу простить за нежданное вторжение, — вежливо проговорил он. — Могу я войти?
        Дверь он держал открытой — на случай, если я откажусь его принять.
        Я молча смотрела на него — хорош, хорош, ничего не скажешь. Надо же, не побоялся прийти — и к кому? Ко мне! Я прекрасно понимала, что это именно он принял необходимые меры для того, чтобы Симина могла всласть помучить Сиэя. Сначала его, потом Нахадота. Теперь-то я понимала, зачем он тут нужен — Вирейн обеспечивает безопасность всех подлых развлечений этой мерзкой семейки. В особенности, когда Арамери хочется помучить пленных богов. Для Энефадэ этот тип — надсмотрщик, пощелкивающий магическим кнутом.
        Но рабы обязаны своими страданиями не только надсмотрщику.
        Вирейн, видно, решил, что молчание — знак согласия, прикрыл дверь и прошел в комнату. В отличие от Теврила виноватым он не выглядел. Холодный, сдержанный — настоящий Арамери.
        — Вмешиваться в дела менчей было не самой лучшей идеей, — вздохнул он.
        — Да, мне уже сообщили.
        — Если бы ты мне доверилась…
        Тут у меня в самом прямом смысле слова упала челюсть.
        — Если бы ты мне доверилась, — упрямо повторил Вирейн, — я бы тебе помог.
        Я едва сдержала смех:
        — Да ну? В обмен на что?
        Вирейн немного помолчал, а потом подошел и встал рядом — прямо как только что Теврил. Однако его присутствие ощущалось по-другому. От него шло… тепло. Да, пожалуй, что так. Я чувствовала жар его тела — а ведь он стоял в футе от меня.
        — Ты уже выбрала себе спутника для бала?
        — Спутника? — Вот это новости… — Нет! Мне, мягко говоря, не до бала! И вообще, я не хочу туда идти.
        — Придется. Если ты не придешь по собственной воле, Декарта применит магию.
        Понятно. Магию. Вирейн ее и применит, по приказу Декарты. Я покачала головой и вздохнула:
        — Ну что ж, если деду так важно непременно унизить меня, делать нечего. Придется идти и мужественно перенести это испытание. Но у меня нет никакого желания подвергать таким же страданиям моего спутника.
        Он медленно кивнул. Мое дело — предупредить. Что-то он сегодня молчаливый, обычно Вирейн словоохотлив и язвителен…
        — Я могу помочь приятно провести время, — наконец сказал он. — Если, конечно, ты выберешь меня.
        Я молчала так долго, что он наконец повернулся, посмотрел мне в глаза и расхохотался:
        — За тобой что, никогда никто не ухаживал?
        — Нет. Во всяком случае, люди, которым на меня наплевать.
        — Почему это мне наплевать?
        — А с чего такой интерес?
        — А что, для интереса к женщине нужна причина?
        Я сложила руки на груди:
        — Да.
        Брови Вирейна поползли вверх.
        — Ах, ну тогда примите мои нижайшие извинения! Не ожидал, что произвел на вас столь бледное впечатление, миледи.
        — Вирейн…
        Я потерла глаза кулаками. Усталость давала о себе знать — не столько физическая, сколько эмоциональная.
        — Ты мне очень помог пару раз, это правда, но добрым я тебя назвать не могу, извини. Я даже заподозрила, что ты псих, как и все остальные.
        — Вердикт — виновен, — расхохотался он снова.
        Что это с ним? Как странно он себя ведет — переигрывает, переигрывает наш хитрец.
        Он понял, что делает что-то не то, и быстро оборвал смех.
        — Твоя мать, — сказал он, — была моей первой женщиной.
        Моя рука потянулась к кинжалу. Он висел с другого бока, так что Вирейн ничего не заметил.
        Поскольку я все так же молчала, он немного успокоился. И принялся рассматривать огни города внизу.
        — Я родился здесь, как и все Арамери, но чистокровные отослали меня учиться в Литарию — это такая школа, для писцов. Меня туда отправили, когда мне исполнилось четыре года. У меня рано проявились способности к языкам. Я вернулся сюда в возрасте двадцати лет и стал самым юным выпускником школы за всю ее историю. Блестящим выпускником, надо сказать. Но все равно — молодым. Слишком молодым. На самом деле я был сущим ребенком.
        А мне еще не исполнилось двадцати, вообще-то, но варвары, понятное дело, взрослеют раньше, чем представители цивилизованных народов. Ладно, не буду ничего говорить.
        — За годы отсутствия случилось много чего. Отец мой умер. А мать… — тут он красноречиво пожал плечами, — однажды ночью просто исчезла. Тут такое случается, и нередко. Впрочем, какая разница — меня же удостоили сигилы полного родства, а она была — так, простолюдинка. Мне бы все равно не позволили называться ее сыном.
        Он помолчал, а потом заметил:
        — Наверное, я кажусь тебе бессердечным.
        Я лишь медленно покачала головой:
        — Для этого я слишком долго прожила в Небе.
        Он тихо фыркнул — я не уловила, с сарказмом или просто насмешливо.
        — Мне пришлось привыкать ко дворцу дольше, — проговорил он. — Твоя матушка, впрочем, очень помогла мне. Она была… прямо как ты, временами. Мягкая снаружи, но внутри — совсем, совсем не такая.
        Я удивленно воззрилась на него — ничего себе характеристика!
        — Я, конечно, влюбился в нее по уши. Красавица, остроумная, чистокровная… — Он снова пожал плечами. — Но я и в мыслях не имел… то есть я бы так и обожал ее на расстоянии. Я уже вышел из юношеского возраста, в конце концов. И я, как никто, был удивлен, когда она предложила мне… нечто большее.
        — Моя мать никогда бы на это не пошла.
        Вирейн смерил меня взглядом. Я приняла весьма свирепый вид — пусть не думает чего!
        — Наша связь продлилась недолго, — проговорил он. — Всего пару недель. А потом она повстречала твоего отца и потеряла ко мне всякий интерес.
        Он желчно улыбнулся:
        — Я был, как ты понимаешь, очень расстроен.
        — Я же тебе говорила… — горячо начала я.
        — Ты ее совсем не знала, — тихо сказал он.
        Тихо — и очень печально. Печаль в его голосе меня разом утихомирила.
        — Дети думают, что знают о своих родителях все, но это не так.
        — Можно подумать, ты ее прямо вот очень хорошо знал!
        Глупо и по-детски вышло, ничего не скажешь.
        Лицо Вирейна исказилось — на краткий миг на нем отобразилась такая печаль, такая застарелая, мучительная боль, что я поняла — он не лжет. Он любил ее. Был ее любовником. А она уехала и вышла замуж за моего отца, а Вирейну остались лишь воспоминания и горечь. Душу мне всколыхнула свежая боль — потому что он был прав. Я плохо знала собственную мать. Во всяком случае, я знала другую женщину — и она на такое была не способна.
        — Ну вот. Ты хотела знать, есть ли у меня причина сопровождать тебя на бал. Ты не единственная, кто оплакивает Киннет. Если передумаешь, дай мне знать.
        Он коротко кивнул и направился к двери.
        — Постой, — сказала я, и он остановился. — Я же тебе говорила: моя мать всегда знала, что делала. Так вот, почему она сошлась с тобой?
        — Откуда мне знать?
        — А ты сам-то что думаешь?
        Некоторое время он стоял и думал, потом покачал головой — с безнадежной бледной улыбкой:
        — Думаю… думаю, что я не хочу знать, зачем она это сделала. И ты тоже не хочешь.
        Он ушел. А я еще долго смотрела на закрывшуюся за ним дверь.
        А потом пошла искать ответы на свои вопросы.
        *
        Сначала я направилась в комнаты матери. И вытащила шкатулку с письмами. А когда поднялась с ней в руках, встретилась глазами со своей бабушкой с материнской стороны — той самой, которую никогда не видела. Она смотрела на меня с портрета.
        — Извините, — пробормотала я и выскочила из комнаты.
        Найти подходящий коридор не составило труда. Я бродила наугад, а потом ощущение знакомой силы словно пощекотало меня изнутри. Повинуясь этому смутному чувству, я пошла вперед и остановилась перед на первый взгляд обычной стеной. Но мне-то было понятно — вот оно, место.
        Язык богов не пригоден для смертных, но во мне жила душа богини. На что-то же это должно сгодиться?
        — Атадиэ, — прошептала я, и стена раскрылась.
        Я пересекла два мертвых пространства и только тогда оказалась в Сиэевом планетарии. Стена сомкнулась за спиной, я огляделась и вдруг поняла, что — в отличие от прошлого раза — здесь пусто и грустно. Несколько дюжин цветных шаров валялись на полу — недвижимые и покинутые, некоторые и вовсе с отбитыми боками. И лишь немногие кружились в воздухе. Желтого шара нигде не было видно.
        А за плавающими шарами лежал Сиэй — на округлом возвышении из сочащегося сиянием дворцового перламутра. Над ним стояла и что-то делала Чжаккарн. Сиэй выглядел помладше, чем на арене, но все равно передо мной лежал отнюдь не ребенок. Судя по длинным ногам и худобе, подросток. Чжаккарн, к моему изумлению, сняла платок, волосы у нее на голове лежали плотными кудряшками. Очень похожие на мои, только бело-голубые.
        Они оба внимательно смотрели на меня. Я присела рядышком и поставила шкатулку на пол.
        — Ты как? — осторожно спросила я Сиэя.
        Он попытался сесть, и сразу стало понятно — не сможет. Слишком ослабел. Я бросилась на помощь, но Чжаккарн успела первой и подсунула ручищу под худую спинку.
        — Ничего себе! — улыбнулся Сиэй. — Ты, как я погляжу, сама стену открыла? Я впечатлен.
        — Я могу тебе чем-то помочь? — настаивала я. — Хоть чем-нибудь?
        — Поиграй со мной.
        — Поиграть… — Я хотела возразить, но поймала строгий и мрачный взгляд Чжаккарн и раздумала отнекиваться.
        Я вытянула руки ладонями вверх:
        — Положи руки на мои.
        Он сделал, как я сказала. Большие ладони, больше моих — и они до сих пор выглядели старыми и морщинистыми. Скверно, неправильно выглядели. Но он хихикнул:
        — Ну что, кто быстрее?
        Я шлепнула его по рукам — один ноль в мою пользу. Он двигался медленно, очень медленно — я могла бы целую поэму продекламировать, пока он вскидывал ладони.
        — Я, я быстрее!
        — Новичкам всегда везет. Ну-ка, посмотрим, получится ли у тебя еще!
        И я снова шлепнула по его ладоням. На этот раз он двигался быстрее — я едва не промахнулась.
        — Ага! Раз, два — три!
        Я шлепнула — и промахнулась.
        Он разулыбался — и помолодел! Ненамного — где-то на год.
        — Видишь? Я же сказал тебе — не угонишься.
        И тут меня осенило. И я улыбнулась ему в ответ:
        — А может, в салочки?
        Время близилось к полуночи, мое тело хотело спать, а не играть и бегать, и я еле-еле волочила ноги. Сиэю это оказалось на пользу — вскоре он сумел поправиться настолько, что начал бегать, а не ходить за мной. Он гонял меня по залу и наслаждался забавой — благо догнать меня было весьма просто. А я видела, как ему становится лучше, и упорно бегала от стенки к стенке. Потом он сам устал, и мы оба рухнули на пол, тяжело дыша. Он выглядел как обычно — худенький мальчишечка девяти или десяти лет. Смазливый и беззаботный. Я перестала задаваться вопросом, почему он вызывает во мне такие теплые чувства.
        — Ух, здорово поиграли! — наконец выдохнул Сиэй.
        Он выпрямился, потянулся и взялся подманивать потухшие неподвижные сферы. Шары подкатывались к нему по полу, Сиэй брал их в руки, нежно поглаживал и подбрасывал в воздух — с подкрутом. Они счастливо вертелись и расплывались по залу.
        — Так что в шкатулке?
        Чжаккарн не принимала участия в наших забавах: видно, богине битвы неуместно играть и дурачиться, подобно малому ребенку. Она только смотрела на нас. А один раз даже кивнула мне — одобрительно. Я покраснела и отвернулась.
        — Письма всякие, — ответила я и положила руку на материн ларец. — Они…
        Я вдруг поняла, что не хочу ничего никому рассказывать, непонятно почему.
        — Письма отца к матери. Черновики ее писем — ему. Думаю…
        Тут я сглотнула — горло перехватило, на глаза навернулись слезы. Горе опять навалилось на меня — неожиданно. Без предупреждения.
        Но Сиэю было не до моих переживаний. Он бесцеремонно отодвинул мою ладонь и откинул крышку шкатулки. Я постепенно взяла себя в руки, а он, не теряя времени, вытаскивал письмо за письмом, просматривал и откладывал на пол. Писем оказалось много, ему пришлось вставать, чтобы выложить их какой-то большой геометрической фигурой. Я понятия не имела, что он делает. Но вот Сиэй приладил последнее письмо в угол большого квадрата пять на пять шагов. Рядом он выложил квадрат поменьше — из писем матери. Потом встал, сложил руки на груди и принялся внимательно изучать написанное.
        — Тут не всё, — вдруг сказала Чжаккарн.
        Я вздрогнула и оглянулась — она нависла надо мной и тоже смотрела на разложенные на полу письма.
        До крайности удивленная, я наклонилась, чтобы поглядеть самой. Но, увы, на таком расстоянии у меня не получилось разобрать мелкий аккуратный материнский почерк и отцовские каракули.
        — А как ты поняла?
        — Вот здесь — и здесь — они ссылаются на ранее отправленные письма, — сказала Чжаккарн, указывая на исписанные страницы у наших ног.
        — А еще я вижу странные пропуски, — задумчиво проговорил Сиэй, осторожно ступая между страницами.
        Наклонившись, он внимательно всматривался в письма.
        — Твои родители были до крайности организованными существами. Они писали друг другу раз в неделю. Строго раз в неделю, регулярно, как часы. Весь год. Но тут отсутствуют письма за шесть, нет, за семь недель. И смотри — ни тебе извинений за то, что забыл написать, ничего. И именно после таких странных лакун я вижу ссылки на отправленные прежде письма, которых здесь нет. — Он посмотрел на меня через плечо. — А кроме тебя, кто-нибудь знал, где спрятан ларец? Хотя, постой, двадцать лет ведь прошло… Наверняка полдворца уже успело прознать…
        Я покачала головой и нахмурилась:
        — Нет. Их хорошо спрятали. И непохоже, что в тайник кто-то заглядывал…
        — Это ничего не значит. Возможно, в него последний раз заглядывали так давно, что туда успела набиться пыль, — отрезал Сиэй и выпрямился. — А что ты хотела там отыскать?
        — Вирейн… — мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы выговорить это, — Вирейн говорит, что они с моей матерью были любовниками.
        Сиэй поднял брови и переглянулся с Чжаккарн.
        — Любовниками? Слово «любовь», Йейнэ, тут вообще ни при чем — и все от него производные тоже.
        Выходит, это все-таки правда. У меня не осталось сил на возражения и протесты. Я просто молча опустилась на пол.
        Сиэй плюхнулся рядом на живот и оперся подбородком на руки.
        — Ну и что такого? Тут, в Небе, все со всеми это делают — причем беспрерывно.
        Я покачала головой:
        — Ничего особенного. Просто… я… не ожидала. Такого.
        — Он не твой отец — если тебя это волнует.
        Я закатила глаза и продемонстрировала свою смуглую, совершенно даррскую ладонь:
        — Нет, Сиэй, меня это не волнует. Я знаю, что мой отец — это мой отец.
        — Из удовольствия можно сделать оружие, — заметила Чжаккарн. — А любовь тут ни при чем.
        Я покосилась на нее — какая… интересная мысль. Мать переспала с Вирейном — скверно, конечно. Но с другой стороны, а что, если это и впрямь была часть какого-то хитроумного плана? А чего же она тогда добивалась? Что такого знал Вирейн, чего не знали остальные живущие во дворце люди? Точнее говоря, о чем мог проговориться — в отличие от остальных Арамери — молоденький, по уши влюбленный, только что приехавший в Небо, самоуверенный и жаждущий признания Вирейн?
        — Что-то связанное с магией, — пробормотала я. — Она хотела от него узнать что-то связанное с магией. Что-то связанное… с вами?
        Чжаккарн пожала плечами:
        — Если она что и узнала, то никогда не применяла на практике.
        — Хм… А чем у нас еще занимается Вирейн?
        — Магией. Где она применяется — там и он, — проговорил Сиэй, задумчиво шевеля пальчиками. — Он занимается абсолютно всем: от самых простых дел до… м-гм… нас. Он же ответствен за распространение информации — через него Декарта общается с орденом Итемпаса. Еще он готовит все важные церемонии и ритуалы…
        Тут Сиэй осекся. И я увидела, что лицо у него — изумленное. Потом я посмотрела на Чжаккарн, и та ответила мне задумчивым взглядом.
        Церемонии и ритуалы, говорите? Сердце мое радостно заколотилось — похоже, я все-таки напала на след. И поняла, что Сиэй имеет в виду.
        — Когда состоялась последняя церемония передачи власти?
        — Декарта стал главой семьи лет сорок назад, — отозвалась Чжаккарн.
        Матери, когда она умерла, было сорок пять.
        — Она была слишком маленькой и наверняка не поняла, что произошло на церемонии.
        — А она на церемонии не присутствовала, — сказал Сиэй. — Декарта приказал мне играть с ней — целый день играть, чтобы отвлечь от происходящего.
        Вот это новость! С чего бы Декарте держать мою мать — и свою наследницу — в стороне от церемонии, в которой ей когда-нибудь пришлось бы участвовать? Мать была еще маленькой девочкой, но наверняка достаточно умной, чтобы понять, что к чему. Может, потому что нужно было убить слугу в ходе ритуала? Ну так все они жили в Небе, а слуги тут каждый день умирают. С чего бы Арамери, и тем более такому безжалостному, как дед, скрывать от ребенка правду жизни?
        — А не случилось ли на церемонии чего-нибудь из ряда вон выходящего? — поинтересовалась я. — Вы, случайно, не пытались завладеть Камнем уже тогда?
        — Нет. Тогда мы были еще не готовы. Церемония состоялась самая обычная — как сотни других до нее. Со дня нашего пленения мы навидались их достаточно. — Сиэй вздохнул. — Во всяком случае, так мне сказали. Сам-то я на ней не присутствовал, как ты понимаешь. По правде говоря, на ней никого не было. Из наших, я имею в виду. Только Нахадот. Они всегда заставляют его присутствовать.
        Я непонимающе нахмурилась:
        — А почему только его?
        — На церемонию приходит Итемпас, — сказала Чжаккарн.
        Я вытаращилась на нее, разинув рот. Небесный Отец — здесь?! Вот прямо приходит прямо сюда? Вот сюда-сюда, в этот дворец?! Чжаккарн меж тем невозмутимо продолжала:
        — Он лично приветствует нового правителя из рода Арамери. Потом предлагает Нахадоту свободу — если он поклянется служить Итемпасу. До сих пор Наха всегда отказывался, но Итемпас знает, что его природа изменчива и Наха может передумать. Потому и спрашивает — каждый раз.
        Я потрясла головой — все-таки благоговение, воспитанное жрецами, никуда не делось. Небесный Отец присутствует на церемонии передачи власти. На каждой церемонии. Он придет и на эту. Увидит, как я умру. И благословит это.
        Чудовищно. И этому чудовищу я всю жизнь поклонялась.
        Чтобы вынырнуть из бурлящих в голове мыслей, я больно ущипнула себя за переносицу:
        — А в прошлый раз — кто стал жертвой? Кто-то вроде меня? Несчастный родственник, которого силком вернули в уютный семейный кошмарик?
        — Нет, нет, — покачал головой Сиэй.
        Он встал, потянулся, а потом перегнулся пополам и пошел на руках — крайне неустойчиво болтая ногами в воздухе!
        Выдыхая слова, он тяжело дышал — трюк давался ему нелегко:
        — Глава клана Арамери… должен быть готов… убить… любого в этом дворце… по велению Итемпаса. А чтобы доказать, что он к этому готов… будущий глава клана… должен принести в жертву… кого-нибудь из близких.
        Я задумалась.
        — А поскольку ни у Симины, ни у Релада близких нет, выбрали меня?
        Сиэй покачнулся сильнее, перевернулся и перекатился в стоячее положение. И принялся как ни в чем не бывало рассматривать ногти:
        — Наверное, да. Поэтому. Никто на самом деле не знает, почему Декарта выбрал тебя. А для него жертвой стала Игрет.
        Имя показалось мне смутно знакомым: ну-ка, ну-ка, я ведь даже лицо припоминала, но кто же это?
        — Игрет?..
        — Его жена. Твоя бабушка со стороны матери. Киннет разве не сказала тебе?
        22
        СКОЛЬКО В ТЕБЕ ГНЕВА


        Ты все еще сердишься на меня?
        Нет.
        Быстро же ты успокоилась.
        А какой смысл сердиться? Гнев ни к чему не ведет.
        Хм, не могу с тобой согласиться. Я думаю, что в гневе скрыта огромная сила. Если ее использовать по назначению. Хочешь, я расскажу тебе одну историю, и ты сразу поймешь, что я права? Некогда жила на свете маленькая девочка, и надо же было такому случиться, что отец девочки убил ее маму.
        Какой ужас!
        Да, ты знаешь, какое это страшное предательство. А девочка была еще слишком мала, когда это случилось, и от нее скрыли правду. Возможно, ей сказали, что мама ушла из семьи. Или что она исчезла — в их мире такое случалось нередко. Но маленькая девочка была очень умной, и она очень любила маму. И она сделала вид, что поверила в то, что ей рассказывают, а на самом деле просто ждала удобного случая, чтобы узнать правду.
        И вот она выросла, и стала еще умнее и мудрее, и начала задавать вопросы — но не своему отцу. И не тем, кто говорил, что любит ее. Им она не доверяла. Она расспрашивала своих рабов — ведь те ее ненавидели. Она расспрашивала молодого и невинного писца, который без памяти влюбился в нее, — потому что тот был очень талантливый и им можно было вертеть по своему усмотрению. Она расспрашивала врагов — еретиков, которых ее семья преследовала поколение за поколением. У них не было причин лгать ей, и так, по кусочкам, она узнала всю правду. И тогда она обратилась мыслями, и сердцем, и волей — а надо сказать, что воля у нее была железная, — к мести. Потому что когда дочь узнаёт, что мать убили, она идет мстить.
        Да. Понимаю. Но вот что интересно. А эта маленькая девочка — она любила своего папу?
        Мне тоже интересно. Думаю, что раньше — конечно, любила. Дети любят родителей — это естественно. Но потом? Может ли любовь обратиться в ненависть — в один миг и полностью, без остатка? Или в глубине души она проливала слезы, когда плела против отца заговор? Это мне неизвестно. Но я знаю, что она стронула с места лавину событий, которая потрясет и сметет все человечество — даже после ее смерти. Ее месть обрушится на всех людей — не только на отца. Потому что в конечном счете все мы соучастники совершившегося преступления.
        Все люди — соучастники? Ты, мне кажется, несколько преувеличиваешь.
        Нет. Все. Все до единого. И я надеюсь, что у нее все получится.
        *
        Значит, вот как происходит передача власти у Арамери. Глава семьи избирает преемника. Если он один, этот наследник, то ему предстоит убедить самое близкое существо добровольно отдать жизнь, чтобы с помощью Камня перенести сигилу власти на лоб нового главы клана. Если наследников несколько, они стремятся убедить назначенную жертву выбрать именно их. Мать была единственной наследницей. Кого ей предстояло убить в случае, если бы она осталась и не отреклась от власти? Возможно, она взяла в постель Вирейна в том числе и с этой целью… возможно, она смогла бы даже убедить Декарту отдать за нее жизнь. Возможно, именно поэтому она, после того как вышла замуж и родилась я, никогда более не возвращалась во дворец.
        Головоломка наконец почти сложилась. Но некоторые кусочки все еще болтались подвешенными в воздухе. Я чувствовала, что как никогда близка к отгадке. Но хватит ли у меня времени? У меня есть остаток ночи, следующий день, целая ночь и следующий за ней день. Потом бал, церемония — и все.
        Времени более чем достаточно, решила я.
        — Тебе туда нельзя! — тараторил Сиэй, бегая вокруг меня, пока я шагала по коридору. — Йейнэ, Наха — он сейчас выздоравливает! Прямо как я! Он не сможет поправиться, если на него будут смотреть смертные — это придает ему облик и…
        — Значит, я не буду на него смотреть.
        — Все не так-то просто! Вот такой, слабый, он опаснее всего! Он с трудом себя контролирует! Ты не должна…
        Его голосок вдруг сломался и стал ниже на октаву — так бывает у подростков. Он тихонько выругался и остановился. Я пошла дальше и совсем не удивилась, когда за моей спиной он топнул ножкой и крикнул:
        — Ты — гадкая, упрямая, противная смертная! Самая противная из всех, кого я видел! Ты гадкая, Йейнэ!
        — Благодарю за комплимент, — бесстрастно отозвалась я.
        Впереди замаячил поворот. Не дойдя до него, я остановилась.
        — Иди и посиди у меня в комнате, — сказала я. — Приду обратно — почитаю тебе сказку.
        Он прорычал что-то в ответ на своем языке. Божественный я не разумела, но прорычанное в переводе не нуждалось. Правда, стены на меня не обрушились и в жабу я не превратилась — значит, наш мальчик не слишком на меня рассердился.
        Чжаккарн сказала, где сейчас Нахадот. Она долго смотрела, изучая мое лицо, — как делала это с начала времен, взвешивая решимость в глазах воинов. Потом сказала. Наверное, это следовало считать комплиментом. Или предостережением. Решимость может обернуться одержимостью. Но мне все равно.
        На самом нижнем жилом уровне, в самой его середине, у Нахадота имелись свои комнаты. Здесь царила вечная тень — сверху громоздилось все здание, окна по понятным причинам отсутствовали. Жилища всех Энефадэ располагались на этом уровне — туда они приходили, если возникала неприятная необходимость поспать, поесть и что-то еще сделать со своим полусмертным телом. Чжаккарн не удостоила меня объяснений, почему они выбрали для жизни столь неприятное место, но мне показалось, что я и так все поняла. Здесь, внизу, прямо над ублиеттой, они были ближе к Камню Энефы, чем к узурпированному Итемпасом небу. Возможно, ощущение ее присутствия их утешало. Ведь они столько вытерпели ради нее.
        Я вышла из лифтовой ниши и окунулась в полную тишину. Смертные сюда не забредали и здесь не жили — и я их за это не винила. Кому захочется иметь в соседях Ночного хозяина? Не удивляло и то, что вокруг царил мрак, несвойственный остальным помещениям Неба, а все потому, что стены почти не светились. Присутствие Нахадота ощущалось явственно — кругом темно и тихо, будто все притаились, чтобы не мешать Ночному хозяину думать.
        Но я свернула в последний коридор и чуть не ослепла от нежданного сияния. Оно полыхнуло прямо передо мной, и я успела разглядеть женщину — бронзовокожую, с длинными серебряными волосами, высокую, как Чжаккарн. Она стояла на коленях, словно пришла помолиться. Сияние исходило от ее крыльев — их покрывали блестящие, как зеркало на свету, перья из драгоценных металлов. Я ее уже видела, эту женщину, во сне… я проморгалась и утерла выбитые вспышкой слезы и посмотрела снова. Свет исчез, крылья тоже. Передо мной, сопя и злобно глядя на меня, поднималась на ноги обычная Курруэ — крепко сбитая, ничем не примечательная старуха.
        — Извините, — пробормотала я.
        Похоже, я помешала медитациям, или чем там еще занимаются в свободное время боги.
        — Мне нужно поговорить с Нахадотом.
        В коридоре имелась лишь одна дверь, и Курруэ ее загораживала. Она сложила руки на груди:
        — Нет.
        — Леди Курруэ, я все понимаю, но у меня осталось так мало времени, и мне нужны ответы…
        — Слово «нет» на твоем языке значит что-то другое? Потому что по-сенмитски, я смотрю, ты не понимаешь!
        Спор мог завести нас весьма далеко, но дверь в комнату вдруг приоткрылась. В щелку я ничего не видела. Там стояла тьма.
        — Пусть говорит, — донесся глубокий низкий голос Нахадота.
        Курруэ ненавидяще скривилась:
        — Наха, нет.
        Я вздрогнула — ничего себе! Она ему противоречит! Такого я еще не видела!
        — Это ты виновата, что он сейчас в таком состоянии!
        Я покраснела, но ничего не ответила. А что отвечать? Курруэ права. Однако в комнате молчали. Курруэ сжимала и разжимала кулаки и всматривалась в темноту с очень нехорошей гримасой на лице.
        — Если надо, я могу завязать глаза, — предложила я.
        Что-то в воздухе такое загустело, какая-то застарелая ненависть, похоже. Курруэ ненавидит меня не за этот дурацкий разговор. Она… ах да, конечно. Курруэ ненавидит смертных вообще, весь род людской. Ведь она видит в нас виновников своего плена и рабства. А еще она думает, что Нахадот из-за меня повел себя безрассудно. Возможно, кстати, она и в этом права — не зря же она богиня мудрости. Поэтому я не обиделась, когда Курруэ уставилась на меня с ледяным презрением во взгляде.
        — Дело не в зрении, — процедила она. — Тут важно все — твои ожидания. Страхи. Желания. Вы, смертные, хотите, чтобы он был чудовищем. И он в него превращается!
        — Тогда я не буду хотеть ничего, — сказала я.
        Сказала, улыбаясь, но во мне закипал гнев. Наверное, в ее слепой ненависти к человечеству была доля мудрости. Хотя если ждать от нас только плохого — что ж, нам будет трудно разочаровать ее. Но сейчас это не имело значения. Она стояла у меня на пути, а я должна была во что бы то ни стало завершить одно дело. Потому что потом я умру, и завершать его станет некому. И если понадобится, я прикажу ей отойти в сторону.
        Она пристально глядела на меня — может быть, пыталась понять, насколько далеко простирается моя решимость. А потом покачала головой и презрительно отмахнулась:
        — Ну и пожалуйста. Ты глупа. И ты, Наха, тоже глупец. Вы друг друга стоите.
        И с такими словами Курруэ ушла от нас прочь, тихо ругаясь по-своему. Она скрылась за поворотом, бормотание стихло. Я подождала, пока прекратится и звук ее шагов — не затихнет, а именно что исчезнет, — а потом развернулась к открытой двери.
        — Заходи, — сказал Нахадот.
        Я покашляла, прочищая горло. Почему-то именно сейчас я очень нервничала. Ну почему, почему он внушает мне страх не когда надо, а когда совсем не надо?
        — Прошу прощения, лорд Нахадот, — проговорила я. — Но возможно, лучше мне постоять снаружи. Если я могу повредить вам даже мыслью, если это и вправду так…
        — Ваши мысли всегда мне вредили. Страхи, невысказанные желания. Они подталкивают и отталкивают меня, как молчаливые приказы.
        Во мне все сжалось от ужаса.
        — Я… не хотела стать еще одной причиной ваших страданий.
        Повисло молчание. Я затаила дыхание.
        — Моя сестра мертва, — очень тихо проговорил Нахадот. — Мой брат сошел с ума. Мои дети — те немногие, что уцелели, — ненавидят и боятся меня, хотя и почитают.
        И тут я поняла: Симина обрекла его на пытку, но это пустяки по сравнению с тем, что он терпит веками. Мучения продлились несколько мгновений — по сравнению со столетиями горестного одиночества, к которым его приговорил Итемпас. А я стою и переживаю — ой, извините, я вам еще немножко больнее сделала…
        Я открыла дверь и вошла.
        В комнате царила абсолютная тьма. Я постояла рядом с дверью. Думала, глаза привыкнут. Но куда там… Дверь закрылась за моей спиной, и в полной тишине я наконец расслышала дыхание — медленное и ровное, совсем рядом.
        Я вытянула руки и на ощупь пошла вперед. Очень хотелось надеяться, что боги в мебели не нуждаются. И в ступеньках тоже — а то ведь зацеплюсь и что-нибудь себе поломаю…
        — Стой, где стоишь, — сказал Нахадот. — Рядом со мной сейчас… небезопасно.
        А потом неожиданно мягко добавил:
        — Но я рад, что ты пришла.
        То был другой Нахадот — не смертный, но и не безумный зверь из страшной сказки, которую рассказывают долгими зимними ночами. То был Нахадот, который в ту, первую ночь меня поцеловал. Тот, кому я тогда все-таки пришлась по душе. Тот, перед которым я была беззащитна… Ну почти беззащитна.
        Я глубоко вдохнула и попыталась сосредоточиться на мягкой пустой темноте перед собой.
        — Курруэ права. Мне очень жаль. Симина наказала тебя, и это моя вина.
        — Она сделала это, чтобы наказать тебя.
        Меня передернуло:
        — Тем хуже.
        Он тихо рассмеялся, и я почувствовала, как колыхнулся воздух — будто теплой летней ночью повеял ветерок.
        — Но не для меня.
        Вот так вот.
        — Я могу вам чем-нибудь помочь, милорд?
        Я снова ощутила дуновение воздуха — на этот раз он пошевелил волоски на шее. И я вдруг представила его за спиной. Как он прижимает меня к себе и его дыхание поглаживает сгиб моей шеи.
        С другой стороны комнаты донесся тихий звук — словно кто-то голодно сглотнул. И вдруг все пространство заполнило вязкое, тягучее вожделение. Могучее, подчиняющее — и совершенно не похожее на нежность! О боги! Я быстро сосредоточилась на мыслях о темноте: ничто, темнота, мама дорогая. Да.
        Жуткий, засасывающий голод колыхался вокруг меня некоторое время. Потом исчез.
        — Лучше бы тебе, — сказал он очень ласково — странно, что это с ним, не к добру это все… — лучше бы тебе не пытаться мне помочь.
        — Мне очень жаль…
        — Ты — смертная.
        И этим все сказано. Я опустила глаза. Мне стало стыдно. Очень стыдно.
        — Ты хотела спросить меня. Что-то узнать о своей матери.
        Да. Я сделала глубокий вдох.
        — Декарта убил ее мать, — проговорила я. — Она поэтому решила помогать вам? Она назвала эту причину?
        — Я — раб. И Арамери мне не доверяют. Она тоже не доверяла. Я же тебе сказал: сначала она просто задавала вопросы.
        — А ты, в обмен на ответы, потребовал от нее помочь вам?
        — Нет. Она все еще носила сигилу родства. Мы не могли ей доверять.
        Невольно я подняла руку и коснулась лба. Надо же, как просто забыть, что у меня там — отметина. И я забыла, что в отношениях между людьми — и богами — эта отметина имеет решающее значение.
        — Тогда как…
        — Она спала с Вирейном. Будущим наследникам обычно рассказывают о церемонии передачи власти, но Декарта приказал, чтобы ей ничего не говорили о некоторых подробностях. А Вирейн сболтнул лишнего. Рассказал ей все в красках. Думаю, для нее и этого было достаточно — она сразу поняла, что к чему.
        Да. Именно так все и было, наверняка. Она подозревала в чем-то Декарту — и Декарта, судя по всему, боялся, что она что-то узнает.
        — А что она сделала, когда все узнала?
        — Она пришла к нам. И спросила, как лучше освободиться от сигилы. Так она смогла бы причинить вред Декарте — а за это она бы использовала Камень, чтобы освободить нас.
        Я затаила дыхание — вот это решимость! Как же она ненавидела! Я прибыла в Небо с твердым намерением умереть, но отомстить за мать. И только судьба и воля Энефадэ предоставили мне такую возможность. Но моя мать не нуждалась в помощниках! Она сама выпестовала свою месть! Она предала свой народ, свою семью, даже своего бога — и все для того, чтобы сразить одного-единственного человека.
        Симина была права. Я в подметки матери не гожусь.
        — Вы сказали, что только я смогу использовать Камень для вашего освобождения. Потому что во мне живет душа Энефы.
        — Да. Это мы Киннет и объяснили. А поскольку нам представилась такая возможность… Мы сказали, что если ее лишат наследства, то сигилу тоже уберут. И свели ее с твоим отцом.
        Сердце ухнуло куда-то в желудок. Меня слегка затошнило, и кровь обернулась водой. Я прикрыла глаза. Вот тебе и сказочная любовь с первого взгляда…
        — А она… сразу согласилась отдать вам ребенка? — спросила я.
        Мне казалось, что я говорю слишком тихо. С другой стороны, в комнате слышались лишь наши голоса — никаких посторонних звуков.
        — Получается, они с отцом… что же, они меня зачали специально, чтобы отдать вам?
        — Нет.
        Я не могла заставить себя поверить в правдивость его ответа.
        — Она ненавидела Декарту, — продолжил Нахадот, — но она оставалась его любимой дочерью. Мы ничего не говорили ей про душу Энефы и наши планы, потому что не доверяли ей.
        А вот это вполне понятно.
        — Ну хорошо, — сказала я, пытаясь собраться с мыслями. — Итак, она повстречала моего отца. А он был последователем Энефы. Она вышла за него замуж, зная, что он поможет ей добиться своего, а еще она знала, что за этот брак ее вышвырнут из дворца и отлучат от дома. И так она сумела освободиться от сигилы.
        — Да. И мы увидели в этом доказательство ее искренности. А кроме того, она стала на шаг ближе к цели: когда она уехала, Декарта очень горевал. Он оплакивал ее, как умершую. А она знала о том, как он страдает, и, похоже, это доставляло ей удовольствие.
        Это я тоже могла понять! О, я очень, очень хорошо ее понимала!
        — И тогда… тогда Декарта наслал на моего отца Ходячую Смерть.
        Я проговорила это очень медленно. Сколько же в этом сотканном судьбой гобелене ниточек…
        — Он, наверное, винил во всем отца. Возможно, даже убедил себя, что если отец умрет, она вернется.
        — Декарта не насылал Ходячую Смерть на Дарр.
        Я вскинулась:
        — Как это?
        — Когда Декарта желает сделать что-то с помощью магии, он использует для этого нас. Но мы не насылали поветрие на твою страну.
        — Но если это сделали не вы, то…
        Нет. Нет. О нет, только не это!
        В Небе есть еще одна возможность задействовать магию. Помимо Энефадэ. Есть только одно существо, способное повелевать божественной силой — хоть и не в полной мере. В том году Смерть погубила лишь дюжину людей в Дарре. Обычно поветрие косит сотнями. Ну что ж, смертный убийца оказался не способен на большее.
        — Вирейн, — прошептала я; руки сами собой сжались в кулаки. — Вирейн…
        Ах, как хорошо он разыграл передо мной мученика! Невинный несчастный юноша, которого использовала и бросила злая интриганка! А он тем временем попытался убить отца — прекрасно зная, что мать будет во всем винить Декарту, а не его. Он затаился в коридоре и ждал, подобно стервятнику. И смотрел, как она шла умолять Декарту спасти ее мужа. Возможно, даже вышел из укрытия и посочувствовал ей — ах, какой бессердечный у вас дед, как же так можно… Возможно, он не оставлял надежд вернуть ее. Завоевать ее сердце. О да, это очень на него похоже…
        А отец — не умер. И мать не вернулась в Небо. А Вирейн? Неужели он тосковал по ней все эти годы? Ненавидел моего отца? Ненавидел меня — за то, что мы разлучили его с его любовью, разрушили все планы? А может, это Вирейн вытащил из шкатулки письма? Может, он сжег те, в которых говорилось о нем, может быть, он так хотел забыть о безумствах юности… А может, он до сих пор их бережет и тешит себя иллюзией, что в них сохраняется последнее дыхание любви — которой он недостоин.
        Я до него доберусь. Я еще посмотрю, как белая элегантная шевелюра падает ему на лицо красными, текущими кровью патлами!
        И тут совсем рядом со мной как будто кто-то негромко поскребся. Как если бы на твердом полу поскрипывала галька. Или когти. «Сколько в тебе гнева», — выдохнул Ночной хозяин, и в голосе его звучала музыка льда и бездонных трещин в холодных горах. И он вдруг оказался близко, очень близко. Прямо за моей спиной!
        — О, да, да… Прикажи мне, милая, хорошая Йейнэ… Только прикажи… Я — твое оружие. Отдай приказ, и я заставлю его страдать так, что все, что он проделал со мной сегодня днем, покажется ему милосердным…
        Гнев улетучился. Точнее, вымерз. Очень медленно я втянула воздух. Потом сделала еще один вдох. И выдох. Надо успокоиться. Ненавидеть нельзя. И нельзя бояться того, во что сейчас превратился Ночной хозяин — и все по моей вине! Разве можно быть такой неосторожной… Я сосредоточилась на тьме и молчании и ничего не ответила. Точнее, не осмелилась подать голос.
        Минуты шли. И наконец я расслышала тихий, разочарованный вздох. Чуть дальше от меня. Он вернулся на прежнее место — в дальний конец комнаты. Очень медленно я позволила себе расслабить мышцы.
        Так, пожалуй, нужно сворачивать эту тему. Здесь столько скрытых тайн, столько волчьих ям для чувств. Я с усилием запретила себе думать о Вирейне.
        — Моя мать хотела спасти отца, — сказала я.
        Да. Вот это мне тоже надо узнать. Ведь, вполне возможно, она все же полюбила его! Хотя их связь началась… весьма необычным образом. И я знала — он любил ее. Я помнила, как он на нее смотрел.
        — Да, — проговорил Нахадот тем же спокойным, негромким голосом, каким он говорил со мной до столь неосмотрительной вспышки ярости. — Отчаяние сделало ее уязвимой. И мы, естественно, воспользовались этим.
        Я уже почти рассердилась, но вовремя сдержалась.
        — Естественно. И вы убедили ее поместить в ребенка душу Энефы. А…
        Тут я сделала глубокий вдох. Помолчала, набираясь мужества.
        — А мой отец — он знал?
        — Я не знаю.
        Если даже Энефадэ не сумели узнать, что мой отец думал по этому поводу, значит никто не знает. Во всяком случае, здесь, в Небе. Я не осмелилась отправиться обратно в Дарр и спросить у Бебы.
        Поэтому я решила для себя: отец знал. И все равно любил меня. И мама — хотя поначалу и опасалась меня — тоже избрала любовь. Она не раскрыла мне отвратительные семейные тайны Арамери, потому что питала ложную надежду на то, что я останусь в Дарре и буду жить там спокойной мирной жизнью… по крайней мере, пока боги не придут и не потребуют обещанного.
        Мне нужно было оставаться спокойной, но я не выдержала. Закрыла глаза и расхохоталась. На меня, оказывается, возлагалось столько надежд!..
        — Неужели у меня так и не будет ничего своего? — прошептала я.
        — А что бы ты хотела получить? — спросил Нахадот.
        — В смысле?
        — Если бы ты была свободна…
        В его голосе мне послышалось что-то… что-то, что я не смогла опознать. Тоска?.. Да, но к ней примешивалось что-то еще. Сердечность? Нежность? Нет, это невозможно.
        — Что бы захотела получить?
        Он спросил, и сердце заныло от боли. Зачем он задал мне этот вопрос? В этот миг я его почти ненавидела. Это по его вине моим желаниям не суждено исполниться! Это он виноват! Он! И мои родители! И Декарта! И даже Энефа — она тоже виновата передо мной!
        — Не хочу быть такой, какой меня сделали другие! Хочу быть собой!
        — Глупости. И ребячество.
        Я резко вскинула голову — да как он… да как он смеет?! Передо мной по-прежнему стояла непроницаемая тьма.
        — Что?!
        — Ты есть то, что вложили в тебя твои создатели. Ты — производная своего опыта. И в этом ты не отличаешься от других живых существ во вселенной. Прими это как данность, и хватит об этом. Мне надоел твой скулеж.
        Если бы эти слова он произнес своим обычным холодным тоном, я бы разозлилась окончательно, встала и ушла. Но в голосе звучала усталость, и я тут же припомнила, какую цену ему пришлось заплатить за исполнение моих эгоистических желаний.
        И снова рядом со мной повеял легкий ветерок — мягкий, как нежное касание. А когда Нахадот заговорил, голос слышался совсем близко:
        — А вот будущее зависит только от тебя — даже сейчас. Скажи мне: чего ты хочешь?
        Хм. А ведь я никогда раньше не задавалась этим вопросом. Я думала о мести, только о ней. Чего я хочу? Да того, чего хотят все девушки моего возраста! Хочу иметь друзей! Семью! Причем счастливую…
        А еще…
        Я вздрогнула, хотя в комнате было не холодно. Странная какая мысль меня вдруг посетила… Это подозрительно! А вдруг это влияние Энефы?
        Прими это как данность, и хватит об этом.
        — Я…
        Голос прервался. Мне пришлось сглотнуть. Так, еще одна попытка.
        — Я хочу… чтобы мир… изменился.
        Ха, еще бы ему не измениться — в особенности после того, как Нахадот с Итемпасом закончат выяснять отношения. Мир превратится в кучу битого камня и мусора, а человечество будет красным мясом просвечивать из-под обломков.
        — Я хочу, чтобы мир изменился к лучшему.
        — Что?!
        — Не знаю!
        Я сжала кулаки, пытаясь выразить то, что чувствовала. Выходило неважно, и это тоже злило.
        — Сейчас все… испуганы. — Так, уже лучше, давай, Йейнэ, старайся, старайся, у тебя получится. — Мы все живем из милости — вашей, божественной милости, и мы — заложники ваших прихотей. И даже если вы ссоритесь, не вовлекая нас в свои войны, мы все равно умираем. А что, если вам… ну… просто… уйти?
        — Умрет еще больше людей, — отозвался Нахадот. — Те, кто нам поклоняется, испугаются, когда мы уйдем. Некоторые решат, что наш уход — дело рук других людей, а те, кто подчинится новому порядку, станут враждовать с теми, кто придерживается старых обычаев. Начнутся войны, и они будут длиться столетиями.
        В животе образовался тяжкий камень, и я поняла — а ведь это правда. Так и будет. Меня затошнило от ужаса. И тут что-то дотронулось до меня — руки. Холодные и невесомые. Он потер мне плечи — странный жест. Словно хотел успокоить меня.
        — Но со временем войны прекратятся, — утешил он меня. — Когда огонь прогорает, на месте пустоши вырастает новая зелень.
        Я не чувствовала в нем вожделения или гнева — возможно, потому, что не ощущала их сама и он не подпитывался от меня. Он был не похож на Итемпаса — тот не воспринимал изменений, он пытался согнуть и сломать, подчинить своей воле. А Нахадот подстраивался под чужие желания. Подумав так, я вдруг опечалилась.
        — А ты когда-нибудь бываешь сам собой? — спросила я. — Настоящим собой — а не таким, как тебя видят другие?
        Руки замерли, потом отпустили меня.
        — Энефа как-то задала мне такой же вопрос.
        — Извини…
        — Нет.
        В его голосе звучала печаль. На самом деле она из него никогда не уходила. Как, должно быть, это ужасно — будучи богом перемен, горевать постоянно.
        — Но когда я буду свободен, — проговорил он, — я сам буду выбирать того, кто определит мой облик.
        — Но… — Я непонимающе нахмурилась. — Но это же не свобода!
        — В начале времен я был самим собой. Вокруг ничего не было, и никто не влиял на меня — существовал лишь Вихрь, меня породивший, и ему не было до меня дела. Я разорвал свою плоть, и в мир излилась субстанция того, что стало вашим царством: материя, энергия и моя холодная, черная кровь. Я пожирал собственный разум и наслаждался новым ощущением — болью.
        На глаза навернулись слезы. Я сглотнула и попыталась успокоиться — нельзя, нельзя сейчас плакать, Йейнэ! Но вдруг его руки вернулись. И приподняли мой подбородок. Легкие пальцы прикрыли мне глаза и вытерли слезы.
        — Когда я стану свободен, то смогу выбирать, — повторил он — едва слышный шепот шелестел прямо над ухом. — И ты сделаешь то же самое.
        — Но я никогда не…
        Он запечатал мне губы поцелуем. Страстным, терпким, горько-сладким. И эта страсть — она была моей? Или его? А потом я наконец поняла: какая разница?..
        Но, о боги, о богиня, какой это был поцелуй! На языке остался вкус утренней росы. И он пробудил во мне жажду. Но стоило мне захотеть большего, как он отстранился. Я попыталась — изо всех сил! — не почувствовать разочарования. Ибо боялась того, что оно может сотворить с нами обоими.
        — Иди отдохни, Йейнэ, — сказал он. — И пусть хитроумные планы твоей матери осуществятся сами собой, без твоего участия. У тебя есть собственное будущее, и оно готовит тебе испытания.
        А потом я снова оказалась в своих комнатах. Я сидела на полу в квадрате лунного света. Стены не светились, но я все видела — ведь яркий серп луны стоял очень низко над горизонтом. Время давно перевалило за полночь, до рассвета оставалось час или два. Похоже, я стала полуночницей…
        Сиэй дремал, свернувшись калачиком, в большом кресле рядом с кроватью. Увидев меня, он встал и уселся рядом. В лунном свете его зрачки казались огромными и круглыми, как у встревоженной кошки.
        Я молчала, а он потянулся и уложил мою голову к себе на колени. Я закрыла глаза, он гладил меня по волосам. Как чудесно… а потом он запел колыбельную, которую я когда-то слышала во сне. Мне стало тепло и уютно, и я уснула.
        23
        СЕБЯЛЮБИЕ


        Скажи мне, чего ты хочешь, спросил меня Ночной хозяин.
        Я хочу, чтобы мир изменился к лучшему, ответила я.
        Но кроме того…
        *
        Утром я рано встала и пошла в Собрание — хотела поспеть до начала заседания, чтобы встретить Рас Ончи. Но я увидела не ее, а Уохи Убим, вторую знатную женщину, представлявшую Дальний Север. Она спускалась по широкой, обрамленной колоннами лестнице. Я торопливо представилась и задала свой нетерпеливый вопрос.
        — Ох, — пробормотала она.
        И я тут же все поняла. Потому что глаза у нее стали жалостливые и печальные.
        — Так ты, выходит, не знала. Рас умерла во сне ровно две ночи назад.
        Она вздохнула:
        — Я до сих пор не могу свыкнуться с этой мыслью. Но, увы, она была уже в возрасте…
        Я пошла обратно в Небо.
        *
        Я ходила по коридорам и размышляла о смерти.
        Слуги кивали мне, приветствуя. Я кивала в ответ. Придворные — в том числе и равные мне по положению чистокровные — либо делали вид, что меня не замечают, либо глядели с откровенным любопытством. Видно, по дворцу быстро разнеслись вести, что я более не могу считаться претендентом на наследство. Симина разделала меня в пух и прах. Они рассматривали меня, и некоторые взгляды были откровенно враждебными. Я все равно склоняла голову в приветствии. Пусть они выглядят мелочными и ничтожными, не я.
        На нижних уровнях я обнаружила Теврила. Он стоял на затененном верхними этажами балконе, поигрывал планшетом и любовался пробегающей по небу тучкой. Я дотронулась до него, он виновато подскочил и чуть не уронил планшет в забалконную пропасть. Судя по всему, он думал обо мне, а я застала его, беднягу, врасплох.
        — Бал начнется завтра на закате, — сказал он.
        Я подошла к перилам и встала рядом с ним. Вид отсюда открывался потрясающий, а его присутствие утешало.
        — И продлится до утра следующего дня. Такова традиция. Бал предшествует церемонии передачи власти. Завтра новолуние — и некогда эта ночь считалась священной для последователей Нахадота. Вот почему они празднуют именно в новолуние.
        Мелочные, подлые твари. И Итемпас такой же.
        — Сразу после окончания бала Камень Земли отправят через центральную дворцовую шахту в церемониальный зал. Он находится в шпиле над зимним садом.
        — Ага. Я слышала, как ты предупреждал об этом слуг. Еще на прошлой неделе.
        Теврил смущенно покрутил в пальцах планшет:
        — Да. Считается, что если находишься рядом недолго, ничего не случится, но… — Он пожал плечами. — Это вещь, которая принадлежит богам. Лучше держаться от нее подальше.
        Я не сумела сдержать смех:
        — О да!
        Теврил странно посмотрел на меня, на губах заиграла неуверенная улыбка:
        — Ты выглядишь… довольной.
        Я пожала плечами:
        — Я не склонна к самоедству. Что сделано, то сделано.
        Этой фразе меня научил Нахадот.
        Теврил беспокойно поежился и нервным жестом отвел с лица разлетевшиеся от ветра пряди волос.
        — Мне… сказали, что на перевале, ведущем из Менчей в Дарр, собирается армия.
        Я сцепила пальцы и долго смотрела на них. Во мне все кричало, кричало в голос, но я не давала этому крику выплеснуться. Симина все продумала. Если я не выберу ее, она — без сомнения — оставила для Гемида исчерпывающие инструкции. Никого не щадить. Гемид, конечно, мог напасть и начать убивать направо и налево и после освобождения Энефадэ, но я рассчитывала на то, что людям во время очередной Войны богов быстро станет не до битв. Сиэй пообещал, что в начавшейся мясорубке Дарр не пострадает. Но я не очень-то доверяла этому обещанию. И все же это лучше, чем ничего.
        Я в сотый раз подумала — а не пойти ли за помощью к Реладу. И в сотый раз отвергла эту мысль. Люди Симины уже выступили, она приставила нож к горлу Дарра. Если я во время церемонии изберу Релада — сумеет ли он вмешаться до того, как этот нож нанесет смертельную рану? Нет, я не доверю будущее своего народа человеку, которого даже уважать не могу.
        Только боги способны мне помочь.
        — Релад не выходит из своих комнат, — проговорил Теврил — видно, думал о том же, что и я. — Никого не принимает, не впускает. Даже слуг не впускает. Один Отец Небесный знает, что он там ест — или пьет. Чистокровные заключают пари на то, что он перед балом покончит жизнь самоубийством.
        — Ну да, на что же еще тут можно биться об заклад, все остальное и так предельно ясно…
        Теврил покосился на меня — похоже, решал, стоит ли рассказывать дальше.
        — Еще ставят на то, что ты покончишь с собой.
        Я расхохоталась, ветер ударил в лицо.
        — И что же? Много ставят? Как думаешь, мне позволят сделать ставку?
        Теврил повернулся и очень внимательно посмотрел на меня.
        — Йейнэ… Если ты… — Тут он замолк и отвернулся.
        Голос его прервался, и он не смог выговорить то, что хотел.
        Я взяла его за руку и держала, пока он стоял с опущенной головой и пытался взять себя в руки. Он возглавлял здешних слуг. Он их защищал. Он не мог позволить себе растечься слезами, потому что почувствовал бы себя слабаком. Мужчины так щепетильны в таких вопросах…
        А потом он сделал глубокий вдох. И высоким ломким голосом произнес:
        — Желаешь ли ты, чтобы я сопроводил тебя на завтрашний бал?
        Когда то же самое сказал Вирейн, я не ощутила ничего, кроме ненависти. А Теврила полюбила еще больше.
        — Нет, Теврил, спасибо. Мне не нужен сопровождающий.
        — Возможно, тебе будет полегче. Все-таки когда рядом друг…
        — Возможно. Но я не хочу просить моих друзей о такой услуге.
        — Ты не должна просить. Это я тебе предлагаю…
        Я положила голову ему на плечо:
        — Теврил, не беспокойся. Со мной все будет хорошо.
        Он долго смотрел на меня, потом медленно-медленно покачал головой:
        — Хорошо, говоришь? Ах, Йейнэ… Мне тебя будет не хватать.
        — Ты должен уехать отсюда, Теврил. Найти женщину, которая бы о тебе заботилась и одевала в золото и шелка.
        Теврил вытаращился на меня — а потом расхохотался. На этот раз от сердца и искренне:
        — Женщину? Уж не даррскую ли?
        — Ты что, с ума сошел? Ни в коем случае! Ты же видел, какие мы! Найди кенийку. Может, эти маленькие симпатичные пятнышки на тебе размножатся по-настоящему!
        — Симпатичные пятнышки? Да как ты можешь называть мои великолепные веснушки пятнышками, о дочь варварского народа!
        — Веснушки так веснушки.
        Я подняла его ладонь, поцеловала и отпустила.
        — Прощай, друг.
        Он все еще смеялся. А я повернулась и вышла с балкона.
        *
        Но?.. Что — но?
        Но мне хотелось сделать кое-что еще.
        *
        Поговорив с Теврилом, я поняла, что нужно предпринять. И отправилась на поиски Вирейна.
        После разговора с Нахадотом я никак не могла решить — поговорить с негодяем начистоту или нет. Потому что теперь-то я полагала, что именно Вирейн, а не Декарта, убил мою мать. Но я пока не понимала, зачем он это сделал. Если любил, зачем убивать? И почему именно сейчас, через двадцать лет после того, как она разбила ему сердце? Я хотела знать ответы на эти вопросы. Во всяком случае, часть меня точно желала этого.
        А вот другая часть меня совершенно не интересовалась причинами его действий. Эта часть меня жаждала крови, и я знала — стоит прислушаться к этому голосу, и я наделаю кучу глупостей. Крови прольется достаточно — и очень скоро. Потому что очень скоро я сполна отомщу Арамери, развязав жуткую и страшную Войну богов — вторую по счету. Арамери захлебнутся в крови — чего мне еще надо? Но дело в том, что я-то этого не увижу. А мы, смертные, очень себялюбивые существа.
        Поэтому я пошла искать Вирейна.
        Он не откликнулся на стук. Я стояла перед дверью в его лабораторию и мучительно размышляла, что теперь делать. Входить? Не входить? Но тут из комнаты донесся приглушенный, тихий звук.
        В Небе на дверях нет запоров. Чистокровных и так никто не побеспокоит — слишком высокий у них ранг и слишком серьезны политические последствия такого поступка. Так что только те, кому не грозит немедленное возмездие, осмеливаются нарушать покой чистокровного Арамери. Поскольку мне предстояло умереть менее чем через день, возмездия я не опасалась — кто меня тронет? Поэтому я чуть-чуть приоткрыла дверь и заглянула.
        Сначала я даже не увидела Вирейна. Вот высокий стол, за которым мне рисовали сигилу. Пустой. Остальные столы тоже пусты — как странно. И животных в клетках нет — ни одного. А вот это совсем странно. И только потом я разглядела Вирейна — он стоял неподвижно, его белые одежды и белые волосы сливались с безжизненным, белоснежным пространством опустошенной лаборатории.
        Он стоял рядом с большим хрустальным шаром у дальней стены комнаты. Поначалу я решила, что он склонился над ним, чтобы разглядеть нечто в его прозрачных глубинах. Наверное, именно так он за мной шпионил, когда я кратко и бесполезно пообщалась с представителями вверенных мне стран. Но потом я заметила, что он сгорбился, одна рука лежит на полированной поверхности шара, голова безвольно опущена, а другую руку я не могу разглядеть — мешают свесившиеся на лицо волосы. Но тут то ли угловатость движений, то ли еще что немедленно всколыхнули мою память. Он всхлипнул, и все стало разом понятно: наедине с собой в собственной лаборатории, накануне очередного триумфа своего бога, Вирейн плакал.
        Мой гнев угас. Плохо, конечно. И недостойно мужественной даррской женщины. Я понятия не имела, почему он плачет. Возможно, мера злодейств переполнилась и остатки его совести вдруг решили взбунтоваться. А может, он споткнулся и палец на ноге ушиб. Но я стояла и смотрела, как он плачет, — плачет, как не стал плакать Теврил, Теврил ведь сдержался, — так вот, я стояла и думала: он оплакивает мать? Вдруг хотя бы одна из этих слезинок предназначена ей? А ведь мало кто оплакал ее уход. Разве что я.
        И я закрыла дверь и ушла.
        *
        Дура я.
        Да. Даже тогда ты не желала знать правду.
        А я ее знаю?
        Сейчас — да. Тогда — не знала.
        Почему…
        Ты умираешь. Твоя душа разделилась. И беспокоит тебя совсем другое воспоминание.
        Чего ты хочешь, спросил меня Ночной хозяин.
        *
        Симина обнаружилась в своих покоях — примеряла бальное платье. Белое — неудачный для нее цвет, кстати. Бледная кожа, белоснежная ткань — никакого контраста. И в результате она выглядела поблекшей и увядшей. Но в целом платье было очень красивым. Его сшили из какой-то блестящей ткани, а по лифу и в складках юбки пустили россыпи мелких бриллиантов. Они посверкивали, когда она поворачивалась туда и сюда по просьбе портных, стоявших перед возвышением.
        Я терпеливо дождалась, пока она закончит отдавать им распоряжения. У дальней стены на подоконнике сидел человеческий двойник Нахадота и отрешенно созерцал садящееся солнце. Если он и услышал, как я вошла, то не подал виду.
        — Должна признаться, ты пробудила мое любопытство, — пропела Симина, соизволив наконец ко мне повернуться.
        Я почувствовала виноватое — правда, краткое — удовольствие, разглядев здоровенный синяк у нее на скуле. Неужели не могли волшебством свести? Какая жалость.
        — Что привело тебя в мои апартаменты? Неужели ты решила умолять пощадить твоих варваров?
        Я покачала головой:
        — Это было бы бессмысленной тратой времени.
        Она улыбнулась — почти ласково.
        — Да, это правда. Итак. Чего ты хочешь?
        — Ты мне сделала одно предложение. И теперь я хочу им воспользоваться, — проговорила я. — Надеюсь, уговор остался в силе?
        И снова судьба вознаградила меня — Симина, судя по выражению лица, вообще не поняла, о чем речь.
        — Что за уговор? Разве я тебе что-то предлагала, дражайшая кузина?
        Я кивнула в сторону неподвижной фигуры на подоконнике. Теперь я могла разглядеть, что на нем есть одежда. Обычная черная рубашка и такие же штаны. И — для разнообразия — железный ошейник. Никаких серебряных выкрутасов. Что ж, так даже лучше. Его наготу я находила абсолютно безвкусной.
        — Ты сказала, что я могу как-нибудь воспользоваться услугами твоего… домашнего питомца.
        Наха за спиной Симины развернулся и уставился на меня. Карие глаза раскрылись во всю немалую ширину. Симина тоже вытаращилась, кстати. А потом расхохоталась.
        — Ах вот оно что! — И она подбоченилась — портные заметались в полном отчаянии. — Ну что ж, кузина, не скрою — замечательный выбор. С ним гораздо приятнее, чем с Теврилом. Но — прости за столь личный вопрос — ты… такая… маленькая и… слабенькая. А Наха — о-о-о-о… он так… силен… Ты — уверена?
        Я не обратила ровно никакого внимания на изливающийся на меня поток оскорблений.
        — Да, уверена.
        Симина покачала головой — она была заинтригована.
        — Как скажешь, милая. Так или иначе, сейчас я в нем не нуждаюсь. Он сегодня слишком слаб. Возможно, как раз в кондиции для тебя, хотя…
        Она задумалась и посмотрела в окно. Видно, прикидывала, сколько осталось до заката.
        — Ты, конечно, знаешь, как опасен закат.
        — О да, — улыбнулась я.
        Она нахмурилась — но лишь на мгновение. Я бестрепетно продолжила:
        — Я не хочу умереть раньше, чем положено.
        Некоторое время она подозрительно таращилась на меня. У меня внутри все свилось в тугой узел. А потом она… просто пожала плечами.
        — Иди с ней, — приказала она, и Нахадот встал.
        — Сколько я должен с ней пробыть? — бесстрастным голосом поинтересовался он.
        — Оставайся с ней до самой смерти! — И Симина распахнула руки в подобии великодушного объятия. — Разве могу я отказать в последней просьбе? Но пока будешь ею заниматься, Наха, смотри — не изнуряй ее слишком сильно. Она должна держаться на ногах и быть в здравом уме. Послезавтра утром она нам понадобится в целом виде.
        Железная цепь тянулась от ошейника к ближайшей стене. Симина отдала приказ, и она отпала от кольца. Наха подобрал болтающийся конец, а потом повернулся ко мне с непроницаемым видом.
        Я вежливо склонила голову, благодаря Симину. Она не обратила на меня внимания — портной уколол ее булавкой, и она взвизгнула от ярости. Я вышла из комнаты, не оглядываясь. Сейчас Нахадот пойдет за мной или чуть позже, мне все равно.
        *
        Если бы я была свободной, чего бы я пожелала?
        Мира и спокойствия для Дарра.
        Понять, за что и ради чего умерла мать.
        Чтобы в мире все изменилось к лучшему.
        А для себя…
        Да. Теперь я понимаю. Я тоже выбрала того, кто будет определять мой облик.
        *
        — Она права, — подал голос Наха, когда мы оказались у меня в комнатах. — От меня сейчас мало проку.
        Он произнес эти слова равнодушным голосом. Но я почувствовала в них горечь.
        — Ну и прекрасно, — отозвалась я. — Не очень-то и хотелось.
        Я отошла и встала перед окном.
        За спиной долгое время молчали. Потом он подошел поближе.
        — Что-то изменилось. Ты стала другой.
        Свет падал так, что стекло бликовало, и я не могла разглядеть его отражения — но уверена, он смотрел настороженно.
        — Со времени нашей последней встречи слишком много всего произошло.
        Он положил руку мне на плечо. Я не сбросила ладонь, и он прихватил второе, а потом осторожно развернул меня лицом к себе. Я не сопротивлялась. Он долго смотрел мне в глаза, старался там что-то вычитать. Возможно, хотел запугать меня — не знаю.
        Потому что вид у него был… м-гм… отнюдь не пугающий. Глаза запали, от них протянулись глубокие морщины. Да и сами они выглядели воспаленными, красными. Обычные человеческие глаза. Держался он тоже странно — как-то ссутулено. И я слишком поздно поняла — да он же еле на ногах стоит. Пытали Нахадота, но для смертного воплощения это бесследно не прошло.
        Наверное, на лице у меня отразилась жалость, потому что он зло наморщился и выпрямился:
        — Зачем ты меня сюда привела?
        — Сядь, — сказала я, указав на кровать.
        Я попыталась отвернуться обратно к окну, но он крепко вцепился мне в плечи. Если бы не слабость, он бы сделал мне больно. Я теперь это хорошо понимала. Он был рабом. Рабом, предназначенным для плотских утех. Он даже собственным телом не мог распоряжаться по своему усмотрению. И лишь в постели он мог хоть как-то отыграться на хозяевах. Не очень много возможностей для мести.
        — Ты ждешь его? — спросил он. — Ждешь ведь, правда?
        Он произнес это «его» так, что стало понятно: «его» он терпеть не может.
        Я одну за другой отцепила его руки от себя. И бестрепетно оттолкнула.
        — Сядь. Немедленно.
        Это «немедленно» заставило его сделать шаг назад. Попятиться к кровати и сесть на нее. Все это он проделал, не сводя с меня ненавидящего взгляда. Я снова отвернулась, и его ненависть бессильно разбилась о мою спину. Она накатывала волнами, как мутная вода.
        — Да, — наконец ответила я. — Я жду его.
        За спиной воцарилось потрясенное молчание.
        — Ты влюбилась в него. Раньше ты его не любила. А теперь любишь. Скажи честно — ведь любишь?
        *
        Я обдумала вопрос.
        — Люблю ли я его? — медленно повторила я.
        Странные какие слова. Чем больше над ними думаешь, тем страннее они звучат. Словно стихи, которые зачитал до полной бессмысленности.
        — Люблю ли я его.
        *
        И беспокоит тебя совсем другое воспоминание.
        *
        К моему удивлению, в голосе Нахи звучал страх. Да, он был испуган.
        — Не глупи. Ты представить себе не можешь, сколько раз мне приходилось просыпаться рядом с трупом. Если ты сильная — сможешь ему противостоять.
        — Я знаю. Мне уже приходилось говорить ему «нет».
        — Тогда…
        Теперь в голосе слышалось замешательство.
        И тут меня посетило прозрение. Так вот какова жизнь дневного, нелюбимого, ненавистного Нахадота. Днем его затаскивают в постель все кому не лень. А ночью — ночью он не спит. Он проваливается в забытье, подобное смерти. И оно не приносит отдохновения. И каждое утро он просыпается в ужасе, потому что не помнит, как получил рану. Или почему рядом с ним лежит мертвая женщина. И каждое утро он с мучительным отчаянием сознает — это навсегда. Это никогда не кончится.
        — Тебе снятся сны? — спросила я.
        — Что?
        — Сны. Ночью, когда ты… внутри его. Тебе что-нибудь снится?
        Нахадот некоторое время хмуро молчал, словно пытался разгадать, что за подвох таится в моем вопросе. Потом наконец ответил:
        — Нет.
        — Совсем ничего не снится?
        — Иногда. Но это не сны. Это как… вспышка.
        И он отвернулся и неопределенно поводил руками.
        — Возможно, это воспоминания. Но я не знаю, откуда они взялись.
        Я улыбнулась и вдруг поняла, что он не такое уж чудище. Он — как я. В нем две души. Точнее, две личности. В одном теле. Возможно, именно этим Энефадэ и вдохновлялись.
        — Ты скверно выглядишь, — проговорила я. — Тебе бы поспать.
        Он нахмурился:
        — Нет. Мне достаточно ночного сна.
        — Спи, — сказала я.
        И он резко обвалился на бок. Выглядело смешно. Но мне не хотелось смеяться. Я подошла к кровати, подняла его ноги и уложила поудобнее. Встала на колени и сказала ему на ухо:
        — Ты спишь и видишь приятные сны.
        И его хмурое лицо вдруг разгладилось и смягчилось.
        Очень довольная, я снова отошла к окну. Ждать, когда сядет солнце.
        *
        А почему я не помню, что случилось потом?
        Ты вспоминаешь…
        Нет, почему я сейчас этого не помню? Когда рассказываю — вспоминаю, но не раньше. А если молчу — на месте памяти пустота. Большая такая черная дыра.
        Ты вспоминаешь.
        *
        Красный солнечный полукруг утонул за горизонтом, и комната содрогнулась — а вместе с ней вздрогнул весь дворец. Поскольку я оказалась в самом эпицентре, у меня даже зубы застучали. По комнате словно бы прокатилась полоса, расходясь круговой волной, и там, где она бежала, все темнело. Разлившаяся вокруг сила подняла торчком волосы у меня на шее, и тогда я проговорила:
        — Добрый вечер, лорд Нахадот. Надеюсь, вы чувствуете себя лучше?
        Ответом мне послужил тихий, прерывистый длинный выдох. Вечернее небо пронизывали солнечные лучи, в высоте переливались золотой, красный и фиолетовый. Нахадот еще не полностью пришел в себя.
        Я повернулась. Он медленно садился. И по-прежнему выглядел как человек, обычный человек, но задвигались, как живые, волосы — хотя их и не шевелил ветер. И я стояла и смотрела, как пряди густеют, удлиняются, становятся темнее и завиваются в длинный плащ. Потрясающее зрелище, поражающее красотой. Он отвернулся от угасающего солнца и не видел меня до тех пор, пока я не встала прямо перед ним. И тогда он закрылся рукой, защищаясь от чего-то. Неужели от меня? Я улыбнулась этой мысли.
        Рука дрожала. Я взяла ее в свою — кожа снова была прохладной и сухой. И смуглой. Я только что это заметила. Интересно, это из-за меня? А из-под ладони на меня смотрели глаза — на этот раз черные. Немигающие. И бессмысленные, как у животного.
        Я погладила его по щеке и пожелала, чтобы к нему вернулся рассудок. Он сморгнул, легонько нахмурился и постепенно пришел в себя. Его ладонь перестала дрожать.
        И когда я посчитала, что время настало, я отпустила его руку. Расстегнула блузку и спустила ее с плеч. Сбросила юбку и вместе с ней нижнее белье. И стала ждать — нагая, как жертва в день его праздника.
        24
        ЕСЛИ Я ПОПРОШУ


        — И тогда… тогда…
        Ты все помнишь.
        Нет. Нет, я не помню.
        Чего ты боишься?
        Я не знаю.
        Он причинил тебе боль?
        Я не помню!
        Нет, помнишь. Думай, дитя мое. Я сделала тебя сильной, ты должна вспомнить — звуки. Запахи. Эти воспоминания пробуждают чувства — какие?
        Это… это похоже на лето.
        Да. Влажное, душное. Летние ночи. Ты знала, что днем земля впитывает в себя все тепло, а ночью отдает его? И вся эта энергия плещется в воздухе и ждет, когда кто-то овладеет ею. Она оседает на коже влагой. Открой рот — и она свернется на языке.
        Я помню. О боги, я все помню.
        Конечно. Как же иначе.
        *
        Тени почернели и удлинились, Ночной хозяин поднялся на ноги. Он навис надо мной, и в первый раз я не сумела разглядеть его глаза в темноте.
        — Почему? — спросил он.
        — Ты так и не ответил на мой вопрос.
        — Вопрос? Какой?
        — Убьешь ли ты меня, если я тебя попрошу.
        Не скрою — мне было страшно. Но все это — бешено колотящееся сердце, участившееся дыхание — только подстегивало эсуи. Удовольствие от опасности. Он вытянул руку, так медленно, что я испугалась — а вдруг сплю? — и провел кончиками пальцев от локтя к плечу. Одно прикосновение, всего лишь одно прикосновение — и страх переродился в нечто другое. О боги. И богиня.
        В темноте сверкнули зубы, я вздрогнула от того, какие они белые, острые. О да, он опасен. Он опасен как никто…
        — Да, — ответил он. — Если ты попросишь, я тебя убью.
        — Вот так просто? Возьмешь и убьешь?
        — Ты желаешь власти над своей смертью, поскольку не имеешь власти над своей жизнью. Я… понимаю тебя.
        И он примолк, и это молчание хранило в себе столько невысказанного… И я подумала: а ведь, наверное, Ночной хозяин тоже когда-нибудь желал умереть — и не мог.
        — Я не знала, что ты хочешь, чтобы я имела власть над своей смертью.
        — Нет, маленькая пешка.
        Я попыталась сосредоточиться на смысле его слов, но его рука продолжила медленное путешествие к моему плечу. Я… всего лишь человек.
        — Это Итемпас навязывает свою волю другим. А я всегда предпочитал добровольные жертвы.
        И он провел пальцем по ключице, и я едва не отшатнулась — внутри все таяло от удовольствия. Но я не двинулась с места, потому что видела его зубы. От хищника нельзя бежать. Он нагонит и растерзает.
        — Я… Я знала, что ты согласишься.
        Голос у меня дрожал. Язык — заплетался.
        — Я не знаю почему, но я знала…
        Что я знала? Что для тебя я более, чем пешка. Но нет, эти слова я выговорить не смогу.
        — Я должен быть самим собой.
        Он так это сказал, словно за этой банальной фразой стояло что-то безмерно важное.
        — Здесь. Сейчас. Ты просишь меня об этом?
        Я голодно облизнулась:
        — Я прошу не смерти, а… тебя. Да. Я прошу тебя у тебя.
        — Значит, ты просишь о смерти, — предупредил он.
        И провел тыльной стороной ладони по моей груди.
        Пальцы прихватили набухший, ждущий сосок, и я ахнула, не сдержавшись. В комнате стало совсем темно.
        Но через желание настойчиво пробивалась мысль. Мысль, следуя которой я и затеяла все это безумное предприятие. Я ведь не самоубийца, не подумайте обо мне плохого. Я хотела жить — все оставшееся мне до срока время — и не желала сокращать его ни на мгновение. И так во всем: я ненавидела Арамери, но все же старалась понять их, я хотела предотвратить вторую Войну богов, но при этом освободить Энефадэ. Я многого, многого хотела, и мои желания противоречили друг другу, и исполнить их одновременно не получалось. Но я все равно хотела, чтобы мои мечты сбылись. Наверное, Сиэй заразил меня ребячеством.
        — У тебя было множество смертных женщин, — сказала я.
        Я говорила со страстным придыханием. Он наклонился и потянул носом, словно бы вдыхая меня.
        — Ты дюжинами брал их к себе на ложе, и все они остались живы…
        — То было прежде. До того, как столетия людской ненависти превратили меня в чудовище… — проговорил Ночной хозяин, и в голосе его звучала печаль.
        Я сама называла его чудовищем, но это же слово в его устах звучало… непривычно. И… неправильно. Он не должен так о себе говорить.
        — До того, как брат украл все самое лучшее, что жило в моей душе. Любовь, нежность…
        И вдруг — почему? не знаю… — страх меня покинул.
        — Нет, — сказала я.
        Его рука замерла. Я вложила свою ладонь в его, и наши пальцы переплелись.
        — Все это живет в тебе, Нахадот. Я вижу это. И чувствую.
        Я поднесла его руку к губам. Его пальцы судорожно сжались, словно это застало его врасплох.
        — Но ты прав. Раз уж мне суждено умереть, я хочу умереть так, как того хочу я, а не кто-то другой. Мне многого не успеть сделать и пережить — но хотя бы это все еще возможно. Я хочу тебя. — Я поцеловала его пальцы. — Пожалуйста, будь со мной нежен. Пожалуйста…
        Краем глаза я уловила движение. А когда повернула голову и посмотрела внимательнее, то увидела черные полосы — они извивались и ползли во всех направлениях, подобно слепым змеям, — по стенам, по полу, по оконным стеклам. Они истекали из-под ног Нахадота и свивались друг с другом. В черноте дышали глубокие провалы, там плыл туман и разверзались бездонные тихие пропасти. Он выдохнул — длинно, шелестяще. И влажный, напоенный специями воздух свернулся у меня на языке.
        — Я хочу слишком многого, — прошептал он. — Слишком давно я не раскрывался, не отдавал эту часть себя, Йейнэ. Меня мучит голод… я вечно голоден. Он пожирает меня, этот голод, пожирает беспрерывно. Но Итемпас предал меня, а ты — не Энефа, и я… я… боюсь.
        Глаза нестерпимо защипало от выступивших слез. Я бережно обхватила ладонями его лицо и притянула к себе. Прохладные губы коснулись моих и оставили во рту вкус соли. Мне показалось, он дрожит.
        — Я отдам тебе всю себя, — прошептала я, и он поднял голову.
        И прижался лбом к моему лбу, тяжело дыша.
        — Ты должна сказать это. Я попытаюсь быть тем, кем я был раньше, я попытаюсь, но… — И он тихо, отчаянно застонал. — Говори же!
        Я прикрыла глаза. Сколько женщин Арамери произнесли эти слова и расстались с жизнью? Я улыбнулась. Если я последую за ними, это будет достойная дарре смерть.
        — Делай со мной все, что хочешь, Ночной хозяин, — прошептала я.
        И в меня тут же вцепились руки.
        Я не говорю — его руки, потому что их было слишком много, этих рук, гладящих мои плечи, соскальзывающих по бедрам, перебирающих волосы. Одна даже обвилась вокруг лодыжки. В комнате стояла глухая темнота. Я не видела ничего — только окно и ночное небо за ним. Закат угас окончательно. Звезды закружились, меня подняли и опустили на кровать.
        И мы жадно набросились друг на друга. Он ласкал меня там, где я хотела, словно читая мои мысли. А я дотрагивалась до него — и не сразу ощущала под рукой тело. Сначала моя ладонь встречала пустоту, а потом пустота становилась гладкой мускулистой рукой. Я обхватывала ногами ничто, а потом обнаруживала на себе напряженные, ждущие моих мыслей бедра. Так я давала ему облик, и мои фантазии лепили его, и так он, через меня, избирал свой облик. Когда в меня проникло тяжкое, плотное тепло, я даже не знала, пенис ли это или свойственный лишь богам, отличный от человеческого фаллос. Похоже, все-таки последнее — человеку не под силу наполнить собой все тело женщины так, как Нахадот наполнил меня. И дело было вовсе не в размере… Я вскрикнула — он позволил мне это.
        — Йейнэ…
        В горячке страсти я ничего не замечала, ничего не видела. По звездному небу бежали облака. Черные полосы расчертили потолок комнаты, расширились и слились в одну огромную зияющую пропасть. Нахадот двигался все быстрее, в задыхающемся, торопливом ритме. Я чувствовала боль — потому что я желала боли.
        — Йейнэ, откройся мне…
        Не знаю, что он хотел этим сказать, не было времени думать. Но он вцепился мне в волосы и просунул руку под бедра, плотнее прижал к себе — и перед глазами все завертелось.
        — Йейнэ!..
        Сколько же в нем желания, тоски. Какие раны — две, незакрывающиеся, кровоточащие, две раны — две потери, он потерял любимого и любимую. Смертной девушке не залечить их…
        Но в безумии своем я попыталась. Я не могла — всего лишь человек. Но я желала стать чем-то большим, отдать больше, чем имела, потому что любила его.
        Я любила его.
        Нахадот выгнулся, отстраняясь. В звездном свете блеснула гладкая кожа — мускулы напряжены, тело блестит от пота, пот стекает к тому месту, где его тело соединяется с моим. Он одним движением откинул назад волосы, глаза зажмурены, рот оскален в гримасе наслаждения, переходящего в агонию, — о да, у мужчин такое лицо, когда приходит этот миг. Черные линии соединились, и ничто сомкнулось вокруг нас.
        И мы упали… Нет, нет, не так, мы — полетели, но не вниз, а вперед, во тьму. Темноту расчерчивали полосы, перепутанные белые и золотые, красные и синие линии. Я протянула руку — какая красота! И тут же отдернула, что-то ужалило пальцы. Я посмотрела и увидела, что они блестят и перепачканы во влажной субстанции, распадающейся на крошечные, кружащиеся по орбитам точки. А потом Нахадот закричал, и его тело сотрясла дрожь, и мы полетели вверх — через звездные скопления, сквозь бесчисленные миры, через туманности и слои света. Мы поднимались все выше и выше, с невероятной скоростью, и какого мы были размера — неизвестно… Мы оставили позади свет и продолжали подниматься, проходя через места, даже не похожие на миры. Вокруг дрожали, извивались и невнятно бормотали какие-то — геометрические фигуры? А вот белый застывший пейзаж с фонтанами замороженных взрывов. Дрожащие линии намерений — они повернулись и хотели погнаться за нами. Огромные, размером с кита существа, они смотрели страшными глазами, и лица их были лицами давно ушедших друзей.
        Я прикрыла глаза. Мне пришлось это сделать. Но образы мелькали и мелькали, потому что в том месте у меня не было век. Я стала огромной — и продолжала расти. Я шевелила миллионом ног, двумя миллионами рук. Я не знаю, чем стала в том месте, куда меня привел Нахадот, потому что есть на свете вещи, которые смертному не сделать и не понять, а я ими стала.
        А вот что-то знакомое — тьма. Квинтэссенция Нахадота. Она окружила меня, стучалась в меня, и мне пришлось уступить. Я почувствовала, как что-то во мне — что это было? рассудок? — растягивается в тонкую пленку, только коснись — лопнет без следа. Значит, это конец. Я не боялась, даже когда услышала могучий, страшный рев. Я не могу описать его — лишь скажу, что рев этот нашел отзвук в голосе Нахадота, когда тот снова закричал. И я поняла, что наслаждение его было так велико, что мы покинули вселенную и приближались к Вихрю, породившему богов. Вихрь разорвет меня в клочья.
        И тут, в тот самый миг, когда рев стал нестерпимо громким, и я поняла, что не снесу этой мощи, мы остановились — и замерли. В воздухе. На мгновение.
        А затем снова упали через бормочущие непонятные субстанции, и слои тьмы, и водовороты света, и танцующие сферы к одной-единственной сфере, зелено-голубой и несказанно прекрасной. И снова послышался рев, и мы неслись вниз, оставляя в небе раскаленный добела след. И что-то сияющее и бледное воздвиглось перед нами, сначала крохотное, потом огромное, и ощетинилось шпилями, и ослепило белым камнем, оно источало запах предательства — Небо, это было Небо, — и это белое поглотило нас целиком.
        Я думаю, что снова закричала, когда упала, как была, нагая и исходящая жаром, на кровать. От удара комната пошла рябью, и грохот раздался такой, словно Вихрь приблизился к земле. И я исчезла для себя, и забытье поглотило меня.
        25
        ШАНС


        Почему он не убил меня прошлой ночью? Так было бы проще.
        Какая же ты эгоистка.
        Что?
        Он отдал тебе свое тело. Доставил удовольствие, которое невозможно познать в объятиях смертного любовника! Он преодолел зов собственной природы, оставил тебя в живых, и ты еще жалуешься, что тебе все не так и все мало.
        Я не хотела…
        Нет, хотела. Ох, дитя мое. Ты думаешь, это и есть любовь? Ты и вправду думаешь, что достойна его любви?
        Это пусть он решает. А я знаю, что я чувствую.
        Не будь…
        И я знаю, что я слышу. Тебе не пристало ревновать — вот.
        Что?
        Ты ведь из-за этого на меня злишься? Ты прямо как Итемпас, ты не умеешь делиться…
        Замолчи!.. Но тебе и не надо. Ты разве не видишь? Он всегда любил тебя. И всегда будет любить. Вы с Итемпасом всегда будете держать его сердце в ладонях. Да. Это правда. Но я умерла, а Итемпас безумен.
        А я умираю. Бедный Нахадот.
        Бедный Нахадот, бедные мы.
        *
        Я просыпалась постепенно. И сразу почувствовала, как мне тепло и уютно. Солнце грело лицо, его красный диск просвечивал сквозь сомкнутое веко. И мне кто-то растирал спину — экономными, круговыми движениями.
        Я открыла глаза и сначала не поняла, где я. Белая, перекатывающаяся полукружиями поверхность. В голове мелькнули воспоминания о чем-то похожем, да, я же видела какие-то замерзшие фестоны взрывов, но они мелькнули и исчезли, нырнув куда-то в глубины сознания, подальше от дневной памяти. Меня озарила мысль: я — смертная, и я не готова к такому знанию. А потом и она исчезла, и я снова стала прежней. Оказалось, я завернута в толстый халат. И сижу у кого-то на коленях. Непонимающе нахмурившись, я посмотрела, кто же это.
        И встретила ответный взгляд абсолютно человеческих, совершенно искренних глаз Нахадота. Точнее, дневного двойника Нахадота.
        Я подскочила и рухнула на пол — хорошо, удалось быстро перекатиться и встать на ноги. Он тоже поднялся, и мы застыли в неловком молчании. Я испуганно таращилась, а он просто стоял и смотрел.
        Потом он как ни в чем не бывало развернулся к крошечному туалетному столику, где стоял сверкающий серебром чайный прибор. Он налил чай — звон тонкой струйки, бьющейся о фарфор, почему-то показался отвратительным — и протянул мне дымящуюся чашку.
        И я стояла перед ним нагая, как жертва в день его праздника…
        Все, было и сплыло, как рыба в пруду.
        — Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался он.
        Меня передернуло — что это он имеет в виду? Как я себя чувствую? А как я себя должна чувствовать? Мне тепло, уютно и приятно. Я чистая — вот, если понюхать запястье, оно пахнет мылом.
        — Я тебя искупал. Надеюсь, ты простишь мне эту вольность.
        Низкий, мягкий голос — успокаивающий, словно он осторожно подходит к пугливой кобыле. По сравнению со вчерашним днем он выглядел получше — посвежее и… посмуглее. Прямо как даррец.
        — Ты спала так крепко, что ничего не почувствовала. Я нашел халат в шкафу.
        Оказывается, у меня там халат был. Тут до меня наконец-то дошло, что он так и стоит с чашкой чая. И протягивает ее мне. Я ее приняла — больше из вежливости, чаю мне не особо хотелось. Отхлебнув, удивилась — он оказался еле теплым, да еще и с мятой и какими-то успокаивающими травами. Жажда взяла свое, и я осушила чашку. Наха молча поднял чайник — мол, как насчет добавки? Я благодарно протянула чашку, он налил еще.
        — Какая ты у меня умница, — пробормотал он, пока я пила чай.
        Ну что бы ему не оставить меня в покое? И таращится, и таращится, даже чаю спокойно не попьешь. Я отвернулась от него и сосредоточилась на вкусе жидкости в чашке.
        — Я проснулся, а ты лежишь вся ледяная. И грязная, как не знаю что. Вся в… саже, что ли. Но от купания ты согрелась, ну и массаж помог.
        Он кивнул на кресло, в котором мы сидели.
        — Сесть-то все равно больше некуда было…
        — А кровать на что? — пробормотала я, и меня снова передернуло.
        Какой хриплый у меня голос, и горло першит. Мята пришлась весьма кстати.
        Наха примолк, и на губах попыталась нарисоваться обычная злая усмешка.
        — Кровать?.. О, с кроватью возникли бы некоторые трудности.
        В смысле, трудности? Я заглянула ему через плечо и ахнула. От кровати мало что осталось. Ножки сломаны, рама разбита в щепки, матрас словно мечом рубили, а потом подожгли. На полу валялись перья, пух и обгорелые лоскуты ткани.
        Пострадала, кстати, не только кровать! Панорамное окно пошло паутиной трещин — как оно не разбилось совсем, ума не приложу… Зеркало над трюмо разлетелось вдребезги. Один книжный шкаф опрокинулся, его содержимое рассыпалось по полу — но книги не пострадали. К огромному облегчению, я завидела среди них отцовскую. А вот второму шкафу не повезло — его перемололо в щепки, а книги разодрало в клочья.
        Наха вовремя принял у меня чашку — а то бы я ее выронила.
        — Придется звать кого-нибудь из твоих друзей-Энефадэ. Пусть наводят порядок. Слуг я не пустил, но не могу же я их вечно выпроваживать.
        — Я… я не…
        Я растерянно помотала головой.
        Что произошло на самом деле, а что во сне? В памяти у меня отложились какие-то скорее метафизические, а не чувственные впечатления… Я помню, как падала. Но где дырка в потолке? С другой стороны, кровать-то… м-да… в щепки разлетелась кровать…
        Пока я ошарашенно бродила по комнате, Наха молчал. Под подошвами домашних тапочек хрустели осколки и щепки. Я подняла осколок зеркала и посмотрелась в него. А он вдруг сказал:
        — А ты не очень-то похожа на барельеф в библиотеке…
        Я крутанулась на месте и впилась в него взглядом. Он улыбнулся. Надо же, я думала, он — человек. А оказывается… Он слишком долго и слишком странно жил. И слишком много знал, чтобы оставаться просто человеком. Наверное, он более походил на тех древних демонов, которые были наполовину смертными, а наполовину кем-то еще.
        — Как долго ты знаешь? — спросила я.
        — С нашей первой встречи.
        Его губы скривились в горькой усмешке:
        — Хотя, по правде говоря, это трудно назвать встречей…
        В тот первый вечер в Небе он остановился и посмотрел на меня. Я совсем забыла про это — все смыл ужас погони. А потом в комнатах Симины…
        — Ты хороший актер.
        — Приходится совершенствоваться. Но тогда я не был до конца уверен. Зато теперь, когда проснулся и увидел вот это… — И он широким жестом обвел разгромленную спальню. — И тебя рядом с собой. Живую.
        А ведь я не надеялась, что переживу ночь. Однако случилось то, что случилось, и мне придется теперь иметь дело с последствиями.
        — Я — не она, — честно сказала я.
        — Нет. Но держу пари: она — часть тебя. Или ты — часть ее. Я кое-что знаю о таких вещах…
        И он провел рукой по непослушным черным кудрям. Сейчас они выглядели как просто волосы — а не завитки темного дыма, как в божественном ночном облике. Но я поняла, что он имеет в виду.
        — А почему ты никому не сказал?
        — А почему ты решила, что мне захочется кому-то сказать?
        — Ну…
        Он рассмеялся — правда, не очень весело.
        — А ведь ты меня очень хорошо знаешь.
        — Ты пойдешь на что угодно, лишь бы облегчить себе жизнь.
        — Хм, а ты и впрямь хорошо меня знаешь.
        И он плюхнулся обратно в кресло — оно почему-то стояло нетронутым среди разгрома и разорения — и закинул ногу на ногу.
        — Но если вы, миледи, настолько хорошо осведомлены, то должны представлять, почему я никогда не скажу Арамери о вашей… м-гм… уникальности.
        Я отложила осколок зеркала и подошла к нему.
        — Объясни, что ты имеешь в виду, — приказала я.
        Потому что я могла жалеть его — но лишь жалеть. Не любить.
        Он покачал головой, словно отчитывая за поспешность.
        — Я тоже хочу обрести свободу.
        Я непонимающе нахмурилась:
        — Но если Ночной хозяин вырвется на волю…
        А что произойдет со смертной душой, погребенной в теле бога? Она уснет и никогда более не проснется? А возможно, какая-то часть ее останется жить — искрой сознания внутри чуждого разума? Или она просто прекратит существование?
        Он кивнул, и я поняла, что эти и многие другие мысли занимают его уже не одно столетие.
        — Он обещал уничтожить меня — если такой день настанет.
        И день этот станет для Нахи днем радости и ликования. Эта мысль наполнила меня ледяным ужасом. Возможно, он пытался убить себя — и обнаруживал на следующее утро, что жив и здоров. Потому что магия, призванная терзать бога, оказалась сильнее.
        Что ж, если все пойдет по плану, день его освобождения близок.
        Я подошла к окну, которое не пошло трещинами. Судя по положению солнца на небе, время перевалило заполдень. Последний день моей жизни наполовину прошел. Я попыталась решить, как же мне его провести, но тут в комнате проявилось новое присутствие, и я обернулась. Сиэй. Он стоял и смотрел — то на кровать, то на Наху. То на Наху, то на кровать.
        — Ты совсем поправился, — обрадованно заметила я.
        Он выглядел на свой обычный детский возраст. На коленке осталось зеленое пятно — по траве съехал, не иначе. Однако взгляд у Сиэя был совсем не детский. Он уставился на Наху, и зрачки сузились до свирепых щелочек — на этот раз я увидела, как они изменились, и поняла: надо вмешаться, пока они не сцепились. Подошла к Сиэю, специально встала прямо перед ним, закрыв собой Наху, и распахнула объятия.
        Он обнял меня — поначалу казалось, что весьма нежно. Оказалось — показалось. Он просто поднял и переставил меня себе за спину. И снова развернулся к Нахе.
        — Йейнэ, ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он, принимая боевую стойку — только не человеческую, а звериную.
        Так хищник готовится к прыжку. Наха смерил его ледяным взглядом.
        Я положила руку на его напряженное плечо:
        — У меня все в порядке.
        — Вот этот парень, Йейнэ… он опасен. Мы ему не доверяем.
        — Милый Сиэй, — улыбнулся Наха.
        В голосе зазвучали злые нотки. Он развел руки в стороны в издевательской пародии на мой жест.
        — Как я по тебе соскучился! Подойди, поцелуй папочку в щечку!
        Сиэй зашипел, и меня посетила осторожная мысль, что я, забери нас тысяча демонов из двадцати кругов ада, его не удержу, если что. Наха фыркнул и опустился в кресло. Похоже, это у них не первая перепалка, и он знает, как далеко в ней можно заходить.
        А вот Сиэй, похоже, решил, что Наха все же зашел далековато, и готовился прыгнуть. Надо его срочно отвлечь!
        — Сиэй?..
        Он даже не повернулся.
        — Сиэй? Этой ночью я была с твоим отцом.
        Тут он крутанулся и уставился на меня в таком изумлении, что его зрачки из кошачьих враз стали человеческими. За его спиной тихо хихикнул Наха.
        — Этого не может быть, — проговорил он наконец. — Такого уже много веков не…
        Тут он вдруг замолчал и придвинулся ко мне. И пошевелил ноздрями, деликатно принюхиваясь. Два раза пошевелил — фык, фык.
        — Н-небо и земля… Ты и впрямь была с ним.
        Ох, неужели это еще и запах оставляет?.. Я незаметно обнюхала ворот халата. Нет, вроде не пахнет. Видно, это только боги могут унюхать — ну и слава им, в общем.
        — Да.
        — Но он… но это же… — Он затряс головой. — Йейнэ! Ты хоть понимаешь, что это все значит?!
        — Это значит, что ваш экспериментик завершился успехом, — отрезал Наха.
        Кресло стояло в тени, и глаза его посверкивали из полумрака, напоминая о ночном двойнике.
        — А ты, Сиэй, чего стесняешься? Ты тоже с ней попробуй! Надоело, небось, с пожилыми извращенцами кувыркаться!
        Сиэй опять напрягся, как пружина. И стиснул кулаки. Странно, что такие дурацкие дразнилки так его обижают — хотя, возможно, обижаться на дразнилки как раз очень по-детски. Ведь он решил следовать законам детства — а какой ребенок способен сдерживаться долго?
        Я прикоснулась к его подбородку и развернула лицом к себе:
        — Комната. Ты не мог бы?..
        — Ой. Да.
        И он демонстративно повернулся спиной к Нахе, огляделся и сказал что-то на своем языке. Что-то краткое и писклявое. И комната в одно мгновение приняла прежний вид.
        — Ух ты, — пробормотала я.
        — Если нужно по-быстрому убраться — зови меня, — улыбнулся он в тридцать два зуба.
        Наха встал и подошел к волшебным образом починившемуся книжному шкафу. Он перебирал книги и старательно делал вид, что нас не существует. А ведь перед приходом Сиэя он вел себя совсем иначе — он стремился помочь, выказывал мне уважение, он был… да, он был добр ко мне! Я открыла было рот, чтобы поблагодарить его за это, а потом сообразила, что это неуместно. Сиэй изо всех сил скрывал от меня эту сторону своей натуры, но я замечала, что в нем много жестокости. К тому же вражда между этими двумя наверняка насчитывала многие столетия, и в подобных случаях всегда виноваты обе стороны.
        — Пойдем отсюда. И поговорим. У меня для тебя важные новости.
        Сиэй вывел меня из задумчивости. И потащил к стене. Мы прошли сквозь нее и оказались в мертвом пространстве.
        Пройдя через несколько таких комнат, Сиэй вздохнул, открыл рот, закрыл рот, а потом все же решился заговорить.
        — У меня к тебе послание. От Релада. Он хочет с тобой встретиться.
        — С чего бы это?
        — Не знаю. Но мне кажется, тебе не стоит туда идти.
        Я нахмурилась:
        — Почему?
        — Йейнэ, ты сама-то подумай. Не одна ты готовишься встретить смерть. Когда ты назначишь наследницей Симину, она первым делом убьет своего младшего братика. Он это понимает. А что, если он решит убить тебя — вот так вот взять и убить, прямо сегодня, не дожидаясь церемонии? Он ведь так сможет купить себе лишних пару дней жизни… конечно, все это бесполезные телодвижения, Декарта прекрасно знает, что происходит в Дарре. Он просто назначит в жертвы кого-нибудь другого и велит этому человеку назвать Симину. Но мужчины в безнадежных ситуациях часто действуют отнюдь не рационально.
        Сиэй, конечно, рассуждал безупречно. Но что-то тут не так, что-то…
        — Релад приказал тебе доставить это послание?
        — Нет. Попросил. И он попросил тебя о встрече. Он сказал так: «Если увидишь ее, напомни, что я — не моя сестра. Я никогда не причинял ей вреда. И я знаю, что она прислушается к твоим словам».
        Сиэй скривился:
        — «Напомни ей» — собственно, вот и весь приказ. Он знает, как с нами разговаривать. Поэтому и оставил мне выбор.
        Я остановилась. Сиэй успел убежать на пару шагов вперед, потом заметил, что я не иду следом, повернулся и удивленно поглядел на меня.
        — А почему ты выбрал сказать мне все это? — спросила я.
        Тут ему стало не по себе, и он опустил глаза.
        — Ну… на самом деле я не должен был… — медленно проговорил он. — Курруэ бы ни за что не позволила — ну, если б знала, что к чему. Но что Курруэ не знает… в общем, не знает и не знает. Переживет как-нибудь.
        Я скрестила руки на груди, всем видом показывая, что еще не получила ответа на вопрос. И он это знал.
        — Ты какая противная стала! — капризно пискнул он.
        — Сиэй?..
        — Ну ладно, ладно…
        И он засунул руки в карманы с делано беззаботным видом. Но когда заговорил, голос у него был серьезный:
        — Просто ты согласилась нам помочь. И поэтому ты наш союзник. А не орудие. Так что Курруэ — она не права. И мы не должны от тебя ничего скрывать.
        — Спасибо тебе.
        — Да. Ты должна поблагодарить меня — я ведь Курруэ так ничего и не сказал. И Нахадоту не сказал. И Чжаккарн. Вот.
        И он помолчал, а потом вдруг хитро улыбнулся:
        — Правда, у Нахадота с тобой теперь свои секреты…
        Щеки залила краска.
        — Это было мое решение, не его.
        Я почти выплюнула это — мне почему-то очень захотелось объясниться. Прямо здесь и сейчас.
        — Я застала его врасплох, и…
        — Йейнэ, пожалуйста. Ты что, хочешь мне навешать на уши лапшу, что типа ты «воспользовалась его беспомощным положением» и все такое?
        Поскольку я намеревалась сказать именно это, мне пришлось замолчать.
        Сиэй покачал головой и вздохнул. Странно и удивительно — улыбка вышла печальной. Даже горькой.
        — По правде говоря, Йейнэ, я даже рад. После войны ему было… одиноко.
        — Но он не один! У него есть вы!
        — Мы его утешаем, как можем, да, и только поэтому он еще не сошел окончательно с ума. Мы даже можем утешать его… м-гм… в любви… правда, во время соития нам приходится так же… м-гм… тяжко, как и тебе.
        Я снова покраснела — правда, частично из-за того, что поняла: Нахадот спит со своими же детьми! Впрочем, ну и что? Трое — вообще два брата и сестра, и ничего. Боги живут по другим, не человеческим законам.
        Словно бы подслушав мои мысли, Сиэй кивнул:
        — Но ему нужна ровня. А не то, что дети могут дать ему из жалости.
        — Сиэй. Я не ровня — никому из Трех. Даже с подсадной душой — все равно не ровня.
        Он принял торжественный и очень суровый вид.
        — Йейнэ, любовь возвышает смертных до богов, и боги из-за любви снисходят до смертных. И мы научились уважать это.
        Я покачала головой. Потому что, когда меня посетила безумная мысль возлечь с богом, я кое-что поняла.
        — Он меня не любит.
        Сиэй закатил глаза:
        — Ты мне очень нравишься, Йейнэ, но ты все-таки такой еще человек!
        Тут я настолько удивилась, что не нашлась с ответом. Сиэй вызвал из ничего летающий шар и принялся перекидывать его с ладошки на ладошку. Этот был зелено-голубой — что-то я такое уже видела, но где? Когда?..
        — Так что насчет Релада?
        — Насчет… ох.
        Вот эти вот перескоки с человеческого на божественное и обратно — от них прямо голова кругом.
        — Я с ним встречусь.
        — Йейнэ…
        — Да не убьет он меня, не бойся.
        И перед моими глазами встало лицо Релада — как я его увидела два дня назад. Он стоял в проеме двери, а пришел, чтобы сказать: Симина пытает Сиэя. Между прочим, даже Теврил струсил и не явился. Но ведь он наверняка понял, что если Симина заставила меня выдать все секреты, то она выиграла состязание! Так зачем же он это сделал?
        У меня была одна мысль. Я утвердилась в ней после памятной встречи в зимнем саду. Мне показалось, что в глубине души Релад — совсем не Арамери. Точнее, он менее Арамери, чем Теврил. Или даже я. Он занимается самоедством и зол на весь мир, но под тысячью слоев защитной брони в груди Релада Арамери бьется доброе сердце.
        Которое наследнику Арамери совсем не нужно. Более того, оно для него даже опасно. Поэтому я решила испытать судьбу — и попытаться ему поверить.
        — Я все еще могу выбрать его, — сказала я Сиэю. — И он знает об этом. Конечно, это глупо — ведь в таком случае Дарру несдобровать. Но я могу избрать его наследником. Я — его последняя надежда.
        — Ты как-то слишком уверенно говоришь, — пробормотал Сиэй.
        Он-то как раз во всем этом сильно сомневался, судя по выражению лица.
        Мне почему-то захотелось взъерошить ему волосы. Наверное, ему бы понравилось — природа взяла бы свое. Но знай он, почему мне захотелось это сделать, — рассердился бы. Потому что Сиэй был и оставался ребенком в главном — он так и не понял, как устроены мы, смертные. Он жил среди нас веками, да что там, тысячелетиями, но так и не стал одним из нас. Он так и не узнал, какая эта великая сила — надежда.
        — Я абсолютно уверена в этом, — сказала я. — Но я буду признательна, если ты пойдешь со мной.
        Он удивился, но тут же вцепился в руку:
        — Ну конечно пойду! Но зачем?
        — Моральная поддержка. Слыхал про такую? Мало ли, вдруг я чудовищно ошиблась?
        Он довольно заулыбался, и перед нами открылась стена в коридор, по которому мы пошли в комнаты Релада.
        *
        Апартаменты Релада соперничали в размерах с комнатами Симины. И в три раза превышали площадь моего скромного обиталища. Если бы я в первый день увидела, как живут кузены, то сразу бы поняла, что никакой я не претендент на трон Декарты.
        Кстати, апартаменты Релада разительно отличались планировкой от комнат Симины: большой, просторный зал, у задней стены виднелась лестница, выводящая на чердак, в середине зала в полу красовалось приличных размеров квадратное углубление, в котором цветной мозаикой выложили карту мира. А так все на удивление аскетично: мебели всего ничего, зато на барной стойке выстроилась целая батарея бутылок. Ну и одинокий стеллаж с книгами притулился у стены. У карты стоял Релад — с очень официальным видом, весь напряженный и — на удивление — трезвый как стеклышко.
        — Приветствую, кузина, — сказал он, как только я вошла.
        И смерил злым взглядом Сиэя:
        — Я, между прочим, приглашал только Йейнэ.
        Я невозмутимо положила руку Сиэю на плечо:
        — Он беспокоится — вдруг ты решишь что-нибудь со мной сделать? Что скажешь, кузен?
        — Что?! Да я!.. Да я никогда!
        Релад настолько удивился, что я поняла: и впрямь, он — никогда. По правде говоря, все выглядело так, словно кузен собрался очаровывать меня. А тех, кого хочешь убить, нет надобности очаровывать.
        — Да с какого Вихря? Мертвая ты мне без надобности!
        Я надела на лицо улыбку и решила, что пропущу бестактную реплику мимо ушей.
        — Очень приятно это слышать, кузен.
        — Да вы не обращайте на меня внимания! — предложил Сиэй. — Я-то что? Так — мушка на стене.
        Релад сделал над собой усилие и не обратил на него никакого внимания.
        — Кузина, тебе что-нибудь налить? Или ты предпочтешь чай?
        — Ну, раз уж ты спрашиваешь… — начал было Сиэй, но я крепко сжала его плечо.
        Не надо злить Релада — во всяком случае, пока.
        — Спасибо, нет, — ответила я. — Хотя я признательна за предложение. Еще я признательна тебе, кузен, за то, что ты за два дня до этого пришел ко мне с новостями.
        И я погладила Сиэя по голове.
        Релад долго — секунды три, не меньше — думал над ответом. Потом неуверенно пробормотал:
        — Н-не за что.
        — Зачем ты меня сюда позвал?
        — У меня есть одно предложение. Для тебя.
        И он неопределенно повел руками и ткнул пальцем в пол.
        Я посмотрела на карту мира у его ног, инстинктивно обращая взгляд к Дальнему Северу и крошечному его уголку под названием Дарр. Вдоль даррских границ выстроились четыре полированных плоских белых камушка — по одному от трех королевств, которые, судя по всему, вступили в союз против Дарра, плюс еще один камень для Менчей. А в сердце нашей страны лежал кусочек серого мрамора — он, похоже, представлял нашу жалкую армию. А вот к югу от Менчей, вдоль берега моря Раскаяния, лежали три бледно-желтых камня. Интересно, что обозначали они?
        — Дарр сейчас заботит меня более всего, — сказала я. — Симина предложила мне жизни наших людей. А что предлагаешь мне ты?
        — Побольше, чем просто жизни.
        Релад шагнул вниз, на блестящую мозаику карты. И подошел прямо к Дальнему Северу, встав ровно в середине моря Раскаяния, — м-да, смешно. И некоторым образом символично.
        — Белые камушки — это ваши враги. Но ты и сама уже догадалась. Они на стороне Симины. А те, — и он ткнул пальцем в желтые камни, — они на моей стороне.
        Я нахмурилась, но Сиэй не дал мне ответить — он громко и нагло фыркнул:
        — Да ладно тебе, Релад. Откуда у тебя союзники на Дальнем Севере? Тебе на этот континент плевать было — всегда. Так что победа Симины — результат твоего небрежения!
        — Без тебя знаю! — огрызнулся Релад, но все-таки повернулся и посмотрел мне в лицо. — Да, у меня нет друзей на Дальнем Севере. Это правда. И даже если бы были — без разницы, все тамошние королевства — враги Дарра. Они вас ненавидят, кузина. Симина просто разрешила им сделать то, что они и так порывались устроить в течение столетий.
        Я лишь пожала плечами:
        — Дальний Север когда-то был варварским краем, а мы, дарре, из варваров славились как самые варварские. С тех пор прошло много времени, и жрецы приложили массу усилий, чтобы нас цивилизовать, но прошлое так легко не забудешь…
        Релад рассеянно кивнул — ему все равно, это очевидно. Да уж, очаровывать он умел посредственно. Но он снова уткнул палец в желтые камни.
        — Наемники, — сообщил он, — кенские и минские пираты — в основном. Ну и еще ночные ястребы Гора, плюс отряд из Журема — отборные головорезы. И я им могу приказать сражаться на стороне Дарра.
        Я долго смотрела на желтые камушки и вдруг вспомнила — а не ты ли, Йейнэ, недавно думала про смертных и про силу надежды? Так вот она, надежда.
        Сиэй спрыгнул к карте и уставился на желтые камни так, словно мог за ними разглядеть настоящие армии. И присвистнул.
        — Релад, да ты, небось, разорился! Сколько людей нанял, да еще и аж на Дальний Север их перебросил! Не знал, не знал, что ты столько деньжат успел скопить…
        И он повернул головку и посмотрел на Релада, а потом на меня.
        — Но все равно — они далеко от Дарра. К завтрашнему дню не успеют. А люди Симины уже выступили.
        Релад кивнул, не отводя глаз от меня.
        — Мои силы на достаточно близком расстоянии, чтобы атаковать столицу Менчей. Прямо сегодня ночью. А завтра они могут ворваться в Ток. Они хорошо отдохнули, у них полно вооружения и припасов. А планы боя разрабатывал не кто-нибудь, а сама Чжаккарн.
        И он сложил руки на груди с несколько обиженным видом — мол, зря вы меня недооценили.
        — Когда на Менчей нападут, половина наступающей армии развернется и не пойдет на Дарр. Так что в бой пойдут лишь заренне и мятежники из Атира. Конечно, на их стороне будет двойной численный перевес, но так у даррцев будет хотя бы шанс отбиться.
        А ведь он хорошо меня изучил — и все, что он сказал, было в точку. Прямо вот в точку. Он каким-то образом сумел понять, что меня пугает не сама война — я же воин, в конце-то концов. А вот безнадежную войну, в которую враги ввязываются не ради добычи, а чтобы растоптать мой народ… о нет, этого я бы вынести не смогла.
        Два к одному — да, у нас есть шанс победить. Победа достанется нелегко, но она возможна.
        Я посмотрела на Сиэя — тот кивнул. Релад говорил дело — это я чувствовала всеми фибрами души. Но Сиэй знал его лучше и предупредил бы, если бы что-то было не так. А вообще, мы оба изрядно удивились, что тюфяк-Релад оказался способен на такое предприятие.
        — Тебе нужно чаще воздерживаться от употребления спиртных напитков, кузен, — тихо сказала я.
        Релад улыбнулся очень невеселой улыбкой:
        — Не то что бы я очень старался. Просто, видишь ли, кузина, когда смерть дышит в затылок, вино меняет вкус и горчит. Увы.
        Я его очень хорошо понимала.
        Настало неловкое молчание. Релад шагнул вперед и протянул мне руку. Я удивилась, но взяла ее. Ну что ж, мы пришли к соглашению.
        *
        А потом мы с Сиэем медленно шли ко мне. Он повел меня по новому маршруту — решил показать те части дворца, в которых я так и не удосужилась побывать за две недели. Среди прочих достопримечательностей выделялась узкая комнатка с высоким потолком — нет, не мертвое пространство, просто запертое и почему-то всеми позабытое помещение. Потолок выглядел странной ошибкой божественного архитектора. С него свисали сосульки из бледного перламутра, из которого изваян весь дворец, некоторые длинные, почти до пола, а некоторые едва намечались. Я не могла понять, кому и зачем понадобилась такая комната, — и тут Сиэй подвел меня к панели в стене.
        Я дотронулась до нее, и в потолке открылась щель. В нее ворвался ледяной воздух, я поежилась, но сразу позабыла о холоде: сосульки и сталагмиты на потолке запели под ударами ветра. Странная, неведомая мне дотоле музыка исполнялась на этих длинных перламутровых пальцах — дрожащие, чуждые человеческому слуху звуки. Какофония, да — но слишком прекрасная для того, чтобы счесть ее просто лишенным гармонии шумом. Я не разрешала Сиэю закрыть панель, пока пальцы не онемели.
        В последовавшем за этим молчании я сидела у стены и дышала на пальцы, пытаясь согреть их. Сиэй присел на корточки напротив и внимательно меня разглядывал. Сначала мне было холодно — и не до него, а потом он вдруг наклонился ко мне и поцеловал. Я вздрогнула и замерла, но оказалось, в этом нет ничего ужасного. Так целуются дети — от полноты души. Правда, Сиэй — не ребенок, и мне не следовало забывать об этом.
        Он отстранился и горько вздохнул — увидел, каким у меня стало лицо.
        — Извини, — пробормотал он и передвинулся поближе.
        — Не нужно просить у меня прощения, — ответила я. — Просто скажи, зачем ты это сделал.
        Я поняла, что невольно отдала ему приказ. И добавила:
        — Я тебя прошу.
        Он покачал головой, делая вид, что смущен, а потом уткнулся носом мне в плечо. Мне нравилось чувствовать под боком его тепло, но вот молчание не нравилось вовсе. Я отодвинулась — или падай, дорогой, или садись прямо.
        — Йейнэ, ну что такое!
        — Сиэй?..
        Он вздохнул — теперь с показной сердитостью, а потом сел, скрестив ноги. Я даже решила — ну все, теперь так и будет сидеть букой и молчать. Но Сиэй заговорил:
        — Просто… я думаю, что это несправедливо. Наха — он ведь с тобой попробовал, правда? А я — нет.
        Вот это да… Ничего себе…
        — Значит, так. Чтоб ты знал, даже в моей варварской, дикой стране женщины не спят с маленькими детьми!
        Тут он разозлился окончательно:
        — А я тебе уже говорил — мне не это надо! Я вот о чем!
        И он встал на колени и наклонился ко мне. Я инстинктивно отшатнулась, и он замер в ожидании. И тут мне стало понятно — я ведь люблю его. И верю ему — как самой себе. Почему бы мне не довериться ему в поцелуе? И я сделала глубокий вдох и расслабилась. Сиэй терпеливо ждал. Я быстро кивнула — и помедлила. Немного. Так, для порядка. А потом он снова поцеловал меня.
        В этот раз поцелуй получился совсем другим, потому что я почувствовала Сиэя на вкус — нет, не грязного, потного ребенка, нет. Сиэя, как он есть, настоящего Сиэя под маской человека. И это было… весьма сложно описать. Какой-то освежающий поток. Вкус дыни. И… водопад. Пожалуй, да, водопад. Поток, резвое, быстрое течение. Он ворвался, промчался сквозь меня — и вернулся обратно, причем так быстро, что я и дыхания не успела перевести. Соль на губах, смех. Как больно — я попыталась отстраниться, но сквозь пелену ощутила, как вцепился мне в предплечья Сиэй. Я бы заорала, но тут ударил порыв очень холодного ветра и унес все — и набухающие синяки на коже, и потрясение.
        Сиэй отодвинулся. Я вытаращилась на него, но он так и сидел — с закрытыми глазами. А потом вздохнул — глубоко, довольно — и пересел поближе. Причем взял мою руку и по-хозяйски положил себе на плечи.
        — Что… что это было? — спросила я, немного придя в себя.
        — Я, — сообщил он.
        Кто бы сомневался.
        — Ну и какова я на вкус?
        Сиэй вздохнул, уютно устроился у меня под бочком и обхватил руками за талию.
        — Смутные, туманные дали, полные острых краев и скрытых цветов.
        Ну вот еще! Я захихикала. Голова легонько кружилась — словно бы я выпила лишнего у Релада.
        — Но это же не вкус!
        — Конечно, это вкус. Ты ведь пробовала Наху? А у него вкус — словно на дно вселенной падаешь.
        Я резко прекратила хихикать, потому что это была чистая правда. Мы еще немного посидели молча — и бездумно. По крайней мере, мне ни о чем думать не хотелось. Две недели я беспокоилась и пыталась что-то предпринять, а тут — полный покой. И полное блаженство. Возможно, поэтому, когда тишина в разуме завершилась приходом мыслей, я подумала о мире — правда, немного о другом.
        — А что случится со мной? — спросила я. — Потом.
        Умный мальчик сразу понял, о чем я.
        — Ты некоторое время будешь парить в воздухе, — тихо проговорил он. — Обычно так поступают души, которые недавно потеряли тело. А потом их притягивают места, созвучные их природе. Места, предназначенные для бестелесных душ. Этот мир к ним не относится.
        — Значит, души отлетают в рай или в ад?
        Сиэй пожал плечами — но так легонько, что я едва почувствовала.
        — Это вы, смертные, так их называете.
        — Значит, они не то и не другое?
        — Я не знаю. Какая разница? Я же не смертный, Йейнэ. Это вы покою не знаете и все задаетесь этими вопросами. А это… ну, просто в них души пережидают. Живут. Проживают время смерти. Их много — потому что Энефа знала, что вам нужно разнообразие. Вот почему душа Энефы тоже парила. Мы так думаем. Она сотворила много мест для отдыха, но те, которые подходили ей, исчезли после ее смерти.
        Я вздрогнула и ощутила, что глубоко во мне тоже кто-то вздрогнул.
        — А… А как же ее душа? Моя найдет свое место — а ее? Или она снова будет парить и плавать в пустоте?
        — Не знаю.
        В его голосе слышалась глухая боль. Горькая бесстрастность. Другой бы не заметил — а я заметила.
        Я нежно погладила его по щеке.
        — Если бы я только могла, — проговорила я, — если бы я только имела над ней власть… Я бы ее забрала с собой.
        — А если она не захочет? Остались ведь только миры, созданные ее братьями… а они ей не очень-то подходят.
        — Ну так пусть остается внутри меня. Это же намного лучше! Я, конечно, не рай, но мы же долго прожили бок о бок. Правда, нам придется обговорить это. Все эти видения и сны — хватит с меня, я их больше не хочу. Они меня… отвлекают.
        Сиэй поднял голову и вытаращился. Я долго смотрела в ответ — с совершенно серьезным лицом. Правда, надолго меня не хватило. Он выдержал дольше — ну как же, сколько веков тренировался.
        Мы расхохотались так, что повалились на пол, как были, схватившись друг за друга. И так окончился последний день моей жизни.
        *
        Я вернулась к себе в комнаты в одиночестве, где-то за час до наступления сумерек. Наха все еще сидел в большом кресле — словно бы так и провел весь день, не вставая. Правда, на тумбочке около кровати стоял поднос с пустыми тарелками. Наха вздрогнул, когда я появилась на пороге. Наверное, дремал. Или мечтал наяву.
        — Иди куда хочешь — на остаток дня, — приказала я. — Я хочу побыть одна.
        Он не стал спорить. Просто встал. На кровати лежало платье — длинное, официально выглядящее. Очень красивое, вот только цвет — тусклый, серый — мне не понравился. Рядом стояли туфли и аксессуары в тон платью.
        — Это слуги принесли, — сказал Нахадот. — Тебе придется это надеть.
        — Спасибо.
        Он прошел мимо, но даже не взглянул в мою сторону. На пороге я услышала, как он остановился. Возможно, повернулся ко мне. Возможно, даже открыл рот, чтобы что-то сказать. Но не сказал ничего, и дверь открылась и закрылась. За ним.
        Я приняла ванну и оделась. А затем села напротив окна и стала ждать.
        26
        БАЛ


        Подо мной расстилается моя родная страна.
        Башни, стерегущие горные перевалы, уже взяли. Защищавшие их даррцы погибли. Они дрались насмерть. Проход узкий, много врагов можно положить, но врагов слишком много, слишком. Но даррцы успели зажечь сигнальные огни и передать остальным: враг у порога.
        Леса — следующая линия обороны Дарра. Многие там оставались навсегда — врагов убивали ядовитые змеи, лихорадка и охочие до чужого дыхания извивающиеся лианы. Мы пользовались этим, и в лесах ждали в засаде мудрые женщины, умевшие прятаться и убивать исподтишка, а потом растворяться среди ветвей, подобно леопардам.
        Но времена изменились, и в этот раз враги обзавелись особым оружием — писцом. Некогда о таком и слыхом не слыхивали на Дальнем Севере: магия — штука амнийская, варвары считают, что ею пользуются только трусы. Но даже для тех, кто не прочь прослыть трусом, но победить, амнийские колдуны слишком дороги. Но конечно, Арамери они по карману.
        Какая же я дура. У меня же есть деньги. Я бы тоже могла отправить писца — пусть бы сражался на стороне Дарра. Но я же кто? Девица из варварского племени, мне такое и в голову не пришло — а теперь слишком поздно…
        Писец — ровесник Вирейна — рисует на кусках бумаги сигилы и приклеивает их на стволы деревьев. Делает шаг в сторону. Вверх взмывает столп раскаленного добела света — и в лесу образуется прямая, неестественно прямая просека. Выгоревшая полоса. И она тянется на мили и мили вперед и упирается прямо в стены Арребайи. Умно, ничего не скажешь. Если бы они подожгли лес, он бы горел несколько месяцев. А тут — просто узкая тропа образовалась. Писец рисует новые божественные слова — и пламя затухает. На пути лежат лишь обгорелые останки деревьев и изуродованные пламенем до неузнаваемости трупы животных. Враг окажется у стен Арребайи в течение дня.
        На опушке леса что-то шевелится. Кто-то вываливается из кустов, ослепший, задыхающийся от дыма. Мудрая женщина? Нет, это мужчина — точнее, мальчик, еще не пришедший в возраст отцовства. Что он здесь делает? Мы не разрешаем мальчикам драться! И тут я понимаю: мой народ прибег к отчаянным мерам. Чтобы выжить, они призвали в армию даже детей.
        На него набрасываются вражеские солдаты — всей кучей. Они его не убивают. Заковывают, бросают в обозную телегу и везут с собой. А когда доберутся до Арребайи, выставят на всеобщее обозрение — смотрите и ужасайтесь! О, мы ужаснемся. Мужчины — наше величайшее сокровище. А ведь с них станется перерезать ему горло на ступенях Сар-энна-нем. Просто чтобы посыпать солью наши раны.
        Надо было нанять и выслать писца, нанять и выслать писца…
        *
        А вот и бальный зал Неба: просторный покой с высоким потолком и стенами из перламутра — абсолютно точно из перламутра, тут уж никаких сомнений. Правда, розоватого оттенка, а по сравнению с белым, белым-белым-белым цветом стен Неба малейший оттенок розового выглядел как вторжение яркого цвета в морозную белизну. Наверху зажглись люстры, и потолок засиял подобно звездному небу. По залу разносилась музыка — сложные амнийские созвучия, ее наигрывал секстет музыкантов на специальном возвышении. Полы, к моему величайшему изумлению, сделали не из обычного небесного псевдоперламутра, а из чего-то очень похожего на темный полированный янтарь. Под ногами переливалось что-то прозрачное и золотистое. Но это же не янтарь? Стыков и швов не видно. А если янтарь? Но где они нашли янтарь величиной с холм? Но пол выглядел именно так, уверяю вас.
        И сколько же здесь людей! Какая гигантская толпа заполняла это огромное пространство! Все они получили особое разрешение остаться в стенах Неба на эту ночь. Наверное, здесь не меньше тысячи человек собралось: самодовольные чистокровные Арамери и самые высокопоставленные из высокопоставленных вельмож Собрания. Короли и королевы из стран поважнее, чем мое захолустье. Знаменитые музыканты, художники, артисты и куртизанки. Короче, все, кто имел хоть какой-то вес в обществе. Последние дни я занималась исключительно своими делами и не заметила, что во дворце царила суматоха и туда-сюда катились кареты, а ведь, пожалуй, они и доставили всю эту прорву народа. М-да, сама виновата, Йейнэ.
        Я бы с удовольствием вошла в зал и смешалась с толпой. Но я не могла. Все были одеты в белое — традиционный цвет для официальных приемов в Небе. И лишь мое платье выделялось — цветом. Но я бы и в белом не сумела исчезнуть и скрыться от досужих глаз, потому что стоило мне войти и встать на верхней ступени лестницы, как слуга — в странной парадной ливрее, надо же, я таких еще не видела — прочистил горло и заорал, да так громко, что я чуть не подпрыгнула:
        — Леди Йейнэ Арамери, возлюбленная наследница Декарты, благородная госпожа и покровительница Ста Тысяч Королевств! Наша почетная гостья!
        Да уж, объявил так объявил. Я застыла наверху лестницы, и все взгляды обратились ко мне.
        В жизни не стояла перед такой толпищей. Меня охватила паника. И еще показалось: а ведь они знают. А как же иначе? По залу прокатились вежливые, сдержанные аплодисменты. Многие гости улыбались, но подлинных чувств ко мне, конечно, никто не испытывал. Испытывали интерес — как к жертвенной телочке, которую вскоре заколют ради наслаждения избранных. Интересно, какой вкус у этой замечательной телятины? Я представила себе, как жадно блестят их глаза. Ах, ведь нам не дадут ни кусочка, а так бы хотелось попробовать…
        В горле пересохло. Колени ослабели — и только поэтому я не развернулась на высоченных неудобных каблучищах и не убежала обратно в комнаты. Это, и еще одно: родители встретились именно на таком балу. Возможно, в этом зале. Моя мать стояла на этих ступенях и смотрела на всю эту толпу. На их фальшивые улыбки, за которыми таились ненависть и страх.
        И она бы им — в ответ — улыбнулась.
        Поэтому я уставилась на какую-то точку поверх толпы. Улыбнулась. Подняла руку и величественно, царственно помахала. Сказала про себя — подавитесь, сволочи. Страх немного отпустил, и я сумела спуститься с лестницы и не оступиться. Более того, мне было плевать, грациозно я спускаюсь или нет.
        На полпути вниз я окинула зал взглядом и увидела Декарту — он сидел на возвышении у дальней стены. Надо же, у них как-то получилось перетащить это каменное кресло, которое не трон, из аудиенц-зала. Он смотрел на меня, уперев руки в подлокотники. Смотрел бесцветными, бесстрастными глазами.
        Я склонила голову в приветствии. Он сморгнул. Завтра, подумала я. Завтра.
        Толпа расступилась — и сомкнулась за моей спиной. Как жадный рот.
        Я шла, прокладывая путь между прихлебателями, которые пытались вытребовать себе милости и светски щебетали, и между гораздо более серьезными и честными людьми, которые лишь одаривали меня холодными и издевательскими взглядами. Я сняла бокал вина с подноса официанта, осушила его, взяла другой, а потом вдруг разглядела высокую застекленную арку. Молясь, чтобы стеклянные двери открывались, а не оказались декоративными, я прошла туда и обнаружила, что они и впрямь вели на свежий воздух — то есть в широкий двор, где уже собрались гости (к счастью, немного), чтобы подышать магически подогретым ночным воздухом. Я прошла мимо них, уловив шепотки, но по большей части никто не обратил на меня внимания — они интриговали. Или соблазняли. Или что там кто делает, когда устраивают балы и люди расползаются по углам, чтобы обстряпать свои делишки. Я встала у парапета — просто потому, что некуда было дальше идти, — и долго стояла, пытаясь убедить руку не дрожать — ведь надо же как-то допить вино.
        И тут чья-то рука накрыла мою ладонь и помогла удержать бокал в равновесии. Я поняла, кто это, еще до того, как от холода онемела шея.
        — Они хотят сломать тебя этой ночью, — тихо сказал Ночной хозяин.
        Его дыхание шевелило волосы, щекотало ухо, кожу покалывало — ее тревожили сладостные, сладостные воспоминания… Я прикрыла глаза. Как хорошо, что в мире есть такие простые вещи, как желание…
        — У них, кстати, получается, — ответила я.
        — Нет. Киннет воспитала тебя иначе. Ты выдержишь.
        И он забрал у меня бокал и поднял его так, что хрусталь скрылся из виду. Неужели хочет выпить сам? Потом он вернул бокал. На месте белого — какого-то выдержанного, но невероятно легкого, бесцветного, с выраженным цветочным вкусом — плескалось красное, причем такое темное, что казалось черным в полусвете, едва озарявшем балкон. Я подняла бокал и посмотрела на просвет — звезды еле-еле проблескивали сквозь линзу колышущегося роскошно-бордового цвета. Пригубив, я поежилась — вкус вина разлился по языку. Сладкое, но с ноткой почти металлической горечи. И с солоноватым послевкусием, словно слизнул слезинку.
        — И мы сделали тебя стойкой, — проговорил Нахадот.
        Его губы касались моих волос. Он обхватил меня и крепко прижал к себе. Я невольно расслабилась.
        Пошевелившись в кольце его рук, я приобернулась и — застыла в изумлении. На меня смотрел человек, совсем не похожий на Нахадота! Во всяком случае, такого облика я у него еще не видела. Выглядел он настоящим человеком, пожалуй, амнийцем, с серовато-светлыми, коротко, почти как у меня, стриженными волосами. Миловидный, но это было совсем не то лицо, которое он надевал ради меня, и не то, что придумала для него Симина. У этого амнийца было лицо как лицо. Обычное. И одежда обычная — белая. И вот это белое изумило меня так, что я стояла с открытым ртом и не могла вымолвить ни слова.
        А Нахадота — я чувствовала его, несмотря на незнакомую личину, — все это забавляло.
        — Видишь ли, Владыку Ночи не приглашают на праздники слуг Итемпаса.
        — Я просто не думала… — пробормотала я и дотронулась до его рукава.
        Обычная ткань — тонкая, искусной выделки. На Нахадоте элегантно сидел… военный мундир? Что-то в этой куртке было такое военное. Я потрогала его и страшно разочаровалась, потому что материя не свернулась вокруг моих пальцев, здороваясь.
        — Я создал субстанцию, из которой родилась вселенная. Неужели ты думаешь, что для меня белые нитки — это нечто запредельно сложное?
        Я весело рассмеялась шутке… Шутке?! И тут я снова так удивилась, что даже перестала смеяться. Раньше он не шутил. К чему бы это?
        А он погладил меня по щеке, резко посерьезнев. И меня поразило, что хотя он пытался выглядеть как человек, он вовсе не походил на себя дневного. Внешне он человек — но движения, скорость, с которой на лице сменялись выражения, глаза — все это выдавало его подлинную природу, скрывавшуюся под маской. Странно, что другие люди на балконе этого не видят — и не разбегаются в стороны с дикими криками. Ну как же, Ночной хозяин — здесь, в двух шагах от гостей!
        — Мои дети думают, что я безумен, — проговорил он, нежно поглаживая мою щеку. — Курруэ считает, что, поставив все на тебя, я слишком рискую. Она права.
        Я нахмурилась, ничего не понимая.
        — Но моя жизнь по-прежнему принадлежит вам. Я не нарушу уговора — хотя и не сумела выиграть состязание наследников. Вы добросовестно выполняли договор.
        Он вздохнул и, к моему удивлению, наклонился, и наши головы соприкоснулись.
        — Даже сейчас ты говоришь о своей жизни, как о товаре. О чем-то, что можно приобрести в обмен на нашу «добросовестность». Но мы поступили с тобой отвратительно.
        Я стояла и не знала, что ответить, настолько меня потрясли его слова. И тут меня посетило нечто похожее на озарение: а ведь Курруэ именно этого и боялась. Ее пугало в Нахадоте обостренное, но переменчивое чувство чести. Он начал войну, чтобы излить свое горе после гибели Энефы, он стал рабом и обрек на рабство детей — только потому, что из чистого упрямства отказывался простить Итемпаса. Он мог бы иначе повести себя с братом — и тогда вселенной бы не грозила гибель, а тысячи людей и богов остались бы в живых. Но такова уж природа Ночного хозяина: если ему что-то дорого, он ведет себя неразумно и совершает безумные поступки.
        И вот теперь оказывается, что я ему дорога.
        Это льстит. Но и пугает. Я даже представить себе не могла, что он может сделать в подобных обстоятельствах. А самое главное, я поняла, каковы будут последствия. Через несколько часов я умру, а он останется оплакивать меня — вечно.
        Странно. Но от этой мысли у меня сжалось сердце.
        Я взяла его лицо в ладони и вздохнула, прикрывая глаза, — хотела почувствовать то, что скрывалось за маской.
        — Мне очень жаль, — сказала я.
        Мне и впрямь было очень, очень жаль его. Я не хотела причинять ему боль.
        Он не двинулся, и я тоже стояла неподвижно. Как же хорошо вот так прижаться, опереться — и отдохнуть в кольце его рук. Все это было иллюзией, но впервые за долгое время я чувствовала себя в безопасности.
        Я не знаю, сколько мы стояли на том балконе, но мы оба услышали, что теперь играет другая музыка. Я выпрямилась и осмотрелась: те немногие гости, что прогуливались по дворику, ушли. Значит, уже полночь — и время главного танца. Главного события вечера.
        — Хочешь пройти в зал? — спросил Нахадот.
        — Конечно нет. Я хочу остаться здесь, с тобой.
        — Этот танец посвящен Итемпасу.
        Я непонимающе поглядела на него:
        — А мне-то что?
        Он улыбнулся, и мне разом стало теплее на душе:
        — Неужели ты отвернулась от веры предков?
        — Мои предки поклонялись тебе.
        — И Энефе. И Итемпасу. И нашим детям. Немногие народы поклонялись всем троим — но дарре были из их числа.
        Я вздохнула:
        — С тех пор прошло много времени. Слишком многое изменилось.
        — Ты изменилась.
        Я не возразила, ибо это чистая правда.
        И вдруг, неожиданно для себя, я сделала шаг назад и взяла его руки в свои:
        — Станцуем? В честь всех богов?
        Надо же! У меня получилось удивить его! Как приятно!
        — Я никогда не танцевал в собственную честь…
        — Значит, сегодня будет первый раз, — пожала я плечами, и подождала, когда снова зазвучит припев, и повлекла его за собой — шаг, шаг, еще шаг. — Все когда-нибудь случается в первый раз.
        Нахадота это веселило, и двигался он непринужденно и грациозно — несмотря на сложность шагов и фигур. Дети из благородных семей обязательно учились танцам, но мне они никогда не нравились. Амнийские танцы напоминали мне самих амнийцев — чопорные, холодные, помешанные на внешних приличиях в ущерб радости жизни. Но здесь, на темном балконе под безлунным небом, танцуя в паре с богом, я улыбалась, кружась и поворачиваясь. С ним получались все фигуры — он уверенно вел, осторожно направляя меня ладонями. Приятно, когда партнер скользит, как ветер, — всегда попадаешь в ритм. Я прикрыла глаза, слегка наклоняясь при поворотах, и радостно вздохнула, когда музыка сменилась и зазвучала мелодия, подходящая к моему настроению.
        А когда музыка смолкла, я прижалась к нему. Мне хотелось, чтобы эта ночь длилась вечно. И не только из-за того, что должно случиться на рассвете.
        — А завтра ты будешь рядом? — спросила я, причем спросила про настоящего Нахадота, а не дневного двойника.
        — На время церемонии мне разрешено оставаться самим собой даже при дневном свете.
        — Чтобы Итемпас мог спросить тебя, не желаешь ли ты вернуться к нему.
        Его дыхание пощекотало волосы, послышался тихий, холодный смешок:
        — О, в этот раз я вернусь. Только не так, как он ожидает.
        Я кивнула, прислушиваясь к странному, медленному биению его сердца. Оно стучало словно бы вдалеке, в нескольких милях от меня, а сюда доносилось эхо.
        — А что ты сделаешь, если все получится? Убьешь его?
        Настало молчание, которое мне сказало очень многое.
        — Я не знаю, — наконец произнес он.
        — Ты все еще любишь его.
        Он не ответил, просто погладил меня по спине. Я не стала себя обманывать — этот жест предназначался не мне.
        — Ничего страшного, — проговорила я. — Я все понимаю.
        — Нет, — отозвался он. — Смертному не понять.
        Я промолчала, и он тоже молчал. И так прошла эта длинная, длинная ночь.
        Я, наверное, провела слишком много ночей без сна. И наверное, задремала — потому что вдруг обнаружила, что моргаю и поднимаю голову, а небо приняло другой цвет — смутный оттенок жидкого черного с уклоном в сероватость. Над горизонтом темной кляксой висела молодая луна.
        Нахадот снова легонько сжал пальцы, и я поняла, что он разбудил меня. Он смотрел на балконные двери. Там стояли Вирейн, Симина и Релад. Их белые одеяния, казалось, светились, а лица скрывались в глубокой тени.
        — Время, — сказал Вирейн.
        Я заглянула себе в душу и с удовольствием обнаружила там спокойствие. Не страх.
        — Да, — отозвалась я. — Идемте.
        Бал был в самом разгаре, хотя танцевало уже меньше народу. Трон Декарты пустовал. Возможно, он ушел раньше всех — готовиться.
        Мы вступили под белесые своды Неба. В залах стояло безмолвие. Нахадот сбросил личину — волосы удлинились, а одежда с каждым шагом меняла цвет. Кожа стала бледной-бледной — наверное, оттого, что вокруг слишком много амнийских родственников. Мы поднялись на лифте и вышли — как я теперь поняла — на самом верхнем этаже. Двери зимнего сада распахнуты, высаженный в аккуратном беспорядке лес окутывали тень и тишина. Единственный свет шел от центрального дворцового шпиля, вздымающегося из самого сердца оранжереи. Он испускал мягкое, лунное сияние. Едва заметная тропинка вилась под ногами и уводила к его подножию.
        Но мое внимание привлекли существа, сторожившие дверь.
        Курруэ я узнала сразу — по крыльям, красивейшим крыльям с золотыми, серебряными и платиновыми перьями. Чжаккарн тоже смотрелась величественно в серебряном доспехе с узором из сплетенных сигил. Ее шлем блестел в тусклом свете. Я видела этот доспех — во сне.
        А вот третий страж, стоявший между ними, выглядел не так впечатляюще, но очень, очень необычно: гладкий черный кот, похожий на леопардов из моих родных краев, хотя и побольше размером. Однако этот леопард пришел не из леса, шкуру его трепал невидимый ветер, и она то радужно переливалась, то тускнела, то снова наливалась непроницаемой чернотой. Выходит, он все же удался в отца.
        Я не сдержала улыбки. Спасибо тебе, беззвучно прошептала я. В ответ кот обнажил зубы — вышло очень похоже на улыбку — и подмигнул ярко-зеленым глазом.
        Я прекрасно понимала, почему они приняли такой облик. Чжаккарн надела доспехи не для того, чтобы поразить нас начищенными латами. Вторая Война богов вот-вот начнется, и они готовы к бою. Сиэй… хм, возможно, Сиэй здесь как раз ради меня. А Нахадот…
        Я оглянулась. Он смотрел не на меня. И не на своих детей. Он смотрел вверх, пристально разглядывая вершину шпиля.
        Вирейн осуждающе покачал головой — но, похоже, решил не возражать. Посмотрел на Симину — та лишь пожала плечами. На Релада — тот ответил злобным взглядом, в котором явственно читалось: «А мне-то какое дело?» Тут наши глаза встретились. Релад был бледен, над верхней губой выступили капельки пота. Он едва заметно кивнул мне. Я кивнула в ответ.
        — Ну что ж, хорошо, — наконец сказал Вирейн, и мы прошли в зимний сад и направились к белеющей вдалеке колонне шпиля.
        27
        ЦЕРЕМОНИЯ ПЕРЕДАЧИ ВЛАСТИ


        На самой вершине шпиля есть комната — если ее можно так назвать.
        То есть на самом деле это площадка под гигантским стеклянным колпаком. Если бы не посверкивание и отражения, казалось бы, что мы стоим на открытом месте. На обрезанной верхушке шпиля. Пол сделан из такого же блестящего перламутра, как и все в Небе, но здесь он имеет форму правильного круга — такого во дворце мне еще не приходилось видеть. Круг означает, что это место посвящено Итемпасу.
        Под нами в воздухе плыло огромное белое тело дворца. С этого места я едва могла разглядеть передний двор — его можно было узнать по зеленому пятнышку Сада и острому выступу Пирса. Надо же, а ведь я не знала, что Небо — круглое. А под ним темным покрывалом лежала земля, скругляясь вокруг нас подобно огромной чаше. Круг внутри круга внутри другого круга. Настоящее святилище.
        Декарта стоял в дальнем конце зала, тяжело опираясь на элегантную трость из даррского дерева. Она ему, без сомнения, понадобилась, чтобы взобраться по спиральной лестнице, которая вела в комнату. За ним и над ним расстилалось небо в подсвеченных рассветом облаках. Они сбивались в кучерявые кучи и наплывали мелкой рябью, похожей на нитку жемчуга. Облака выглядели уныло — серые, как мое мерзкое платье, и только на востоке их уже позолотило и выбелило встающее солнце.
        — Поторопитесь, — сказал Декарта и показал, где кому предстоит стоять на круглом полу комнаты. — Релад — сюда. Симина — туда, напротив него. Вирейн, ко мне. Йейнэ — туда.
        Я безропотно повиновалась и встала перед белым постаментом безо всякого орнамента. Он доставал мне до груди. Наверху чернело отверстие с ладонь шириной — жерло шахты, ведущей от ублиетты. А над отверстием висел в воздухе, ничем не поддержанный, маленький темный предмет. Весь сморщенный, увядший, более всего похожий на комок грязи. И это — Камень Земли? Вот это уродливое непонятно что?
        Оставалось утешаться лишь тем, что бедняга в ублиетте уже мертв.
        Декарта помолчал и смерил злым взглядом выстроившихся за моей спиной Энефадэ.
        — Нахадот, ты можешь занять свое обычное положение. Что до остальных, то я не приказывал вам присутствовать на церемонии.
        К моему удивлению, подал голос Вирейн:
        — От их присутствия произойдет лишь благо, милорд. Отец Небесный будет рад увидеть своих детей — даже тех, кто его предал.
        — Какому отцу приятно видеть детей, которые обратились против него? — И Декарта перевел холодный взгляд на меня.
        Интересно, сейчас он видит меня? Или глаза Киннет на моем лице?
        — Я хочу, чтобы они остались, — проговорила я.
        Он не изменился в лице — только слегка поджал и без того тонкие, в ниточку, губы.
        — Хорошие же у тебя друзья — пришли посмотреть, как ты умираешь…
        — Мне будет тяжело без их поддержки, дедушка. Скажи мне, когда ты убивал Игрет, разрешил кому-нибудь стоять с ней рядом?
        Он выпрямился — как необычно для старика. И в первый раз за все время я увидела в нем тень человека, каким он был когда-то: высокий и надменный, как настоящий амниец, прекрасный и страшный в своем великолепии, как моя мать. Надо же, а ведь они и в самом деле похожи… Правда, теперь для своего роста он был слишком худ, и худоба эта смотрелась болезненно.
        — Я не собираюсь отчитываться тебе в моих действиях, внучка.
        Я кивнула. Краем глаза я видела остальных — они внимательно наблюдали за диалогом. Релад выглядел встревоженным. Симина злилась. Вирейн — а вот что чувствовал он, понять невозможно. Но он смотрел на меня очень пристально — с чего бы это?.. И тем не менее я не могу себе позволить отвлекаться на такие мысли. У меня остался последний шанс узнать, почему умерла мать. Я все еще полагала, что это сделал Вирейн, — и это по-прежнему казалось мне странным. Он же любил ее. Но вот если он выполнял указания Декарты…
        — Тебе не нужно отчитываться. Я могу догадаться сама. Когда ты был молод, ты в точности походил на этих двоих… — И я указала на Релада и Симину. — Тебя интересовал только ты сам — и радости жизни. Жестокий, самовлюбленный юнец. Но все же не такой бессердечный, как остальные, правда? Ты женился на Игрет, она тебе и впрямь была дорога, иначе бы твоя мать не приказала принести ее в жертву, когда настало время передать власть. Но ты любил власть больше, чем Игрет, и ты согласился на сделку. Ты стал главой клана. А твоя дочь стала твоим смертельным врагом.
        Губы Декарты задрожали. Трудно сказать почему — то ли чувства нахлынули, то ли паралич давал себя знать.
        — Киннет любила меня.
        — О да, любила, — отозвалась я. — И я думаю, что ты убил ее.
        Лицо старика исказилось от боли. Так тебе и надо. Впрочем, мне-то какая от этого выгода — война проиграна, а последствия этой стычки — ничтожны. Я все равно умру. И пока моя смерть будет залогом исполнения желаний столь многих — моих родителей, Энефадэ, моих собственных, — я не смогу принять ее. Мое сердце исполнено страха.
        Несмотря на это, я оглянулась на выстроившихся за спиной Энефадэ. Курруэ отводила глаза, а вот Чжаккарн ответила взглядом на взгляд и уважительно склонила голову. Сиэй жалобно замурчал — и в этом нечеловеческом звуке проступало совершенно человеческое горе. Я почувствовала, как глаза заплывают слезами. Какая глупость, если вдуматься. Да, я сегодня умру — но какая разница? По сравнению с бесконечностью его жизни моя — просто миг. Странно, ведь умереть предстоит мне, но почему я уже так тоскую по нему?
        А потом я посмотрела на Нахадота. Он припал на одно колено, над ним грузно нависли серые облака-оковы. Конечно, в святилище Итемпаса они непременно поставят его на колени. И он смотрел на меня, а не на светлеющее восточное небо. Я ожидала, что встречу бесстрастный взгляд, но нет. Глаза его были полны стыда, печали и ярости, которая некогда сокрушала планеты. А еще я увидела в них другое чувство — но назвать его не решилась.
        Могла ли я доверять тому, что видела? Осмелилась бы? В конце концов, совсем скоро к нему вернется сила… Так что ему стоит сделать вид, что он меня любит, и так подтолкнуть к исполнению своих желаний?
        Я опустила глаза — сердце защемило от боли. Я слишком долго пробыла в Небе — и уже не доверяла даже себе.
        — Я не убивал твою мать, — тихо сказал Декарта.
        Я вздрогнула. Он говорил тихо, поначалу мне показалось, что я плохо расслышала.
        — Что?..
        — Я не убивал ее. Я бы никогда ее не убил. Если бы она не ненавидела меня так, я бы умолял ее вернуться в Небо. Даже тебя привезти.
        Я глазам своим не верила — по щекам Декарты текли слезы. Он плакал. И с ненавистью смотрел на меня — сквозь слезы.
        — Я бы даже попытался полюбить тебя. Ради нее.
        — Дедушка! — подала голос Симина.
        Оклик прозвучал нагло — мол, чего ждешь, начинаем!
        — Я могу понять ваше теплое отношение к нашей кузине, но…
        — Замолкни! — рявкнул на нее Декарта.
        Под взглядом волчьих, бледно-серых глаз она смутилась.
        — Ты понятия не имеешь, как близок я был к тому, чтобы убить тебя, получив известие о смерти Киннет.
        Симина вытянулась и замерла — прямо как Декарта. Но приказа не исполнила — еще бы она повиновалась.
        — Право убить Киннет принадлежало лишь вам, дедушка. Но я к ее смерти не имею отношения. Ни она, ни ее дочка-дворняжка меня никогда не интересовали. Я даже в толк не возьму, почему она выбрана жертвой для сегодняшней церемонии.
        — Я хотел узнать, Арамери она или нет, — очень тихо ответил Декарта.
        И посмотрел на меня. Сердце успело стукнуть три раза, пока я наконец догадалась, что он имеет в виду. И кровь отхлынула от лица.
        — Ты думал, что это я ее убила, — прошептала я. — Всеотец, ты и впрямь в это верил…
        — Убивать тех, кто дорог нашему сердцу, — древняя традиция нашей семьи, — холодно отозвался Декарта.
        *
        За нами небо на востоке стало светлым и ярким.
        *
        Я шипела и плевалась. Мной владела такая свирепая ярость, что не получалось и трех слов выговорить — а когда получилось, я заговорила на даррском. И только потом поняла, что Декарту мои несвязные проклятия скорее смутили, чем обидели.
        — Никакая я не Арамери! — рявкнула я, сжимая кулаки. — Вы пожираете ваших же детей, вы жиреете на чужом страдании — как чудища из старой сказки! Я никогда не буду одной из вас — разве что по крови, и я бы избавилась от нее, будь моя воля!
        — Возможно, ты и вправду не одна из нас, — отозвался Декарта. — И теперь я вижу, что ты невиновна. Убив тебя, я лишь уничтожу все, что от нее осталось в этом мире. И в глубине души я жалею об этом. Но не буду врать, внучка, — твоя смерть обрадует меня. Потому что ты забрала ее у меня. Она уехала из Неба, чтобы быть с твоим отцом и родить тебя.
        — А ты никогда не думал, почему она так поступила?
        Я обвела рукой стеклянную комнату, в которой собрались родственники и боги ради того, чтобы увидеть мою смерть.
        — Ты убил ее мать. Интересно, что ты себе думал — что она… смирится с этим?
        И в первый раз за все время я увидела в глазах Декарты проблеск человечности. Он печально улыбался, и в этой улыбке сквозила горечь:
        — Да, я так думал. Глупо с моей стороны?
        Я невольно улыбнулась — так же, как он.
        — Да, дедушка. Очень глупо.
        И тут Вирейн дотронулся до плеча Декарты. Над восточным горизонтом показалось золото — яркое и предостерегающее. Занималось утро. Время исповедей и признаний подходило к концу.
        Декарта кивнул, потом долго смотрел на меня. Затем очень тихо сказал:
        — Прости.
        Одно извинение — за все проступки.
        — Нам пора начинать.
        *
        И даже тогда я не знала, чему верить. Я не указала на Вирейна как на убийцу матери. Для этого еще оставалось время. Я могла бы попросить Декарту разобраться с ним до того, как завершится ритуал, — чтобы почтить память Киннет. Я не знаю, почему я… Нет. Я знаю. Я думаю, что в тот миг месть и семейные тайны перестали для меня значить что бы то ни было. Какая разница, из-за чего умерла мать? Она не воскреснет, если я узнаю. Какой мне прок от того, что ее убийца будет наказан? Я тоже не воскресну. Моя смерть и ее смерть так и останутся просто смертью. Бессмысленной смертью.
        Не бывает просто смерти, дитя. В смерти всегда есть смысл. Ты скоро поймешь это.
        *
        Вирейн медленно двинулся в обход комнаты. Он поднял руки, запрокинул лицо и — не замедляя шага — заговорил:
        — Отец неба и земли под ним, владыка творения, услышь слуг, снискавших Твое благоволение. Мы умоляем Тебя — направь нас через хаос перехода власти.
        Он остановился перед Реладом — в сероватом свете утра его лицо стало совсем восковым. Я не видела, что сделал Вирейн, но вдруг сигила Релада ярко вспыхнула белым светом, как крошечное солнце. Он не сморщился и не показал, больно ли ему, хотя полыхающий огонек на лбу подчеркнул его бледность. Кивнув сам себе, Вирейн пошел дальше и оказался у меня за спиной. Я обернулась, чтобы не терять его из виду — почему-то мне становилось не по себе, когда он пропадал из поля зрения.
        — Мы просим — помоги нам подчинить врагов Твоих…
        Нахадот отвернулся от поднимающегося над горизонтом солнца. Черная аура начала испаряться — прямо как в ночь, когда Симина пытала его. Вирейн дотронулся до лба Нахадота. Из ниоткуда на нем появилась сигила — тоже белая, яркая, и Нахадот зашипел, словно знак добавил ему страдания. Но аура прекратила истекать черным, и когда он, тяжело дыша, поднял голову, утренний свет более не беспокоил его. Вирейн двинулся дальше.
        — Мы просим Тебя благословить избранных Твоих, — проговорил он и дотронулся до лба Симины.
        Она улыбнулась, когда сигила вспыхнула, и яркий белый свет высветил ее строгие черты, добавив им хищности.
        А потом Вирейн подошел и встал прямо передо мной. Нас разделял только постамент. Когда он прошел мимо, я снова посмотрела на Камень Земли. Вот уж не думала, что столь могучий предмет будет выглядеть так обыденно.
        Комок непонятно чего вздрогнул. И на мгновение показался прекрасный, совершенный серебряный росток — а потом растаял, оставив лишь бесформенную черную луковицу.
        Если бы Вирейн посмотрел на меня в тот миг, все было бы потеряно. Я поняла, что произошло, и осознала опасность ситуации — озарение пронзило ледяной стрелой сердце, и это отразилось на моем лице. Камень походил на Нахадота, на всех богов, прикованных к этой земле: его подлинный облик скрывался под накладной личиной. Личина придавала ему обыденный, не привлекающий внимания вид. Но для тех, кто смотрел на него и ждал большего — особенно тех, кто знал о его подлинной природе, — он становился чем-то большим. И принимал облик, отражающий их знания и ожидания.
        Меня приговорили к смерти, и Камень станет клинком палача. Я должна была увидеть в нем нечто угрожающее, ужасное. Но я разглядела в нем красоту и обещание блага — и любой Арамери сразу бы понял, что я замышляю нечто большее, чем просто умереть.
        К счастью, Вирейн не смотрел в мою сторону. Он развернулся к восточному небу, а с ним и все присутствующие. Я переводила взгляд с лица на лицо и видела гордыню, тревогу, ожидание, горечь. Потом я посмотрела на Нахадота — он, так же как и я, не смотрел в небо. Он встретился со мной взглядом и не отвел глаз. Возможно, поэтому нас одних не затронуло свершившееся: солнце встало над горизонтом и весь мир содрогнулся от влившейся в него мощи, подобно закачавшемуся на стене зеркалу.
        *
        С мгновения, как солнце опускается за горизонт и исчезает для смертного зрения, до мгновения, когда гаснет последний свет, настает время сумерек.
        С мгновения, когда солнце покажется над горизонтом, до мига, когда оно уже не касается земли, настает время рассвета.
        *
        Я изумленно огляделась — и затаила дыхание. На моих глазах Камень… расцвел.
        Это единственное слово, которое мне пришло в голову, потому что только оно подходило увиденному. Уродливое сморщенное семечко задрожало и раскрылось, распускаясь слой за слоем и освобождая свет. Но то был не яркий белый свет Итемпаса, и не дрожащий несвет Нахадота. То был странный свет, который я видела в ублиетте, серый, неприятный, высасывающий цвет из ближайших предметов. Сейчас Камень не имел формы — он не походил даже на серебряную абрикосовую косточку. Перед мной возникла звезда — сияющая, но тем не менее бессильная.
        Но все же я ощутила ее подлинную мощь — она волнами шла через меня, и по спине бежали мурашки. Я непроизвольно отступила на шаг — теперь я понимала, почему Теврил предостерегал слуг и просил их держаться подальше. В этой мощи не было ничего благотворного. Да, я смотрела на то, что осталось от Богини Жизни. Но она была мертва. А Камень — ее отвратительные останки.
        — Внучка! Назови того, кто, по твоему выбору, станет главой семьи! — сказал Декарта.
        Я отвернулась от Камня, но его сияние все равно обжигало мне щеку. В глазах на долю секунды все поплыло. Я почувствовала слабость. Эта штука меня убивала — а ведь я еще до нее не дотронулась!
        — Р-релад, — выговорила я. — Я выбираю Релада.
        — Что?! — В голосе Симины звенела ярость — о да, кузина удивилась, очень удивилась. — Ты что такое только что сказала, подлая дворняга?!
        За мной кто-то пошевелился. Вирейн. Он обошел постамент и встал у меня за спиной. Он поддерживал меня, когда отказывали ноги и я начинала терять сознание. Пребывание в средоточии мощи Камня давалось нелегко. Я попыталась тверже держаться на ногах. Тут Вирейн немного подвинулся, я обернулась и увидела Курруэ. Она стояла с мрачным, решительным лицом.
        Я думала, что знаю почему.
        *
        Солнце, как обычно, быстро поднималось. Огромный диск наполовину показался из-за горизонта. Скоро рассвет сменит день.
        *
        Декарта кивнул — вопли Симины его вовсе не трогали.
        — Что ж, бери Камень, — приказал он. — Делай свой выбор не на словах, а на деле.
        Мой выбор. Я протянула дрожащую руку к Камню. Как это случится? Умирать — это больно? Мой выбор.
        — Давай же, — прошептал Релад.
        Он наклонился вперед и весь дрожал от напряжения.
        — Давай, давай, давай!..
        — Нет! — снова завизжала Симина.
        Краем глаза я увидела, как она в отчаянии бросается ко мне.
        — Прости, — прошептал Вирейн.
        И вдруг все замерло.
        Я сморгнула — что случилось?.. Что это со мной?.. Из лифа отвратительного платья торчало нечто странное. Что это? Это же кончик клинка! Он показался из моего тела с правой стороны, над самой грудью. Ткань вокруг меняла цвет, становясь из серой странно-черной и мокрой.
        Кровь, поняла я. Свет Камня даже ее лишил цвета.
        Рука налилась свинцом. Что я должна сделать? Не помню. Я устала. Очень устала. Мне нужно прилечь.
        И я легла на пол.
        И умерла.
        28
        СУМЕРКИ И РАССВЕТ


        Теперь я помню, кто я.
        Я удержала себя в себе, и я не отпущу от себя это знание.
        Внутри себя я несу истину, прошлое и будущее. Они нераздельны.
        Я доведу это до конца.
        *
        В стеклянной комнате события сменяют друг друга. Я плыву меж их участников — они меня не видят, а я вижу все.
        Мое тело падает на пол. Оно неподвижно, вокруг растекается лужа крови. Декарта смотрит и смотрит на него, что он видит? Наверное, еще одну мертвую женщину. Релад и Симина принимаются орать на Вирейна, их лица искажает лютый гнев. Я не слышу, что они кричат. Вирейн смотрит вниз, на мертвую меня, странно пустыми глазами, а потом тоже что-то выкрикивает — и Энефадэ застывают на месте. Сиэя трясет, мускулы ходят ходуном под кошачьей шкурой. Чжаккарн тоже дрожит — огромные кулаки сжаты, она в ярости. Они пытаются сдвинуться с места, я это вижу. А вот Курруэ стоит спокойно, прямая, неподвижная и… смирившаяся. Ее окутывает тень печали, словно еще одна пара крыльев, но остальные не видят этого.
        Нахадот — ах, Нахадот… Он смотрит на меня — сначала неверяще, потом с нарастающей болью. На ту меня, что истекает кровью на полу, а не на ту, что смотрит на него. Могу я быть ими обеими? Хм, интересно было бы узнать, но сейчас не до этого. Да уже и неважно…
        А важно вот что: в глазах Нахадота застыла подлинная боль. И вовсе не потому, что он только что упустил шанс добыть себе свободу. Однако к боли примешивается еще что-то — ах вот оно что. Он тоже видит другую мертвую женщину. Оплакивал бы он меня так, если бы во мне не жила душа его сестры?
        Нет, нельзя даже задаваться таким вопросом. Это очень мелочно.
        Вирейн наклоняется и выдирает из моего тела кинжал. Из раны выплескивается свежая кровь, но ее немного. Сердце уже не бьется. Я упала на бок и свернулась, словно бы во сне. Но я не бог. Я не проснусь.
        — Вирейн!
        Кто это? Декарта.
        — Объяснись.
        Вирейн распрямляется и смотрит на небо. Солнце уже на три четверти показалось над горизонтом. На лице у Вирейна странное выражение — страх? А потом оно изглаживается, он смотрит на окровавленный кинжал в своих руках — и роняет его. Клинок клацает по полу, звук отдается далеким эхом, но мое зрение приближается к руке Вирейна. На ней кровь. Моя кровь. Окровавленные пальцы дрожат — но не сильно.
        — Так было нужно, — говорит он — тихо-тихо.
        А потом берет себя в руки и объявляет:
        — Она была оружием, милорд. Месть, подготовленная леди Киннет, вступившей в заговор с Энефадэ. Сейчас нет времени все объяснять, будет достаточно лишь сказать, что если бы она дотронулась до Камня и исполнила свое желание, пострадал бы весь мир.
        Сиэй сумел выпрямиться, возможно, потому что оставил попытки убить Вирейна. В кошачьем облике голос у него ниже. Он рычит:
        — А ты откуда знаешь?
        — Я ему сказала.
        Курруэ.
        Остальные неверяще смотрят на нее. Но она — богиня. Даже предав, она сохраняет лицо.
        — Вы забылись, — жестко отвечает она, меряя каждого из Энефадэ тяжелым взглядом. — Мы слишком долго были отданы на милость этих существ. В прошлые времена мы бы не пали так низко. Как можно было довериться смертной? К тому же смертной из рода той, что предала нас.
        Она глядит на мой труп и видит Шахар Арамери. Я тащу на себе ношу судьбы стольких мертвых женщин…
        — Нет, такое не по мне. Лучше умереть, чем умолять ее дать мне свободу. И лучше убить ее — и ее смертью выкупить милость Итемпаса.
        Она произносит эти слова, и в зале настает мертвая тишина. Не потрясенная. Эта тишина наполнена ненавистью.
        Сиэй срывается первым — он тихо, горько смеется:
        — Вот оно что. Это ты убила Киннет!
        И все люди, присутствующие в комнате, начинают изумленно переглядываться. Все, кроме Вирейна. Декарта выронил трость — его искореженные старостью руки сжались в кулаки. Он что-то говорит. Я не слышу что.
        Курруэ не обращает внимания на его слова — и наклоняется к Сиэю.
        — Это был единственный верный путь к цели. Девушка должна была умереть — здесь, на рассвете.
        Она указывает на Камень:
        — Душа останется рядом с телом. И с минуты на минуту здесь появится Итемпас и заберет и уничтожит ее — наконец-то.
        — Вместе с ней он уничтожит и наши надежды, — говорит Чжаккарн.
        На ее скулах играют желваки.
        Курруэ вздыхает:
        — Наша мать мертва, сестрица. Итемпас победил. Мне это совсем не нравится, но пора уже смириться с этим. Что бы произошло, если бы мы сумели освободиться? Как ты думаешь? Нас всего четверо, а против нас — сам Блистательный Господин и десятки наших братьев и сестер. И еще и Камень, как ты верно понимаешь. Ради нас его никто не возьмет в руку, а у Итемпаса есть его ручные Арамери. Мы бы снова стали рабами. Или чем-то похуже. Нет.
        И тут она разворачивается и зло смотрит на Нахадота. Как же я не узнала этот взгляд? Она же всегда так на него смотрела… Она глядит на Нахадота так, как моя мать, наверное, смотрела на Декарту. С горечью и презрением. Я могла бы заметить — и предостеречь остальных.
        — Можешь ненавидеть меня за это, Наха. Но помни: если бы ты не носился со своей дурацкой гордостью и дал Итемпасу то, что он хочет, мы бы здесь не стояли. А теперь я отдам ему то, что он хочет, и он пообещал освободить меня за это.
        Нахадот говорит очень тихо:
        — Ты глупа, Курруэ, если думаешь, что Итемпасу нужно то, что собираешься дать ты. Ему нужна моя капитуляция — и более ничего.
        И он поднимает взгляд. Я смотрю не глазами плоти, я во сне, это видение — но меня продирает дрожь. Глаза Нахадота — черное на черном. Кожа вокруг пошла трещинами, как у готовой расколоться фарфоровой маски. Сквозь трещины блестит нечто — не плоть и не кровь, а невозможно черное сияние, бьющееся в такт сердцу. А когда он улыбается, зубов не видно.
        — Правда ведь… братец? — В голосе звучит эхо — словно оно гуляет в пустом зале.
        И он смотрит на Вирейна.
        Силуэт Вирейна вырисовывается на фоне рассветного солнца. Он оборачивается к Нахадоту, но смотрит в глаза мне. Мне, парящей в воздухе, наблюдающей мне. Вирейн улыбается. В улыбке сквозят печаль и страх, и из всех присутствующих лишь я вижу их и понимаю. Я знаю все — хотя и не понимаю как.
        И тут, за миг до того, как нижний край солнечного диска отрывается от горизонта, я понимаю, что увидела в Вирейне. Две души. У Итемпаса, так же как у его брата и сестры, есть вторая личность.
        Вирейн закидывает голову и истошно кричит, и из его горла фонтаном рвоты выливается жгучий белый свет. Он мгновенно затопляет комнату, и я слепну. Наверное, люди в городе внизу и в окрестностях видят эту вспышку — и гадают, что это. Наверное, они думают, что солнце спустилось на землю, и они правы.
        В яростном сиянии я слышу согласный вопль Арамери — лишь Декарта молчит. Он это уже видел. А когда свет затухает, я смотрю в лицо Итемпасу, Блистательному Господину Небес.
        Его портрет в библиотеке оказался на диво точным — хотя я вижу и важные отличия. Черты лица его совершенны — и даже совершеннее, чем на гравюре, — какая симметрия, какое идеальное расположение линий. В золотых глазах горит полуденное солнце. Волосы, как и у Вирейна, белые, но короткие и кудрявые — даже кудрявее, чем у меня. А кожа — смуглее, она матово-гладкая и безупречная. Надо же! Хотя, с другой стороны, чему я удивляюсь. Амнийцам такое, конечно, поперек горла. И я с первого взгляда понимаю, почему Наха влюблен в него.
        В глазах Итемпаса — любовь, ответная любовь. Он обходит мое тело и расползающуюся из-под него лужу застывающей крови.
        — Нахадот, — произносит он, улыбаясь и протягивая руки.
        Даже в нынешнем бестелесном состоянии я дрожу от возбуждения — какие дивные переливы, какой чарующий голос! Итемпас пришел, чтобы соблазнить бога соблазнения, и пришел во всеоружии…
        С Нахадота вдруг спадают оковы, и он поднимается на ноги. Но не спешит броситься в раскрытые объятия. Он проходит мимо Итемпаса — к лежащему телу. Труп с одного бока безобразно вымок в крови, но Нахадот опускается на колени и берет меня на руки. И прижимает к себе, бережно придерживая бессильно свесившуюся голову. По лицу его ничего невозможно прочесть. Он просто смотрит на меня.
        Если он хотел оскорбить брата, у него прекрасно получилось. Итемпас медленно опускает руки, улыбка исчезает с его губ.
        — Всеотец. — Декарта осторожно — трость упала на пол — кланяется, не теряя при этом достоинства. — Твое присутствие — честь для нас.
        С разных сторон комнаты ползут шепотки: Релад и Симина приветствуют своего бога. Мне на них плевать. Я исключила их из поля зрения.
        Мне кажется, что Итемпас им не ответит. Но он говорит, не отводя взгляда от спины Нахадота:
        — Ты так и не передал сигилу, Декарта. Позови слугу — и мы завершим ритуал.
        — Непременно, Отец. Но…
        Итемпас смотрит на Декарту, и тот осекается под этим испепеляющим взором. Что ж, его можно понять. Однако Декарта — Арамери, и никакому богу не запугать его.
        — Вирейн, — говорит он. — Ты был… его… частью…
        Итемпас бесстрастно и молча глядит на собеседника, тот сбивается и смущенно замолкает. А потом бог говорит:
        — С тех самых пор, как твоя дочь покинула Небо.
        Декарта оглядывается на Курруэ:
        — Ты знала?
        Та с царственным величием наклоняет голову.
        — Поначалу нет. Но однажды Вирейн пришел ко мне и открыл, что мое заточение в земном аду не вечно. Он открыл мне путь к спасению. Наш отец простит своих детей, если те докажут свою верность.
        И она глядит на Итемпаса, и маска величия дает трещину — она тревожится, очень тревожится. Она знает, что Всеотец в любой момент может взять свое слово обратно.
        — Но даже тогда я не была уверена — хотя и заподозрила что-то. Тогда-то я и решилась сделать то, что сделала.
        — Но… это значит…
        Декарта замолкает, и лицо его поочередно отражает озарение, гнев и безнадежную покорность. Мне внятен ход его мыслей: Блистательный Итемпас устроил убийство Киннет. Дед закрывает глаза — возможно, в глубине души он оплакивает смерть своей веры.
        — Почему?
        — Сердце Вирейна было разбито.
        Интересно, Всеотец замечает, что не отрывает глаз от Нахадота? Понимает ли, что можно прочитать в этом взгляде?
        — Он хотел вернуть Киннет и предложил мне все, что я захочу, — в обмен на помощь в достижении цели. Я принял его плоть как плату за услугу.
        — Как предсказуемо…
        Мое внимание обращается ко мне, лежащей в объятиях Нахадота. Нахадот произносит над моим телом:
        — Ты его использовал.
        — Если бы я мог дать ему то, что он просил, то да, я использовал бы его, — отвечает Итемпас и совершенно по-человечески пожимает плечами. — Однако Энефа наделила этих существ свободой воли. Даже мы не можем заставить их свернуть с выбранного пути. Вирейн сам виноват — зачем просил?
        Губы Нахадота кривит презрительная улыбка:
        — Нет, Темпа. Я говорю о другом, и ты меня прекрасно понимаешь.
        Поскольку я более не жива, а моя мысль не скованна телесно, я вдруг все понимаю. Энефа мертва. Да, какая-то часть ее души и плоти не исчезла, но Камень — лишь бледная тень того, чем она когда-то была. А вот Вирейн принял в себя сущность живого бога. Я вздрагиваю, отчетливо сознавая: когда Итемпас явил себя в этом зале, Вирейн умер. Знал ли он, что к этому идет? Теперь понятно, почему он вел себя так странно…
        Но до этого Итемпас мог подглядывать в щелочку за Нахадотом — как заправский вуайерист, одетый в чужую плоть и чужой разум. Он отдавал ему приказы — и наслаждался абсолютной покорностью. Он мог делать вид, что исполняет волю Декарты, и устраивать так, чтобы Нахадоту приходилось несладко. А Наха ничего, совсем ничего не подозревал.
        Итемпас не меняется в лице, но что-то такое в его облике подсказывает, что он в ярости. Золотые глаза вспыхивают новым оттенком жидкого огня.
        — Ах, Наха, любишь же ты устроить трагедию на пустом месте…
        Он подходит поближе — и оказывается настолько близко, что окружающее его белое сияние вклинивается в черную, дымящуюся тень вокруг Нахадота. Там, где мощь одного сталкивается с мощью другого, исчезают и свет, и тьма, и не остается ничего.
        — Ты так вцепился в этот кусок мяса… — брезгливо говорит Итемпас. — Можно подумать, она что-то значит для тебя.
        — Она значила для меня очень многое.
        — Да-да-да. Конечно. Она была сосудом. Я знаю. Но она отслужила свое. И она своей жизнью выкупила твою свободу. Ну как, соизволишь забрать награду?
        Медленно-медленно Нахадот опускает мое тело на пол. Я чувствую, как закипает в нем гнев, но никто вокруг ничего не замечает. И даже Итемпас выглядит удивленным, когда Нахадот сжимает кулаки и со всей силы ударяет ими в пол. Вверх взлетают два фонтанчика кровавых брызг — это моя кровь. Пол идет зловещими трещинами, и некоторые рассекают даже стеклянные стены — к счастью, они лишь покрываются паутинкой, а не раскалываются.
        Пол и стекла устояли, а вот постамент в центре зала — нет. Он разваливается, и Камень падает — какое кощунство! — и катится по полу, осыпая всех блестящими белыми хлопьями.
        — Больше, — выдыхает Нахадот.
        Его кожа тоже идет трещинами, и они все расширяются — его сущность рвется из тюрьмы тела. А когда он поднимается и поворачивается, с пальцев течет что-то очень темное — и это не кровь. Плащ за плечами бьется как тысяча маленьких смерчей.
        — Она… была… больше, чем!..
        Ему трудно подбирать слова — и немудрено, он прожил несчетные века, прежде чем разумные существа освоили язык. Возможно, он инстинктивно пытается обойтись без языка в важные моменты. Ему проще выплеснуть ярость в крике.
        — Больше, чем сосуд! Она была моя последняя надежда! Моя! И твоя!
        Курруэ — мое внимание скользнуло к ней против воли — делает шаг вперед и раскрывает рот, чтобы возразить. Чжаккарн хватает ее за руку — не смей, мол. Мудрое решение. Нахадот безумен, он сошел с ума.
        Итемпас, кстати, тоже — он молча смотрит, как беснуется Нахадот. Глаза горят вожделением — да, это ни с чем нельзя спутать, он сгорает от страсти — хотя и готов в любой момент отразить атаку. Но как же иначе: несчетные эоны они сражались друг с другом, а затем дикое неистовство уступило иной жажде. А может, Итемпас слишком долгое время был лишен любви Нахадота и теперь готов принять от него взамен все, что угодно, — даже ненависть.
        — Наха, — нежно произносит он. — Посмотри на себя. Все это — ради какой-то смертной?
        И он вздыхает, осуждающе качая головой:
        — Я отправил тебя сюда в надежде, что среди пакостных творений нашей сестры ты осознаешь, что ходил путями неправильными. Но теперь я вижу, что ты просто привык к плену.
        И он выступает вперед и делает то, что все присутствующие в зале сочли бы приглашением к самоубийству. Он дотрагивается до Нахадота. Очень быстро проводит пальцами по треснувшему фарфору Нахадотова лица. В этом жесте столько скрытой тоски, что у меня щемит сердце.
        Но какая теперь разница? Итемпас убил Энефу, убил своих собственных детей, убил меня. Он убил что-то и в самом Нахадоте. Неужели он этого не видит?
        Возможно, видит, потому что лицо суровеет, и он убирает руку.
        — Что ж, ничего не поделаешь, — холодно говорит он. — Мне наскучила эта возня. Энефа сотворила мерзость, Нахадот. Она осквернила прекрасную, совершенную вселенную, которую мы с тобой создали. Я сохранял Камень, потому что мне она была все же небезразлична — что бы ты ни думал по этому поводу — и потому что не оставлял надежду переубедить тебя.
        Он замолкает и окидывает взглядом мой труп. Камень лежит в луже крови, на расстоянии ладони от моего плеча. Нахадот положил меня на пол очень осторожно, однако голова все равно завалилась на сторону. Рука согнута и поднята, словно в последней попытке взять Камень. Воистину, это ирония судьбы: смертная женщина погибла при попытке овладеть силой богини. Смертная женщина — и любовница бога.
        Наверное, Итемпас с удовольствием отправит меня в особо жуткую преисподнюю.
        — Настало время нашей сестре умереть окончательно, — говорит Итемпас.
        Я не могу понять, смотрит он на Камень или на меня.
        — И пусть принесенная ею зараза исчезнет вместе с ней — тогда мы вернемся к прежней жизни. Разве ты не тосковал по тем дням?
        Декарта настораживается. Он единственный из трех присутствующих здесь смертных понимает, что Итемпас имеет в виду.
        — Я все равно буду ненавидеть тебя, Темпа, — выдыхает Нахадот. — Даже если во всей вселенной останемся только мы с тобой.
        И он в мгновение ока оборачивается ревущим черным вихрем и бросается в атаку, а Итемпас вспыхивает режущим глаза белым пламенем. Они схлестываются с таким грохотом, что стекла церемониального зала разлетаются вдребезги. Смертные вопят, их голоса тонут в вое холодного разреженного ветра. Все падают на пол, а Итемпас с Нахадотом вылетают наружу и уносятся ввысь. Но тут мое внимание обращается к Симине! Она смотрит на кинжал, которым меня убили, кинжал Вирейна, — он лежит не так далеко от нее. Релад валяется на полу, оглушенный, среди осколков стекла и обломков разбившегося постамента. Симина хищно прищуривается.
        Сиэй взревывает, в его свирепом кличе бьется эхо Нахадотова вопля. Чжаккарн поворачивается к Курруэ, и в руке у нее возникает дротик.
        А в центре — всеми позабытые, никому не нужные — лежат мое тело и Камень.
        *
        Ну вот мы и снова встретились.
        Да.
        Ты хоть поняла, что сейчас произошло?
        Я умерла.
        Да. Рядом с Камнем. А в Камне заключена моя сила. Все, что от нее осталось.
        Вот почему я все еще здесь? И вижу, что происходит?
        Да. Камень убивает живых. А ты мертва.
        Так значит… я могу ожить? Как удивительно… И как удачно, что Вирейн меня убил.
        Я предпочитаю думать, что это судьба.
        Так что же нам делать?
        Твое тело должно измениться. Оно более не сможет носить в себе две души, ибо этой способностью обладают только смертные. Я создала вас такими и одарила качествами, которых у нас самих нет, но я и думать не думала, что вы окажетесь такими сильными. Ты настолько сильна, что сумела одержать надо мной верх, несмотря на все мои старания. Достаточно сильна, чтобы занять мое место.
        Что? Нет, ни за что. Не хочу я становиться тобой! Ты — это ты. А я — это я! Я на это немало сил положила!
        И победила. Но моя сущность, то, чем я являюсь, необходима этому миру — иначе он погибнет. И если я не способна вернуть миру свою сущность, это должна сделать ты.
        Но…
        Я ни о чем не жалею, дочка. Младшая сестра. Достойная наследница. И ты не жалей. Я лишь хочу…
        Я знаю.
        Правда знаешь?
        Да. Они ослеплены гордыней, но под ней все равно теплится любовь. Трое должны снова воссоединиться. Я сумею это сделать.
        Спасибо.
        Спасибо тебе. Прощай.
        *
        У меня есть целая вечность на размышления. Я мертва. У меня сколько хочешь времени. На все.
        Но я никогда не отличалась терпением.
        *
        Внутри и вокруг стеклянной комнаты, в которой больше нет стекла и которая, наверное, уже не может называться комнатой, кипит битва.
        Итемпас и Нахадот сражаются в небесах, которые некогда мирно делили. И стали они подобны пылинкам в вышине, темным потекам на рассветном своде, будто ночное небо смешалось с утренним и растеклось слоями. Темноту пронзает яростный раскаленный луч белого света, он словно тысяча солнц, и мрак разлетается осколками. Бессмысленный бой. Ведь сейчас день. Нахадот должен был бы уже крепко спать внутри смертного тела, если бы не воля Итемпаса — тот временно выпустил его из тюрьмы. И как выпустил — так и заточит обратно, в любой момент. Наверное, он просто наслаждается битвой.
        Симина завладела кинжалом Вирейна. И набросилась на Релада, желая выпустить ему кишки. Он сильнее, но она вооружена — и готова на все ради власти. Релад в ужасе, наверное, он всю жизнь боялся, что все этим и закончится.
        Сиэй, Чжаккарн и Курруэ кружат в смертельном танце финтов и уверток. Посверкивает оружие, взблескивают когти. У Курруэ в руках пара бронзовых мечей. Однако исход этого боя тоже предрешен: Чжаккарн — воплощение битвы, а Сиэй безжалостен, как может быть безжалостен только ребенок. Но Курруэ хитра, и ее поманили вожделенной свободой. Она намерена дорого продать свою жизнь.
        А Декарта идет к моему телу. Останавливается и с трудом опускается на колени. Оскальзывается в крови и едва не падает на меня, лицо искажается гримасой боли. А затем становится строгим и суровым. Он поднимает глаза к небу — там сражается его бог. Потом он смотрит на Камень. Вот он, источник силы клана Арамери — и материальное воплощение их долга перед миром. Возможно, он полагает, что, исполнив долг, он напомнит Итемпасу о ценности человеческой жизни. Возможно, в нем еще теплится искорка веры. Возможно, он так поступает просто потому, что сорок лет назад убил свою жену — и все ради того, чтобы доказать преданность. Поступить сейчас иначе — значит признать, что ее смерть была напрасной.
        Он тянется к Камню.
        Но тот исчез.
        Только что лежал здесь, в луже моей крови, — и исчез. Декарта хмурится и растерянно оглядывается. Рана в моей груди — он видит ее через прорванную ткань лифа — затягивается на глазах. Края смыкаются — и вот уже ничего не напоминает о сквозном ранении. Но прежде чем кожа срастется, Декарта замечает отсвет серого света. Внутри меня.
        И тогда меня тянет вперед и вниз…
        Да. Довольно с меня болтаться в бестелесном виде. Время оживать, Йейнэ.
        *
        Я открыла глаза и села.
        За моей спиной Декарта удивленно ахнул. Остальные не замечают, как я поднимаюсь на ноги.
        — Ч-что, во имя всех богов, з-здесь…
        Он открывает и закрывает рот. Он изумленно таращится.
        — Не всех богов, — жестко отвечаю я.
        А поскольку я — это все же я, я наклоняюсь к самому его лицу и отчетливо выговариваю:
        — Только меня.
        И тогда я прикрыла глаза и дотронулась до груди. Там ничего не бьется — сердце пробито и умерло. Но там что-то есть. Что-то, дающее жизнь телу. Я это чувствую. Камень. Средоточие жизни, родившееся из смерти, исполненное колоссальной силы. Семя.
        — Расти, — шепчу я.
        29
        ТРОЕ


        Всякое рождение сопровождается болью.
        И я тоже родилась через боль.
        Наверное, я закричала. Думаю, в тот миг случилось многое. Небо закружилось, и в голове смутной чередой замелькали образы дня и ночи и снова дня — и все это за один миг. И если это правда, то кружилось очевидно не небо. И мне показалось, что где-то во вселенной несчетное количество новых видов явили свое существование — на миллионах планет. Но я уверена, что из глаз у меня брызнули слезы. И там, где они упали, пол покрыли мох и лишайники.
        Правда, я все равно не уверена во всем до конца. Где-то далеко-далеко, в измерениях, которые недоступны для смертных слов, я тоже менялась. И сознавала эти изменения — в полной мере.
        Но когда все завершилось, я открыла глаза и увидела новые цвета.
        Комната расцвела ими. Переливающийся перламутр стен Неба. Высверки золота на осколках стекла на полу. А в небе — голубой, но не прежний бледно-голубой, а насыщенный бирюзовый — я неимоверно удивилась оттенку этой лазури. Никогда, никогда — за всю жизнь — я не видела ничего подобного.
        А потом я вдохнула запах. Тело изменилось, стало чем-то иным — и превратилось из тела в телесную оболочку, правда, все еще человеческую по форме. Да и чувства у меня оставались вполне человеческими. Но что-то стало другим, это точно. И когда я вдохнула, я почувствовала бодрящий, резкий аромат разреженного воздуха, к которому примешивался металлический вкус крови, пропитавшей одежду. Я дотронулась до нее и лизнула пальцы. Соленый, металлический, горько-кислый вкус. Конечно, я же в последние дни была очень несчастна.
        Новые цвета. Новые запахи. Я ранее и думать не думала, каково жить во вселенной, которая утратила третью часть себя. Война богов стоила нам гораздо больше, чем просто жизни.
        Все, больше никаких войн, поклялась я.
        Неразбериха вокруг прекратилась. Я не хотела передвигать ноги и даже думать, но чувство ответственности настоятельно требовало, чтобы я вышла из задумчивости и что-нибудь уже сделала. В конце концов я вздохнула и огляделась.
        Слева от меня стояли три сияющих существа. Они были сильными — сильнее, чем остальные, — и обладали текучим обликом. Их сущность походила на мою. Они таращились на меня, раскрыв рты, оружие замерло в руках — и когтях. И тут один перетек в другой облик — облик ребенка — и выступил вперед. Глаза его округлились:
        — М-мама?..
        Нет, это не мое имя. Я бы просто отвернулась от него — какие, мол, глупости, но подумала: а вдруг он обидится? Мне почему-то очень не хотелось его обижать — я сама не знала почему.
        Поэтому я просто ответила:
        — Нет.
        И неожиданно для себя протянула руку и погладила его по голове. Он еще шире раскрыл глаза и вдруг разразился слезами. И отшатнулся, прикрывая лицо ладонями. Я не знала, что значит такое поведение, и потому повернулась к другим.
        Справа я видела троих — точнее, двух живых и одного умирающего. Они тоже сияли, но их свет прятался в их телах — слабых и грубых. И конечных. Умирающий испустил дух на моих глазах — слишком много органов было повреждено, и жизнь не удержалась в нем. Я почувствовала, что они не зря смертны, хотя и оплакивала скоротечность их жизни.
        — Что это еще такое? — зло спросила одна из них.
        Самая молодая, женщина. На ее платье и на руках застывали капли крови ее брата.
        Другой смертный — старый и близящийся к кончине — только покачал головой, не отрывая от меня взгляда.
        И тут вдруг еще два существа возникли передо мной, и у меня перехватило дыхание. Они были так прекрасны! И оболочки, которые они надели, чтобы взаимодействовать на этом плане реальности, не уступали им в красоте. Они были частью меня, мы были с ними одной крови — и в то же время весьма различались. Я родилась, чтобы быть с ними, чтобы стать мостом между ними и помочь им исполнить свое предназначение. И вот теперь я стояла рядом с ними — и мне хотелось закинуть голову и запеть от радости.
        Но что-то в них было не так. Тот, кто ощущался как свет, и покой, и постоянство, — он был цельным, и он внушал восхищение. Но в нем я видела какой-то надлом. Я присмотрелась и разглядела жуткое, страшное одиночество, которое пожирало его сердце подобно червю в яблоке. Это и отрезвило, и смягчило меня, ибо я знала, что такое одиночество.
        Та же порча разъедала изнутри второе существо — то, чья природа притягивала все темное и необузданное. Но с ним сделали что-то еще. Что-то ужасное. Его душу сокрушили и растоптали, заковали в режущие оковы — и втиснули в слишком тесный сосуд. Какую боль он испытывал — непрекращающуюся… Он припал на одно колено и смотрел на меня пустыми глазами. На лицо свешивались мокрые от пота волосы, и даже собственное загнанное дыхание причиняло ему страдание.
        Мерзость! Какая мерзость! И тут я присмотрелась и увидела, что цепи, обвивавшие его душу, вели ко мне! Мерзость вдвойне! Ко мне же тянулись три других поводка, и один обвивал шею существа, назвавшего меня мамой.
        С отвращением я оторвала цепи от своей груди и приказала им рассыпаться в прах.
        Три существа слева от меня со всхлипом втянули воздух и перегнулись в поясе — в них ворвалась вернувшаяся к ним сила. А с темным существом и вовсе происходило что-то невообразимое! Сначала он застыл — только глаза округлились. Цепи распались и отвалились.
        И тогда он запрокинул голову и пронзительно закричал, и все творение содрогнулось. На этом плане реальности его крик отозвался одним, но чудовищным по мощи толчком и землетрясением. И все краски исчезли из этого мира, и его заполонила тьма столь глубокая, что слабые духом обезумели бы от страха, если бы тьма продлилась долее, чем один удар сердца. Но она исчезла даже быстрее, и на ее месте воцарилось нечто новое.
        Равновесие. Я почувствовала его возвращение, словно вправленный вывих. Вселенную создавали Трое. И снова, как в незапамятные времена, Трое вошли в мир и приняли его под свою руку.
        И тогда все стихло, и я увидела, что мой темный обрел целостность. Где некогда плескалась беспокойная тень, теперь полыхало небывалое, невозможное сияние черноты, похожее на породивший его Вихрь. А я-то полагала, что он красив в прежнем облике… Ах, сейчас его холодное величие не сковывалось и не затенялось человеческой плотью. В глазах полыхал темно-синий огонь, обещающий тайны равно прекрасные и жуткие. А когда он улыбнулся, весь мир задрожал, и я тоже подпала под его чары.
        Но эта улыбка потрясла меня на ином уровне — потому что сквозь меня пробились воспоминания — бледные, словно бы я думала о чем-то полузабытом, но они пытались выплеснуться, они требовали, чтобы их признали истиной, и они мучили меня так, что я пискнула, и затрясла головой, и заколотила руками по воздуху. Они были частью меня, хотя я и понимала, насколько имена эфемерны для таких, как мы. Но эти воспоминания упорно подсказывали имя темного существа — Нахадот.
        А имя блистательного — Итемпас.
        А мое…
        Я нахмурилась, ничего не понимая. Подняла руки к лицу и долго смотрела на них, словно никогда не видела. По правде говоря, так оно и было. Во мне теперь пребывал серый свет, прежде такой ненавистный, но теперь он вернул краски обделенному творению. И сквозь кожу я видела, как эти цвета танцуют в моей крови и моих нервах, они скрыты, но оттого не теряют в силе. Сила — не моя. Но плоть-то моя? Так кто же я?
        — Йейнэ, — изумленно прошептал Нахадот.
        Я вся задрожала — во мне тоже установилось равновесие. И вдруг я все поняла. Это моя плоть — и сила тоже моя. Я была тем, чем меня сделала жизнь смертной женщины. И тем, чем меня сделала Энефа. Но все это осталось в прошлом. А сейчас я могла быть, кем пожелаю.
        — Да, — улыбнулась я ему в ответ. — Это мое имя. Йейнэ.
        *
        Однако пришло время для других изменений.
        Мы с Нахадотом развернулись к Итемпасу. Он смотрел на нас холодными глазами цвета топаза.
        — Ну-ну, — процедил он, обращаясь к Нахадоту, хотя вся ненависть в этом золотом взгляде предназначалась мне. — Поздравляю с удачным переворотом. Я-то думал, что достаточно будет убить девчонку. Но нет, ее следовало полностью уничтожить.
        — Для этого тебе бы понадобилось больше силы, чем у тебя есть, — отозвалась я.
        Он сердито свел брови. Ах, как легко читать в его душе… Интересно, он сам это понимает? Итемпас все еще видит во мне смертную женщину, а смертные для него ничего не значат.
        — Ты не Энефа, — презрительно бросил он.
        — Нет, я не Энефа, — с улыбкой подтвердила я. — А знаешь, почему душа Энефы так и оставалась здесь все эти годы? Вовсе не из-за Камня.
        Чем сильнее он злился, тем мрачнее хмурился. Хм, какое вспыльчивое существо… И что такого Наха в нем увидел? Нет, не буду ревновать. Это опасно. Нельзя, чтобы прошлое повторилось.
        — Цикл жизни и смерти берет начало во мне и ко мне возвращается, — проговорила я, дотрагиваясь до груди.
        Там что-то — не совсем сердце — часто и ровно билось.
        — Даже Энефа не понимала своего могущества. Возможно, ей изначально предстояло умереть, и теперь я — единственная из нас, кто никогда не будет подлинно бессмертной. Но благодаря этому же свойству я никогда не умру. Меня можно уничтожить, но часть меня все равно пребудет в мире. Моя душа, мое тело, возможно, лишь память — и этого будет достаточно, чтобы вернуть меня обратно.
        — Значит, мне следовало тщательнее спланировать твою смерть, — с ненавистью проговорил Итемпас.
        В голосе слышалась неприкрытая угроза.
        — В следующий раз я ничего не упущу, не надейся.
        И тут вперед выступил Нахадот. Черный ореол, колыхавшийся вокруг него, потрескивал, как лед в холод, а за ним оседали на пол снежинки — его аура вымораживала влажность из воздуха.
        — Следующего раза не будет, Темпа, — с пугающей нежностью проговорил он. — Камня больше нет, и я свободен. И сейчас я разорву тебя в клочья — ибо именно об этом я мечтал все долгие ночи, пока был пленником в этом дворце.
        Аура Итемпаса вспыхнула белым пламенем, глаза заполыхали, как два солнца-близнеца.
        — Некогда я сокрушил тебя, братец, и сбросил на землю, и я смогу сделать это снова…
        — Хватит, — четко проговорила я.
        Нахадот злобно зашипел. Он пригнулся и вдруг выпустил чудовищные когти. Что-то мелькнуло, и Сиэй уже стоял за ним — кот, выгибающий спину. Курруэ двинулась было к Итемпасу, но Чжаккарн приставила дротик ей к горлу.
        И никто даже не посмотрел в мою сторону. Я вздохнула.
        Я знала, на что способна, чувствовала свою силу и умела ею управлять, как мы, не задумываясь, дышим. Прикрыв глаза, я зачерпнула из нее и почувствовала, как она тугой пружиной развернулась во мне. Я готова, и ей не терпится вырваться.
        Ну что ж, время повеселиться.
        Первый удар прокатился по дворцу мощной волной, и все зашатались, не в силах устоять на ногах — даже мои братцы-забияки. Они, кстати, разом прекратили браниться и удивленно примолкли. Я отвернулась от них и прикрыла глаза, зачерпывая и лепя клубящуюся во мне энергию — как же ее много! Если забыть об осторожности, я тут все разнесу… Сознание сообщало, что я окружена играющей разными цветами ночью: серый цвет грозовых туч, розовый заката и бело-зеленый рассвета. Волосы трепал нездешний ветер, по ним бежали искры. Платье обвивало ноги — как неудобно! Я пожелала — и оно превратилось в даррскую воинскую одежду: безрукавка на шнуровке и практичные брюки чуть ниже колен. Правда, цвет немного подкачал — непрактичный, серебристый, но я же богиня, в конце-то концов.
        Вокруг нас возникли стены — необработанные, коричневые, покрытые древесной корой. Кольцо было не сплошным — тут и там оставались бреши, и мне приходилось их заполнять усилием воли. Потянулись ветки, они давали ростки, на них открывались почки, выпуская листья. Небо над нами еще просматривалось, хотя уже побледнело — все же теперь над головами колыхалась густая листва. А сквозь нее вздымался гигантский древесный ствол, покрытый наростами и очень старый на вид.
        На самом деле верхние ветви этого дерева пронзали самое небо. Если бы я смотрела на этот мир сверху, то увидела бы белые облака, синие моря и коричневую сушу — и одинокое величественное дерево, пробивающее гладкую поверхность планеты. Подлетев поближе, я бы углядела подобные горам корни, в развилке которых угнездился целый город — Небо. Я бы увидела ветви длиной с полноводную реку. Я бы увидела, как мечутся внизу перепуганные люди, как они выбегают из домов и подскакивают, чтобы в благоговейном ужасе посмотреть на громадное дерево, обвившееся вокруг дворца Отца Небесного.
        На самом деле я все это видела — даже не открывая глаз. И тогда я их открыла и увидела, что мои братья и дети изумленно смотрят на меня.
        — Хватит, — повторила я.
        В этот раз меня услышали.
        — Этот мир не перенесет еще одной Войны богов. Я не позволю развязать ее.
        — Ты — не позволишь?..
        Итемпас сжал кулаки, и я почувствовала тяжелый, опаляющий жар его мощи. На мгновение я поддалась страху — и правильно сделала. В начале времен его воля изменяла вселенную, и его мудрость и опыт многажды превосходили мои. Я даже не знала, как боги сражаются. Он не набросился на меня, но лишь потому, что понимал: он один против двух, — и только это его останавливало.
        Тогда у нас есть надежда, решила я.
        Нахадот, словно читая мои мысли, осуждающе покачал головой:
        — Йейнэ, нет.
        Глаза его превратились в черные дыры, готовые затянуть и поглотить целые миры. Он истекал жаждой мщения, она тянулась от него, как удушливый дым.
        — Он убил Энефу — хотя любил ее. И он убьет тебя — а тебя он даже не любит. Мы должны уничтожить его — или погибнем сами.
        М-да, какое затруднительное положение. Мне нечего делить с Итемпасом — он убил Энефу, не меня. Но Нахадот страдал тысячелетиями — и эту боль необходимо избыть. Он заслуживал того, чтобы над его врагом свершилось правосудие. И хуже того — он был прав в этом споре. Итемпас безумен, и с ума его свели ревность и страх. Безумцы не должны ходить среди здоровых — ибо они причинят вред и себе, и другим.
        Но убивать его нельзя! Трое создали вселенную — и создали ее из себя. Без Троих мир погибнет.
        — Мне приходит в голову лишь одно решение, — тихо сказала я.
        И его нельзя назвать идеальным. Ибо я по опыту знала, как много зла и боли может причинить даже один смертный, если у него есть время и он обладает властью. Но мы должны надеяться на лучшее.
        Нахадот нахмурился, прочтя в мыслях мое решение, но ненависть немного отпустила его. Да, я так и думала — он согласится. И наконец он кивнул.
        Итемпас замер в неподвижности — догадался, что мы задумали. Это он изобрел язык, а мы — мы никогда не нуждались в словах.
        — Я этого не потерплю!
        — Потерпишь, — сказала я, и сила Нахадота слилась с моей.
        Слилась легко — лишнее доказательство того, что Трое должны трудиться сообща, а не враждовать. Когда-нибудь, когда Итемпас отбудет свое наказание, мы снова станем изначальными Тремя. О, какие чудеса нам предстоит сотворить! Я буду надеяться, что это время придет.
        — Ты станешь слугой, — сказал Итемпасу Нахадот.
        В голосе его звучал холодный и тяжкий металл, ибо голос свершал правосудие. Я чувствовала, как реальность меняется на глазах. Мы никогда не нуждались в отдельном языке — любой бы подошел, просто кому-нибудь нужно произносить слова вслух.
        — Но не одной семьи, а целого мира. Ты будешь ходить среди смертных как один из них, безвестный и никем не узнанный, и попробуешь заслужить богатство и уважение собственными делами и словами. Ты сможешь воззвать к своей силе лишь в случае великой нужды и лишь для того, чтобы помочь смертным, которых так презираешь. И ты исправишь все зло, что до сих пор творили твоим именем.
        И Нахадот улыбнулся. Не жестоко — он был свободен и не нуждался более в жестокости, — но и милосердия в нем не чувствовалось.
        — Полагаю, что исполнение этого условия займет приличное время.
        Итемпас молчал — он не мог говорить. Слова Нахадота вцепились в него, и наша сила превратила слова в цепи, которые смертный не мог ни увидеть, ни разрубить. Итемпас сопротивлялся и даже сумел один раз ударить силой — отчаянным, яростным высверком. Но какое там… Один из Трех не мог противостоять мощи двоих. Итемпас прекрасно знал это и пользовался этим достаточно долго, чтобы теперь проявить благоразумие.
        Но я не могла оставить его в таком бедственном виде. Ибо подлинное наказание служит не только делу мщения, но и ведет к исправлению преступника.
        — Срок твоего заключения закончится раньше, — сказала я, и мои слова свились в кольцо и туго охватили его, — если ты познаешь настоящую любовь.
        Итемпас одарил меня злобным взглядом. Вес нашей мощи не бросил его на колени, но он еле держался на ногах. И он стоял — согнувшись и весь дрожал, пламенная аура его исчезла, а на лице выступила совершенно человеческая испарина.
        — Я… никогда… не стану любить тебя… — проговорил он сквозь зубы.
        Я изумленно сморгнула:
        — На что мне твоя любовь? Ты — чудовище, Итемпас, ты уничтожаешь все, что тебе дорого. Я вижу в тебе одиночество, и страдание я вижу — но все это дело твоих собственных рук.
        Он скривился и широко раскрыл глаза. Я вздохнула, покачала головой и подошла ближе. И погладила его по щеке. От моего прикосновения он скривился еще больше, но я гладила его до тех пор, пока он не успокоился.
        — Ты ведь любишь не только меня, — прошептала я. — Неужели ты не соскучился по брату?
        И, как я и ожидала, Итемпас посмотрел на Нахадота. Какой тоской полнились его глаза! Питай я хоть какую-нибудь надежду, я бы попросила Нахадота присоединиться к беседе. Одно доброе слово ускорило бы исцеление Итемпаса. Но пройдут столетия, прежде чем раны Нахадота закроются и он станет способен на подобное.
        Я вздохнула. Ну что ж, ничего не поделаешь. Я приложу все усилия, чтобы облегчить их боль, и попытаюсь помирить их, когда время уврачует раны обоих. В конце концов, я дала обещание.
        — Когда ты будешь готов присоединиться к нам, — прошептала я Итемпасу, — я, по крайней мере, буду рада твоему возвращению.
        И я поцеловала его и вложила в этот поцелуй надежду и обещание спасения. Однако изумление наше стало обоюдным — хоть лицо его и оставалось твердым, губы оказались мягкими и податливыми. И я почувствовала вкус специй и океанского бриза, и рот мой наполнился слюной, а тело — желанием. Неудивительно, что Нахадот любил его. Кстати, когда мои губы оторвались от его, он застыл с раскрытым ртом — и я поняла, что он почувствовал то же самое.
        Я поглядела на Нахадота, который вздохнул с человеческой усталостью:
        — Он не меняется, Йейнэ. Не может.
        — Сможет, если захочет, — твердо сказала я.
        — Какая же ты все-таки наивная.
        Да. Наверное. Но я все равно права.
        Я не отрывала взгляда от Итемпаса — хотя подошла к Нахе и взяла его за руку. А Итемпас смотрел на нас, как умирающий от жажды человек вблизи водопада. Его ждут нелегкие времена, но он сильный. Он один из нас. Когда-нибудь он снова будет с нами.
        Вокруг Итемпаса сомкнулась сила — прямо как лепестки гигантского цветка. Задрожало марево переливающихся энергий. А когда оно истаяло, он выглядел как человек: волосы больше не сияли, а глаза стали просто карими. Красивый — но не совершенный. Просто человек. Он ссыпался на пол, потеряв сознание.
        Дело сделано.
        — Нет, — мрачно сказал Нахадот.
        — Дай ему шанс, — проговорила я.
        — Я уже пообещал освободить его!
        — Да. Ты пообещал ему смерть. Но я могу дать ему большее.
        И я погладила щеку Нахадота. Под моими пальцами она замерцала. Его лицо менялось ежеминутно — и оставалось прекрасным во всех обликах, хотя смертные бы так не сказали, некоторые лица не были человеческими. Да и я более не была человеком. Я сама могла бы принять любой из его обликов, и у него не было нужды в каком-то одном.
        Он вздохнул и прикрыл глаза, когда я его коснулась. Это обрадовало и встревожило меня. Он долго пробыл в одиночестве. А мне надо быть осторожнее и не пользоваться этой его слабостью — в дальнейшем он меня не простит.
        И все же у меня оставалось важное дело. Я сказала:
        — Он в той же мере, что и ты, заслуживает свободы.
        Нахадот снова тяжело вздохнул — и выдохнул крохотные черные звезды. Они сверкали и умножались в числе, а потом сгустились в фигуру человека. Оборотный призрак бога стоял передо мной. Я пожелала, чтобы он ожил, и он стал человеком. Мужчиной. Дневным двойником Нахадота. Он осмотрелся, а потом увидел сияющее существо, которое так долго было его второй половиной. За все это время они ни разу не встретились, но его глаза округлились, когда он понял, кто перед ним.
        — Боги мои, — выдохнул он.
        Он был слишком напуган, чтобы понять, как комично это звучит.
        — Йейнэ…
        Я обернулась и увидела Сиэя — он принял свой обычный облик ребенка. Он стоял — напряженный, вытянутый в струнку — и пристально вглядывался в мое лицо.
        — Йейнэ?..
        Я потянулась было к нему, а потом засомневалась. Все-таки он не мой — несмотря на все мои собственнические чувства.
        Он потянулся ко мне — тоже нерешительно — и осторожно ощупал лицо и руки:
        — А ты… ты и вправду не она?
        — Нет. Я просто Йейнэ.
        Я опустила голову. Пусть выбирает. Я приму его решение, если он отвергнет меня. Но…
        — Ты же хотел, чтобы я стала ею?
        — Хотел?
        Выражение его лица растопило бы лед самого холодного сердца. Он бросился ко мне и обнял, а я привлекла его к себе и долго не отпускала.
        — Ах, Йейнэ, ты все-таки еще совсем человек… — прошептал он, прижимаясь к моей груди.
        Я чувствовала, как он дрожит.
        Поверх головы Сиэя я оглядела других своих детей. Точнее, приемных детей. Да, так лучше их называть. Чжаккарн почтительно склонила голову — ни дать ни взять, воин, приветствующий нового полководца. Она будет повиноваться — я бы хотела другого, конечно, но пока и это сойдет.
        А вот Курруэ… Тут требовались иные меры.
        Мягко отстранив от себя Сиэя, я двинулась к ней. Курруэ немедленно опустилась на одно колено и склонила голову.
        — Я не буду умолять тебя о прощении, — сказала она.
        Однако голос выдавал ее страх. Обычно она говорила ровным, звонким голосом.
        — Я поступила так, как считала правильным.
        — Конечно, ты поступила именно таким образом, — проговорила я. — Ты поступила мудро.
        И я протянула руку и погладила ее по волосам — как только что гладила Сиэя. В этом облике они были длинными и серебристыми, с жесткими металлическими завитками. Очень красивыми.
        Я пропускала их сквозь пальцы, пока Курруэ падала на пол. Мертвая.
        — Йейнэ… — потрясенно прошептал Сиэй.
        Некоторое время я ничего не отвечала — потому что встретилась глазами с Чжаккарн. Та снова склонила голову, и я уверилась, что завоевала ее уважение.
        — Дарр, — сказала я.
        — Я позабочусь обо всем, — ответила Чжаккарн и исчезла.
        И я почувствовала такое облегчение, что сама удивилась. Наверное, я все-таки еще слишком человек, как сказал Сиэй.
        В комнату проросла ветка, но я дотронулась до нее, и она вытянулась в другую сторону и перестала мешать.
        — И ты тоже, — обратилась я к Симине, и та побледнела и попятилась.
        — Нет, — вдруг резко сказал Нахадот.
        И повернулся к Симине — с улыбкой. В комнате стало темно.
        — Она принадлежит мне.
        — Нет, — прошептала Симина, отступая еще на шаг.
        Она бы с радостью сбежала — но лестницу перекрывала еще одна ветка. Она бы точно сбежала — хотя, конечно, какой толк бегать от бога…
        — Просто убей меня, и все.
        — Ты больше не можешь мне приказывать, — сказал Нахадот.
        Он поднял руку, и пальцы сжались словно бы на невидимом поводке. Симина вскрикнула, дернулась и упала на четвереньки. Вцепилась в горло, будто пыталась оттянуть от шеи петлю. Наха наклонился, взял ее за подбородок и поцеловал — с морозной нежностью.
        — Я убью тебя, Симина. За это можешь не переживать. Но я убью тебя не сейчас.
        Жалости я не чувствовала. Я еще слишком человек — ничего не поделаешь.
        Что ж, теперь Декарта.
        Он сидел на полу — когда мое дерево проявило себя в мире, его отбросило в сторону. А когда я подошла, то увидела саднящую боль в бедре — перелом. Сердце билось неровно. Чересчур много всего на него обрушилось. Плохая для Декарты выдалась ночь. Но когда я наклонилась над ним, он вдруг улыбнулся.
        — Богиня, — пробормотал он и вдруг рассмеялся — сухим, лающим смехом.
        Как ни странно, совсем не горьким.
        — Да, Киннет если уж делала что-то, так делала.
        Неожиданно для себя я улыбнулась в ответ:
        — Да, она это умела.
        — Ну что ж. — Тут он задрал подбородок и гордо посмотрел на меня — правда, царственность позы немного портило сбитое из-за сердцебиения дыхание. — Что с нами будет, богиня Йейнэ? Что станется с твоими человеческими родичами?
        Я обхватила руками колени, покачиваясь на пальцах — про обувь я как-то забыла и теперь расхаживала босиком.
        — Ты изберешь другого наследника, который в меру своих сил будет хранить семью. Получится у него или нет — покажет время, ибо мы с Нахой уйдем из этого мира, а Итемпас вам теперь без надобности. Интересно посмотреть, как смертные управятся с миром без нашего постоянного вмешательства.
        Декарта уставился на меня с выражением крайнего недоверия и ужаса на лице:
        — Без помощи богов народы этого мира восстанут и уничтожат нас! А потом обратятся друг против друга!
        — Такое — возможно.
        — Возможно?
        — И непременно случится, — заметила я, — если твои потомки выкажут себя глупцами. Но Энефадэ никогда не были единственным оружием Арамери. Ты, дедушка, знаешь это лучше, чем кто бы то ни было. Вы скопили огромные богатства — более, чем иные народы, их хватит на то, чтобы нанять и вооружить не одну армию. В вашем распоряжении — жрецы Итемпаса, а они будут весьма заинтересованы в том, чтобы распространить вашу версию правды, ибо их существование тоже оказалось под угрозой. И наконец, у вас есть ваши собственные хитрость и коварство, оттачиваемые веками, — и это тоже оружие, причем грозное.
        Я пожала плечами.
        — Арамери выживут. Возможно, даже сохранят власть — не навсегда, но еще несколько поколений будут править. Достаточно долго, чтобы сдерживать самые худшие порывы людей этого мира.
        — Наступает время перемен, — проговорил Нахадот.
        Он неожиданно оказался рядом со мной. Декарта отшатнулся, но в глазах Нахадота более не было злобы. Рабство сделало из него безумца, но свобода уже оказала свое целительное действие.
        — Мир должен измениться. Арамери слишком долго не давали ничему произойти — а это против природы. Грядут перемены — возможно, кровавые.
        — Но если поведете себя разумно, — добавила я, — сохраните то, что имеете.
        Декарта недоверчиво покачал головой:
        — Если кто и сохранит, то не я. Я умираю. А мои наследники — у них была сила, чтобы править так, как ты говорила, но…
        И он посмотрел туда, где лежал Релад. В горле у него торчал нож, глаза были открыты. Крови натекло даже больше, чем из меня.
        — Дядя… — начала было Симина, но Нахадот дернул за поводок, и она замолчала.
        Декарта взглянул на нее, а потом молча отвернулся.
        — У тебя есть еще один наследник, Декарта, — сказала я. — Он умный и обладает знаниями. Я думаю, он достаточно силен для того, чтобы править, — хотя, признаться честно, я не жду от него благодарности за то, что подсказала тебе его кандидатуру.
        И я улыбнулась собственным мыслям: мне не нужно было смотреть земными глазами, чтобы увидеть творившееся на разных уровнях Неба. Внутри дворец не сильно изменился. Кое-где вместо блестящего перламутра из стен проросли кора и ветки, и в мертвых пространствах теперь колыхался лес. Однако даже столь незначительные изменения насмерть перепугали обитателей Неба — как чистокровных, так и слуг. А в сердце хаоса стоял Теврил, спокойно раздающий приказы и организующий эвакуацию.
        О да, из него получится хороший правитель.
        Декарта изумился, но приказ оспаривать не стал. Лишь кивнул, а я дотронулась до него и пожелала, чтобы сломанная кость срослась, а сердце оздоровилось. Так он сможет прожить на пару дней дольше — хотя бы для того, чтобы проследить за передачей власти.
        — Я… я не понимаю… — пробормотал Наха-человек, глядя, как мы с его божественным двойником поднимаемся на ноги.
        Случившееся неимоверно потрясло его.
        — Зачем ты это сделала? И что мне теперь делать?
        Я изумленно посмотрела на него.
        — Живи, — ответила я. — Спрашивается, для чего еще мне стоило тебя оживлять?
        *
        Нам предстояло много дел, но эти были самыми важными. Тебе понравилось, я уверена: мы восстанавливали равновесие, поколебленное твоей смертью, и вновь открывали радости существования. Но возможно, там, куда ты ушла, тоже есть на что посмотреть и что сделать.
        Мне самой странно это признавать, но я буду скучать по тебе, Энефа. Моя душа отвыкла от одиночества.
        Но теперь я не буду больше одна — и все благодаря тебе.
        *
        Спустя некоторое время после того, как мы оставили позади Небо, Итемпаса и смертный мир, Сиэй взял меня за руку и сказал:
        — Пойдем с нами.
        — Куда?
        Нахадот дотронулся до моего лица — очень нежно, но я исполнилась благоговейного страха, и ответная нежность переполнила мою душу. Он так смотрел на меня… Чем же я заслужила такую теплоту во взгляде? Пока ничем — но все еще впереди. Я поклялась в этом и запрокинула лицо — целуй меня, Наха.
        — Тебе столькому еще нужно научиться, — пробормотал он, отрываясь от моих губ. — Я покажу тебе удивительные места.
        Я заулыбалась как человеческая девчонка:
        — Тогда увези меня отсюда! Пора и нам начать свою жизнь!
        И мы вышли за край вселенной, и более мне рассказать нечего.
        *
        Во всяком случае, пока.


        ПРИЛОЖЕНИЕ 1
        СПИСОК ОСНОВНЫХ ПОНЯТИЙ


        Амн
        — самый многочисленный и могущественный из сенмитских народов.


        Арамери
        — правящее семейство народа амн; советники Благородного Собрания и ордена Итемпаса.


        Арребайя
        — столица Дарра.


        Благородное Собрание
        — правительство Ста Тысяч Королевств.


        Блистательный
        — титул Итемпаса. Время правления Итемпаса после его победы в Войне богов зовётся Эрой Блистательного. Слово связано с понятиями блага, порядка, закона и правоты.


        Боги
        — бессмертные дети Вихря. Трое.


        Вертикальные Врата
        — магическое средство передвижения между Небом (городом) и Небом (дворцом).


        Вирейн Арамери
        — главный писец Арамери.


        Вихрь
        — создатель Троих. Непознаваем.


        Война богов
        — апокалиптический конфликт, в результате которого Блистательный Итемпас принял правление небесами и нанес поражение своим брату и сестре.


        Время Трех
        — эпоха, предшествующая Войне богов.


        Дальний Север
        — самый северный континент. Захолустье.


        Дарр
        — народ, живущий на Дальнем Севере.


        Декарта Арамери
        — глава клана Арамери.


        Демон
        — дитя запретного союза между богом и смертным. Считаются вымершими.


        Дети богов
        — бессмертные дети Троих. Иногда их тоже называют богами.


        Еретик
        — человек, поклоняющийся какому-либо другому богу, кроме Итемпаса. Еретики находятся вне закона.


        Зал
        — место, где проходят заседания Благородного Собрания.


        Игрет
        — супруга Декарты, мать Киннет. Мертва.


        Йейнэ Арамери
        — внучка Декарты и дочь Киннет.


        Ирт
        — островной народ.


        Итемпан
        — так называют поклоняющихся Итемпасу, а также членов ордена Итемпаса.


        Итемпас
        — один из Троих. Блистательный Властелин, хозяин неба и земли, Отец Небесный.


        Камень Земли
        — наследное сокровище Арамери.


        Кен
        — самый многочисленный из островных народов, разделяющийся на племена кен и мин.


        Киннет Арамери
        — единственная дочь Декарты Арамери.


        Курруэ
        — дочь богов, также прозванная Мудрой.


        Лифт
        — магический подъемник в Небе, уменьшенная копия Вертикальных Врат.


        Магия
        — врожденная способность богов и их детей изменять материальный и нематериальный мир. Смертные могут в определенной степени овладеть этим умением, используя язык богов.


        Менчей
        — один из народов Дальнего Севера.


        Наршес
        — народ Дальнего Севера, чьи исконные земли были завоеваны народом ток несколько столетий назад.


        Нахадот
        — один из Троих. Ночной хозяин.


        Небеса, ад
        — обиталища душ за пределами мира смертных.


        Небо
        — самый крупный город на континенте Сенм. Так же называется дворец семьи Арамери.


        Орден Итемпаса
        — жрецы Блистательного Итемпаса. Помимо духовного руководства, также отвечают за поддержание закона и порядка, образование, на них же возложена обязанность искоренения ереси. Также известны как орден Итемпанов.


        Острова
        — крупный архипелаг к востоку от Дальнего Севера и Сенма.


        Писец
        — ученый, изучающий божественную письменность.


        Релад Арамери
        — племянник Декарты Арамери, близнец Симины.


        Роза алтарных покровов
        — редкий, специально выведенный и очень высоко ценимый сорт белой розы.


        Сар-энна-нем
        — престол энну Дарра и место заседания Совета воинов.


        Сенм
        — самый южный и самый большой по площади континент.


        Сенмитский
        — амнийский язык, использующийся как всеобщий на всей территории Ста Тысяч Королевств.


        Сигила
        — идеограмма божественного языка, используемая писцами для воспроизведения магии богов.


        Сигила родства
        — отметина на лбу, доказывающая принадлежность к семье Арамери.


        Симина Арамери
        — племянница Декарты Арамери, близнец Релада.


        Сиэй
        — сын богов, также прозванный Плутишка. Старший из всех детей богов.


        Сто Тысяч Королевств
        — общее название для мира, объединенного под эгидой Арамери.


        Теврил Арамери
        — внучатый племянник Декарты.


        Тема
        — сенмитское королевство.


        Темные
        — народы, принявшие веру в Итемпаса лишь после Войны богов и по принуждению. Понятие включает в себя большую часть народов Дальнего Севера и островов.


        Ток
        — один из народов Дальнего Севера.


        Узр
        — островной народ.


        Ходячая Смерть
        — заразное заболевание, вызывающее обширные эпидемии. Поражает лишь простолюдинов.


        Царство богов
        — пространство за пределами вселенной.


        Царство смертных
        — вселенная, созданная Тремя.


        Чжаккарн Кровавая
        — дочь богов.


        Шахар Арамери
        — верховная жрица Итемпаса во время Войны богов. Ее потомки составляют семью Арамери.


        Энефа
        — одна из Троих. Предательница. Мертва.


        Энефадэ
        — те, кто помнит Энефу.


        ПРИЛОЖЕНИЕ 2


        ОПРЕДЕЛЕНИЕ ОСНОВНЫХ ПОНЯТИЙ
        [1]


        Во имя Итемпаса Отца Небесного, Блистательного и умиротворяющего умы.


        Заговорщики, ибо так их надлежит отныне именовать,
        [2]
        сходны с остальными богами в том, что они обладают абсолютной властью над материальным миром,
        [3]
        а также большей частью мира нематериального. Хотя они и не всемогущи — только Трое, будучи неразлучны, обладали этим даром, — их индивидуальная сила настолько превышает силу смертных, что разницей между всемогуществом и могуществом можно пренебречь как несущественной. Тем не менее Блистательный Властелин в мудрости Своей предусмотрел существенное ограничение силы Заговорщиков, каковое ограничение возложено на них в качестве наказания, и таким образом названные Заговорщики могут быть использованы как орудия в деле исправления человечества.


        Природа Заговорщиков различна, что диктует различия в ограничениях, ими испытываемых. Подобные ограничения мы называем здесь словом «сродство», ибо в языке богов отсутствует слово для подобного явления. Сродство может быть материальным или концептуальным, а также комбинировать то и другое начало.
        [4]
        Так, к примеру, Заговорщица по имени Чжаккарн покровительствует всему, что так или иначе связано с войной: изготовлению вооружения (материальное), разработке стратегии (концептуальное) и боевым искусствам (и то и другое). В случае участия в битве она использует свои уникальные способности к воспроизведению самой себя в огромном количестве и так превращается в настоящую армию — и является, по сути, женщиной-войском.
        [5]
        Тем не менее она, по данным наблюдений, сторонится многочисленных собраний смертных, если они преследуют исключительно мирные цели, таких, к примеру, как толпы людей, которые собираются по большим праздникам. А нахождение рядом с религиозными атрибутами, символизирующими мир, к примеру кольцом белого нефрита, которое носят высшие посвященные нашего ордена, причиняет ей острое неудобство.


        Поскольку Заговорщики суть военнопленные, а мы, члены семьи, — их тюремщики, то уяснение понятия сродства становится насущной необходимостью, ибо только посредством этого знания мы можем удерживать пленников в полном подчинении.


        Кроме того, мы должны представлять себе ограничения, наложенные на них нашим Господином. Первое и главное из них — это телесность. Неоднократно отмечалось уже, что естественное состояние бога — бестелесность,
        [6]
        ибо оно позволяет богу черпать из нематериальных источников энергии (к примеру, движения небесных тел, роста живых существ) для того, чтобы поддерживать свое существование. Тем не менее Заговорщики не в состоянии пользоваться эфирным телом и принуждены во всякое время находиться в телесном облике. Это ограничивает их способности естественными пятью чувствами человека, а сила их ограничена возможностями материального тела-носителя.
        [7]
        Подобное ограничение также предполагает, что они должны употреблять пищу и питье, подобно смертным, ибо только так они могут поддерживать свою силу на должном уровне. Эксперименты
        [8]
        показали, что если они на долгое время лишены пищи и питья или телу причинен существенный вред, магические способности Заговорщиков значительно ослабевают или вовсе утрачиваются и восстанавливаются лишь после восстановления физического здоровья. Однако благодаря Камню Земли, являющемуся ключом к их телесной тюрьме, они тем не менее никогда не утрачивают способности к регенерации поврежденной или состарившейся плоти и могут оживать после временной смерти, даже если их физические тела полностью уничтожены. Поэтому было бы ошибочным утверждать, что они обладают «смертным телом», ибо их физическое тело лишь походит на обычное человеческое.


        В следующей главе мы приведем сведения о специфических особенностях каждого из Заговорщиков и о средствах, с помощью которых их можно удерживать в повиновении.


        ПРИЛОЖЕНИЕ 3
        ФРАГМЕНТ ИСТОРИЧЕСКОЙ ХРОНИКИ


        Собрание частных документов семьи Арамери, том 1, из коллекции Декарты Арамери


        (Переведено писцом Арамом Верном в 724 году Эры Блистательного, да пребудет над нами Его свет во веки веков. Внимание: содержит еретические отсылки, далее помеченные как «ЕО»; используется с разрешения Литарии.) Вы знаете меня как Аэтр, дочь Шахар, — той, что сейчас уже мертва. Вот как она умерла, и пусть это останется в памяти людей, и тогда мое сердце обретет покой.


        Мы не знали о приближающемся несчастье. Моя мать была женщиной скрытной, ибо таковы обязанности жрицы, и в особенности той, что служит ярчайшему свету. Но Верховная Жрица Шахар — я буду называть ее по титулу, а не матушкой, ибо она всегда была более жрицей, чем матерью, — считалась странной даже для жрицы.
        Старшие братья и сестры поведали мне, что она повстречала Отца Дня (ЕО), когда была еще ребенком. А росла она среди людей, не имеющих племени, изгоев, не знающих ни богов, ни закона. Ее мать сошлась с мужчиной, полагавшим женщину и ребенка своей собственностью и относившимся к ним соответственно. Когда муки ее достигли предела, Шахар бежала и вошла в древний храм Трех (ЕО), где в горячей молитве умоляла ниспослать ей просветление. Отец Дня (ЕО) явился ей и ниспослал ей просветление, принявшее форму кинжала. И она вонзила его в отчима, пока тот спал, и так избавилась от омрачающей ей жизнь тьмы навсегда.
        Я рассказываю это не для того, чтобы очернить ее память, а чтобы воссиял свет истины: таков был свет, которого желала Шахар. Беспощадный, яркий, высвечивающий все и вся. Неудивительно, что она нашла благоволение в глазах нашего Господина, ибо она весьма походила на него. Она быстро понимала, кто заслуживает ее любви, а кто нет (ЕО).
        Думаю, поэтому Он явился ей снова в тот страшный день, когда все живое начало слабеть и умирать. Он появился во время рассветной молитвы и вручил ей нечто, запечатанное в сферу белого стекла. Мы не знали в то время, что то была последняя уцелевшая часть плоти госпожи Энефы (ЕО), отошедшей в сумерки. Мы лишь знали, что сила сферы предотвращала увядание и смерть, хотя действие ее ограничивалось стенами нашего храма. А за их пределами на улицах лежали задыхающиеся люди, поля желтели и увядали, а пастбища полнились трупами домашних животных.
        Мы спасали тех, кого могли спасти. Клянусь Солнечным Светом, я желала бы, чтобы спаслись и многие другие.
        И мы молились. По приказу Шахар — мы повиновались, ибо страх владел нами безраздельно. Мы провели три дня на коленях. Мы плакали, умоляли и сохраняли безумную надежду на то, что Наш Господин одержит верх в войне, раздирающей живой мир на части. Мы молились по очереди, все без исключения: и посвященные, и послушники, и настоятели, и миряне. Мы относили в сторону обессилевших товарищей и занимали их место. А когда решались выглянуть наружу, нашим глазам представало кошмарное зрелище. Хихикающие черные твари, подобные котам, но также и детям-уродцам, плыли вдоль улиц и вынюхивали добычу. Столпы пламени шириной с гору падали с небес — и так на наших глазах погиб в огне весь город Дикс. Мы видели, как с небес падают сияющие тела детей богов. Они истошно кричали и растворялись в эфире до того, как успевали удариться о землю.
        И все это время мать пребывала в своей комнате на вершине башни и не отводила глаз от полнящегося жуткими знамениями неба.
        Когда я пришла проведать ее — многие стали убивать себя, не выдержав ужаса и отчаяния, — я нашла ее сидящей на полу. Ноги ее были скрещены, а на коленях покоилась белая сфера. Она уже была стара, и подобная поза причиняла ей неудобство. Но она ждала — так она сказала, когда я ее спросила, что она делает. Она сказала это и холодно улыбнулась бескровными губами.
        — Я жду нужного момента, чтобы нанести удар, — сказала она.
        И тогда я поняла, что она решилась умереть. Но что я могла поделать? Я лишь жрица, а она моя настоятельница. Семейные связи ничего для нее не значили. Устав нашего ордена предписывает женщинам выходить замуж и растить детей в свете, но моя мать говорила, что наш Господин есть ее единственный муж и другого она не примет. Она понесла от какого-то жреца — но лишь для того, чтобы старейшины не донимали ее упреками. Мы с моим братом-близнецом — плод такого союза, но она никогда нас не любила. Я говорю это без укоризны. Но мне понадобилось тридцать лет, чтобы смириться с этим. Именно поэтому я знала, что слова мои не будут услышаны, и не стала отговаривать ее.
        А вместо этого я закрыла двери и вернулась к молитвам. На следующий день раздался страшный удар грома — такой сильный, что сами каменные стены Храма Дневного Неба едва устояли. А когда мы очнулись, и поднялись на ноги, и с удивлением поняли, что до сих пор живы, матери уже не было в живых.
        Это я нашла ее. Я и Отец Дня (ЕО), который стоял у ее тела в тот миг, когда я открыла дверь.
        Конечно, я упала на колени и пробормотала, что его присутствие — великая честь для меня. Но, по правде говоря, я смотрела лишь на мать — а она лежала, распростертая, на полу. Там, где я ее последний раз видела. Белая сфера разбилась, и в руке мать сжимала что-то серое и посверкивающее. В глазах лорда Итемпаса стояла печаль, и он протянул руку и прикрыл матери глаза. Мое сердце возрадовалось при виде его печали, ибо это значило, что мать исполнила свое заветное желание — снискала благоволение в глазах Господина своего.
        — Ты осталась верна мне, — сказал Он. — Все меня предали, одна лишь ты осталась со мной.
        Только потом я узнала, каков был истинный смысл этих слов. Я узнала, что леди Энефа (ЕО) и лорд Нахадот (ЕО) обратились против Него, а с ними и сотни их бессмертных детей. И лишь потом лорд Итемпас привел ко мне Своих пленников — падших богов в невидимых оковах — и приказал мне использовать их силу ради исцеления мира. Сердце брата моего Бентра не выдержало этого зрелища, и ночью мы нашли его в водосборе. Он перерезал вены на запястьях и так умер, опустив руки в цистерну с дождевой водой. Лишь я была свидетелем его смерти, и она легла на меня тяжким бременем, но то случилось позже, а тогда я заплакала, ибо какой прок в том, что бог почтил мою мать благодарными словами? Она от этого не воскреснет.
        И так нашла смерть Верховная Жрица Блистательного Шахар Арамери.
        Я пишу это для тебя, матушка. Я продолжу жить, и стану повиноваться слову Господина нашего, и исцелю мир. Я найду себе мужа, крепкого и сильного, который разделит со мной мое бремя, и я выращу детей такими же холодными, безжалостными и жестокими, как ты. Ведь ты же этого хотела? Клянусь именем Господина нашего — ты это получишь.
        Да помогут нам всем боги.


        БЛАГОДАРНОСТИ


        Столь многим нужно выразить признательность — и так мало места отведено для этого в книге.
        В первую очередь хочу сказать спасибо тому, кто был моим первым редактором и наставником в писательском деле. Мне правда стыдно, папа, что я заставляла тебя читать всю ту чепуху, которую сочиняла в пятнадцатилетием возрасте. Надеюсь, что эта книга искупит мою вину.
        Такое же сердечное спасибо писательским инкубаторам, что не год и не два вскармливали мое мастерство: семинару «Вайэбл парадайз», Фонду спекулятивной фантастики, Обществу Карла Брэндона, сайту Critters.org, бостонскому литобъединению «Бролэз», а также литературным сообществам «Блэк бинз», «Сикрет кэбэл» и «Элтеред флюид». Я никогда не думала, что зайду так далеко, и не зашла бы, если бы не получала от вас щедрые пинки в процессе. (Слава богу, синяки на мне проходят быстро.)
        Выражаю признательность Люсьен Дайвер, самому трудолюбивому литагенту на свете. Ты в меня поверила, и спасибо тебе за это. Спасибо и Дэйви Пиллай. Твоими стараниями я поняла, что редакторы бывают веселыми и жизнерадостными, — такой от рукописи не оставит живого места, но это будет сопровождаться подмигиваниями и улыбочками. Спасибо и за это, и за подбор классного названия.
        И напоследок — но с неменьшим уважением — благодарю мою мать (привет, мамочка!), моих лучших подруг на все времена Дейрдру и Катчан и всю старую команду Тулейнского университета. Спасибо персоналу и студентам вузов, в которых я работала, — без вас мои будни были бы куда скучней. Спасибо Октавии Батлер — ты была первой и показала нам, остальным, как надо. И я никогда не устаю благодарить Господа, заложившего в меня любовь ко всему сущему.
        Наверное, надо еще не забыть мою соседку по квартире Нукунуку, постоянно стимулировавшую меня ударами головой, назойливым мяуканьем, оставлением шерсти на клавиатуре… а впрочем, разве за такое принято благодарить?


        Примечания
        1
        Автор текста — Первый Писец, член ордена Белого Пламени Сефим Арамери, первоначальная редакция датируется пятьдесят пятым годом Эры Блистательного. В дальнейшем в текст вносились уточнения и изменения следующими Первыми Писцами: Комманом Кнорном Арамери (170 г.), Латизе Арамери (1144), Бир Гетом Арамери (1721) и Вирейном Деррейе / Арамери (2224).
        2
        Поименованные так личности предпочитают называться иначе, однако данная номинация признана верной в Седьмом изводе «Мунаэ Скриван» (230 г. Эры Блистательного).
        3
        Способность, определяемая как «магия», см. «Стандартную терминологию» школы Литария, уровень первый.
        4
        См. подробнее в «О Магии», том 12.
        5
        Таковая способность неоднократно отмечалась, в частности, во время Пеллских войн и Уланского мятежа, а также в ряде других случаев.
        6
        В дальнейшем обозначаемая как «эфирность» (см. подробнее «Стандартную терминологию» школы Литария, уровень четвертый).
        7
        Писец Пьорс в трактате «Об ограничениях, накладываемых смертностью» (Мунаэ Скриван, с. 40 —98), утверждает, что ни одному смертному не удалось достичь подобного могущества, что с очевидностью доказывает: способности Заговорщиков превосходят положенные по телесному условию. Коллегии Писцов и Литария тем не менее пришли к соглашению, что такова воля Господина Нашего, намеренно оставившего Заговорщикам толику их божественной мощи, дабы употребить ее с пользой по завершении Войны богов.
        8
        Частные документы семьи Арамери, ряд записей, т. 12, 15, 24 и 37.


        Нора Кейта
        Джемисин


        Дни черного солнца


        Считалось, что всех демонов истребили, поскольку их кровь — единственное средство, способное погубить бессмертного бога. Но все-таки некоторые выжили. И даже дали потомство. В городе Тень, что под Мировым Древом, живет слепая девушка Орри, способная видеть магию и рисовать волшебные картины — порталы в иные миры. Однажды она встречает полуживого незнакомца, который светится магией, и дает ему приют. Добрый поступок приводит к беде — Орри оказывается в самой сердцевине чудовищного заговора. Кто-то расправляется с богами, оставляя на улицах их изувеченные тела, и разгневанный Нахадот, Ночной хозяин, грозит уничтожить весь город, если убийца не будет найден в месячный срок.


        Помнится, ранние утренние часы уже миновали…


        Работа в саду была моим любимым дневным занятием. Мне, кстати, пришлось его добиваться. Террасы моей матери славились в округе, и она не спешила мне их доверять. Положа руку на сердце, я не могу ее в этом винить: отец еще отпускал шуточки по поводу того, что я учинила со стиркой в тот единственный раз, когда попыталась ее устроить.


        «Орри, — говорила она мне, когда я принималась рьяно отстаивать свою независимость. — Нет ничего зазорного в том, чтобы принимать помощь. Мало ли что у кого не получается в одиночку!»
        Так вот, возня в саду к подобным вещам не относилась. Тем не менее мама очень боялась прополки, потому что самые злостные сорняки, произрастающие в Нимаро, здорово напоминали наиболее ценные травы ее сада. У ложного папоротника были листья веером в точности как у сладкояра, а шипы «девичьих слезок» жгли пальцы почти как охрянка. Вот только запахи у сорных и садовых трав ничего общего не имели — и я в толк взять не могла, отчего мама вечно боится их перепутать. В тех редких случаях, когда осязание и обоняние ставили меня в тупик, мне достаточно было поднести край листочка к губам. Или провести по траве рукой, а потом послушать, как она выпрямляется, — и все делалось ясно.
        В общем, со временем мама была вынуждена признать: за лето я не выдернула ни одного полезного растения. Обрадовавшись, я вознамерилась попросить себе отдельную террасу для самостоятельного возделывания в следующем году.
        Я часами пропадала в садах… И в одно прекрасное утро кое-что произошло. Я ощутила это, как только вышла из дому. Воздух был каким-то безвкусным и отдавал жестью. Он показался мне спертым, в нем чувствовалось необычное напряжение… Когда началась буря, я забыла о сорняках и вскинула голову, безотчетным движением подняв лицо к небу…
        И обнаружила, что могу видеть.
        Вот что мне предстало: в отдалении (что такое «в отдалении», я тогда еще не знала) плыли бесформенные клочья тьмы, напоенные немыслимой мощью. Пока я силилась хоть что-то понять, из тьмы ударили сверкающие копья, столь яркие, что у меня заболели глаза — и это тоже было прежде неведомое мне ощущение. Обрывки темных клочьев между тем изменились, у них отросли гибкие щупальца, которые обвились вокруг блистающих копий и поглотили их. Изменился и свет, он распался на мириады крутящихся бритвенно-острых дисков и рассек эти щупальца. И еще раз, и еще… Свет и тьма сражались друг с дружкой, побеждая лишь на мгновение. Я слышала звуки, подобные грому, хотя дождя не было и в помине.
        Другие люди тоже это увидели. Я слышала, как они выскакивали из домов и мастерских, вскрикивали и перешептывались. Другое дело, что никто не казался особенно напуганным. Ибо непонятное творилось высоко в небесах, слишком высоко над нашими обыденными жизнями, чтобы на них повлиять.
        Так и вышло, что никто не заметил того, что заметила я, — я ведь так и стояла на коленях, запустив пальцы в землю. И я ощутила, как по ней прошла дрожь… Нет, не так. Это разрядилось напряжение, которое я почувствовала с самого начала. Только я думала, что оно висело в воздухе, а на самом деле оно принадлежало земле.
        Вскочив на ноги, я подхватила свой посох, которым пользовалась при ходьбе, и поспешила домой. Отец уехал на рынок, но мама была дома, и я хотела предупредить ее на случай, если прокатившаяся по земле дрожь окажется первым признаком землетрясения. Я взбежала по ступенькам на крыльцо, рванула скрипучую дверь и закричала во все горло, чтобы она бежала наружу, причем как можно скорее…
        Вот тогда-то я и услышала, как оно приближалось. Уже не в виде содрогания одной из стихий. Оно захватывало весь мир, накатываясь с северо-запада, со стороны Неба, города Арамери. «Там кто-то поет», — в первый миг подумала я. Да не кто-то один — звучали тысячи голосов, миллионы, в унисон возносившиеся и рождавшие эхо. Саму песню едва удавалось различить. Голоса повторяли всего одно слово, всего одно, но такое могущественное, что весь мир содрогался от его непомерной силы.
        И это слово было — РАСТИ!
        Просто чтобы ты понимал: магию я была способна видеть всегда, только в Нимаро меня до сих пор окружала в основном тьма. Это была тихая-мирная страна, край сонных маленьких городков и таких же деревень, и мое родное местечко исключением не являлось. Магия же — это что-то такое, что водится лишь в больших городах. Я и видела ее лишь от случая к случаю. Да и то обычно украдкой…
        И вот теперь на меня обрушились океаны света и цвета! Они мчались по улицам, высвечивая каждый листок, каждую травинку, все до единого камни мостовой и деревянный забор переднего двора. Как много всего!.. Оказывается, я и не подозревала, сколько всего присутствует в мире, прямо здесь, рядом со мной. Магия омывала стены, каждую трещинку и морщинку, и я впервые в жизни увидела дом, где родилась. Волшебный свет озарил деревья кругом, и старую телегу, торчавшую из-за угла, — я даже не сразу сообразила, что это такое, — и людей, стоявших на улице с открытыми ртами. Я все видела! — действительно видела совсем как другие! А может, даже побольше остальных, откуда мне знать!.. В любом случае я переживала мгновение, которое останется в моем сердце навсегда. Мгновение, когда в мир вернулось нечто сияющее и великолепное. Когда восстановилось что-то давным-давно разрушенное. Когда возродилась сама жизнь…
        Тем вечером я узнала о смерти отца.
        А еще через месяц отправилась в город Небо, чтобы начать там новую жизнь.
        Потом прошло десять лет…
        1
        «ОТВЕРГНУТОЕ СОКРОВИЩЕ»
        (холст, энкаустика)


        — Помоги мне, пожалуйста, — произнесла женщина.
        Около часа назад она с мужем и двумя детьми присмотрела, но не купила с моего лотка стенную шпалеру. Тогда она показалась мне раздраженной, и не без повода. Шпалера недешевая, а дети — назойливые и бесцеремонные. Теперь женщина была напугана. Она говорила вроде спокойно, но в голосе исподволь прорывалась дрожь, вызванная страхом.
        — Что случилось? — спросила я.
        — Моя семья… Я никак не могу найти их!
        Я изобразила лучшую свою улыбку «приветливого туземца» и предположила:
        — Может, они просто куда-то в сторону отошли? Здесь, возле ствола, очень легко заблудиться. Где ты их видела последний раз?
        — Вон там…
        Я услышала движение, — похоже, она куда-то указывала. Спустя мгновение женщина осознала свой промах и почувствовала обычную в таких случаях неловкость.
        — Ох, прости, я еще кого-нибудь спрошу…
        — Дело твое, — ответила я беспечно. — Но если ты имеешь в виду симпатичный чистенький переулок рядом с Белым залом, то я, кажется, знаю, что произошло.
        Она ахнула, и я поняла, что моя догадка верна.
        — Но каким образом ты…
        Я услышала, как фыркнул Ойн, другой торговец предметами искусства, промышлявший по эту сторону парка. Это вызвало у меня улыбку; оставалось надеяться, что женщина воспримет ее как проявление дружелюбия и не подумает, что мы над ней потешаемся.
        Я спросила:
        — Так они вошли в тот переулок?
        — Они… ну…
        Женщина неловко переминалась, я слышала, как она потерла ладони. Я уже поняла, в чем дело, но предоставила ей выпутываться самой. Никто ведь не любит сознаваться в ошибках.
        — Дело в том, что моему сыну понадобилось в туалет. В здешних магазинчиках они наверняка есть, но ему не разрешали воспользоваться, пока мы чего-нибудь не купим. А денег у нас не очень много, ну и…
        Ровно по этой же причине она и мою шпалеру не купила. Это меня не то чтобы волновало — я сама первая готова была признать, что торговала вовсе не предметами первой необходимости, — но жалобы на отсутствие денег слегка раздражали. Одно дело — отказать себе в покупке понравившейся шпалеры, и совсем другое — не наскрести на простенькое лакомство или безделушку. Собственно, только этого мы, деловые люди, и требовали от приезжих в обмен на право глазеть на нас, оттеснять постоянных покупателей… и ворчать потом, какие эти горожане недружелюбные.
        Я не стала ей указывать, что ее семейство вполне могло воспользоваться соответствующим заведением самого Белого зала. Даром причем.
        — У того переулка есть одно особое свойство, — объяснила я женщине. — Всякий, кто войдет туда и примется раздеваться, тут же переносится в самый центр Солнечного рынка.
        Между прочим, на рынке в точке прибытия воздвигли помост, чтобы показывать пальцами и покатываться над бедолагами, которые возникали на нем со спущенными штанами.
        — Думаю, если ты выйдешь на рынок, там твоя семья и найдется.
        — Ох, благодарение Госпоже Небесной, — с облегчением произнесла женщина.
        Должна сказать, эта фраза всегда казалась мне какой-то странной. А тетка обратилась уже ко мне:
        — И тебе спасибо большое! Я, ты понимаешь, слышала кое-что про этот город… Мне не хотелось ехать сюда, но мой муженек, он у меня с Дальнего Севера, так вот ему ужас как хотелось посмотреть Дерево Небесной Госпожи… — Она глубоко вздохнула. — А как, ты говоришь, на рынок пройти?
        Ну, наконец-то добралась до дела.
        — Он находится в Западной Тени, а мы сейчас в Восточной. Коротко их еще называют Затень и Востень.
        — Что-что?..
        — Так их все здесь называют. Это на случай, если у кого дорогу спрашивать будешь.
        — А-а. Но… Тень? Тут то и дело так говорят, хотя название города…
        Я покачала головой:
        — Верно, только люди, живущие здесь, называют город именно так.
        И я указала вверх, туда, где смутно различала призрачно-зеленые переливы вечно шелестящей листвы Мирового Древа. Корни и ствол были для меня окутаны темнотой, ибо живая магия Древа пряталась под слоем коры в целый фут толщиной, но нежные листочки плясали и переливались на самом пределе моего зрения. Иногда я часами смотрела на них.
        — Видишь? Ясного неба у нас тут не особенно много.
        — Вижу… Понятно.
        Я кивнула:
        — Тебе нужно нанять повозку и доехать до корневой стены на Шестой улице, потом либо сесть на паром, либо подняться по ступенькам и пешком по туннелю. Сейчас там наверняка вовсю горят лампы, нарочно ради приезжих, так что все в порядке. Мало радости идти через корень в потемках… Мне-то без разницы! — И я улыбнулась, чтобы она перестала смущаться. — Но ты не поверишь, сколько народу начинает прямо с ума сходить, едва окажутся в темноте!.. В любом случае, как переберешься на ту сторону — ты уже в Затени. Там всегда полным-полно паланкинов, можешь нанять себе, а можешь дойти до Солнечного рынка пешком. Там не очень далеко, — главное, чтобы Древо было по правую руку и…
        Она перебила меня, и в голосе звучал уже знакомый мне ужас.
        — Этот город, он такой… каким образом я… я же заблужусь! Ох, демоны, мой муж, он еще хуже меня, все время потеряться норовит… Он же попробует вернуться сюда, а кошелек-то у меня, так что…
        — Все в порядке. Все будет хорошо, — пообещала я с прекрасно отработанным сочувствием, наклонилась к тетке через стол, постаравшись не потревожить резные деревянные скульптуры, и указала на дальний конец Ремесленного ряда. — Если хочешь, могу порекомендовать толкового проводника. Он поможет добраться куда надо благополучно и быстро.
        Сказав так, я заподозрила, что услуги проводника окажутся для нее дороговаты. А ведь в том переулке на ее семейство вполне могли напасть, ограбить, в камни превратить… Ну да, сэкономили денежку, а стоило оно того? Никогда я не понимала паломников и, наверное, не пойму.
        — А… сколько? — с сомнением в голосе спросила она.
        — Это ты у самого проводника спрашивай. Хочешь, позову?
        — Я… — Она переминалась с ноги на ногу, прямо-таки излучая нежелание расставаться с деньгами.
        — Или ты можешь купить вот это, — предложила я, развернулась на стуле и подняла с прилавка небольшой свиток. — Это карта. Указаны все святые места, в смысле, заколдованные детьми богов, вроде того переулка.
        — Заколдованные? Так это какой-то богорожденный сделал?
        — Скорее всего. Не вижу, с чего бы писцам об этом беспокоиться, как по-твоему?
        Тетка вздохнула:
        — Так эта твоя карта поможет мне добраться до рынка?
        — Ну конечно.
        Я развернула свиток, давая ей убедиться. Она долго рассматривала карту, быть может, старалась запомнить маршрут и обойтись без покупки. Что ж, пусть попробует. Если у нее вот так запросто получится выучить запутанные улицы Тени, еще и пересеченные корнями Древа и пометками о том или ином святом месте, грех был бы не дать ей посмотреть бесплатно.
        — И почем? — спросила она, протягивая руку за кошельком.
        Когда она наконец ушла и ее торопливые шаги стихли в общем гомоне Гульбища, ко мне неспешно приблизился Ойн.
        — Ты сама любезность, Орри, — сказал он.
        Я усмехнулась:
        — А как же! Я, конечно, могла ей посоветовать пойти в тот же переулок и слегка задрать юбку… после чего она мигом перенеслась бы следом за благоверным и отпрысками. Но должна же я была о ее достоинстве позаботиться?
        Ойн пожал плечами:
        — Если они сами дотумкать не могут, ты тут ни при чем. — Он посмотрел вслед женщине и вздохнул. — Хотя, конечно, обидно — приехать в паломничество и в итоге полдня бродить, потерявшись!
        — Может, однажды она эти полдня еще будет с наслаждением вспоминать…
        Я встала и потянулась. Я просидела на этом стуле все утро, так что спина успела затечь.
        — Присмотришь за моим лотком, хорошо? Пойду прогуляюсь…
        — Лгунишка!
        Я улыбнулась, узнав хриплый, ворчливый голос Вуроя, еще одного торговца. Он подошел и остановился рядом с Ойном. Я даже вообразила, как он его дружески приобнимает. Эти двое и Ру, тоже здесь торговавшая, жили втроем, и Вурой был тот еще собственник.
        — Ты, — продолжал он, — просто хочешь заглянуть в переулок и проверить, может, тот дурень с мелким обормотом чего обронили, когда магия их подхватила!
        — Зачем бы мне? — спросила я самым невинным тоном, хотя меня так и подмывало расхохотаться.
        Ойн тоже едва сдерживал смешок.
        — Найдешь чего, не забудь поделиться, — сказал он.
        Я послала в его сторону воздушный поцелуй.
        — Кто нашел — скачет, а потерявший плачет. Ну разве что ты за это со мной Вуроем поделишься?
        — Кто нашел — скачет, — парировал он, и я услышала смех Вуроя, заключившего Ойна в объятия.
        Я пошла прочь, сосредоточившись на легком постукивании своей палки. Сейчас небось целоваться начнут, а мне не хотелось этого слышать. Я, конечно, шутила, требуя «поделиться Вуроем», но… Сами подумайте, легко ли одинокой девице стоять в сторонке и наблюдать, как люди наслаждаются тем, чего самой ей не перепало?
        Тот переулок расположен как раз поперек широкого Гульбища, составляя угол нашего Ремесленного ряда. Его легко отыскать: мостовая и стены мерцают, источая бледное сияние, беловатое на фоне всеобъемлющего зеленого свечения Мирового Древа. Мерцают они неярко; магии здесь, по меркам богорожденных, всего ничего. Даже смертный мог сподобиться на такое. Требовалось лишь высечь сигилу-другую… ну и потратить состояние на активирующие чернила. Я бы увидела тут разве что сеточку света, повторявшую линии строительного раствора, скреплявшего кирпичи. Однако магия совсем недавно сработала, а потому и сияла ярче обычного. Ей требовалось некоторое время, чтобы успокоиться.


        Я остановилась у входа в переулок и внимательно прислушалась. Гульбище представляло собой широкий круг в центральной части города. Пешеходные дорожки соединялись здесь с улицами, по которым двигались повозки. Они окаймляли обширный участок, заполненный клумбами и деревьями. Паломники любили собираться здесь, на одной из многочисленных тропинок, потому что с площадки Гульбища открывался лучший во всем городе вид на Мировое Древо, — кстати, и мы, люди искусства, облюбовали Гульбище по той же причине. К тому же паломники обычно были не против у нас что-нибудь приобрести, — конечно, после того, как используют возможность помолиться этому своему не очень понятному новому богу. Тем не менее мы все время памятовали о Белом зале, высившемся поблизости. Порой казалось, что сверкающие стены и статуя Блистательного Итемпаса взирали на еретическую деятельность у своего подножия крайне неодобрительно. Правда, не в пример былым временам, орденские Блюстители Порядка в наши дни особой строгости не проявляли. Богов в мире сделалось много, и каждый из них вполне мог заступиться за своих верных,
        [1]
        начни их кто притеснять. И вообще, в городе творилось столько магии, что ни у какого ордена просто рук не хватило бы отслеживать каждый случай… Это, правда, не значило, что всякий мог творить что хотел прямо у них под носом и не опасаться последствий.


        Вот и я вошла в переулок лишь после того, как доподлинно убедилась, что поблизости отсутствовали жрецы. Некоторый риск, конечно, оставался — мало ли чего я за шумом Гульбища могла не услышать. В случае если бы меня застукали, я собиралась соврать, будто потеряла дорогу.
        Продвигаясь вперед в относительной тишине переулка, я тщательно обстукивала мостовую посохом — вдруг и правда обнаружится кошелек или еще что-нибудь ценное…
        …И почти сразу почуяла запах крови.
        Поначалу мой разум отмел его как решительно невозможный. В самом деле, волшебство переулка было предназначено как раз для того, чтобы держать его в чистоте. Всякий мусор и грязь, любой неодушевленный предмет примерно через час исчезал сам собой — и чистенький переулок вновь становился ловушкой для беспечных паломников. Про себя я давно уже решила, что младший бог, учинивший ловушку, имел острый ум, не упускавший никаких мелочей.
        Тем не менее чем дальше углублялась я в переулок, тем более внятным делался запах. Мне стало не по себе, потому что я узнала его. Металл и соль, сгустившиеся после того, как кровь свертывается и остывает… Только это не был тяжелый, отдающий железом запах человеческой крови. Этот был легче и острей; в нем чувствовались металлы, которым нет названия ни в одном языке смертных, и соли отнюдь не из здешних морей.
        В переулке пролилась божественная кровь.
        Может, кто-то обронил скляночку с бесценной субстанцией? Если так, оплошность вышла дороговатая. Впрочем, божественная кровь пахла как-то… затхло, что ли. Неправильно. И ее было слишком, слишком много для маленького фиала.
        И вот тут мой посох ткнулся во что-то мягкое и тяжелое. Я остановилась, чувствуя, как во рту пересыхает от ужаса.
        Я опустилась на корточки, чтобы получше изучить неожиданную находку. Вот ткань, очень мягкая и тонкая. Под нею — нога. Холоднее, чем полагалось бы, но не ледяная. Моя рука, подрагивая, двинулась выше… Вот крутое, несомненно женское бедро, чуть выпуклый живот… Ткань под пальцами вдруг стала влажной и липкой.
        Я поспешно отдернула руку и спросила:
        — Т-ты как? С тобой все в порядке?
        Дурацкий вопрос, конечно. И так ясно, что не в порядке.
        Теперь я ее видела — едва различимое световое пятно в форме человеческой фигуры, перекрывающее мерцание мостовой. Это притом, что ей полагалось бы ярко сиять своей собственной магией; тогда я ее увидела бы, едва зайдя в переулок. И лежачая поза была для нее довольно-таки противоестественной, ведь богорожденные не нуждаются в сне.
        Я знала, что это значит. Об этом криком кричали все мои чувства. Только верить не хотелось.
        А потом рядом возникло знакомое ощущение присутствия. Меня не предупредили о нем близившиеся шаги, но нужды в них и не было. Я очень обрадовалась, что он решил явиться именно теперь.
        — Ничего не пойму, — прошептал Сумасброд, и тогда мне пришлось поверить окончательно, потому что изумление и ужас в голосе Сумасброда никакому сомнению не подлежали.
        Я нашла богорожденную. И она была мертва.
        Я поднялась слишком быстрым движением и едва не споткнулась, отодвигаясь назад.
        — И я не пойму, — сказала я и обеими руками покрепче вцепилась в посох. — Когда я ее нашла, она тут так и лежала. Но как…
        И я замолчала, не находя слов.
        Послышался приглушенный перезвон колокольчиков (я давно заметила, что никто, кроме меня, вроде бы их не слышал), и в тусклом мерцании переулка выткался Сумасброд: кряжистый, хорошо сложенный мужчина, отдаленно смахивающий на сенмита, смуглокожий, обветренный, с темными нечесаными волосами, собранными в хвост на затылке. В этом облике он не то чтобы сиял, но я его видела — плотным пятном на фоне мягкого мерцания стен. Он смотрел вниз, на распростертое тело, и такого потрясенного выражения у него на лице я еще не видала.
        — Роул, — выговорил он наконец, всего два слога с едва заметным ударением на первом. — Роул, сестра!.. Кто это сделал с тобой?..
        «И каким образом?» — едва не добавила я, но несомненное горе Сумасброда заставило прикусить язык.
        И он подошел к ней — немыслимо мертвой богине — и потянулся, чтобы коснуться ее. Его пальцы прижались к ее телу и словно растаяли.
        — Не понимаю, — повторил он еле слышно. — Бессмыслица какая-то…
        Его тревога и горе не подлежали сомнению. Обычно Сумасброд порывался говорить и действовать в соответствии со своей внешностью, то есть как подобало грубому и неотесанному смертному. И доселе я видела его мягкость и доброту, лишь когда мы бывали наедине.
        — Что могло убить богорожденную? — спросила я, на сей раз уже не заикаясь.
        — Да ничто… В смысле, другой богорожденный, но ты даже не представляешь, сколько на это ушло бы магической энергии. Мы все это почувствовали бы и сразу примчались бы узнать, что происходит. Но у Роул не было врагов. Кто вообще мог желать ей зла? Вот разве что…
        Он нахмурился. Стоило ему отвлечься, и его видимый образ тотчас нарушился, расплывшись текучим облачком сияющей зелени, напоминавшей мне о запахе свежих листьев Древа.
        — Да нет, — продолжал он, — не вижу, с чего тому или другому… В самом деле бессмыслица!
        Я подошла к нему и положила руку на зеленое светящееся плечо. Мгновение спустя он коснулся моей руки, молча поблагодарив за сочувствие, но я-то знала, что не доставила ему ничего похожего на утешение.
        — Мне правда жаль, Сброд. Очень жаль.
        Он медленно кивнул. Самообладание возвращалось к нему, а с ним и человеческий облик.
        — Мне пора, — сказал он. — Наши родители… Нужно им сообщить, хотя, может, они уже знают.
        Он выпрямился, вздохнул и покачал головой.
        — Может, тебе что-нибудь нужно?
        Он не спешил с ответом, что не могло меня не порадовать. Есть кое-что, чем всякая девушка дорожит в возлюбленном, пускай даже и бывшем. Когда мой бывший провел пальцем по моей щеке, кожу слегка закололо.
        — Нет, — сказал он. — Но все равно спасибо.
        Пока мы разговаривали, я не обращала внимания, но теперь заметила: у входа в переулок начала собираться толпа. Кто-то увидел нас и тело на мостовой, и, как водится в больших городах, к одному зеваке тотчас присоединились другие. Когда Сумасброд поднял на руки тело, смертные заахали, потом кто-то вскрикнул от ужаса, узнав его ношу. Роул, оказывается, была известна. Не исключено даже, что у нее, как у некоторых младших богов, уже начало формироваться общество верных. Значит, к вечеру об убийстве в переулке будет судачить весь город.
        Сумасброд кивнул мне и исчез. Две тени, присутствовавшие в переулке, придвинулись ближе, задержавшись у места, где только что лежала Роул. Я не повернулась в ту сторону. Я всегда видела богорожденных, если только они не прилагали изрядных усилий к скрытности, но знала, что не всем из них это нравилось. Те, что сейчас приблизились, были, вероятно, родичами Сумасброда. У него имелось несколько братьев и сестер, и они помогали ему, выступая охранниками и выполняя разные поручения. Вскоре наверняка явятся и другие — почтить место гибели соплеменницы. Среди божественного народа слухи распространялись с той же стремительностью, что и у смертных.
        Вздохнув, я покинула переулок и протолкалась сквозь толпу. Меня со всех сторон засыпали вопросами, но я лишь коротко отвечала: «Да, это была Роул» и «Да, она умерла». Когда я добралась до своего лотка, к Вурою и Ойну успела присоединиться Ру. Она взяла меня за руку, помогла усесться и спросила, не хочу ли я стакан водички — или чего покрепче. Потом она принялась протирать мою руку тряпочкой, и я запоздало сообразила, что на пальцах у меня осталась божественная кровь.
        — Да все со мной в порядке, — сказала я им, хотя на самом деле не так уж была в этом уверена. — Ну разве что, может, товар поможете собрать? Я сегодня, пожалуй, пораньше свернусь…
        Слух уже донес мне, что и другие художники и мастеровые в нашем ряду занимались тем же. Гибель богини означала, что Мировое Древо только что стало второй по степени интересности достопримечательностью нашего города. Так что, скорее всего, до конца недели торговля будет идти ни шатко ни валко.
        Вот я и решила пойти домой.
        *
        Как ты уже понял, общение с богами занимало в моей жизни немалое место.
        Раньше было еще хуже. Иногда мне казалось, что они повсюду: под ногами, над головой, выглядывали из-за каждого угла, прятались под кустами… Они оставляли на мостовых светящиеся следы, и я заметила, что у них были свои излюбленные дорожки для любования видами. Они даже писали на белые стены. Собственно, такой нужды — я имею в виду телесное облегчение — у них не имелось, они просто находили забавным подражать нам, смертным. Я обнаруживала их имена, начертанные незримо-светящимися каракулями, и в особенности — на святых местах. С их помощью я выучилась читать.
        Иногда они провожали меня до дома и готовили мне завтрак. Иногда пытались меня убить. Время от времени они приносили мне всякие побрякушки и статуэтки — чтобы я понимала зачем!
        И — да, иной раз я их любила.
        Одного из них я нашла в выгребной яме. Звучит не слишком прилично, правда? Только так оно на самом деле и было. Знай я, во что превратится моя жизнь, я бы дважды подумала, прежде чем променять родной дом на этот прекрасный и нелепый город. Но и дважды подумав, я все равно сделала бы то же.
        Так вот — про того, из выгребной ямы. Думается, надо поподробнее о нем рассказать.
        *
        Однажды вечером я засиделась допоздна — или это было уже утро? Ну, ты понимаешь, мне ведь без разницы. В общем, я работала над картиной, а когда кончила, то выбралась из дому и пошла на зады, чтобы выплеснуть из горшочков остатки краски: засохнут, не отскребешь потом. Золотари с их зловонными повозками обычно появлялись на рассвете; они вычерпывали ямы и увозили их содержимое, чтобы отцедить все годное на удобрения и что там еще могло оказаться ценного, — и я не хотела опоздать к их прибытию. Так и вышло, что я не сразу заметила там мужчину. От него еще и пахло, как от всего прочего в яме, то есть мертвечиной. Теперь, по зрелом размышлении, я склонна думать, что он и правда был мертв.
        Я опорожнила свои горшочки и собралась было уходить, когда заметила краем глаза странное свечение, исходившее непосредственно снизу. Бессонная ночь вымотала меня, и я едва не оставила этот блеск без внимания, благо за десять лет в Тени успела насмотреться на отходы, производимые «боженятами». Короче, я решила, что, скорее всего, кого-то из них стошнило здесь после ночной попойки. Или кто-то выбился из сил на любовном свидании, вдобавок накурившись дурмана. Новые дети богов любили так развлекаться — притворялись смертными и примерно на недельку пускались во все тяжкие, прежде чем вступить на тот путь, который они среди нас для себя избирали. Как правило, такая «инициация» проходила достаточно неприглядно.
        В общем, я даже не знаю, что именно в то стылое зимнее утро заставило меня помедлить. Некое внутреннее чутье посоветовало мне повернуть голову, и я его послушалась, не знаю уж почему. Однако я послушалась, и повернула голову, и… вот это и называется находкой жемчужного зерна в куче навоза.
        Сперва я разглядела лишь тонкий золотой контур, очерчивавший мужскую фигуру. Повсюду на его теле возникали мерцающие капельки серебра и струились, обрисовывая поверхность кожи. Иные из них невозможным образом катились кверху, подсвечивая тонкие нити волос и суровую лепку лица.
        Стоя над ним с мокрыми от краски руками и совершенно забыв о распахнутой двери у себя за спиной, я увидела, как светящийся образ глубоко вздохнул — засияв от этого еще прекрасней и ярче, — и открыл глаза, цвет которых я отчаиваюсь правильно описать, даже если узнаю когда-нибудь названия всех цветов мира. Самое лучшее описание, которое я могу сделать, это подобрать сравнение с известными мне вещами. Представь себе плотную тяжесть золота, запах нагревшейся от солнца латуни, гордость и страсть…
        Но пока я там стояла, не в силах оторваться от созерцания этих глаз, я заметила в них кое-что еще. Боль. Столько скорби, горя, гнева, вины… и других чувств, которых я не умела назвать, потому что, когда все отгремело, моя жизнь прежде того дня стала выглядеть относительно беззаботной.
        *
        М-да. Пожалуй, прежде чем я продолжу, ты должен еще кое-что узнать обо мне.
        Как я и говорила, я, вообще-то, вроде как художница. В смысле, я зарабатываю, вернее, зарабатывала себе на хлеб изготовлением и продажей всяких безделушек и сувениров для приезжих. И еще я рисую, хотя мои картины не предназначены для посторонних глаз. Кроме этого, ничего особенного во мне нет. Да, я вижу магию и богов, но ведь и все их видят, благо они, как ты помнишь, всюду. Просто мне все это больше бросается в глаза, ведь я ничего другого не вижу.
        Родители назвали меня Орри. Так кричит птица-плакальщик, что водится на юго-востоке. Может, тебе доведется когда-нибудь услышать ее голос. Она точно всхлипывает: «орри, ах, орри, ах». Большинство девочек у мароне получают имена, говорящие о печали. Мне еще повезло: родись я мальчишкой, мое имя взывало бы к мести. Можно с ума сойти, если вдуматься. Именно из-за этого, кстати, я и подалась из родных мест.
        И я никогда не забывала маминых слов: «Нет ничего зазорного в том, чтобы принимать помощь. Мало ли что у кого не получается в одиночку!»
        Так вот, возвращаясь к тому мужчине из выгребной ямы. Я забрала его в дом, дочиста отмыла и накормила как следует. И, поскольку в доме хватало места, позволила остаться. Так было правильно. И очень по-человечески. Мне, наверное, было здорово одиноко — после той истории с Сумасбродом. Я и сказала себе: а что, собственно, я ведь никому ничего плохого не делаю!
        Ох, как же я ошибалась…
        *
        В тот день, когда я вернулась домой, он опять лежал мертвый. Я обнаружила его на кухне, возле стола, где он, похоже, шинковал овощи, когда его посетила идея вскрыть себе вены. Войдя, я поскользнулась в луже крови и перво-наперво рассердилась, ведь это значило, что она заливала весь пол. А пахло ею так густо и удушливо, что я никак не могла определить местоположение тела: у той стены или у другой?.. Где-то на полу или непосредственно у стола?.. Потом я нашла его и поволокла в ванную, по дороге замарав еще и ковер. Мужик он был крупный, так что провозилась я долго. Кое-как запихав его наконец в ванну, я наполнила ее водой из холодной бочки — частью чтобы кровь не прикипела к одежде, частью затем, чтобы он почувствовал, до какой степени меня разозлил.
        Потом я пошла отмывать кухню и за этим занятием успела слегка успокоиться и остыть, когда в ванне резко и неожиданно заплескалась вода. Когда он первый раз возвращался к жизни, то довольно долго ничего не соображал, так что я ждала на пороге, пока плеск не затих, а его внимание не обратилось на меня.
        У него была очень мощная личность. Я всегда чувствовала давящую силу его взгляда.
        — Так несправедливо, — сказала я ему. — С какой это стати ты взялся мне жизнь осложнять? А?
        Никакого ответа. Однако он услышал меня.
        — На кухне я более-менее все отмыла, но в жилой комнате на коврах наверняка пятна остались. Всюду так пахнет, что я мелких потеков даже найти не могу. Придется тебе ими заняться. У меня на кухне есть ведерко и швабра.
        Опять тишина. Искрометный собеседник, уж что говорить.
        Я вздохнула. После усилий по восстановлению чистоты у меня ныла спина.
        — Спасибо, что обед приготовил, — сказала я, сочтя за благо умолчать о том, что не стала ничего есть. Мало ли, вдруг он и свою готовку всю кровью залил. Пока не попробуешь, ведь не поймешь, а пробовать мне не хотелось.
        Воздух окрасился еле заметным привкусом стыда. Я ощутила, как он отвел взгляд, и это удовлетворило меня. За три месяца, что он у меня прожил, я успела узнать его как человека почти болезненной честности, предсказуемого, точно колокольный звон Белого зала. И ему очень не нравилось, когда «весы» наших взаимоотношений утрачивали равновесие.
        Я пересекла закуток, склонилась над ванной и ощупью поискала его лицо. Рука сперва коснулась макушки, и, как обычно, меня поразила шелковистая мягкость его волос, так похожих на мои собственные. Они были густыми, вьющимися, податливыми — пальцы радовались случаю в них заблудиться. Помнится, прикоснувшись к нему в самый первый раз, я даже задумалась, не из моего ли он народа: такие волосы встречались только у мароне. С тех пор я уяснила себе его инакость, ведь он вообще не принадлежал к роду людскому, — но то первое, едва ли не родственное чувство так и не улетучилось. Поэтому я нагнулась и поцеловала его в лоб, насладившись ощущением мягкого жара, встретившего мои губы. Он всегда был очень горячий на ощупь. Если мы с ним сумеем договориться о чем-то определенном в том смысле, где кому спать, следующей зимой, чего доброго, я здорово сэкономлю на отоплении…
        — Доброй ночи, — пробормотала я.
        Он опять не ответил, и я пошла укладываться в постель.
        *
        Теперь тебе надо уяснить вот что. Тот, кого я взяла на постой, не был самоубийцей в точном смысле этого слова. Он не предпринимал никаких намеренных действий, имея в виду лишить себя жизни. Он попросту совершенно не заботился о том, чтобы уклониться от опасности. В том числе и от опасности своих собственных поползновений. К примеру, обычные люди все же берегутся, когда лезут чинить крышу, а мой жилец — и не думал. И, пересекая улицу, влево-вправо не заботился посмотреть. Что же касается поползновений — разбирая постель, иные мимолетно задумываются, а не уронить ли туда горящую свечку, и тотчас забывают об этом… он же именно это и делал. Правда, следует отдать ему должное: он никогда не совершал ничего такого, что подвергло бы опасности еще и меня… По крайней мере, до сих пор.
        И вот чем меня поразили те несколько случаев, когда я во всей красе наблюдала эту его вредоносную склонность, — последний раз он этак ненавязчиво проглотил нечто ядовитое, — так это удивительным бесстрастием, которое он выказывал по поводу происходившего. Вот и в тот день я вполне представляла себе, как он готовил обед, крошил овощи и поглядывал на нож в руке. Сперва он покончил с готовкой, отставив еду в сторонку ради меня. А потом самым хладнокровным образом всадил нож в собственное запястье, так, что лезвие прошло между костями. Сперва он еще держал пропоротую руку над большой кухонной миской, чтобы кровь не текла куда попало: он был поборником опрятности. Эту миску я потом нашла на полу, на четверть еще полную крови. Остальное выплеснулось на кухонную стену. Судя по всему, он лишился сил быстрее, чем ожидал, и, падая, не просто сшиб миску, а еще и в полет ее отправил. Потом свалился и истекал кровью уже на полу.
        Я могла вообразить, как он наблюдал за процессом и ничего не предпринимал, пока не умер. А позже, воскреснув, столь же бесстрастно и равнодушно отмывал пол от своей крови.
        Я была почти уверена, что приютила кого-то из богорожденных. «Почти» коренилось в том обстоятельстве, что у него была самая странная магия из всех, о каких я когда-либо слышала. Раз за разом воскресает из мертвых? Ярко светится на рассвете?.. Кем это его делало — богом радостных восходов и жутковатых сюрпризов? Он никогда не пользовался божественной речью… равно, впрочем, как и языками смертных. Я даже подозревала, что он был немым. А еще — я его не видела, разве что по утрам и в те мгновения, когда он возвращался к жизни. Это значило, что магия была ему свойственна только в такие моменты. Все остальное время он был самым обычным мужчиной.
        Ага, если бы.
        Следующее утро было тому подтверждением…
        *
        Я по давней привычке проснулась до рассвета. Я любила поваляться в постели, слушая голоса утра: зарождающийся птичий хор, увесистую капель росы, стекавшей с Древа на городские крыши и уличную мостовую… В тот раз мне, однако, с утра пораньше захотелось разнообразия. Я встала и отправилась на поиски жильца.
        Он был в своей каморке — в небольшой кладовке, которую я ему отвела. Едва покинув спальню, я ощутила его присутствие. Таков уж он был: заполнял собой весь дом, становясь центром всеобщего притяжения. Во всяком случае, я необычайно легко, прямо-таки естественным образом, начинала смещаться туда, где он в данный момент пребывал.
        Вот и теперь я без труда обнаружила его у окна каморки. В моем доме имелось множество окон, и это обстоятельство я считала сплошным неудобством: толку мне от них не было никакого, а вот сквозняки гуляли. Я бы сняла более подходящее жилище, но позволить себе не могла. Тем не менее кладовка была единственным помещением, где окно смотрело на восток. От этого мне тоже не было никакого толку, и не просто потому, что я слепая. Как и большинство горожан, я обитала в районе, угнездившемся между двумя основными корнями Мирового Древа — невообразимо громадными, с многоэтажный дом. Солнце всего на несколько минут заглядывало к нам в середине утра, когда свет проникал в щель между корнями и лиственным пологом, и еще на несколько минут ближе к вечеру. Только благородное сословие жило там, где солнце светило более-менее постоянно.
        Так вот, при всем том мой жилец торчал у восточного окна каждое утро. По нему часы можно было проверять — если только он не был чем-нибудь занят или не лежал мертвым. Первый раз, когда я его тут застала, я вообразила, что это он так приветствовал наступление дня. Может, молитвы возносил, подобно другим последователям Блистательного Итемпаса. Теперь я узнала его получше, насколько вообще можно узнать неубиваемого мужика, вдобавок все время молчащего. Когда я в таких случаях к нему прикасалась, я ощущала его яснее обычного, и то, что я чувствовала, никак не было молитвенным благочестием. То, что я осязала в неподвижности его тела, прямизне осанки и ауре спокойствия, источаемой лишь в это время, заслуживало названия могущества. Гордости. Видно, только это и оставалось в нем от того человека, каким он некогда был.
        Ибо ото дня ко дню мне делалось все очевиднее, что в моем жильце было нечто не просто сломленное, — разнесенное вдребезги. Что, почему — я понятия не имела, но одно я знала точно. Он таким был не всегда.
        Когда я вошла в комнатку и уселась на стул, кутаясь в одеяло, которое захватила с собой, от утренней прохлады, он не обратил на меня внимания. Он давно привык, что я прихожу посмотреть на него на рассвете. Благо я часто так поступала.
        И, как и следовало ожидать, спустя несколько мгновений после того, как я удобно уселась, он начал сиять.
        Каждый раз это происходило по-другому. Сегодня первыми засветились глаза, и он повернулся в мою сторону, желая убедиться, что я смотрю куда надо. (Я и по другим поводам замечала за ним это поистине выдающееся нахальство.) Проделав это, он снова уставился в окно, и сияние растеклось по шевелюре и плечам. Дальше я увидела его руки, мускулистые, точно у бывалого солдата: они были сложены на груди. Вот показались длинные, чуть расставленные ноги; поза была спокойная и в то же время горделивая. Полная достоинства. Он вообще обычно держался как король. Ну, как человек, привыкший к могуществу, но недавно низложенный.
        Свет постепенно залил весь его силуэт, плавно делаясь сильнее. Я даже прищурилась — кто бы знал, до чего мне это нравилось! — и прикрыла глаза рукой, но не перестала видеть его: огненный ком просвечивал сквозь кисть. И, как обычно, в итоге мне пришлось отвернуться. Я никогда не отворачивалась, пока сияние вправду не делалось нестерпимым. Я что, боялась и второе зрение потерять?..
        Продолжалось это, однако, недолго. Где-то там, за восточной корневой стеной, солнце полностью вышло из-за горизонта. После этого волшебное свечение моего жильца быстро пошло на спад. Мгновение-другое, и вот уже на него можно было безболезненно смотреть, а минут через двадцать он сделался невидим для меня, как самый простой смертный.
        Когда все завершилось, жилец повернулся к выходу. Днем он делал всякую работу по дому, а последнее время еще и взялся наниматься к соседям, причем отдавал мне свой жалкий заработок до последнего гроша. Я потянулась, сидя на стуле: мне было так хорошо. Когда он поблизости, в доме словно становилось теплее.
        — Погоди, — сказала я.
        Он послушно остановился. Я прислушалась к его молчанию, стараясь угадать, в каком он настроении, и наконец спросила:
        — Ты мне свое имя скажешь когда-нибудь?
        Он промолчал. Раздражение? Безразличие?..
        — Ну ладно, — вздохнула я. — Знаешь, соседи, того гляди, вопросы начнут задавать, так что мне в любом случае тебя как-то называть надо. Не возражаешь, если я тебе подходящее имя придумаю?
        Теперь вздохнул уже он. Причем с явственным раздражением. Ну, по крайней мере, «нет» не сказал.
        — Отлично, — ухмыльнулась я. — Буду звать тебя Солнышком. Не возражаешь?
        На самом деле я шутила. Я сказала это только ради того, чтобы его подразнить. И, если честно, я ждала от него хоть какого-то отклика, пусть даже и возмущения. А он просто вышел из комнаты.
        Я рассердилась. Говорить его никто не заставлял, но улыбнуться он бы точно не переломился. Ну там, фыркнуть, вздохнуть…
        — Итак, будешь Солнышком, — отрывисто проговорила я.
        Встала и пошла по делам.
        2
        «МЕРТВАЯ БОГИНЯ»
        (акварель)


        По всей вероятности, я красива. Все, что я способна видеть, — это магия, а магии по самой природе ее свойственна красота. Поэтому я могу лишь строить предположения о своей внешности и полагаться на мнение окружающих. Так вот, мужчины не устают хвалить разные части моего тела, — повторяю, отдельные части, но никак не все в целом. Им нравятся мои длинные ноги, грациозная шея, мои пышные «клубящиеся» волосы, моя грудь — о, это в особенности. Большинство мужского населения Тени — амнийцы и, соответственно, не устают хвалить мою кожу — гладкую и почти черную, как и надлежит мароне. Я пыталась им объяснить, что на белом свете есть еще с полмиллиона женщин примерно с такими же чертами, но кто ж меня слушал? Вдобавок полмиллиона, если сравнить ее с численностью населения всего мира, — цифра достаточно жалкая, и это делало меня в глазах мужчин чем-то вроде редкой жемчужины, только добавляя к их «частичному» восхищению.
        — Ты так хороша, — говорили они, бывало, и далее временами высказывали желание отвести меня к себе домой и продолжать любование наедине.
        И прежде чем в моей жизни появились богорожденные, я иногда разрешала это мужчинам — если в тот момент мне было одиноко.
        — Ты очень красива, Орри, — шептали они, в то время как… ну, скажем, ставили меня на пьедестал и наводили полировку. — Вот бы только…
        Закончить предложение я их никогда не просила. Я знала, что едва не срывалось у них с языка: вот бы только не было у тебя таких глаз.
        Глаза-то ведь у меня не просто слепые. Они еще и выглядят неправильно. Некрасиво и нехорошо. Кое-кого это беспокоит. Я бы, наверное, привлекала больше мужчин, если бы попробовала их прятать, но на что мне больше мужчин? Я и тем-то, кого привлекаю, не больно нужна. За исключением разве что Сумасброда. Но даже и он хотел, чтобы я была другой.
        А вот мой нынешний жилец меня вообще не желал. Я на этот счет сперва волновалась. Я же не дура — знаю, что временами случается, когда в дом приводят незнакомого мужика. Он, однако, не проявлял интереса к вещам столь приземленным, как смертная плоть: ему своя-то была без разницы, куда там моя. Когда его взгляд касался меня, я чувствовала в нем многое, но только не жадную похоть. А еще в нем не было жалости.
        Я, может, только по этой причине и оставила его у себя.
        *
        — Я рисую картину, — прошептала я и приступила к делу.
        Каждое утро, прежде чем отправляться в Ремесленный ряд, я посвящала время своему истинному призванию. Для торговли с лотка я делала всякую ерунду: статуэтки богов, выполненные неточно, без особой заботы о пропорциях; рисовала акварели — самые обычные, не берущие за душу городские виды; сушила под гнетом цветки Древа. Короче, мастерила безделицы, каких покупатели и ждут от слепой женщины, не прошедшей особого обучения и не торгующей ничем дороже двадцати мери.
        А вот картины… картины — совсем другое дело. Я тратила весомую часть своих доходов на холсты, красители и пчелиный воск для основы. А потом проводила долгие часы, воображая цвета воздуха и силясь запечатлеть силуэты запахов… и полностью забывая про окружающий мир.
        И, в отличие от лоточных поделок, свои картины я видела. Не спрашивай меня почему, но это так.
        Когда я закончила и обернулась, вытирая тряпкой руки, то даже не удивилась, заметив вошедшего Солнышко. Рисуя, я действительно ничего кругом не ощущала, и вот теперь, словно в отместку, в нос мне прямо-таки ударил запах еды. Желудок тотчас отозвался голодным ворчанием — мне показалось, его было слышно по всему подвалу, где я работала. Я смущенно заулыбалась:
        — Завтрак приготовил? Спасибо…
        В ответ скрипнули деревянные ступеньки, произошло легкое движение потревоженного воздуха: он подошел. Мою руку взяла невидимая рука и подвела ее к гладкому, закругленному краю тарелки. Тарелка была тяжелая и отчетливо теплая. Фрукты, подогретый сыр — мой обычный завтрак, и еще — я принюхалась и заулыбалась в восторге:
        — Ух ты, копченая рыба! Ее-то ты где раздобыл?
        Я, впрочем, не ожидала ответа. Его и не последовало. Солнышко отвел меня к той стороне рабочего стола, где он успел сервировать прибор на одну персону — подобные вещи у него всегда здорово получались. Я нащупала вилку и принялась есть. Тут меня ждал еще один приятный сюрприз: рыба оказалась велли, что ловится в Оплетенном океане недалеко от Нимаро. Она не принадлежала к числу дорогих, но в Тень ее почти не возили — на взгляд амнийцев, она была чересчур жирна. Насколько мне известно, велли продавали только несколько рыботорговцев на Солнечном рынке. Это что ж получается, Солнышко таскался в самую Затень ради меня?.. Да, ничего не скажешь, если мой жилец хотел извиниться, делал он это правильно!
        — Спасибо, Солнышко, — сказала я, слушая, как он наливает мне чай.
        Он чуть помедлил, потом струйка полилась снова, а у него вырвался едва заметный вздох по поводу нового прозвища. Я подавила порыв похихикать над его раздражением, потому что это выглядело бы… ну, подловато, что ли.
        Он сел напротив, отодвинув в сторонку палочки воска, и стал смотреть, как я ем. Это окончательно вернуло меня к реальности: я сообразила, что провозилась с рисованием слишком долго и Солнышко успел позавтракать без меня. Еще это значило, что я опаздываю на работу.
        Ну ладно, все равно тут уже ничего не исправишь. Я вздохнула и стала потягивать чай. К моему вящему удовольствию, это оказалась какая-то новая смесь: чуть горьковатая, то, что надо к соленой рыбе.
        — Я вот раздумываю, может, мне совсем сегодня в Ряд не ходить, — сказала я вслух.
        Солнышко, кажется, не возражал против моих разговоров о пустяках, ну а я не возражала произносить одни монологи.
        — Там сегодня небось сумасшедший дом будет. Ты же слышал, наверное? Вчера у востеньского Белого зала нашли мертвую богорожденную. Ее звали Роул… Вообще-то, это я ее обнаружила. И она была взаправду мертва.
        Я содрогнулась.
        — Ужас еще и в том, что ее верные всей толпой ринутся на поклон, то есть Блюстители будут повсюду, и от зевак не продохнешь, как от муравьев на пикнике… Надеюсь, по крайней мере, никто не додумается само Гульбище перекрыть. А то у меня нынче с деньгами совсем беда.
        Продолжая жевать, я даже не сразу заметила, как изменилось молчание Солнышка. Потом я ощутила сквозившее в нем потрясение. Что же так вывело его из равновесия? Мое беспокойство о деньгах? Ему уже доводилось бродяжничать; может, он испугался, как бы я его обратно на улицу не выставила?.. Нет. Не то.
        Дотянувшись, я нашла пальцами его кисть и стала продвигаться вверх по руке, пока не добралась до лица. Оно и в лучшие-то времена с трудом поддавалось истолкованию, но теперь просто обратилось в камень. Челюсти плотно сжаты, брови нахмурены, кожа на висках туго натянута… Тревога, гнев или страх? Поди разбери.
        Я уже открывала рот, желая сказать, что вовсе не намерена его выселять… но не успела. Он оттолкнул стул и ушел прочь, оставив мою руку висеть в воздухе там, где только что находилось его лицо.
        Я терялась в догадках, что бы это могло значить, и поэтому попросту прикончила завтрак, отнесла тарелку наверх, чтобы помыть, а потом приготовилась к походу на Гульбище. Солнышко ждал меня у двери, держа в руках мой посох. Он собирался идти со мной.
        *
        Как я и ожидала, ближнюю улицу заполняла небольшая толпа. Плачущие верные, любопытные посторонние и ну очень недовольные Блюстители Порядка. Еще я услышала, как вдалеке, на том конце Гульбища, пела группа людей. В их песне не было слов — голоса снова и снова выводили одну и ту же мелодию. Ласково-утешительную и в то же время неуловимо жутковатую. Это пели Новые Зори — приверженцы одного из молодых вероучений, недавно появившихся в городе. Должно быть, они сюда явились в надежде переманить к себе кого-нибудь из числа безутешных последователей покойной богини. А еще мое обоняние уловило тяжелый, навевающий дрему запах курений, характерный для мракоходцев — приверженцев Повелителя Теней. Этих, правда, собралось не много; утро не было их излюбленным временем дня.
        А еще там были паломники, прибывшие почтить Сумеречную госпожу; Дщери Нового Пламени, возлюбившие какого-то бога, о котором я и не слыхивала; представители общин Десятой Преисподней, Заводной Лиги и еще полудюжины других групп. Среди всеобщего гама слышались голоса уличных ребятишек, которые откалывали всякие проделки и, не исключено, резали кошельки. Кажется, у сорванцов теперь тоже имелся божественный покровитель.
        В общем, ничего удивительного, что орденские Блюстители только что на людей не бросались: такое скопище еретиков непосредственно под стенами их храма! Тем не менее они успешно оцепили переулок и пропускали туда заплаканных верных по несколько человек зараз и не позволяя задерживаться надолго: молитва-другая — и хватит.
        Пользуясь присутствием Солнышка, я нагнулась, протянула руку и легонько коснулась груды цветов, свечек и скромных приношений, скопившихся у входа в переулок. К моему удивлению, цветы уже увядали: стало быть, они лежали здесь довольно давно. Получается, младший бог, заколдовавший переулок, придержал заклинание самоочищения. Вероятно, из уважения к Роул.
        — Стыд какой, — сказала я Солнышку. — С этой богорожденной я никогда не встречалась, но слышала о ней только хорошее. Ее называли богиней сострадания или как-то в таком роде. Она работала костоправом в Южном Корне. Всякий, кто мог заплатить, должен был сделать ей приношение. Но она ни разу не отказывала тому, кто не мог…
        Солнышко молчал, пребывая в угрюмой задумчивости. Он не двигался и почти не дышал. Решив, что так сказывалось на нем горе, я выпрямилась и нашарила его руку. Странно, но под моими пальцами обнаружился крепко сжатый кулак. Я опять не смогла угадать его настроение. Вместо печали им владел гнев. Я озадаченно потянулась к его щеке и спросила:
        — Ты ее знал?
        Кивок.
        — Она была… твоей богиней? Ты ей молился?
        Он помотал головой, мышцы лица под моей рукой как-то непонятно напряглись. Неужели улыбка? Если так, то до чего же горькая…
        Я сказала:
        — Она была тебе небезразлична…
        — Да, — ответил он.
        Я застыла, как громом пораженная.
        Никогда прежде он не говорил со мной. Ни единого раза за полных три месяца. Я даже не знала, способен ли он вообще говорить. На миг я задумалась, не сказать ли что-нибудь, дабы отметить это удивительное событие… а потом нечаянно прижалась к нему и ощутила закаменевшие от напряжения мышцы руки и плеча. Как глупо с моей стороны обращать внимание на единственное произнесенное слово, когда произошло нечто гораздо более важное: он впервые озаботился чем-то в окружающем мире. Чем-то, кроме себя самого.
        Я потихоньку заставила его разжать кулак и переплела наши пальцы, предлагая утешительное прикосновение, как вчера Сумасброду. В первое мгновение пальцы Солнышка затрепетали, и я взлелеяла было надежду, что он сейчас ответит мне тем же… Однако потом его рука обмякла. Он не отстранился, но суть была та же.
        Я вздохнула и постояла рядом с ним некоторое время, потом отодвинулась сама.
        — Мне очень жаль, — сказала я, — но мне надо идти.
        Он ничего не ответил, так что я оставила его горевать, сама же пошла в Ремесленный ряд.
        Владелицу самого большого на Гульбище закусочного ларька звали Йель, и она разрешала нам, ремесленникам, оставлять вещи на ночь у нее под замком. Лично мне это здорово облегчало жизнь, избавляя от необходимости таскать туда-сюда лоток и товары. Вот и сегодня я живо все расставила и разложила, но стоило мне усесться, как все пошло в точности так, как я и предвидела. Целых два часа ни единая живая душа не подходила порыться в моих безделушках. Я слышала, как ворчали соседи, жалуясь на плохую торговлю. Повезло одному Бенхану; он продал угольный набросок Гульбища, на котором по счастливой случайности оказался запечатлен и переулок. Я нимало не сомневалась, что он прямо завтра выложит на лоток еще десять таких же.
        Накануне ночью мне не пришлось как следует выспаться: я допоздна убирала кровавое безобразие, устроенное Солнышком. Я уже начинала клевать носом, когда рядом послышался тихий голос:
        — Госпожа? Простите, госпожа?
        Я вздрогнула, просыпаясь, и тотчас натянула на лицо улыбку, пряча сонливость.
        — Добрый день, господин мой. Чем-то заинтересовались?
        — В общем-то, да, — сказал негаданный покупатель.
        В голосе звучала улыбка, и это смутило меня. А он продолжал:
        — Вы каждый день здесь торгуете?
        — Да, конечно. И я с удовольствием придержу для вас то, что вы облюбовали, если вдруг…
        — Этого не потребуется, — ответил голос.
        И тут я сообразила, что говоривший подошел ко мне не ради покупки. Он был не из числа паломников — я не улавливала в его голосе ни неуверенности, ни любопытства. Он очень правильно и грамотно говорил по-сенмитски, но мое ухо тотчас выделило легкий акцент, присущий жителям Затени. Этот человек прожил в Тени всю свою жизнь — хоть и пытался по какой-то причине скрыть это.
        Я попробовала угадать:
        — Что же привело жреца Итемпаса к такой, как я?
        Он рассмеялся, нисколько не удивившись:
        — Значит, правду люди говорят про слепых. Ты не видишь, но отсутствие зрения обостряет прочие чувства. Или, быть может, ты владеешь иными способами восприятия действительности, не свойственными обычному люду?
        Последовал едва слышный звук: с моего лотка что-то взяли. Что-то довольно тяжелое. Скорее всего — миниатюрное подобие Древа: я высаживала ростки линвина и частым подстриганием добивалась сходства с самим Мировым Древом. Они приносили мне основную прибыль, но и затрат времени и труда требовали соответствующих.
        Я облизнула губы, внезапно и необъяснимо пересохшие, и сказала:
        — Кроме глаз, сударь мой, во мне ничего необычного нет.
        — В самом деле? Тогда, вероятно, меня выдал топот сапог или запах благовоний, задержавшихся на моей форме. Полагаю, все это для тебя более чем внятно.
        Повсюду кругом слышались такие же шаги и голоса с очень правильным выговором. Им как-то неловко и тревожно отвечали мои собратья по торговле в Ряду. Неужто сюда пожаловал целый отряд жрецов и вопросы принялся задавать?.. Обыкновенно мы общались лишь с Блюстителями Порядка — послушниками, проходившими жреческое обучение. Это были в основном молодые ребята, иной раз уж очень усердствовавшие в вере, но в целом вполне вменяемые, во всяком случае пока их не доставали. По большей части они не любили уличного служения и отбывали его спустя рукава, предоставляя жителям города самим решать свои проблемы — чему большинство из нас только радовались…
        Однако что-то подсказывало мне, что стоявший передо мной человек не был обычным Блюстителем.
        Он ни о чем меня не спрашивал, поэтому я молчала, а он, кажется, счел мое молчание за ответ. Я почувствовала, как опасно наклонился лоток: жрец присел на него. Между прочим, лотки — далеко не самые прочные вещи на свете, скорее, они должны быть легкими, чтобы при необходимости уносить их домой. В животе у меня стало нехорошо.
        — Не по себе? — сказал он.
        — Ну, не то чтобы… — соврала я.
        Мне доводилось слыхать, как Блюстители пользовались подобным приемом, если желали вывести свою жертву из равновесия. Кажется, со мной это сработало. Я сказала:
        — Хотелось бы узнать ваше имя…
        — Римарн, — ответил он, назвав имя, обычное в низших слоях амнийцев. — Превит Римарн Ди. А вы?
        Превит! Это были жрецы полного посвящения и высокопоставленные к тому же. Они нечасто покидали пределы Белого зала, занимаясь в основном политикой и хозяйственными делами.
        Значит, в ордене сочли гибель богорожденной событием немалой важности.
        — Орри Шот, — представилась я.
        Голос подвел меня, я поперхнулась собственной фамилией и была вынуждена ее повторить. Мне показалось, жрец улыбнулся.
        — Мы, — сказал он, — расследуем обстоятельства смерти божественной госпожи Роул и пришли сюда в надежде, что вы и ваши друзья нам поможете. Особенно в свете того, что мы по доброте своей долго закрывали глаза на ваше присутствие здесь, на Гульбище.
        Он взял с лотка что-то еще, и на сей раз я не смогла определить, что именно.
        — С радостью. Всем, чем могу, — ответила я, старательно пропуская мимо ушей едва замаскированную угрозу.
        Орден Итемпаса, помимо прочего, ведал всеми городскими разрешениями и привилегиями, касавшимися торговли, и нещадно штрафовал нарушителей. У Йель было разрешение торговать на Гульбище; мы, скромные мастеровые, подобного позволить себе не могли.
        — Грустно это все, — докончила я. — Кто бы мог предположить, что нечто может убить бога!
        — Богорожденных — очень даже может, — сказал жрец.
        Его голос звучал заметно холоднее прежнего. Я запоздало выругала себя, вспомнив, как мгновенно ощетиниваются истые итемпаны при упоминании о богах, отличных от их собственного. Ох, я, похоже, слишком долго прожила вдали от Нимаро!
        — Их способны убить их родители — Трое, — продолжал Римарн. — А также родные братья и сестры, если могущества хватит.
        — Ну, я, во всяком случае, не видела никаких богорожденных с окровавленными руками, если вы это имеете в виду. Я, собственно, вообще мало что вижу…
        И я выдавила улыбку. Получилось не очень.
        — Да, но ведь это ты обнаружила тело.
        — Верно, и в тот момент там точно никого поблизости не было, это я могу сказать наверняка. Потом появился Сумасброд… то есть лорд Сумасброд, один из богорожденных, обитающих в городе… появился и забрал тело. Он сказал, что покажет его родителям. Самим Троим.
        — Ясно.
        Последовал легкий стук: что-то опустили обратно на лоток, правда, это не было миниатюрное Древо.
        — Какие интересные у тебя глаза…
        Не знаю почему, но я еще больше почувствовала себя не в своей тарелке.
        — Ну да, так люди говорят…


        — Это у тебя… туск?
        [2]
        — Превит наклонился вплотную, рассматривая меня, его дыхание отдавало мятным чаем. — Никогда не видел подобного туска.


        Мне не раз говорили, что мои глаза — не самое приятное зрелище. «Туск», который заметил Римарн, на самом деле представлял собой множество тонких выростов сероватой ткани, которые наслаивались один на другой, точно лепестки еще не расцветшей маргаритки. Из-за них у меня нет ни зрачков, ни радужки в обычном понимании этого слова. Если смотреть издали, кажется, что у меня бельма — матовые, серо-стальные. Вблизи делается ясно, что это именно туск.
        — Костоправы, — пояснила я, — говорят, что у меня неправильно выросла роговица. Там еще другие осложнения, но я их названия даже выговорить не могу.
        Я вновь попробовала улыбнуться, но потерпела позорную неудачу.
        — Понятно. Скажи, а такая… неправильность… часто встречается у народа мароне?
        Неподалеку с треском рухнул лоток, принадлежавший Ру. Я услышала ее протестующий крик, к которому тотчас присоединились Вурой с Ойном.
        — Заткнитесь, вы все! — рявкнул жрец, допрашивавший ее.
        Воцарилась тишина. Кто-то из толпы праздношатающихся — быть может, мракоходец — крикнул было, чтобы жрецы от нас отвязались, но никто не поддержал его, и у кричавшего недостало смелости или глупости повторить попытку.
        Я никогда не отличалась долготерпением, и страх не добавил мне выдержки.
        — Так чего вы все-таки от меня хотите, превит Римарн?
        — Меня очень порадовал бы ответ на мой вопрос, госпожа Шот.
        — Нет, глаза вроде моих — далеко не самое обычное дело среди мароне. Я имею в виду, что слепота у нас не слишком распространена. Да и с чего бы?
        Я ощутила, как шелохнулся лоток. Возможно, превит передернул плечами.
        — Не исключено, — сказал он, — что это отсроченное последствие деяний Ночного хозяина. Легенда гласит, что в Земле Маро он дал волю… неестественным силам.
        И это подразумевало, что выжившие в катастрофе сами были не вполне естественными существами. Ах ты, самодовольный амнийский подонок! Мы, мароне, чтили Итемпаса так же долго, как и они! Я кое-как проглотила резкий ответ, явившийся на ум, и вместо этого проговорила:
        — Ночной хозяин ничего не причинил нам, превит.
        — Разрушение твоей родины — это, по-твоему, «ничего»?
        — Я хотела сказать — ничего помимо этого. Тьма и демоны! Да ему дела до нас никакого не было, чтобы что-то нам причинять. А Землю Маро он разнес только потому, что Арамери неосторожно спустили его с поводка.
        На мгновение настала полная тишина. Этого хватило, чтобы мой гнев сдулся, оставив лишь страх. Никому не следовало непочтительно говорить об Арамери и сомневаться в их действиях. В особенности — беседуя со жрецом-итемпаном…
        В следующий миг я аж подпрыгнула: прямо передо мной что-то с громким треском разлетелось. Мое деревце! Его бросили оземь, разбив керамический горшок, и, возможно, насмерть покалечили само растение.
        — Вот жалость-то, — ледяным тоном выговорил Римарн. — Прошу прощения. Я возмещу убыток.
        Я закрыла глаза и заставила себя глубоко вздохнуть. Меня еще трясло, но ума хватило ответить:
        — Не беспокойтесь.
        Рядом снова произошло движение, и его пальцы стиснули мой подбородок.
        — Непорядок, что у тебя такие глаза, — сказал жрец. — В остальном ты ведь красивая женщина. Если бы ты надела очки…
        — Я предпочитаю, чтобы люди видели меня такой, какая я есть, превит Римарн.
        — Ага. Так кем ты желаешь выглядеть — слепой человеческой женщиной? Или богорожденной, которая притворяется беспомощной смертной?
        Какого он… Я напряглась всем телом, а потом сделала то, что, наверное, делать вовсе не следовало. Я громко расхохоталась. Умом я понимала, что он и так уже сердит и вряд ли стоит злить его дальше. Но когда я сама здорово злюсь, мне непременно требуется как-то «спустить пар», и тогда рот начинает действовать сам по себе, без участия головы.
        — О чем это вы… — Стараясь не коснуться его руки, я смахнула выступившую слезу. — Богорожденная? Я?.. Отец Небесный, неужто вы вправду это подозреваете?..
        Пальцы Римарна слегка сжались, достаточно, чтобы сделать мне больно, и я прекратила смеяться. Он заставил меня запрокинуть голову и наклонился ближе.
        — Что я действительно думаю, так это то, что от тебя прямо разит магией, — произнес он таинственным шепотом. — Прямо как ни от кого другого из смертных!
        И внезапно я увидела его.
        Его свечение не проявлялось постепенно, как у Солнышка. Оно возникло все сразу и шло не изнутри. Я увидела повсюду на его коже тонкие линии и завитки, смахивавшие на светящуюся татуировку. Узор обвивал его руки и растекался по торсу. Прочие части тела оставались незримыми, но пляшущие огненные линии внятно очерчивали фигуру.
        Писец! Он был писцом! А судя по количеству слов божественной речи, врезанных в его плоть, — еще и очень продвинутым. Ну конечно, на самом деле там никаких надписей не было, просто таким образом мои глаза воспринимали его искусство и опыт, — по крайней мере, так я за годы привыкла это понимать. Обычно это свойство восприятия помогало мне засекать подобных ему издали, задолго до того, как они, подобравшись поближе, могли бы застукать меня.
        Я судорожно сглотнула. Теперь мне сделалось не до смеха. Я была попросту в ужасе.
        Но прежде чем он успел приступить к какому следует допросу, я вновь ощутила движение воздуха. Только оно и предупредило меня за миг до того, как некая сила отодрала от моего лица руку превита. Римарн хотел было расшуметься, но не успел: между нами возникло еще чье-то тело, и я больше не могла видеть жреца. Мелькнувший силуэт был крупнее, чем у него, и полностью лишен магического свечения. Я его сразу узнала. Это был Солнышко.
        Что конкретно он сделал с Римарном, я, конечно, не видела, но мне и не требовалось. Мне вполне хватило ахов и охов остальных торговцев с Ряда и зевак. Солнышко крякнул от усилия, потом вскрикнул Римарн — его оторвали от земли и швырнули далеко в сторону, как мешок. Божественные слова на его коже слились в полосы: он пролетел по воздуху футов десять, не меньше. Потом шлепнулся с очень нехорошим звуком и сразу перестал сиять.
        Нет-нет, только не это… Я вскочила на ноги, перевернув стул, и отчаянно зашарила, разыскивая посох. И вдруг замерла, так и не найдя его. Римарн больше не светился, но я по-прежнему видела.
        Я видела Солнышко. Его сияние было очень слабым, едва различимым, но оно разгоралось, пульсируя, точно бьющееся сердце. Вот Солнышко встал между Римарном и мной, и сияние вмиг стало еще ярче, из мягкого мерцания превратившись в невыносимое пламя. Что-то подобное я видела только в рассветные часы…
        А теперь было около полудня.
        — Во имя всех Преисподних, что ты творишь? — окликнул резкий голос.
        Это говорил кто-то из жрецов. Послышались еще крики, угрозы… и я вернулась к реальности. Никто здесь не мог видеть сияния Солнышка, кроме меня и, возможно, Римарна, но тот еще не поднялся с земли и только стонал. Все остальные видели обыкновенного мужчину, притом никому не известного чужестранца, одетого в простую, дешевую одежду (я смогла купить ему только такую)… короче, оборванца, напавшего на превита ордена Итемпаса. Прямо на глазах у целого отряда Блюстителей.
        Я потянулась схватить Солнышко за ярко пылающее плечо, но тотчас невольно отдернула руку. Не потому, что он был горячим на ощупь… то есть он был, причем куда горячее, чем когда-либо прежде, — его тело под моей ладонью словно вибрировало. Я как будто к молнии прикоснулась!
        Додумывать эту мысль мне было некогда.
        — Прекрати! — зашипела я на него. — Какого хрена ты делаешь? Надо извиниться, причем прямо сейчас, пока они не…
        Солнышко обернулся и посмотрел на меня, и слова умерли у меня на языке. Я полностью видела его лицо, как в замечательные моменты перед тем, как он «разгорался» слишком ярко и я вынужденно отворачивалась. Слово «прекрасный» и близко не лежало к описанию этого лица, преображенного в нечто гораздо большее, нежели собрание черт, давно изученных моими памятливыми руками. Его скулы не имели собственного свечения. И не то чтобы его губы вдруг изогнулись, как живые существа, наделенные собственной волей, и наградили меня мимолетной, очень личной улыбкой, заставившей на мгновение почувствовать себя единственной женщиной во всем мире.
        Никогда прежде он не улыбался мне…
        Вот только она была злой, эта улыбка. Холодная улыбка убийцы… Я так и отшатнулась. В самый первый раз с момента нашей с Солнышком встречи я испугалась его.
        А он огляделся кругом, разворачиваясь к Блюстителям, наверняка уже порывавшимся взять нас в кольцо. Он смотрел и на них, и на толпу зевак все с той же отстраненной, холодной, самоуверенной наглостью. Кажется, он принял про себя какое-то решение.
        Я так и стояла с приоткрытым ртом, когда его сграбастали сразу трое Блюстителей. Я смогла их увидеть — темные силуэты на фоне бешеного сияния Солнышка. Они швырнули его наземь, попинали сапогами и заломили ему руки за спину, чтобы связать. Один из них с силой придавил коленом его шею, и я закричала — отчаянно, во все горло. Блюститель, злобная темная тень, обернулся и заорал что-то вроде того, чтобы я заткнулась, маронейская сучка, а не то он и меня сейчас…
        — Довольно!
        Это был такой жуткий рев, еще и раздавшийся совсем рядом, что я подпрыгнула и выронила посох. А поскольку мгновенно наступила тишина, посох ударился о мостовую Гульбища до того звонко, что я вздрогнула.
        Кричал, как выяснилось, Римарн. Я больше не могла его видеть. Не знаю уж, каким образом он раньше скрывал от меня свою истинную природу, только это опять действовало. Но, даже будь божественная вязь на его коже по-прежнему различима, вряд ли я заметила бы ее в слепящем сиянии Солнышка.
        Римарн говорил хрипло, он еще не восстановил дыхание. Тем не менее он поднялся и стоял возле своих послушников, обращаясь непосредственно к Солнышку:
        — У тебя что, не все дома? Никогда подобных глупостей не видал!
        Солнышко не сопротивлялся, пока его валили жрецы. Придавившего ему коленом шею Римарн прогнал жестом Блюстителя, и только тут я расслабила невольно напрягшиеся плечи, а он легонько толкнул Солнышко в затылок носком сапога.
        — Отвечай! — рявкнул он. — Ты сумасшедший?
        Я поняла: нужно что-то делать, и срочно.
        — Он… м-мой кузен, — кое-как выговорила я. — Только что приехал из захолустья, господин превит. Он не знает города и понятия не имеет, кто вы такой…
        Это была страшнейшая ложь в моей жизни, к тому же совершенно бездарная. Всякий человек, вне зависимости от расы, рода-племени и общественного положения, с первого взгляда узнавал служителей Итемпаса. Они носили снежно-белые одеяния и были правителями мира.
        — Пожалуйста, превит, взыщите с меня за…
        — И не подумаю, — отрезал Римарн.
        Блюстители поднялись сами и поставили на ноги Солнышко. Он самым спокойным образом стоял между ними — и сверкал так, что я отчетливо различала половину Гульбища в магическом свете, источаемом его телом. А на лице у него по-прежнему была все та же улыбка, жуткая и смертоносная.
        Потом его поволокли прочь, и во рту у меня стало кисло от ужаса. Кое-как, ощупью, я обежала свой лоток. Что-то еще свалилось оттуда и разбилось о мостовую. Я неуклюже побежала за Римарном без посоха:
        — Превит! Погодите!..
        — Я еще вернусь за тобой, — пообещал он.
        И ушел, окруженный Блюстителями Порядка. Я бросилась было следом, запнулась о невидимое препятствие, вскрикнула и полетела наземь, но не упала. Меня подхватили грубые руки, пахнувшие табаком, выпивкой — и страхом.
        — Оставь, Орри, — выдохнул мне на ухо Вурой. — Они так взвинчены, что без зазрения совести из слепой девчонки вытряхнут душу…
        Я вцепилась в его руку:
        — Они же его убьют! Вурой, они же его там насмерть забьют…
        — Ты все равно ничего сделать не можешь, — тихо проговорил он, и я бессильно обмякла, потому что он был прав.
        *
        Вурой, Ру и Ойн помогли мне добраться домой. Они же принесли мой лоток и товар, без долгих разговоров понимая, что запирать их у Йель нет смысла: все равно в обозримое время я на Гульбище не вернусь.
        Ру и Вурой остались у меня, Ойн же вновь отправился на улицу. Я пыталась успокоиться и, как говорится, не дергаться, потому что иначе они могли что-нибудь заподозрить. Они ведь уже обошли дом, заглянули в кладовку, где обитал Солнышко, и нашли в уголке невеликую стопку его одежды — все самым аккуратным образом свернуто и сложено. Они и так небось решили, что я скрывала от них любовника. Знай они правду, они перепугались бы еще больше.
        — Я могу понять, почему ты нам ничего о нем не говорила, — заметила Ру.
        Она сидела напротив за кухонным столом и держала меня за руку. Там, где сейчас покоились наши руки, не далее как вчера вечером все было залито его кровью.
        — После того, как вы с Сумасбродом… Ну ладно. Но все-таки зря ты не рассказала нам, милая. Мы же твои друзья. Мы бы все поняли.
        Я упрямо помалкивала, пытаясь не показать, до какой степени их присутствие тяготило меня. Надо напустить на себя рассеянный и подавленный вид — пусть решат, что мне сейчас необходимей всего уединение и сон. Уйдут, и я смогу помолиться о явлении Сумасброда. Существовала вероятность, что Блюстители не станут убивать Солнышко сразу. Он ведь бросил им наглый вызов, проявил непочтительность. Они уж постараются растянуть ему «удовольствие»…
        Это само по себе достаточно скверно. Но если они все-таки убьют его, а он у них перед носом исполнит свой милый маленький трюк с воскрешением — одним богам известно, что они предпримут тогда. Магия была силой, вроде как предназначенной для тех, кто и так уже облечен властью: семейство Арамери, знать, писцы, орден и всякие там богатеи. Простонародью магия заказана — хотя каждый из нас время от времени втайне колдовал понемножку. Любой женщине известна сигила, предотвращающая беременность, и в каждой соседской общине имелся хоть кто-то, способный начертать знаки для исцеления небольшой немочи или чтобы спрятать ценности, выложенные прямо на виду. Когда начали во множестве появляться богорожденные, с этим стало несколько проще — жрецам не всегда удавалось отличить младших богов от простых смертных, и они махнули рукой на случаи бытового колдовства.
        Что касается Солнышка, то младшим богом он совершенно точно не был. Какое-то существо само по себе. Я не знаю, с чего он взялся сиять на Гульбище, но ясно одно: долго его свечение не продержится. Оно никогда долго не длилось. Скоро он ослабеет и снова станет обычным человеком. И тогда-то жрецы по жилочке его разберут, допытываясь источника такой мощи.
        А потом опять-таки явятся за мной — за то, что предоставила ему кров…
        Я потерла ладонями лицо, изображая усталость, и жалобно проговорила:
        — Прилечь бы…
        — Срань демонская, — ругнулся Вурой. — Притворяешься, что спать хочешь, а сама небось сразу своего бывшего позовешь! У нас что, по-твоему, опилки вместо мозгов?
        Я так и застыла, а Ру хихикнула:
        — Помни, что мы неплохо знаем тебя, Орри.
        Проклятье.
        — Но должна же я ему как-то помочь, — сказала я, отбрасывая притворство. — Даже если не сумею разыскать Сумасброда… У меня немножко денег есть. Жрецы иногда взятки берут…
        — Только не тогда, когда их вот так разозлят, — очень тихо произнесла Ру. — Они возьмут твои денежки, а сами прикончат его.
        Я стиснула кулаки.
        — Значит, остается Сумасброд. Помогите мне найти его! Он точно сможет что-нибудь сделать. За ним должок…
        Едва выговорив эти слова, я услышала перезвон маленьких колокольчиков. От этого звука мне кровь бросилась в щеки — я поняла, до какой степени недооценивала своих друзей.
        Кто-то открыл переднюю дверь, и я различила знакомое мерцание Сумасброда непосредственно сквозь стены, еще прежде, чем он появился на кухне, сопровождаемый Ойном и какой-то незнакомой рослой тенью.
        — Я все слышал, — негромко проговорил Сумасброд. — Что, Орри, призываешь отдать должок?
        Тут воздух странно задрожал, возникло едва уловимое напряжение — словно затаил дыхание кто-то незримый. Это набирала силу божественная мощь Сумасброда.
        Я поднялась из-за стола, впервые за несколько месяцев искренне радуясь его появлению. Потом заметила угрюмое выражение его лица и погодила радоваться.
        — Мне очень жаль, Сброд, — сказала я. — Я как-то даже забыла… о твоей сестре. Будь у меня хоть какой-то другой выход, я бы ни за что тебя о помощи не попросила, пока траур…
        Он тряхнул головой:
        — Мертвым уже ничем не поможешь, а Ойн говорит, у тебя друг в беду попал…
        Наверняка Ойн рассказал ему куда больше — он был тот еще сплетник. Тем не менее я сочла за благо сама все объяснить.
        — Да, и я думаю, Блюстители Порядка уволокли его не в Белый зал, а куда-то еще. Итемпас, Небесный Отец, — Дневной Отец, поправилась я мысленно, — не переносит беспорядка, а убиение человека очень редко обходится без оного. Вряд ли они решатся осквернить Белый зал таким непотребством.
        — Южный Корень, — произнес Сумасброд. — Кое-кто из моих верных видел, как после схватки на Гульбище они вели твоего друга в том направлении.
        Мне потребовалось мгновение, чтобы переварить новость: оказывается, его верные потихоньку наблюдали за мной. Ну и пусть их, решила я. Дотянулась до посоха и подошла к Сумасброду:
        — И давно они?..
        — С час назад. — Он взял мою руку в свою, ладонь была теплая и гладкая, напрочь лишенная мозолей. — После этого я ничем больше не буду обязан тебе, Орри. Ты это понимаешь?
      &