Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Зарубежные Авторы / Абнетт Дэн / Warhammer 40000 Ересь Хоруса: " №22 Тени Предательства " - читать онлайн

Сохранить .
Тени предательства Джон Френч
        Грэм Макнилл
        Дэн Абнетт
        Гэв Торп
        Аарон Дембски-Боуден

        Ересь Хоруса #22
        Бушует самая грандиозная война в истории человечества. Тени предательства протянулись от черных песков Исстваана до самой Терры. В то время как отступнические легионы продолжают сеять ужас по Галактике, идут работы по превращению Императорского Дворца в чудовищную цитадель, защитникам которой предстоит встать между Хорусом и Императором.
        Эта антология посвящена событиям Ереси Хоруса, рассказанным такими авторами как Дэн Абнетт, Грэм Макнилл, Гэв Торп, Джон Френч, Аарон Дембски-Боуден.
        Узнайте о судьбе Карающего флота Рогала Дорна, погрузитесь во тьму вместе с легионом Конрада Курца, и взгляните на поле битвы с высоты полета Ворона…

        ТЕНИ ПРЕДАТЕЛЬСТВА
        Под редакцией Кристиана Данна и Ника Кайма

        THE HORUS HERESY®

        Это легендарное время.
        Галактика в огне. Грандиозные замыслы Императора о будущем человечества рухнули. Его возлюбленный сын Хорус отвернулся от отцовского света и обратился к Хаосу. Армии могучих и грозных космических десантников Императора схлестнулись в безжалостной братоубийственной войне. Некогда эти непобедимые воины как братья сражались плечом к плечу во имя покорения Галактики и приведения человечества к свету Императора. Ныне их раздирает вражда. Одни остались верны Императору, другие же присоединились к Воителю. Величайшие из космических десантников, командиры многотысячных легионов — примархи. Величественные сверхчеловеческие существа, они — венец генной инженерии Императора. И теперь, когда они сошлись в бою, никому не известно, кто станет победителем. Миры полыхают. На Исстваане V предательским ударом Хорус практически уничтожил три верных Императору легиона. Так начался конфликт, ввергнувший человечество в пламя гражданской войны. На смену чести и благородству пришли измена и коварство. В тенях поджидают убийцы. Собираются армии. Каждому предстоит принять чью-либо сторону или же сгинуть навек.
        Хорус создает армаду, и цель его — сама Терра. Император ожидает возвращения блудного сына. Но его настоящий враг — Хаос, изначальная сила, которая жаждет подчинить человечество своим изменчивым прихотям. Крикам невинных и мольбам праведных вторит жестокий смех Темных Богов. Если Император проиграет войну, человечеству уготованы страдания и вечное проклятие.
        Эпоха разума и прогресса миновала.
        Наступила Эпоха Тьмы.

        Джон Френч
        БАГРОВЫЙ КУЛАК

        Истинная сила рождается в боли.
Древняя терранская пословица

        Значит, время не отпускает.
        Ненаставшее — отвлеченность,
        Остающаяся возможностью
        Только в области умозрения.
        Ненаставшее и наставшее
        Всегда ведут к настоящему.
        Шаги откликаются в памяти
        До непройденного поворота
        К неоткрытой двери.

Из обгоревших фрагментов, спасенных из архивов Альбы, приписывается древнему поэту Эллиоту

        Мы — будущие воспоминания. Когда наша плоть обратится в прах, а наши мечты исчезнут, мы станем призраками, живущими в стране легенд, воплощенными только в воспоминаниях других. Что мы возьмем с собой в это царство мертвых, за что нас будут помнить — это и будет истина наших жизней.
Соломон Босс. Грани Просвещения

        Действующие лица

        ПРИМАРХИ
        Рогал Дорн, примарх Имперских Кулаков, преторианец Терры.
        Пертурабо, примарх Железных Воинов.

        VII ЛЕГИОН, ИМПЕРСКИЕ КУЛАКИ
        Сигизмунд, первый капитан.
        Аманд Тир, капитан, шестая рота, командир «Безмятежного».
        Пертинакс, капитан, четырнадцатая рота, командир «Молота Терры».
        Алексис Полукс, капитан, четыреста пятая рота, магистр Карательного флота.
        Ралн, сержант, первое отделение, четыреста пятая рота.

        IV ЛЕГИОН, ЖЕЛЕЗНЫЕ ВОИНЫ
        Беросс, капитан, вторая рота.
        Голг, капитан, одиннадцатая рота, командир «Контрадора».

        ИМПЕРСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
        Амина Фел, старший астропат.
        Калио Леззек, магистр астропатов Карающего флота.
        Халм Бас, примус. «Трибуна»

        Пролог
        НОЧНАЯ СТОРОНА ИНВИТА

        Выдержу ли я?
        Мой мир сжался в сферу холодной тьмы. Внутри только боль, снаружи ничего, кроме голодной ночи. Я не вижу. Лед скопился в глазницах, слезы замерзли на коже. Я пытаюсь дышать, но каждый глоток воздуха вонзает острые лезвия в мои легкие. Я не чувствую рук. Тело онемело. Я думаю, что лежу, свернувшись, на льду, руки и ноги дрожат все медленнее с каждым слабеющим ударом сердца.
        Зверь должен быть рядом. Он не отступит и его ведет мой кровавый след.
        Моя кровь.
        Я все еще должен истекать кровью. Рана небольшая — аккуратный прокол в икре — но она все равно убьет меня. Я оставил кровавый след на ледовых торосах, пытаясь заблокировать боль, пытаясь игнорировать онемение, пытаясь продолжать двигаться. Я не смог. Холод заберет меня, и зверь получит остатки.
        Я не смогу выдержать это.
        Я никогда не достигну цели. Я недостаточно силен.
        Мир темнеет, боль уходит.
        Из далекой тьмы доносится голос. Я пытаюсь разобрать слова, но голос слишком далек.
        Руки сжимают мое лицо. В голове вспыхивает боль. Я кричу. Пальцы оттягивают мои веки.
        — Алексис, ты должен идти. — Я вижу лицо, окруженное заиндевелым мехом. Глаза синие, цвета глетчерного льда. Элиас. Элиас, мой брат. Он все еще со мной. За ним буран закрывает звездное небо кружащимися белыми осколками.
        — Ты должен идти сейчас же. — Я чувствую, как он хватает меня за руки и рывком поднимает на ноги. В моем теле вспыхивает яркая боль, острая, режущая и перемалывающая каждое мгновение. Я снова кричу.
        — Боль значит, что ты все еще жив! — кричит сквозь ветер Элиас. Я моргаю, пытаясь сосредоточиться. Онемение отступает; я снова чувствую конечности. В вернувшихся чувствах мало удовольствия. Часть меня снова хочет онеметь, лечь и позволить крови замерзнуть.
        Мы стоим на узком плоском гребне, вершина которого выветрена в ледяные неровности, с обеих сторон зияют расселины. Изломанные ледяные пики поднимаются над пеленой бурана, подобно темно-синим в звездном свете осколкам разбитого стекла. Ложное сияние крепостей-лун озаряет нас из-за занавеса изумрудного рассвета. Это Расколотые Земли, ночная сторона Инвита, которая никогда не видела солнца. Холод такой же вечный, как и ночь. Воины ледяной касты рискуют появляться здесь только в металлических скафандрах, но те, кто хочет присоединиться к легиону должны пересечь это безжизненное место в рваных шкурах и обмотках. Это испытание, путешествие через полночное царство агонии. Я решился на это путешествие, но не увижу его конца.
        На льду кровь, замерзшая, тянущаяся вдаль.
        — Где он? — говорю я, глядя на Элиаса. Он качает головой. Полоски ткани скрывают лицо, а покрытые снегом шкуры увеличивают фигуру, из-за чего он больше похож на быка тундры, чем на человека.
        — Я не знаю, но близко, — говорит он, его голос приглушен, но все еще силен. Я знаю, что его руки опухли и почернели от замерзшей крови, но во взгляде нет боли. В то время как я слаб, он — несгибаем. Он — мой брат, мой близнец во всем, кроме одного. Он сильнее меня, всегда был. Я бы не зашел так далеко один, а теперь я подвел его. Он должен оставить меня здесь; я — слаб, и я убью нас обоих.
        Он смотрит на меня, будто услышав мои мысли.
        — Даже не думай об этом, Алексис. Я не оставлю тебя.
        Я открываю рот, но ответ застывает в горле. Сквозь несущий снег ветер я снова слышу низкий животный звук, как выдох с предвкушающей улыбкой. Элиас замирает.
        Позади меня раздается рык — прерывистое урчание, которое наполняет мои вены горячим страхом. Зверь нашел нас. Я знаю, что ему нужен я; я — слаб и истекаю кровью, а он уже вкусил ее. Снова рычание, ближе, протяжней. Я могу представить, как он крадется по льду за моей спиной, мышцы двигаются с изящной неторопливостью, бесцветные глаза уперлись мне в спину. Зверь ждет моих действий, собираясь напасть в тот момент, когда будет готов. И пока он готовится, хочет, чтобы его добыча испытывала страх.
        И снова рык, еще ближе, и я слышу мягкий звук, когда хищник задевает шерстистым телом лед. Я пытаюсь успокоиться, подготовить слабеющие мышцы к движению. Элиас неотрывно смотрит на меня. Он знает, что я замыслил; он сделал бы то же самое. Я киваю один раз, очень медленно.
        Я слышу, как когти зверя скребут по льду. Мысленно я почти вижу, как мускулы напрягаются под припорошенной снегом шкурой.
        Зверь ревет, прыгнув мне на спину, звук заглушает пургу. Я бросаюсь в сторону, мышцы горят. Слишком медленно. Челюсти твари смыкаются на отведенной назад левой руке. Зверь разворачивается при приземлении, протащив меня по льду. Зубы рвут мою плоть. Я чувствую гнилостный запах из его пасти, животный смрад тела. Он встряхивает головой, моя рука все еще в его зубах. Слышен треск суставов, в глазах темнеет. Я даже не чувствую, как падаю на землю. Зверь отпускает мою руку и кладет когтистую лапу на грудь. Ребра трещат, острые когти впиваются в кожу.
        Раздается вопль и неожиданно давление исчезает. Я отползаю в сторону и поднимаю взгляд. Элиас стоит спиной к расселине, тело напряжено, руки разведены, как у борца. Между нами мечется шестилапое существо. Бледная шкура покрывает длинное тело от приплюснутой головы до подергивающегося кончика хвоста. Оно медлит, оценивая новую добычу, которая отвлекла внимание от прежней. Напрягается. Я не вижу лица брата, но знаю, что под тряпичной маской он улыбается.
        Зверь прыгает. Элиас неподвижен. Челюсти твари широко раскрыты, блестящие зубы похожи на лезвия ножей. Брат уклоняется в последний момент, развернувшись вокруг оси, в то время как руки хватают шею зверя. Он поворачивается, и сила инерции зверя несет его к ожидающей расселине. Почти идеально. Почти.
        Я начинаю бежать, боль уходит… Зверь изворачивается в полете, передние лапы рвут плоть. Длинные изогнутые когти впиваются в ногу Элиаса. Зверь воет, когда оба падают в пропасть.
        Я оказываюсь на краю вовремя, чтобы схватить падающего брата. Его вес сбивает меня с ног. Когти зверя освобождаются, и он исчезает в расселине, капли крови летят за испуганным рыком во тьму.
        Элиас висит на моей руке. Я лежу на животе, правая рука вцепилась в кромку льда, голова и левая рука выступают за край расселины. Брат раскачивается в моей хватке, его рука сомкнулась на моей. Моя рука разодрана челюстями твари, а вес Элиаса заставляет расширяться кровавые раны. Я никогда прежде не испытывал такой боли. Кровь бежит по нашим рукам. Моя ладонь скользит. Боль и страх захлестывают меня. Я не позволю этому случиться. Я достаточно силен, я должен быть таким. Я пытаюсь вытащить его, и мой хрип от усилий превращается в крик. Я не могу поднять его. Держащаяся за ледяной гребень правая рука соскальзывает. Я дергаюсь вперед, еще больше переваливаясь через край.
        — Алексис, — голос брата так тих, что почти теряется в звуке ветра. Я смотрю вниз на Элиаса. Его взгляд пробегает по скользкой от крови обмороженной плоти наших рук, которая выглядит черной в свете звезд. Я вижу то, что он уже знает; моя хватка разжалась. Это только его рука сомкнулась на моей, удерживая Элиаса от падения в черную пустоту.
        Он всегда был сильнее меня. Я смотрю ему в глаза.
        — Нет! — кричу я.
        Он разжимает руку.

        СТО СОРОК ОДИН ДЕНЬ ДО БИТВЫ В СИСТЕМЕ ФОЛЛ

        СИСТЕМА ФОЛЛ

        Меня разбудил собственный крик.
        Глаза резко открылись. Мгновенье я думаю, что ослеп, что по-прежнему на Инвите и что холод лишил меня зрения. Затем холодное прикосновение доспеха отсекает далекое прошлое от настоящего. Я не слеп, а мой брат погиб от моей же руки давным-давно. Я замерз, словно сон проник в реальность, чтобы погрузить меня в воспоминание о холоде Инвита. Лед покрыл линзы шлема, сведя видимость до полупрозрачной дымки медленно меняющегося освещения. Лед розовый, это цвет снега, расплавленного кровью. В уголках зрения медленно пульсируют тускло-красные предупредительные руны.
        Предупреждение: глубокий вакуум…
        Предупреждение: герметичность доспеха под угрозой…
        Условия невесомости…
        Определение повреждений…
        Низкое питание доспеха…
        Я не мог вспомнить, где нахожусь, или как оказался в таком замерзшем состоянии, а тем временем доспех отключался. Я моргнул, попытался сосредоточиться. В теле начали пробуждаться ощущения: онемевшее эхо боли в правой ноге, полное отсутствие чувствительности в левой руке, металлический привкус во рту. «Я жив, — подумал я, — и на данный момент этого достаточно». Попытался пошевелить правой рукой, но доспех не позволил, как бы сильно я не старался. Попробовал приблизить левую руку. Ничего. Я не чувствовал даже пальцы.
        Я посмотрел на затухающую пульсацию предупредительных рун. Доспех переключился на минимальное потребление энергии, превратившись в почти безжизненную металлическую оболочку. Он поддерживает во мне жизнь, но должно быть серьезно поврежден.
        Я закрыл глаза, стабилизировал пульс. Я знал, где нахожусь. Я свободно парил в вакууме космоса. Доспех поддерживал температуру тела, но разряжался. Энергия закончится, и я начну терять больше тепла. Моя улучшенная кожа будет держаться дольше, чем у обычного человека, но, в конце концов, холод доберется до моих сердец и остановит их двойное биение. Это только вопрос времени.
        На секунду я почти утратил самообладание. Я хотел кричать, биться в металлических объятьях доспеха. Инстинкт существа, оказавшегося под водой, последний вздох горит в легких, темнота неминуемости смыкается вокруг жизни. Я медленно выдохнул, угомонив инстинкт. Я жив, а пока я жив, у меня есть выбор.
        — Перегрузить все системы, — сказал я. Электрический импульс пробежался по моему телу, когда доспех подчинился.
        Почти сразу же, как доспех активизировался, включилась сирена. Симпатическая боль пронзила позвоночник. Уши наполнили накладывающиеся друг на друга предупредительные сигналы. На дисплее шлема пульсировали красные руны. Я «сморгнул» предупреждения и звуки стихли. Осталось в лучшем случае несколько минут до того, как доспех превратится в гроб. Я поднял правую руку и соскоблил лед с линз шлема.
        Белый слепящий свет хлынул мне в глаза. Я парю в огромном зале, освещенном солнечным светом, который исходил из источника за моей спиной. Все покрыто слоем розового инея, сверкающим в резком свете, как сахарная глазурь на торте. Вокруг плавали маленькие кристаллы, медленно кружась своим последним затухающим импульсом. В помещении висели неправильные фигуры, покрытые розовым инеем.
        Я движением век кликнул по тусклому маркеру на дисплее шлема. Вокс-система активировалась со стоном помех. Я настроил ее на максимальный диапазон передачи.
        — Это Алексис Полукс из Седьмого легиона. — Голос звучал глухо внутри шлема, и мне ответили только новые помехи. Я настроил передачу на повтор, который будет продолжаться, пока не закончится энергия. «Возможно, кто-то услышит. Возможно, есть кто-то, кто услышит».
        Что-то ударилось в плечо и медленно выплыло передо мной: замерзший предмет чуть шире моей головы. Он медленно вращался. Я протянул руку, чтобы оттолкнуть его, он перевернулся и посмотрел на меня безжизненными глазами.
        В голове вспыхнуло воспоминание: раскалывающийся с металлическим грохотом корпус корабля, вырвавшегося из хватки шторма, обломки пронзают воздух и кровь хлещет по палубе; кричит офицер, его глаза расширены от ужаса. Я на корабле. Я вспомнил дрожь палубы под ногами и завывания шторма снаружи.
        Я отдернул руку, и резкое движение закрутило меня сквозь замерзшие кровавые брызги. Вокруг меня вращалось помещение. Я видел забитые льдом ниши сервиторов и искореженные модули приборов. С пола на меня была обращена многоярусная платформа ауспиков, ее экраны и голопроекторы выглядели, как ветки дерева под зимним снегом. Я попытался остановить свое движение, но просто продолжал вращаться. В ушах начали пронзительно визжать предупреждения.
        Недостаточно энергии…
        Недостаточно энергии…
        Недостаточно энергии…
        Мимо промелькнули силуэты, окрашенные красным светом предупредительных рун. Тела, прижатые к стенам пластами кровавого льда. Детали расколотого желтого доспеха проплыли среди конечностей и раздробленных костей. Со стен подобно нитям кишок свисали оторванные связки кабелей. Возле замерзших в эмбриональных позах сервиторов парили ленты инфопергамента. Я развернулся и увидел источник света: ослепительно-белое солнце, сияющее сквозь широкую пробоину в корпусе. Я видел сверкающую синюю сферу планеты на фоне усыпанной звездами тьмы. Зрелище между мной и звездным светом приковало взгляд, пока поле зрения не изменилось.
        По космосу были разбросаны погибшие боевые корабли. Сотни, их золотые корпуса перекручены и разбиты на части, как разорванные тела. Отогнутые огромные полосы брони открывали вид на паутину помещений и переходов. Корпуса размером с гору были разделены на куски. Я словно смотрел на перемешанные останки бойни.
        «Все мои братья погибли», — подумал я, и мне стало холоднее, чем за многие десятилетия. Я вспомнил Элиаса, моего настоящего брата, брата-близнеца, сорвавшегося во тьму с кончиков моих пальцев.
        Недостаточно энергии… — звучали предупредительные руны.
        Последние воспоминания дополнили общую картину. Я знал, куда мы направлялись: мы все к этому шли. Я смотрел на кладбище и определенно осознал кое-что еще.
        Недостаточно энергии…
        — Мы не справились, — сказал я тишине.
        — … ответьте… — В шлеме прозвучал механический голос, прерываемый помехами. Мне понадобилась секунда, чтобы ответить.
        — Это капитан Седьмого легиона Полукс, — сказал я, когда дисплей шлема потускнел.
        Слух наполнили взрывы помех. Я чувствовал, как застывает вокруг меня доспех, его системы окончательно истощились. По телу начало распространяться мягкое онемение. Дисплей шлема почернел. Я почувствовал, как что-то ударило в грудь, а затем сомкнулось вокруг меня с металлическим лязгом. В темнице умирающего доспеха я чувствую, что падаю во тьму, падаю слепым и без боли, падаю, как мои братья. Я одинок в темноте и холоде, и всегда буду.
        — Ты с нами, брат, — произнес механический шепот. Казалось, он раздавался из ночи, наполненной ледяными снами о мертвых кораблях, мерцающих в свете звезд.

        Я знал, что оно перейдет ко мне. Я знал протокол нашего легиона, как и любой другой, но это не лишило меня желания, чтобы все было иначе. Летописцы и итераторы, упоминая о Легионес Астартес, говорят, что мы не ведаем страха, что, кроме решимости и ярости ничто не наполняет наши сердца и разумы. Об Имперских Кулаках они говорят и того больше: что у нас души из камня, что наши эмоции молчат. Правда, как обычно, это то, что не в силах описать слова. Если бы мы ничего не чувствовали, то проиграли в тысячах войн, что вели во имя Императора. Без сомнений, усмиряющих смелость, наши враги могли бы вырезать нас неоднократно. Без ярости мы бы никогда не достигли высот славы. Я не чувствую страха, но внутри меня остается что-то от него, усеченное и увядшее, словно перенастроенное на другое звучание. Там, где человек будет чувствовать страх, я чувствую натяжение другой эмоции, сжатой и вплетенной в мою душу процессом, который создал меня. Иногда это ярость, осторожность или холодный расчет. А иногда это трепет, слабый отголосок истинного страха, утраченного мною. И я почувствовал именно трепет, когда
руководство флотом перешло к «Трибуну».
        Они проходили мимо меня, входя по одному в помещение из гранита и бронзы. Сотня боевых командиров, готовых к битве. Замысловатые серебряные узоры переплетались на золотисто-желтой поверхности каждого доспеха, а с нагрудников и наплечников мерцала сделанная из гагата эмблема сжатого кулака. Некоторые воины были стариками, их лица покрывали морщины и шрамы; другие выглядели молодыми, хотя это было не так. Вот Пертинакс, смотрящий на меня зелеными аугментическими глазами. Рядом с ним Каззим, который шесть месяцев удерживал башни Велги. Здесь Яго, который сражался во время первого усмирения Луны. Рядом с ними маршалы, мастера осад и сенешали легиона. За их плечами полтысячелетия войн.
        Как только все вошли, я шагнул следом и проследовал в центр зала. Адепты Омниссии чинили мой доспех, поэтому я надел шафрановые одежды, перевязанные в поясе кроваво-красным шнуром. Я выше всех своих братьев и даже без доспеха крупнее любого воина в комнате. В помещении было тихо, и моя хромающая поступь разносилась эхом. Я чувствую их взгляды на себе, наблюдающие, выжидательные. Левая рука плотно прижата к боку, старые шрамы от зубов и новые скрыты широким рукавом мантии. Заживающая плоть отзывалась болью в нервных окончаниях. Лицо оставалось бесстрастным.
        Помещение находилось глубоко в корпусе «Трибуна», нового флагмана Карающего флота, или того, что от него осталось. Полированная бронза покрывала стены, а палуба спускалась ярусами из черного гранита. Огонь в жаровнях наполнил помещение красным светом, а на открытом пространстве в центре вращалась призрачно-зеленая проекция звезды и планет.

        Тир сказал мне, что должно произойти. Он пришел посмотреть, как я восстанавливаюсь под надзором апотекариев.
        — Оно перешло к тебе, Полукс, — сказал он, глядя сверху проницательными темными глазами.
        Медицинские сервиторы зашивали мне кожу на левом боку, иначе мне пришлось бы встать, прежде чем ответить. Но я должен был оставаться на операционном столе, где хирургические лазеры и термокаутеры восстанавливали мои раздавленные и обмороженные мышцы.
        — Есть более достойные, — сказал я, не отводя взгляда. Легкая усмешка изогнула краешек рта Тира. Самообладание — одно из первых качеств, требуемых от Имперского Кулака, и я не сомневался, что намек на насмешку Тира был сознательным. Возможно, я просто не нравился ему. Мы — братья, связанные клятвами и кровью нашего примарха, но братство не требует дружбы. По правде говоря, я не знаю, о чем он думал. Я всегда был обособленным, неспособным читать мысли братьев моего легиона. Они были непонятными для меня, как, возможно, и я для них.
        Тир покачал головой, сутулые плечи терминаторского доспеха слегка пошевелились.
        — Нет, брат. Ты — воспитанник Йоннада, его наследник. Примарх и Сигизмунд передали командование ему. Теперь оно твое, и ты не можешь отказаться.
        Я посмотрел в глаза Тира, так похожие на глаза примарха. Я говорил не из-за ложной скромности; были другие, более достойные, чтобы возглавить силы, все еще представляющие пятую часть всей мощи нашего легиона. Лучшие, чем я, люди пережили катастрофу флота: командиры с большим опытом кампаний, более высоким положением в списках почета, и более искусные во владении оружием. Тир был одним из таких лидеров.
        Я — не герой, не чемпион легиона. Я знаю, как защищаться и нападать, как держать упорную оборону и не уступать. Ничего другого я не умею. Это все. Но мы — Имперские Кулаки и мы не можем просто отвергнуть традицию и приказ. Йоннад назначил меня преемником. Я сомневаюсь, что он задумывался над вероятностью того, что командование могло перейти ко мне так быстро. Но они вытащили меня живым из замерзших обломков, а шторм забрал моего наставника. Тир был прав, я не мог отказаться. Это был мой долг, и этот долг вел меня, прихрамывающего, в круг равных мне.
        Я остановился в центре зала, под вращающимся дисплеем и посмотрел вверх на лица вдоль ярусов. Из теней сверкала сотня пар глаз, глядящих на меня. Я чувствовал себя глубоко почитаемым и абсолютно одиноким. Правда была в том, что я не боялся должности командующего. Йоннад был лучшим флотским командиром легиона, а я его лучшим учеником; я командовал экспедиционными флотами и завоевательными кампаниями. Со смертью Йоннада в шторме я принял его наследие. Легион обучил и подготовил меня к этой чести, но я не желал ее.
        Наш флот был первым ответом примарха на предательство его брата. Пятьсот шестьдесят один корабль и триста рот покинули «Фалангу». Командующим был назначен первый капитан Сигизмунд, но примарх вернул его на Терру, и таким образом мы совершили прыжок к Исстваану под командованием Йоннада. Когда мы вошли в варп, на нас обрушился шторм и не отпускал нас. Навигаторы не могли найти луч маяка Астрономикона, и любой курс заводил нас все глубже в бурю. Мы заблудились, дрейфуя по течениям страшного моря. После, как казалось, многих недель навигаторы почувствовали брешь в штормах, единственное спокойное место. Мы поплыли к нему, а ярость шторма последовала за нами.
        Флот перешел в реальность на границе звездной системы. Сила шторма в те последние мгновения была несравнима ни с чем из того, что мне выпадало пережить прежде. Поля Геллера вышли из строя, корпуса раскололись на куски и сгорели в пламени собственных реакторов. Некоторые корабли вышли невредимыми, но многие погибли, их остовы вырвались из варпа, чтобы замерзнуть в космосе. Двести боевых кораблей погибли, их останки вращались в свете забытой звезды. Они нашли меня в обломках одного из этих разрушенных остовов. Я был одним из немногих.
        Погибли десять тысяч Имперских Кулаков. У меня в голове не укладывалась эта катастрофа.
        Осталось триста шестьдесят три боевых корабля. Судьбы свыше двадцати тысяч моих братьев Имперских Кулаков теперь в моих руках. Такое бремя мне прежде не доводилось нести. «Я должен», — подумал я. — «Даже если это выше моих сил, я должен».
        Я приветствовал собравшихся кивком.
        Тишина. Затем сотня кулаков в унисон ударила в нагрудники.
        Я указал на медленно вращающуюся проекцию системы, в которой мы оказались. Она называлась Фолл, система столь незначительная, что ее существование отражалось разве что в примечаниях к навигационным записям. Проекция повернулась, вращающиеся планеты исчезли, когда часть изображения увеличилась, чтобы показать уцелевшие корабли Имперских Кулаков. Я позволил картинке вращаться еще некоторое время. Всем присутствующим нужно было обсудить один вопрос.
        — Пятьсот кораблей нацелились в сердце величайшего из когда-либо совершенных предательств. Двести погибло, когда шли к единственному спокойному району посреди шторма. Две планеты, когда-то заселенные, теперь необитаемы. — Я посмотрел туда, где перемещались пурпурные облака, изображающие соответствующие варп-условия вокруг системы. — Мы здесь, окруженные штормами, которые пригнали нас сюда. Лишенные связи. Изолированные. Пойманные в ловушку. — Я поднял глаза на выжидающие лица; некоторые кивнули, словно понимая, куда я клоню. Возможно, они уже видели подобные нашей ситуации признаки и сделали тот же вывод. Я знал, как устроить засаду, использовал их в десятках войнах, и я знал, что значит убить ослабленного и застигнутого врасплох врага. Глядя на проекцию нашего флота, плывущего в систему Фолл, я видел западню. То, что кто-то смог создать нечто подобное, было вне моего понимания, но я понимал, что говорит мне интуиция.
        — А если нас заманили в западню, — сказал я и голос разнесся по безмолвному залу, — кто наш враг?

        ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ
        ТЕРРА

        Отец ожидал его в старейшей цитадели Терры. В крепости Бхаб — полукруглая скала неправильной формы устремилась к крыше мира, подобно указующему в небеса персту. Долгие тысячелетия Древней Ночи она служила прибежищем военачальникам, королям, тиранам. Но даже они называли ее древней. А сейчас цитадель — безобразный пережиток прошлого, уцелевший в разрастающемся Императорском Дворце — прямое напоминание о дикости среди монумента просвещению и единству. Сигизмунд задался вопросом: одержит ли теперь победу старый варварский бастион над попытавшимся покорить его Дворцом. «Старые пути и привычки снова вернулись, как всегда». Войны шли непрерывно с тех пор, как человек впервые ступил под солнечный свет, и продлятся бесчисленные годы спустя, когда звезда потухнет. В этом он был уверен.
        На вершине цитадели дул прохладный ветер, принося запах специй из далекого рабочего лагеря на горном склоне. В ярком синем небе плыли облака, лицо первого капитана омыли холодные рассветные лучи. Астартес можно было бы назвать красивым, но войны и генетические усовершенствования оставили свой след. Грубое лицо с благородными чертами, кожу усеивают рубцы, от правого глаза к челюсти вьется шрам. Зато глаза исключительные — ярко-синие, как сапфир и излучают мощную внутреннюю энергию. Облаченный в отполированный золотой боевой доспех и накинутый поверх брони белый сюрко с черным крестом первый капитан носил регалии и награды многих войн, как вторую кожу. В битвах среди звезд его ни разу не смогли превзойти. Везде, от гладиаторских ям Пожирателей Миров до покоренных космических систем, он демонстрировал, что значит быть воином Империума. В иные времена Имперский Кулак стал бы величайшим воином эпохи, а сейчас он просто самый сильный сын того, кто ожидает его у парапета башни.
        Рогал Дорн мерцал в утреннем свете. Первый капитан не достигал ему даже до плеча, примарх Имперских Кулаков выглядел, как облаченный в адамантий и золото полубог. Рядом стояла астропат — истощенная женщина, зеленая шелковая мантия которой не могла скрыть сутулость. Оба молчали, но Сигизмунд почувствовал повисшее после недавнего разговора напряжение. Он преклонил колени, ветер трепал табард на броне.
        — Благодарю, госпожа, — Дорн кивнул изнуренному астропату, та поклонилась и вышла.
        — Встань, сын, — продолжил примарх.
        Сигизмунд медленно поднялся и посмотрел на отца. На непреклонном, неподвижном лице блестели темные глаза. Рогал мрачно улыбнулся. Астартес знал, что это значит — каждый день после возвращения на Терру одно и то же.
        — Никаких сообщений, повелитель?
        — Никаких.
        — Варп-шторм делает…
        — Получение посланий невозможным, да, — отвернулся Дорн. Над зубчатыми стенами в холодном синем небе в струях дрейфующего дыма кружил орел. Примарх наблюдал за ним, отслеживая витки полета — птица поднималась, используя теплые воздушные течения.
        Прошло много недель с тех пор, как Рогал Дорн услышал о предательстве брата и получил доказательства. Сигизмунд запомнил гнев в глазах отца. И знал, что ярость никуда не ушла, а лишь скована железной волей и самоконтролем. Знал, потому что она пылала и в нем — яркий отголосок холодного гнева примарха. Дорн желал лично выступить против Хоруса, выслушать признание предателя и собственными руками свершить возмездие. Не пустил долг перед Императором и Империумом, которых Хорус стремился уничтожить. Имперские Кулаки вернулись на Терру, но примарх отправил некоторых сыновей — воплощение своего гнева — в составе Карающего флота. Тридцать тысяч Имперских Кулаков и более пятисот военных кораблей устремились к Исстваану, — учитывая ярость братьев, сила вполне достаточная, чтобы захватить сто миров. Сейчас вторая армия, которую сформировали из воинов многих легионов, собиралась нанести удар по Исстваану, а от Карающего флота не было никаких вестей.
        — Сообщение придет, повелитель. Галактика не может просто проглотить треть легиона.
        — Не может? — Дорн обратил взгляд темных глаз на Сигизмунда. — Легионы воюют друг с другом. Хорус предатель. Все перевернулось с ног на голову. Как мы можем быть в чем-то полностью уверенными?
        — У вас слишком много надоедливых советчиков, повелитель, — спокойно ответил первый капитан.
        Страх окружает нас.
        Страх пронесся по Терре подобно ледяному ветру. От грязных ульев Северной Мерики до колоннад Европы. Он везде: во взглядах, слухах и недомолвках. Страх повсюду и продолжает разрастаться. Предательство Хоруса сотрясло основы верности и истины в Империуме. В одно мгновение всех одолели сомнения. Кто еще примкнул к Хорусу? Кому можно доверять? Что будет? Вопросы оставались без ответа. Глядя в глаза отца, Сигизмунд подумал, что ответы на некоторые из этих вопросов никому не прибавят спокойствия.
        — Что бы ни произошло, они выстоят и достигнут Исстваана. Они ваши сыновья.
        — Сожалеешь, что вернулся?
        — Нет. Мое место здесь, — ответил первый капитан, снова взглянув в лицо отцу.
        Сигизмунд командовал отделением Имперских Кулаков, которые отправились к Исстваану, но сам отказался от этой миссии. И попросил о возвращении на Терру. Дорн доверял сыну и согласился без вопросов.
        Первый капитан не распространялся о настоящей причине, понимая, что отец не примет ее. Он и сам едва ее осознавал, но выбор сделал. Ложь тяготила его, как цепи преступника.
        Дорн улыбнулся:
        — Такая уверенность, столь мало сомнений.
        — Сомнения — величайшая слабость, — нахмурился Сигизмунд.
        — Цитирование моих собственных слов — неприкрытая лесть или тонкий упрек, — удивленно воззрился на него примарх.
        — Правда — обоюдоострый меч, — спокойно ответил Имперский Кулак. Смех Дорна разнесся коротким раскатом грома.
        — Теперь ты точно дразнишь меня, — проворчал Рогал, улыбаясь по-прежнему. Затем хлопнул Сигизмунда по плечу.
        — Спасибо, сын, — теперь в голосе больше не было эмоций. — Рад, что ты здесь.
        На секунду капитан захотел рассказать правду, поведать истинные причины возвращения на Терру. Но Дорн отвел взгляд и порыв Сигизмунда растаял.
        — У тебя есть другие обязанности, кроме борьбы с моей меланхолией, — примарх посмотрел вдаль на блестящие на горизонте звезды. Пристальный взор остановился на красной точке, похожей на остывающий уголек.
        — Оно пришло к нам, предательство у наших дверей.
        — Значит, доклады верны? Марс пал?
        — Да.
        Сигизмунд ощутил растущий гнев от мысли, что враг столь близок к сердцу Империума. Вспыхнувшая ненависть, волной прокатилась по всему телу, поглощая меньшие эмоции, пока не сфокусировалась в едва сдерживаемое сконцентрированное пламя. Именно этот внутренний огонь сделал из него воина, не знавшего равных после Императора и примарха, часть которого жила в нем. На мгновение Имперский Кулак почувствовал себя, как до встречи на «Фаланге», после которой все изменилось.
        — Я сотру марсианских предателей в пыль, — выдохнул капитан.
        Рогал покачал головой:
        — Еще не время. Пока мы должны спасти то, что в первую очередь потребуется для защиты Терры: броню из Мондус Оккулум и Мондус Гамма.
        Сигизмунд кивнул. Если у них не осталось союзников среди остальных адептов Марса, то миссия станет сложнее. Сложнее, но и яснее.
        — Мои силы?
        — Четыре роты и еще с тобой отправится Камба-Диас.
        — Чтобы сдерживать мой темперамент, — прорычал первый капитан, понимание мудрости приказа пересилило гордыню.
        — Всем нам нужны другие, чтобы уравновешивать нас, — слегка склонил голову примарх. — Не так ли, сын?
        Космодесантник подумал о мелькнувшей неуверенности в глазах отца и истинной причине своего возвращения на Терру. «Он стоит посреди бури предательства и лжи, и я должен стоять рядом с ним, что бы не случилось».
        — Будет сделано, повелитель, — сказал Сигизмунд и снова преклонил колени.
        — В этом я уверен, — ответил Рогал Дорн.

        ВОСЕМЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ ДНЕЙ ДО БИТВЫ В СИСТЕМЕ ФОЛЛ
        СИСТЕМА ФОЛЛ

        Выхлопы корабельных двигателей затмили сияние звезд. Во тьме за обзорными окнами «Трибуна» сотни боевых кораблей скользили в переплетающейся паутине плазменных следов. Каждый двигался по определенной траектории рядом со своими товарищами, образуя движущуюся сеть, которая напоминала непрерывно меняющуюся механическую модель звездной системы. Некоторые находились так близко, что я видел шпили авгуров, выступающие из верхних и нижних частей корпусов. Я разработал это построение, определил место для каждого корабля и рассчитал траекторию. Весь флот находился в постоянной боеготовности, щиты подняты, а оружие заряжено. В другое время подобное творение, возможно, и порадовало бы меня, но сейчас лишь наполнило разум смутными тревогами. Прошли недели, а ничего не случилось.
        Я посмотрел на стоявших вокруг командиров боевых групп. Первый сержант Ралн находился чуть позади, держа шлем под мышкой. На лице не было обычной кривоватой усмешки. Мы стояли в центре выступа из белого мрамора, который проходил по центру мостика «Трибуна». Стены из черного камня изгибались над головами к сводчатому потолку. По всей длине мостика тянулись круглые иллюминаторы с открытыми бронированными створками.
        С обеих сторон в нишах расположились ряды сервиторов, соединенные с машинами толстыми связками кабелей. В воздухе витал запах нагревшейся электропроводки и звук щелкающих когитаторов. Смертные офицеры проходили по длинным рядам в сопровождении парящих сервочерепов, которые проецировали перед собой прозрачные экраны с данными. Под ногами на мраморе сплетались мозаики мифических животных из золотых и красных камней. «Трибун» построили на верфях Инвита, и подобно всем кораблям, родившимся над миром ночи и льда, его капитан командовал стоя. Присутствующие тоже стояли, равные если не в звании, так в уважении. Этот принцип нравился мне, но после десятков советов мне иногда казалось, что инвитские кораблестроители были более любезны к подчиненным, чем к командиру.
        Пертинакс закончил доклад. Я признательно кивнул и оглядел окружение. Каждый из собравшихся командовал одной из двух дюжин боевых групп флота. Большинство представлены в виде проекций, их полупрозрачные образы отображались в мерцающем свете. Только Тир, Ралн и магистр астропатов Калио Леззек с длинными руками и ногами присутствовали лично. Совет проходил так же, как и все предыдущие: все молчали. Так было на протяжении многих недель. Я уловил взгляд Тира, в котором нарастал старый спор, и отвернулся к единственному, кто еще не отчитался.
        — Магистр Леззек. — Старик задрал голову, услышав свое имя. — Есть сообщения с Терры?
        — Нет, капитан, — прохрипел закутанный в шелк Леззек, дряблая кожа на лице затряслась. — Сообщений с Терры не было, как и из других мест. — Ответ был ожидаемым; мы были так же глухи и немы, как в самом начале шторма.
        — Благодарю, — сказал я и собрался закончить собрание, когда Леззек вздохнул и продолжил.
        — При последней попытке отправить сообщение через шторм мы потеряли еще двух астропатов. — Старик замолчал, тяжело дыша. Я видел, что он утомлен. Кожа лихорадочно блестела, а когда он говорил, в уголке рта появлялась капля крови. — Магистр флота, мы потеряли половину астропатов флота, пытаясь связаться с Террой. Мы не можем продолжать. Штормы бьют по нашим разумам даже во сне. Они словно живые. Они, как…
        — Вы будете продолжать попытки, — я резко оборвал старика. Леззек открыл рот, чтобы ответить, но я ему не дал такой возможности. — Нет ничего важнее. Ничего. — Леззек мгновенье молчал, а потом кивнул.
        Я знал, что вынес ему смертный приговор. Я приказывал астропатам отдавать свои жизни, хотели они того или нет. Но выбора не было, мы все понесли потери в этом походе. Смысл верности заключался в исполнении долга наряду с самопожертвованием. Тем не менее, повернувшись к другим командирам, я чувствовал, как пустые глаза слепца сверлят мне спину.
        — До следующего совета, — сказал я и прижал сжатый правый кулак к груди. Все Имперские Кулаки ответили тем же. Леззек, выглядевший так, словно мог упасть в любой момент, просто поклонился и шаркающей походкой вышел. Один за другим проецированные изображения погасли, пока не остался только Тир. Он пристально смотрел хмурым взором вслед уходящему астропату. Даже не двигаясь, Тир излучал нетерпение, сдерживаемая энергия делала его похожим на хищника в клетке. Капитан был благороден и искренен, но он не склонится ни перед кем, кроме Сигизмунда и самого Дорна. Он был мне братом в силу изменений в наших телах и данных клятв, но никогда не станет другом.
        — Если у тебя есть что-то на уме, говори, брат.
        Тир одарил меня осуждающим взглядом. Я приготовился к новому спору. Позади меня Ралн осмотрительно отошел в сторону, его постоянная загадочная улыбка вернулась.
        — Он прав, брат, — сказал Тир, глядя туда, где стоял Леззек. — Мы не можем продолжать вот так.
        — Мы должны установить связь с Террой, — сказал я ровным и твердым голосом. Тир кивнул, по-прежнему не отрывая взгляда от места, где стоял астропат.
        — Верно, но я не это имел в виду. — Он нахмурился, шрамы на лице превратились в неровные морщины. — Примарх приказал нам следовать к Исстваану. Известия с Терры очень важны, но боевая задача важна не меньше.
        — Десять кораблей, капитан, — сказал я тихо. С тех пор, как я принял командование, он убеждал, что весь флот должен пытаться найти путь сквозь шторм. По его мнению, оставаться на месте и готовиться к нападению было бы пустой тратой времени. После первого разговора я согласился с ним. И возложил на Тира ответственность за поиск безопасного пути. За последние недели было потеряно десять кораблей, и многие получили повреждения. Штормы не стихли; скорее наоборот, их ярость только возросла.
        — Если бы весь флот искал выход…
        — Мы бы потеряли еще больше, и не смогли поддерживать боеготовность.
        — Это наш долг? — прорычал Тир. — Оставаться здесь и ждать врага, который может никогда не прийти? К тебе перешло командование не для того, чтобы медлить здесь, в то время как наш враг ждет нас за штормами. — Он указал на иллюминаторы, но взгляда не отводил. Я видел нечто опасное в глубине его глаз.
        Я подошел к нему, тело вдруг наполнило спокойная уверенность. Мой доспех не был таким громоздким, как терминаторский, но я по-прежнему смотрел сверху вниз на Тира.
        — Я выслушал тебя, — сказал я тихим и спокойным голосом. — Позволил тебе искать выход. Но командую флотом я. — Тир собрался возразить, но я медленно покачал головой. — Ты мог бы получить должность командующего. Тебя больше уважают. Сигизмунд высокого мнения о тебе, как и примарх. Принятые мной решения могли быть твоими. Но они мои. Ты и остальные передали эту обязанность мне. — Я понял, что неосознанно сжал руку, иссеченные пальцы скрывала громада силового кулака. — Ты можешь продолжать искать выход, но я не буду больше рисковать кораблями. Это приказ, капитан.
        Тир моргнул, а потом поклонился, но когда он снова поднял глаза, в них горел прежний огонь. В основании шеи вспыхнуло жгучее ощущение, которое распространилось в голову и грудь. Я узнал это чувство: гнев. Не сфокусированная ярость битвы, но низкое человеческое чувство.
        Я открыл рот, но так и не сказал то, что собирался. В этот момент «Трибун» заревел.
        Нам говорили, что гордость — это добродетель, но только вкупе со смирением. Я был готов к нападению. В течение долгих недель наблюдения, подготовки и планирования я ждал, когда враг покажет свое лицо. Я ожидал бесшумные корабли, несомые силой инерции от границы системы или же прямую массированную атаку из-за солнца. Наша диспозиция учитывала эти и другие варианты начальных фаз нападения.
        Мой план, хоть и досконально продуманный, не предвидел невообразимого. Из многих совершенных мной ошибок эту, возможно, легче всего понять, но тяжелее всего простить.
        Все началось с сервиторов. Их были сотни, соединенных с кораблем каналами интерфейса и закрепленных в гнездах и машинных нишах. Они одновременно застонали. Некоторые исторгли инфокод, словно пытаясь очистить себя. Другие бормотали непонятные слова. У кого не было ртов, молча бились в конвульсиях.
        Я пытался понять, что происходит. Затем меня ударила психическая волна и погрузила в океан обрывочных ощущений. Я слышал крики, бормотание и мольбу сотни отчаянных голосов. Я пошатнулся, зрение наполнилось цветными вспышками. Я падал, а слышимые мной звуки были осколками не принадлежащих мне воспоминаний и мук. Я тонул, зловонная жидкость наполняла мои легкие. Я парил в вакууме, зная, что почти погиб. Я закричал, когда фигура с железным лицом направилась ко мне, вытянув руки с клинками. Я кричал навстречу ветрам шторма.
        — Брат. — Казалось, слово пришло издалека. Я открыл глаза. Зрение размылось, а в ушах стояли крики. На меня смотрело лицо, боль в его чертах была отражением моей собственной. На мгновение я увидел призрака, полусон из прошлого, попавший в настоящее. Затем почувствовал удар в плечо, достаточно сильный, чтобы встряхнуть меня внутри доспеха. Чувства резко прояснились. На меня смотрел Тир, худое лицо искажала гримаса подавленной боли. Его кожу усеивали капли пота. За его плечом я увидел смертных офицеров, которые лежали на платформах сенсоров и бились в конвульсиях среди луж рвоты и испражнений. Из их ушей и глаз текла кровь, запачкав экраны, искаженные помехами. Некоторые люди, судя по их неподвижности, были уже мертвы. Рот наполнил вкус сухого пепла и могильной гнили.
        — Смотри! — выкрикнул Тир и указал на голопроекцию системы Фолл, которая вращалась в воздухе над нами.
        Я посмотрел и выкрикнул приказ о полной боевой готовности в тот момент, когда мой мозг только осознавал увиденное.
        Перед глазами вспыхнула и погасла тысяча энергетических сигнатур. Сенсоры оказались перегружены, и на нас обрушились сотни ауспик-сообщений, исходящих из источников, которые то появлялись, то исчезали. Это было похоже на то, как фосфорный снаряд рассыпает искры на фоне ночного неба. Когитаторы рычали, пытаясь обработать и оценить внезапный ураган данных. А тем временем кошмары и видения пронеслись растущей волной по нашим разумам.
        Затем все закончилось. Последние энергетические сигналы исчезли с голопроекции. Машины затихли, сервиторы обмякли на своих постах, а лихорадочные видения покинули мой разум.

        ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ ДНЕЙ ДО БИТВЫ В СИСТЕМЕ ФОЛЛ

        СИСТЕМА ФОЛЛ

        Они лишили нас страха, но не сомнений. «Прав ли я? Заблуждался ли? Что произойдет?» Эти вопросы донимали меня, и я заставил их умолкнуть. Командующему необходимо держать сомнения при себе. Ты не можешь обратиться к другим за уверенностью, потому что ты — их уверенность. Ты не можешь поделиться своими сомнениями, чтобы они не расползлись как губительная болезнь по организму. Ты одинок. Иногда я задавался вопросом: «Чувствовали ли нечто подобное примархи, мучили принятые решения их так же, как и меня?»
        Я часами тренировался со своей ротой. Обычно я нахожу успокоение в подобной практике, но вопросы не оставляли меня в покое. «Что если штормы не утихнут? Должен ли я изменить план? Что бы сделал Сигизмунд?»
        Тренировочный зал протянулся на полкилометра вдоль борта «Трибуна». Противовзрывные двери перекрывали проемы шириной с танк в одной из стен, отсекая вакуум. Палуба представляла лабиринт баррикад и обгоревших развалин. С потолка свисали орудийные сервиторы, скользившие вдоль платформ, чтобы вести огонь с различных углов, как того требовал тренировочный сценарий.
        Посмотрев вверх, я заметил, что стволы орудий сервиторов раскалились докрасна. Они увеличили темп огня. По кромке абордажного щита плясали искры. Над головой хлестали потоки трассирующего огня. Держащая щит рука дрожала от ударов крупнокалиберных снарядов. Трассирующая очередь задела гребень шлема, и я почувствовал, как заныли мышцы шеи. С двух сторон от меня двое воинов первого отделения прижали щиты к левому боку и расставили ноги.
        Каждый щит — толстая пластина из пластали высотой в две трети роста воина Астартес. Дула болтеров торчали из вертикальной прорези с правой стороны каждого щита. Встав плечом к плечу, мы образовали металлическую стену. В боях внутри космических кораблей с ее помощью мы выживали и побеждали. Подобная тактика боя груба и прямолинейна: это дисциплинированное и отработанное убийство. И, возможно, это моя самая любимая тактика.
        — Наступаем и ведем огонь! — взревел я.
        Целями были управляемые сервиторами автоматы, которые двигались по заданной схеме, имитируя ответные действия решительного врага. Только когда мы сократим дистанцию, настоящие противники заменят машины и сервиторов. Мы начали двигаться вперед, и каждый шаг сопровождался залпом болтерного огня, повторяемым в смертоносном ритме.
        Вместе с нашим продвижением в голове раздавались вопросы. «Был ли Тир прав? Должны ли мы попытаться пройти сквозь шторм?» После сенсорной и психической атаки мы перешли на полную боевую готовность и ожидали появления врага. Он не появился. И с течением времени вопросы в голове звучали все громче.
        — Враг, десять метров впереди, быстро сближается! — выкрикнул справа Ралн. Я не мог увидеть противника, не выглянув из-за щита, но в этом не было необходимости; Ралн видел, а я доверял его оценке ситуации.
        «Была ли система Фолл в самом деле ловушкой?» Население планет исчезло, а мы, похоже, подверглись психической атаке. Но следов нападения не найдено. Здесь могли действовать иные факторы. Наше пребывание в системе могло быть простым совпадением.
        — Разомкнуть строй, — приказал Ралн. Стена щитов разошлась прямо перед вражеским ударом. Пять Имперских Кулаков атаковали узким клином с молотами и цепными мечами. Воинское мастерство — это лезвие клинка, затачиваемое только суровой практикой, поэтому я отобрал лучших воинов роты в качестве наших противников в ближнем бою. Они обрушились на нас, как я и планировал: словно желая убить нас. Пятерка прошла через брешь в стене и рассыпалась.
        — Сомкнуться! — закричал Ралн. Наши ряды сошлись, окружив мнимых противников плотным кольцом щитов.
        «Справлюсь ли я? Пятая часть легиона в полной боевой готовности, готовится к нападению, которое, я считаю, произойдет… Что если я ошибся?»
        Молот обрушился на мой щит со звуком гонга. Секундой позже один из вражеских воинов врезался плечом в стык наших с Ралном щитов. Это был Сеттор, сержант шестого отделения, закаленный покорением миров старый воин. И он был гибельно быстрым. Как только между щитами появилась брешь, он шагнул вперед, расширив ее и ударив меня молотом по голове. В глазах поплыло. Я моргнул и в ту же секунду Сеттор прорвал стену. Он сбил Рална с ног и в кругу щитов образовалась широкая прореха. Подъемники орудийных сервиторов подняли их, и на наши головы хлынул ливень пуль.
        Я высоко поднял щит, прикрывая голову. Обух молота Сеттора ударил в живот. Я пошатнулся, и второй удар поразил лицевую пластину. Линзы шлема разбились, красные осколки рассыпались передо мной, как кровавые слезы. Я был бы мертв, будь это настоящий бой.
        — Конец, — передал я по воксу. Секунду спустя стрельба стихла — сервиторы на орудийных платформах деактивировали оружие. Я снял шлем. Осколки красного стекла опоясали глазницу, как выбитые зубы. Рота опустила оружие. Серный оружейный дым застлал воздух. Бесчисленные зазубрины и вмятины обнажили металл на доспехе каждого воина. Сплющенные пули покрывали фронтальную часть абордажных щитов.
        — В стене была щель, магистр флота, — сказал Сеттор, поклонившись. — Кратковременная брешь в вашей защите. Я использовал ее, чтобы прорвать оборону. — Я кивнул. Находить уязвимое место у врага было обязанностью всех Имперских Кулаков. Сеттор был прав — я отвлекся и не был сосредоточен. В настоящем бою это может привести к поражению и гибели.
        — Спасибо, брат, — сказал я, кивнув. Сеттор отошел, непринужденно держа молот. Я посмотрел на разбитый шлем. Голова гудела от гнева. Я позволил своим сомнениям ослабить себя. Если я не смогу найти в себе силы выполнять обязанности, то погублю всех.
        «Может, нет никакого врага, — прошептал малодушный голос в глубине души. — Возможно, Тир прав, а твой долг заключается в другом». Я подумал о Сигизмунде, нашем первом капитане. Это должна была быть его обязанность, но он вернулся на Терру вместе с примархом. Я подумал о невезении, о том, что обязанности Сигизмунда теперь лежали на моих плечах. Была бы она такой же тяжелой для него?
        — Неплохо, — голос Рална ворвался в мои мысли. Он подошел ко мне, его доспех усеивали следы от снарядов и зазубрины от клинков. Сержант снял шлем и сделал глубокий вдох, словно наслаждаясь насыщенным запахом тренировочного поля.
        — Стену пробили, — прорычал я.
        — Впервые за четыре часа.
        — Тем не менее, пробили.
        — Ответные действия и сплоченность усилились.
        — Следующие четыре часа, — сказал я. Ралн поднял шлем, словно сдаваясь, и я увидел слабую улыбку на отмеченном шрамами лице. Я понятия не имел, почему он улыбается.
        — Оружейники не поблагодарят тебя.
        — Следующие четыре часа. — Я поднял щит, чувствуя его успокаивающий вес.
        Ралн удивился, но кивнул и начал выкрикивать приказы. Рота приступила к перегруппировке. Наверху орудийные платформы перестроились в новую конфигурацию. Меня не заботило, что оружейникам придется восстанавливать каждый доспех на флоте; когда враг придет, мы должны быть готовы. Мнения других, согласны они или нет, не имели значения. Сила требует подчинения, а не размышления.
        Я надел безглазый шлем. У меня не будет данных, которые поступают через линзы, но в любом случае продолжу тренировку. На войне ты не можешь полагаться ни на кого, кроме своих братьев. Поступать иначе — слабость.
        — Начинаем, — приказал я, и оглушительная стрельба наполнила слух.
        — Магистр флота? — Голос рулевого офицера прорвался сквозь шум, когда я собрался отдать первый приказ. Это был Картрис — ветеран с пятидесятилетней службой Имперским Кулакам и человек, которому я доверил координировать разведку планет, лун и астероидных поясов системы. Его нелегко было потрясти, но я слышал напряжение в голосе. Нападение? Тогда на корабле звучали бы сигналы тревоги. Нет, это что-то другое, достаточно важное, чтобы немедленно предупредить меня, но не настолько, чтобы поднять общую тревогу.
        — Слушаю, Картрис.
        — Мы получили сигнал от поисковых команд, — Картрис замолчал. Я слышал на заднем фоне стрекот сигнала считывания информации и вокс-помехи. — Они кое-что нашли.

        Тир пришел со мной. Возможно, я хотел, чтобы он это увидел и, таким образом, ответил на собственные вопросы. А может быть был другой, менее подобающий мотив.
        Наши шаги глухо лязгали, когда мы подошли к безжизненной машине в центре темного помещения. Я посмотрел на Тира, но его глаза впились в единственный круг яркого света. Мы были на артиллерийском складе с трехметровой толщины стенами и трехслойными противовзрывными дверями, запертыми многоуровневыми цифровыми кодами. Машина стояла отдельно под гудящим стазисным полем, образец, извлеченный для демонстрации, а затем спрятанный от посторонних глаз. Автоматические орудийные башни среагировали на наше приближение, а затем замерли. Мы словно вошли в потусторонний мир, который возник подобно пузырю вокруг тайны.
        Мы остановились и посмотрели на то, что поисковые команды вытащили из океана Фолла II. Машина блестела в свете фонарей, ее гладкий металлический корпус был мокрым, стазисное поле придавало каплям сапфировый цвет. Несмотря на серьезные повреждения, форма все еще угадывалась: металлический куб со сглаженный кромками, усеянный соплами реактивного двигателя и выступами. Корпус был поврежден — неровными дырами, похожими на следы падения, и ровными разрезами мелта-резака. Техножрецы вскрыли находку, обнажив внутренности. Я увидел перепутанные кабели и связки стеклянных пузырей, похожие на глаза без век. Капли желтой жидкости неподвижно свисали из разорванных трубок. Разбитые кристаллы усеяли перепачканный пол. В центре машины находилось что-то серое и мягкое, похожее на раздувшийся труп в темной воде. Я видел позвоночник под бледной кожей, голову окружал пучок кабелей, глаза и рот были зашиты. Не было ни рук, ни ног, лишь обрубки. В нос ударил насыщенный запах ионизированного воздуха, а зубы заныли в такт с пульсацией поля.
        Я видел бесчисленное количество сервиторов, созданных Механикум, и ходил по колено в обезображенных телах, но в этой машине и ампутированном торсе было что-то крайне отталкивающее. Я уже изучил устройство, когда поисковые команды только доставили его на борт, но без толпы техножрецов и рабочих сервиторов оно воспринималась иначе. Словно подходишь к краю могилы, чтобы посмотреть на останки тайного злодеяния.
        Рядом со мной осторожно выдохнул Тир.
        — Что это? — спросил он, голос разнесся эхом по пустому помещению.
        — Мы не знаем, во всяком случае, наверняка, — ответил я. Тир прошелся вдоль края стазисного купола.
        — Посланные мной на Фолл II поисковые команды нашли его плавающим в океане, но он наверняка побывал в космосе. Адепты сказали, что у компонентов этого механизма несколько предназначений. — Тир коротко кивнул, но оставался безмолвным, когда я указал на разные части устройства. — Большая часть состоит из антенн авгуров с большим коэффициентом усиления и сенсоров широкого спектра, эффективных на сравнительно короткой дистанции. Есть человеческий компонент. Очевидно, он должен был быть в состоянии гибернации, жизнь поддерживалась минимальным потреблением энергии. По их оценке устройство находилось на орбите Фолл II, получило повреждение и упало на поверхность планеты. — Тир продолжал смотреть на серые останки человека в машине. Я бросил на них быстрый взгляд и отвернулся; они вызвали у меня желание поежиться.
        — Некая форма контролируемого сервитором сенсорного передатчика? Возможно, устройство для изучения астероидов?
        — Адепты считают, что это маловероятно. В дополнение к сенсорному оборудованию часть систем смахивает на психический усилитель.
        Тир поднял глаза.
        — Это оно вызвало психическую атаку?
        — Оно и другие подобные устройства. Во время атаки мы засекли сотни энергетических сигнатур. Весьма вероятно, что их еще много.
        — Нам нужно найти и уничтожить их; они могут снова включиться в любой момент.
        — Эта машина упала на океаническую планету, когда сошла с орбиты. Поисковые команды никогда бы не обнаружили ее, если бы не вспышка при входе в атмосферу. — Я оглянулся на разбитое устройство и его несчастного обитателя. — Она повреждена, но адепты говорят, что большая часть системы вышла из строя, и пассажир погиб еще до падения.
        Тир покачал головой, лицо напряглось от эмоции, которую я не мог прочесть.
        — Они погибли, как только их активировали, — произнес он. В голосе были нотки неверия и гнева. — Объекты такого размера, отключенные и без источников питания… Мы можем прочесывать систему десять лет и ничего не найти. Так как планеты не заселены, то мы не сможем узнать, кто их запустил, и зачем они атаковали нас.
        — Ты прав, но это была не атака.
        — Что ты сейчас сказал? — Я видел, как месяцы разногласий и подавляемой враждебности терзают его. После психической атаки Тир не оставил требований прорваться через шторм. Даже наоборот, его позиция стала тверже. Как и моя. Я надеялся, что он поймет предназначение добытой машины, и то, что мои решения были верны. Это была слабость, и как все, что основано на слабости, обречена на неудачу.
        — Посмотри на это, брат. — Тир снова взглянул на машину, осматривая ее разрушенный корпус. — Сенсоры, авгур и коммуникационные фильтры. Психические вопли, которые мы все ощутили, были не атакой. Они были посланием. — Он посмотрел на меня и я, наконец, увидел понимание. — Это была не атака, брат. Это была прелюдия к ней.

        ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ
        ТЕРРА

        Все замолкали при ее приближении. Постукивание посоха эхом разносилось по коридорам, когда вестница направлялась к залу планирования. Люди расступались, провожали женщину взглядами и шептались, словно чувствовали всю важность новостей, которые она несла. С обеих сторон ее сопровождали четыре кустодия в золотых доспехах, черные стражи похожие на плакальщиков в броне замыкали процессию.
        В зале планирования Сигизмунд через открытую дверь заметил движение. Он увидел приближающуюся вестницу и взглянул на морщинистое слепое лицо астропата. От увиденного по телу пробежал холодок. Астартес узнал ее — Армина Фел. Она служила Империуму три десятилетия. Последствиями службы стали согбенные плечи и белые, как хлопок, волосы. Астропат доставляла Дорну бесчисленные сообщения. Большинство были скверными, некоторые разочаровывающими, но ни для одного не потребовался эскорт. Выглядело так словно послание — заключенный, который мог освободиться от оков и сбежать.
        Имперский Кулак посмотрел на отца, но тот если и заметил приближающуюся процессию, то не подал вида. Вадок Сингх в общих чертах объяснял свои предложения по укреплению Императорского Дворца. Военный архитектор расхаживал между широкими столами, попыхивая длинной курительной трубкой и выдыхая ароматный дым. Примарх стоял в центре палаты, хмуро разглядывая разложенные на столах схемы. С потолка свисал медный проектор, выводя изображение планов Сингха на облицованные песчаником стены. Помещение выглядело почти умиротворяюще, но капитан знал, что краткий миг спокойствия — иллюзия. Вернувшись с Марса, он застал атмосферу неуверенности и страха, разрастающуюся день ото дня. Создавалось впечатление, что все на Терре затаили дыхание и выжидали, куда обрушится следующий удар.
        — Гора Дхаулагири? — нахмурился Дорн, разглядывая увеличенное изображение. — Считаешь это необходимо?
        — Не необходимо, — мягко ответил Сингх. — А требуется, Рогал.
        Военный архитектор щелкнул пальцем одному из своих рабов в шелковых мантиях и человек изменил фокус одной из линз проекторе.
        — Обрати внимание на уязвимое расположение внешних элементов. Из всех ты первым должен понять, что если мы хотим удержать этот квартал Дворца, то необходимо его перестроить и перестроить сейчас же.
        В обычное время фамильярность Сингха возмутила бы Сигизмунда, но сейчас он обращал внимание только на смысл сказанного.
        Процессия вошла в открытые двери зала. Дорн слегка хмыкнул за спиной первого капитана.
        — Требуется — это слово вызывает у меня подозрения, старый друг, — ответил примарх.
        Астартес наблюдал за Арминой Фел и ее свитой — они остановились у входа. Астропат подняла руки к пустым глазницам. На щеках блестели слезинки. «Она плачет». Один из стоявших рядом с ней Кустодиев трижды ударил торцом копья по каменному полу. Звук разнесся по поддерживаемому колоннами залу.
        Дорн медленно поднял голову.
        — Новости, — спокойно сказал он и посмотрел на Армину Фел. На миг Сигизмунду показалось, что он увидел какую-то эмоцию, мелькнувшую на лице отца. — Все в порядке, госпожа. Прошу скажи нам то, что должна.
        Губы женщины задрожали.
        — Сообщение с Исстваана, повелитель, — у Армины сбилось дыхание.
        Дорн вышел вперед, когда он протянул руку, с нее откинулся рукав черной мантии. Он мягко приподнял голову астропата, пока ее пустые глазницы не посмотрели на него.
        — Госпожа, — мягко спросил он. — Что случилось?
        Фел успокоилась, вернулись самообладание и достоинство, словно ей передались спокойствие и сила примарха. Она начала размеренно говорить, четко воспроизводя сообщение:
        — Имперская контратака на Исстваане V провалилась. Вулкан и Коракс пропали без вести. Феррус Манус погиб. Повелители Ночи, Железные Воины, Альфа-Легион и Несущие Слово присоединились к Хорусу Луперкалю.
        В зале никто не шелохнулся. Черные стражи и кустодии стояли подобно статуям из гагата и золота. Вадок Сингх просто уставился на Армину, тлеющие угольки в трубке остывали и превращались в серый пепел. Мгновение Сигизмунд ничего не чувствовал, словно услышанное опустошило его. Один примарх убит. Двое пропали. Трех легионов нет. Четыре переметнулись к врагу. Все уместилось в несколько слов.
        «Вот оно. Как она и показывала. Настоящее начало конца. Если предали еще четыре легиона, почему и другие не могут? Они придут сюда и здесь мы должны стоять. И мы будем стоять — одни». Астартес понял, что дрожит — напряженные мышцы пришли в движение под покрытой шрамами кожей. Мгновение он обдумывал вопрос: страх ли это? Давно позабытые эмоции вернулись спустя столько времени? Потом понял: это ненависть. Столь яркая и сфокусированная, что ее почти можно увидеть. «Пусть приходят. Здесь будет стоять мой отец, и я буду стоять рядом с ним».
        Пальцы Дорна оставили лицо Армины. Глаза примарха превратились в черные провалы в каменной стене. Рогал излучал жесточайший самоконтроль, словно ледник — холод. Примарх посмотрел на Сигизмунда. На мгновение капитану показалось, что он увидел в глазах отца быстро подавленную вспышку гнева — отражение своей ярости.
        — Найди все части вновь обнаруженных предателей, находящиеся в системе, — хрипло прорычал Дорн. — Используй всех и все что тебе нужно. Захвати или, если потребуется, уничтожь их. Действуй немедленно, сын.
        Сигизмунд начал преклонять колени, а примарх уже повернулся к астропату. Армина вздрогнула от его взгляда.
        — Отправь сообщение Карающему флоту. Они должны незамедлительно вернуться.
        Фел пошатнулась от слов, словно они были ураганным ветром.
        — Лорд Дорн, у нас нет вестей от них, — она сглотнула. — Вполне возможно, что они прибыли на Исстваан до побоища. Они могут…
        Женщина замолчала, когда примарх подошел ближе.
        — Если нужно, пусть сгорит тысяча астропатов, но найди их, — Дорн говорил тихо, но слова были слышны во всем зале. — Верни моих сыновей на Терру.

        СИСТЕМА ИССТВААН

        — Эта информация точна? — вопрос Голга нарушил тишину, но напряжение сохранилось. Единственными звуками были гул доспеха и глухой рокот реакторов «Железной крови». Голг сдвинулся, его громоздкая аугментика резко зашипела. Прочие капитаны Железных Воинов не отрывали глаз от светящейся поверхности гололитического стола, отбрасывая на стены огромные тени. Они старшие командиры легиона, такие же хладнокровные, как и примарх. Форрикс, чье худое лицо обрамлял резиновый капюшон. Беросс, тусклые глаза которого сверкали над насмешливой полуулыбкой. Харкор в терминаторском доспехе, все еще черном от копоти бойни на Исстваане V. Даргрон, чье лицо было скрыто под лицевой пластиной с прорезями. Варрек, так изуродованный шрамами, что лицо его было похоже на пережеванное мясо. Ни один из них не смотрел на Голга. Они ждали ответа Пертурабо. Все помнили тех, кто злоупотребил благосклонностью Повелителя Железа и заплатил за свою ошибку.
        Голг поднял взгляд от светящихся колонок данных. Пертурабо неотрывно наблюдал за ним. Капитан почувствовал опасность в этом сверкающем взгляде, разрушительную силу в маслянисто-черных глазах. Молот, размером с самого Голга, покоился под рукой Пертурабо. Обух из черного железа слабо отражал янтарный свет, который освещал комнату. Примарх едва заметно сдвинулся к освещенному столу.
        — Она пришла от магистра войны, — сказал Пертурабо, его глаза обратились к другим капитанам. Никто не встретился с его взглядом.
        Голг просмотрел светящиеся руны данных. От смысла, заключенного в них, у него пересохло во рту. Свыше трехсот боевых кораблей поймано в захолустной системе, как рыба в бредень. Флот пригвожден к месту в ожидании истребления, и в холодном свете показаны расположение и характеристики всех его кораблей. Это было слишком идеально, слишком точно. Как мог даже магистр войны добиться подобного? Выводы пугали. Тем не менее, ситуация давала возможность возвыситься в глазах примарха. Голг знал, что другие капитаны думают о том же. Они оценивают, какой власти смогут добиться и насколько высок будет риск. Голг открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но Форрикс опередил его.
        — Эта информация из первых рук?
        Пертурабо кивнул.
        — От разведывательных устройств в системе.
        Голг сумел скрыть удивление, вызванное словами примарха.
        «Значит, это не случайность, — подумал он. — Эта ситуация была спланирована до того, как мы прибыли уничтожить слабые легионы на Исстваане». Но тогда чего еще ему ожидать от Воителя Хоруса и Повелителя Железа? Он подумал о бойне, только что устроенной ими, о вырезанных легионах. Они были слабыми, и их истребление — всего лишь очередное задание. Но Имперские Кулаки были старыми соперниками, заносчивыми претендентами на почести и славу. Голг понял, что улыбается. Шанс разбить сынов Дорна был столь сладок, что он почти физически ощущал вкус этой сладости. Голг задумался: «Это ли не цена за нашу верность Хорусу? Шанс разбить одного врага, купленный смертями других?»
        — Как на счет штормов? — спросил Харкор, нахмуренные брови прикрыли глаза. — Если они не могут пробиться сквозь них, как мы сможем?
        — Наш переход будет возможен. Магистр войны гарантирует это, — сказал Пертурабо. То, что кто-то мог дать такую гарантию, потрясло Голга. Он поднял глаза и встретился с холодным взглядом Форрикса, секунду смотрел на него, а затем снова опустил взор.
        — Если они допускают возможность нападения, то будут подготовлены, — сказал Форрикс, протянув руку к поверхности стола, чтобы пролистать подробные данные о кораблях.
        В ответ на слова Форрикса Беросс покачал головой, скривив губы.
        — Если ими командует Сигизмунд, он не станет терпеливо сидеть в своей клетке. Он попытается прорваться через шторм. Из-за этого они окажутся менее подготовленными и более уязвимыми.
        Пертурабо медленно повернул голову и уставился на Беросса. Казалось, командир Второй великой роты стал меньше, несмотря на усиленный доспех.
        — Командует Сигизмунд, — прорычал Пертурабо, его голос наполнило отвращение. — Мой брат не стал бы доверять флот другому.
        Беросс выпрямился, на его лице отчетливо проступило рвение.
        — Лорд, с равным количеством кораблей я разобью их первой же атакой. Я…
        — Нет. — Слово повисло в воздухе. Пертурабо шагнул вперед и оказался перед гололитическим столом, глядя на светящиеся данные на его поверхности. Голг увидел холодный синий блеск в глазах примарха, подобный отражению звездного света на лезвии клинка. — Нет. Их следует не просто разбить. А полностью уничтожить. Дорн не соблаговолил прийти лично, значит, вместо него истечет кровью его любимый щенок. Отправятся все корабли, находящиеся в данный момент под твоим командованием. — Он поднял голову и, обведя их взглядом, сказал: — И я лично буду командовать атакой.

        ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ
        ТЕРРА

        Сумрачные тени заполнили инвестиарий: образовали единое целое у стен амфитеатра и потянулись к центру от стоявших кольцом статуй. По темнеющему синему небу плыли редкие перистые облака, создавая своеобразный свод над тихим уголком дворца. Прохладный воздух с ароматом вечерней росы на камнях коснулся кожи Сигизмунда, когда тот вышел из широких дверей по периметру инвестиария. На кованых железных подставках стояли люминесцентные сферы, они уже включились, но открытое пространство все равно оставалось в полумраке, на границе между светом и тьмой. Из клятв принесенных здесь выковали устремившийся к звездам Великий крестовый поход.
        «Столь многие из тех клятв сейчас нарушены. — Астартес посмотрел на возвышающуюся фигуру, в белых мраморных чертах которой были видны благородство и решимость. — Жиллиман. Бесспорно с нами. — Сигизмунд нахмурился. — Насколько мы можем знать. Насколько сейчас вообще можно быть в чем-то уверенным?» Их было двадцать, двадцать изваяний примархов — вырезанных в белом мраморе последним из мастеров Пендиликона. Двоих уже нет — оуслитовые постаменты пусты, а легионы преданы забвению. Девятерых накрыли бледной тканью — лица обмотаны, словно так можно скрыть позор предательства. Вдали он заметил золотую фигуру, которая стояла рядом с постаментом. Что-то привлекало в ней, казалось, она была значительнее, чем высеченные при помощи долота и молотка. Капитан направился к далекому силуэту Рогала Дорна.
        Сигизмунд видел: что-то изменилось в примархе после сообщения о побоище на Исстваане IV, словно внутри отца перегруппировывались воля и мощь. Дорн проводил совещание за совещанием, наблюдал, как армии рабочих приступили к сносу зданий и перестройке Дворца, требовал новостей от астропатов и связи с планетами за пределами Солнечной системы, консультировался с Вальдором и Сигиллитом за закрытыми дверьми залов. Во время редких передышек Рогал прогуливался вдоль парапетов и по тихим уголкам дворца. Имперский Кулак не знал, что за тяжкие думы одолевали примарха, зато был уверен — сказанное им только увеличит это бремя.
        Он снова задался вопросом: почему решился открыть отцу правду? Чувство вины? Да и это тоже. Виноват в том, что обманул и воспользовался доверием, понимая — примарх не примет правды. «Прости отец, но ты должен знать. Я не могу скрывать это от тебя. Ты должен понять». Астартес подумал про один из основных законов стратегии, который теперь обрел новый смысл: первый принцип защиты — понять от чего защищаешься.
        Дорн рассматривал одну из укрытых статуй, когда подошел Сигизмунд.
        — Да, сын? — не оборачиваясь, спросил примарх.
        Капитан взглянул на мрамор под тканью. Под колеблющейся от ветра накидкой все еще можно было различить знакомые очертания: хищная поза, рука с когтями, словно собравшаяся разорвать материю. Конрад Курц. Брат, пытавшийся убить Дорна. «Было ли это предвестником случившегося? Должны ли мы были еще тогда увидеть мрачное будущее?»
        — Их нужно снести. Это предатели. Они не должны стоять рядом с верными принесенным клятвам.
        Примарх тихо рассмеялся и повернулся, чтобы взглянуть на Сигизмунда:
        — Ты лично собрался это сделать?
        — Прикажи, повелитель, и я снесу их собственноручно.
        Дорн улыбнулся и покачал головой:
        — Нет. До этого еще не дошло.
        — Разве? — спросил капитан, лицо застыло, глаза не мигали.
        Рогал не ответил, а повернулся и вновь посмотрел на укрытую статую Курца за спиной сына.
        — Нет, — прорычал примарх. — Империум выстоит и переживет это предательство.
        Астартес подумал, что Дорн выглядит так, словно разговаривает не только с ним, но и со статуей Курца.
        — Все еще есть честь, все еще есть преданность, — Рогал опустил взгляд и нахмурился. — Я не знаю, как будет складываться война, сын. Я не знаю, чего она потребует от нас, но знаю, что она, в конечном счете, закончится, и мы должны быть в полной боеготовности ради этого дня.
        Имперский Кулак также нахмурился:
        — Хорус владеет инициативой, а мы погрязли в смятении. Он может уничтожать нас по частям, выжидать пока мы ослабнем настолько, что не сможем противостоять ему.
        Примарх недовольно взглянул на сына, но тот понимал, что и отец не исключает такую возможность.
        — Будь на его месте Керз или Альфарий тогда да, возможно, но не они главные, — Дорн посмотрел на появляющуюся в небе луну. Красная — подкрашенная дымом и пылью из погружавшегося в ночь дворца.
        — Он придет сюда, — тихо продолжил примарх. — Он не останется среди звезд, обескровливая нас до предела. Нет — он все еще Гор. Копье устремившееся в горло — один смертельный удар. Он придет сюда, чтобы прикончить нас. Однажды ночью мы взглянем вверх и увидим, как запылают небеса.
        Он уже видит. Пускай только часть. Он поймет, что я прав, что мой выбор верен.
        — Отец.
        Дорн посмотрел на сына. Сигизмунд чувствовал, как глаза примарха изучают его лицо, оценивают и вершат суд.
        — Что-то беспокоит тебя?
        — Я хотел поговорить с вами, почему попросил о возвращении на Терру и не принял командование над Карающим флотом.
        — Мы уже обсудили это. Я не видел причин сомневаться в твоем выборе тогда, не вижу их и сейчас.
        Астартес сглотнул — в горле внезапно пересохло.
        — У меня была другая причина, — слова повисли в воздухе. «Нужно сейчас. Пути назад нет».
        — Говори, — тихо сказал примарх, взгляд сосредоточился на Сигизмунде, словно отец обратил на него все свое внимание. Насыщенный пылью ветер развевал края белой мантии, поднимая их посреди сгустившейся тьмы.
        Капитан посмотрел в сторону и задумался с чего начать.
        — Все началось на «Фаланге», — произнес он мгновение спустя. — Флот разделился: одни собирались вернуться на Терру, другие нанести удар по Исстваану.
        Сигизмунд вернулся в тот краткий миг, вспомнил напряжение, охватившее каждый корабль Имперских Кулаков после откровения Гарро. Некоторые считали, что оно не может быть правдой, те, кто видел доказательства, не могли успокоить себя такими мыслями. Осознавая истину, легион готовился к войне.
        — Я шел по нижним жилым палубам. Не совсем уверен, зачем, сомневаюсь, что была иная причина, кроме, возможно, поиска умиротворения.
        — Ты растерялся? — бесстрастный голос Дорна был столь же лишен эмоций, как и лицо.
        Астартес покачал головой.
        — Я знаю, что вам требуется от меня, — он поглядел вдаль, где в углах амфитеатра собирались ночные тени. — Возможно, я искал цель.
        — Цель? Ты знал, что от тебя требуется, но все равно искал цель?
        Сигизмунд кивнул и осторожно выдохнул.
        — У меня были приказы, но я что-то упустил, — Имперский Кулак моргнул и замолчал. Он помнил те дни на «Фаланге» яснее, чем когда пережил их. Он словно стал чем-то меньшим, как будто слова Гарро лишили его жизненных сил. — Столь долго я воевал в Крестовом походе, не ведая сомнений. Каждая кампания, каждое сражение, каждый удар были чисты. В этом источник моей силы, он всегда был в этом.
        Дорн опустил голову, глаза потемнели:
        — Мне неясны твои мысли, капитан.
        — Возможно, повелитель, — кивнул Сигизмунд.
        — Ты из-за этого отказался от командования? Потому что исчезла чистота цели? — в голосе примарха прорезался гнев. Контролируемый и сдерживаемый, но он присутствовал.
        — Нет, повелитель. Я выполнил бы вашу волю без сомнений.
        — Но ты не выполнил.
        Астартес ощутил лед в словах отца, перерастающий в осуждение. «Я должен сказать все». Имперский Кулак не стал встречаться с примархом взглядом и продолжил:
        — Я оказался на палубе, где разместили гражданских, прибывших с Гарро. Там никого не было, и я решил, что один.
        Тишина, вспомнил капитан. Целый флот торопливо и напряженно готовился к бою, а палубы, по которым он следовал, безмолвствовали. Потом эта тишина показалась ему странной.
        — Только, когда она заговорила со мной, я понял, что не один. «Первый капитан», — сказала она. Я обнажил меч и обернулся. — Сигизмунд нахмурился, когда его рука коснулась рукояти вложенного в ножны оружия. — Она стояла сзади всего в пяти шагах. Я даже не услышал, как она подошла.
        — Кто? — спросил Дорн. Астартес поднял голову, по-прежнему не встречаясь с отцом взглядом.
        — Летописец, — вспыхнувшее воспоминание оказалось ярче, чем реальность: девушка в тусклой мантии.
        — Киилер, — продолжал Сигизмунд. — Она разговаривала с вами, прежде чем мы…
        — Я помню ее, — резко ответил примарх. Вокруг Эуфратии Киилер расцвел культ. Капитан знал о формировании своеобразной секты. Опасное нарушение Имперского Кредо. Кто-то называл ее ведьмой, кто-то святой. Она обладала непоколебимой уверенностью и самообладанием, но эти качества были у многих лжепророков. Сигизмунд знал об этом, но истины блекли, когда он вспоминал Киилер, приблизившуюся к нему в облицованном камнем коридоре.
        — Она просто стояла там и смотрела на меня, словно поджидала, точнее, знала, что я приду.
        Она улыбалась — он помнил это. Понимающая улыбка на тонком личике, слишком молодом для излучаемого спокойствия. Девушка кивнула, как будто отвечая на незаданный вопрос:
        «Вы хотите что-то спросить?»
        — Что она сказала? — спросил Дорн, и воспоминания Сигизмунда уступили место реальности инвестиария и голосу отца.
        — Достаточно, чтобы я пришел к вам, повелитель, и попросил о возвращении на Терру.
        — И чего же оказалось достаточно для такой просьбы?
        Вопрос эхом отозвался в ушах капитана. Пауза затянулась, наполняя Сигизмунда яркими впечатлениями: прекрасным качеством оуслитового постамента в десяти шагах за спиной отца, шелестом колеблющейся от легкого бриза ткани на статуе. Он чувствовал десятки ароматов ветра, остатки дыма и пыли, приближающийся дождь. Астартес внезапно понял, что это запахи из полузабытой жизни — краткого детства в кочевнических лагерях на Ионическом плато. Запах утраченного дома. Он и не думал о нем, позабытом за суетой десятилетий. И удивился, почему вспомнил именно сейчас.
        Первый капитан посмотрел прямо в глаза Рогалу Дорну.
        — Она не просто сказала мне. Она сделала так, что я увидел. — Сигизмунд замолчал, вспоминая лицо Эуфратии.
        «Вы должны решить», — печально произнесла девушка.
        — Война придет на Терру.
        — Пожалуй, к этому выводу ты мог прийти и без видения, — произнес примарх, простирая руку к воину. Жест выглядел угрожающим, словно направленное в грудь оружие. — Не ты ли сказал, что Хорус попытается победить нас, не атакуя Терру? Теперь ты говоришь то, что я понял и без твоей помощи, и еще выдаешь это за откровение.
        — Я надеялся, что вы не согласитесь со мной, повелитель. Что есть другой вариант развития событий. — Имперский Кулак печально покачал головой. — Но его нет. Я не могу сомневаться в вашем суждении, что Хорус принесет войну на Терру. Но это доказывает не ошибочность моего выбора, а наоборот.
        Примарх отвел взгляд, лицо наполовину скрыла наступающая ночь.
        — Не факт, что предатели придут сюда, но вероятность велика, — продолжал Сигизмунд и вспомнил.
        «Вы должны выбрать», — сказала она. Астартес собирался приказать ей вернуться в каюту и заодно держать лживый язык за зубами. — «Вы должны выбрать свое будущее и будущее вашего легиона, Сигизмунд, первый капитан Имперских Кулаков».
        От сказанного он застыл на месте. Страх наполнил его — давно позабытый, чуждый и болезненно сильный.
        «Вы должны выбрать свое место. Выполнить приказ или стоять рядом с отцом до конца».
        «Конца чего?» — выдавил капитан.
        «Конца всего сущего».
        Сигизмунд продолжал смотреть на отца, когда говорил, пытаясь понять, какое впечатление производит его речь.
        — Когда она говорила, казалось, что я видел сказанное, — слова принимали в разуме вид размытых видений, подобно обрывкам сновидений или ярким кошмарам. — Я видел. Все было реальным.
        От несметного количества кораблей небо словно покрылось металлом. Огонь изливался подобно тропическому ливню. Груды бронированных тел достигали высоты титанов, которые шествовали среди них. Сотни тысяч, миллионы, неисчислимые орды врагов прорывались за разрушенные стены. Крылья ангела, алые от зарева пожаров во Дворце.
        — Они придут сюда, их будет так много, что они затмят солнце и не будет видно землю, а нас будет мало, отец.
        — Мало или много — пусть приходят, — прорычал Дорн.
        — Нас будет мало, а их, их будет слишком много, чтобы мы смогли победить. В этот момент мы узрим свою гибель.
        Имперские Кулаки падали с почерневших стен, словно лился поток изломанных и окровавленных тел. Столбы дыма достигали судов в небесах. А враги все прибывали. Корабли расстреливали своих сбитых собратьев, чтобы освободить место для высадки новых войск.
        «Вы должны понять последствия» — продолжала Эуфратия. Пока она говорила, Сигизмунд увидел истину. Вселенная это бесконечная война. Империум обернулся против самого себя, и стало лишь вопросом времени, когда все сведется к единственной битве на лезвии меча.
        — Так и будет, отец, — тихо произнес первый капитан. — Наступит последний час Империума. Я увидел его, поверил и понял, что должен сделать выбор.
        Новая картина предстала перед мысленным взором: его собственный труп дрейфует в пустоте, безжизненный и обледеневший, на окраине звездной системы — ее название позабудут в будущем, которого он не увидит.
        — Я выбрал вернуться сюда с вами, — несколько дней ушло, чтобы разобраться в себе: просеять через интуицию и взвесить аргументы. Он пытался забыть сказанное летописцем и вызванные ее словами видения. Но вероятность, что все сбудется, не давала покоя. Какой еще исход мог быть в Галактике, где Хорус восстал против Империума?
        «Что за иной путь?» — спрашивает он.
        Девушка покачала головой: «Смерть, Сигизмунд. Смерть и гибель вдали под светом неизвестной звезды. Одиноким и позабытым».
        Она ушла, оставив его в тихом коридоре.
        — Именно поэтому я вернулся на Терру. Я сказал, что нужен вам здесь и это правда. — Дорн не смотрел на первого капитана. — Пусть приходят. Я буду стоять рядом с вами, отец.
        Примарх молчал, его лицо казалось неподвижным отражением каменной статуи, что обозревала инвестиарий. Он пристально рассматривал сына, глаза казалось пронзали наступающие сумерки.
        Сигизмунд не мог отвести взгляд.
        «Я выбрал, я выбрал быть здесь».
        Дорн выдохнул вечерний воздух. Согнул левую руку и наблюдал, как двигаются пальцы в бронированной перчатке. Посмотрел на сына. Астартес увидел в глазах отца холод и ледяной блеск. Возникло желание пасть на колени, попробовать новыми словами смягчить сказанное ранее. Примарх заговорил. Голос был подобен шепоту надвигающейся бури.
        — Ты предал меня, — произнес Рогал Дорн. Первый капитан вздрогнул. Ощущение было такое, словно исчезли все рефлексы и контроль. Если примарх и заметил эффект от сказанного, то все равно не остановился.
        — Мы созданы, чтобы служить. Такова наша цель, — слова эхом отразились от каменных рядов амфитеатра. Отец дрожал, как будто сдерживал внутри огромные силы. Это было самое ужасное зрелище в жизни Сигизмунда.
        — Каждый примарх, каждый сын примарха существуют, чтобы служить Империуму. И ни для чего больше. — Дорн сделал несколько шагов, и казалось, стал выше, чем статуи его братьев. — Наш выбор — не наш выбор, наша судьба — не наша судьба, не мы определяем ее. Твоя воля — моя, а через меня — Императора. Я верил тебе, а ты растратил доверие на гордость и суеверия.
        Имперский Кулак обрел дар речи.
        — Я стою рядом с вами, — слова звучали грубо и незнакомо, как будто говорил кто-то другой. — И буду сражаться с врагами Империума, пока не погибну.
        — Ты поверил лжи шарлатанки и демагога, претендующей на власть, от которой мы стремимся освободить человечество. Я отдал тебе приказ, а ты пренебрег им. Твой долг быть не тут, а среди звезд.
        — Даже если судьба войны решится здесь, повелитель? — Сигизмунд не мог поверить, что возражает отцу — слова сами вырвались. — Я видел. Я знаю, что так и будет.
        — Какая уверенность, как мало сомнений, — тихо ответил примарх. Астартес почувствовал угрозу в подобной мягкости. — Ты убиваешь будущее. Обрекаешь своим пессимизмом и высокомерием.
        — Я стремлюсь только служить, — в отчаянии произнес первый капитан.
        — Ты считаешь, что тебя коснулась рука судьбы. Ты считаешь, что видишь яснее, чем я, чем Император.
        Имперский Кулак услышал осуждение в этих словах и подумал о Хорусе, непостижимых причинах его нападения на Империум, и о статуях с закрытыми лицами.
        Дорн кивнул, словно прочел мысль, сформировавшуюся в разуме сына:
        — Это качества предателя.
        — Я не предатель, — возразил Сигизмунд, но сам услышал, насколько его слова звучат неуверенно, словно доносятся издалека. Он не смотрел на отца, не мог смотреть.
        — Нет? Я сказал, что твой долг подчиняться, а не обманывать. Я говорю, что будущее, которое ты считаешь неизбежным — ложь. Я уже ответил тебе, но ты не понял. Высокомерие, — примарх словно выплюнул последнее слово и посмотрел на статую Хоруса. — Наша цель ясна. Мы не люди, у которых есть такая роскошь, как выбор. Мы воины Императора. Мы живем, чтобы служить, а не вершить собственные судьбы. Не принимая эту истину, мы очерняем свет, ради распространения которого мы были сотворены. Дело не только в том, на чьей стороне ты сражаешься, но и почему.
        «Хорус. Он говорит о нем, но этими же словами выносит приговор и мне».
        Внезапно он осознал, что понял структуру мышления отца: выверенные выводы и непоколебимая, как горы, вера. Нерушимая логика.
        «Пути назад нет, он не может не осудить меня. Что я наделал?»
        — Я служу Империуму, — голос капитана дрогнул.
        — Ты служишь собственной гордыне, — выплюнул Дорн.
        Астартес чуть было не потерял самообладание. Он был опустошен. Не осталось ни уверенности, ни пламени, которые сделали его тем, кем он был.
        «Киилер ошиблась. Именно этот выбор ведет к смерти и забвению. Остался только один выход».
        — Повелитель… — Сигизмунд начал опускаться на колени.
        — Стоять! — взревел Дорн. — Ты не имеешь никакого права преклонять предо мной колени.
        Астартес обнажил меч — угольно-черный клинок блестел в затухающем свете.
        — Моя жизнь принадлежит вам, повелитель. — Имперский Кулак протянул оружие рукоятью вперед и склонил голову, подставляя шею над воротом доспеха. — Возьмите ее.
        Примарх протянул руку и взял меч. В глазах вспыхнули жесткость и угроза — лик самой смерти.
        Рогал крутанул клинком столь быстро, что Сигизмунд увидел только размытые очертания. Мгновенно вспомнились принесенные сухим ветром запахи потерянного дома. Отец нанес удар.
        Кончик меча вонзился в гладкий мрамор, и клинок погрузился в камень на целый фут. Дорн отпустил рукоять оружия, и лезвие дрожало перед Сигизмундом.
        — Нет, — тихо прорычал примарх. — Нет, Империум выстоит. Но ты, ты сделал свой выбор. Не все так просто. Никто и никогда не узнает о твоем проступке. Я не позволю твоему страху и гордыне сеять сомнения в наших рядах. Ты будешь нести свой позор в одиночестве.
        Астартес чувствовал себя так, словно весь огромный круглый инвестиарий сжался вокруг него. Тело перестало слушаться, кожа зудела от прикосновений брони.
        — Ты продолжишь служить в том же звании и в той же должности и никогда и ни с кем не заговоришь о произошедшем. Ни легион, ни Империум никогда не узнают о моем приговоре. Твоим долгом станет недопущение того, чтобы твоя слабость передалась воинам, у которых больше сил и чести, чем у тебя.
        Сигизмунд чувствовал, как сердца забились быстрее. Во рту пересохло.
        — Как пожелаете, отец.
        — Я тебе не отец! — взревел Дорн, внезапно прорвавшийся гнев заполнил все вокруг и эхом отразился от стен амфитеатра. Первый капитан рухнул на пол. Он ничего не чувствовал. В голове шумело. Он понял, что кричит. Позабытый вопль утраты и боли, умолкший в давно уже нечеловеческой душе. Примарх взирал не него сверху, выражение лица скрывала наступающая ночь.
        — Ты мне не сын, — спокойно произнес он. — И что бы ты ни совершил в будущем — тебе им не бывать.
        Дорн развернулся и зашагал прочь.
        Сигизмунд смотрел вслед примарху, пока его силуэт не растаял во мраке. Встав на одно колено, капитан обхватил рукоять оружия обеими руками. Медленно дыша, положил голову на перчатки. Тьма инвестиария окружала Имперского Кулака. Пульс замедлился. Астартес думал обо всех битвах, в которых сражался, обо всех врагах, которых сразил мечом, прежде чем встать на колени. Неослабевающая свирепость и абсолютная уверенность направляли каждый удар; все ушло, все перечеркнуто его выбором на «Фаланге».
        «Вы хотите что-то спросить?» — она по-прежнему тихо стояла на том же месте.
        «Нет».
        Девушка улыбнулась. Первый капитан собрался приказать ей вернуться в каюту, но эта мысль словно исчезла из разума — ее заменили… вопросы.
        — Чем все закончится? — он не знал, почему спросил именно это и именно сейчас. Но, как он уже говорил, он понял, зачем бродил по палубам «Фаланги» в то время как отец размышлял и гневался.
        — Тем, чем и должно.
        Меч неудобно лежал в руках, словно оружие, которым он владел столько десятилетий, стало незнакомым.
        «Ты мне не сын».
        — Вы будете нужны в самом конце, — продолжала летописец. — Ваш отец будет нуждаться в вас.
        Он поднял голову. Звезды в небе выглядели, как осколки хрусталя на черном бархате.
        — Вы должны выдержать грядущее.
        «Я еще жив и я еще служу».
        Имперский Кулак встал, вытаскивая меч из каменного пола, острое лезвие блестело подобно обсидиану.
        — Я не проиграю, — тихой терранской ночью слова прозвучали, как клятва. Сигизмунд слышал, как хлопали на ветру саваны, укрывшие предателей.

        ДЕНЬ БИТВЫ В СИСТЕМЕ ФОЛЛ
        СИСТЕМА ФОЛЛ

        Я был с Калио Леззеком, когда все началось. Старый астропат находился при смерти с того момента, как психическая атака обрушилась на систему Фолл. Почти теряя сознание, он едва пробормотал несколько слов приветствия. С каждым моим визитом он выглядел все слабее, на шаг ближе к смерти и дальше от жизни. Леззек много спал, и аколиты вытирали слизь с губ, пока он бился в объятиях сна. Я не знал, зачем пришел. Возможно, из-за чувства вины, или же потому, что он был единственным на «Трибуне», кто не искал во мне силы.
        В этот день Леззек не проснулся, но когда я собрался уйти, он схватил меня за руку. Я посмотрел на него. Рот двигался, потрескавшиеся губы пытались вымолвить слова. Я наклонился, приблизив ухо ко рту старого астропата. Губы шевелились, но я ничего не слышал. Наклонился ближе. Леззек сделал вдох, от чего затряслось все тело, и прошептал слова, которые услышал только я.
        — Они идут.
        Он замолчал и рухнул на ложе. Я выпрямился. И понял, что это значило. Волны перед килями идущих в варпе кораблей давят на разум псайкеров. Псайкеры чувствовали приближение большого корабля или целого флота, как громоотводы, искрящиеся прежде, чем грянет гроза. Холод сковал тело. Я плохо соображал, когда повернулся к двери. Сделал всего шаг, а затем завыли сирены.

        «Отличный корабль», — подумал Пертинакс. Прошло всего тридцать лет, как блестящий корпус «Молота Терры» сошел с верфей Марса. Некоторые в легионе говорили, что у марсианских кораблей более агрессивный темперамент, чем у инвитских, словно их характер отражал нетерпеливую эпоху, в которой они родились. Пертинакс никогда не думал о своем корабле подобным образом. Для него он был тем, чем был, и капитан досконально знал свой корабль.
        Внизу на мостике шла работа, точная и слаженная. Сервиторы обменивались с когитаторам щелкающими шепотками. Смертные офицеры обменивались приказами, инфопланшетами и катушками пергамента. Техножрецы молча застыли в бронзовых нишах, пока машинное сердцебиение корабля не требовало их внимания. Мостик был разумом боевой баржи. Восьмикилометрового корабля, чье оружие могло обращать цивилизации в пыль, с экипажем из тысяч рабов и сервиторов. Корабль нес триста Имперских Кулаков, мощь которых была почти равна его орудиям. Он назывался «Молот Терры» и как у всех собратьев у него была одна цель: господствовать в космической войне. Боевой корабль был создан из плоти и дисциплины в той же мере, что из металла. Верность этой оценки нравилась Пертинаксу. Он знал, что магистр флота Полукс разделял ее.
        Хотя некоторых старших капитанов и командиров боевых групп раздражали приказы Полукса, Пертинакс не мог придраться к магистру. Флот был уязвим, а нападение вероятным. В такой ситуации нужен был тот, кто организует прочную оборону и сохранит боевую мощь. Боевой порядок Полукса полностью отвечал всем этим требованиям. Пертинакс даже поддержал молодого адмирала одобрительным кивком, когда увидел планы развертывания. Карающий флот образовал сферу, похожую на океанический мир Фолл II. Каждая боевая группа двигалась точно рассчитанным замкнутым курсом. Вместе корабли напоминали клетку, сплетенную из хвостов комет. «Молот Терры» и его группа из двенадцати меньших кораблей находились снаружи сферического строя, возле Границы системы.
        Недалеко от «Молота Терры» изогнулась черная пелена звездного пространства. Набухающее искажение окрасилось сиреневым и зеленым светом, и по космосу протянулись трещины.
        На мостике «Молота Терры» офицеры объявили тревогу; секунду спустя сирены зазвучали повсюду. Пертинакс просмотрел поток информации, прокручивающийся перед аугментированными глазами, и обдумал возможности. Что-то прорывалось из варпа в реальность. Это мог быть враг, друг или кто-то неизвестный. Пока они не узнают, кто это, всех ждет один и тот же прием. Капитан кивнул и отдал ожидаемый экипажем приказ.
        — Боевая готовность. — «Молот Терры» задрожал, реагируя на слова. Почувствовав, что корабль полностью пробудился, Пертинакс почти видел, как глубоко в корпусе боевой баржи плазма наполняет обменники. Зеленое свечение голоэкранов и красное сигнальных ламп наполнили мостик, а метровой толщины заслонки опустились поверх иллюминаторов. Пертинакс знал, что корабль будет в полной боеготовности менее чем через десять секунд. От дюжины ударных крейсеров, эсминцев и фрегатов боевой группы уже поступали доклады о боеготовности.
        Он посмотрел на пикт-изображение границы системы и тут же увидел, как между звезд появилась трещина. В космосе разверзлась дыра. По краям плясали молнии, а в центре вращалась тошнотворная цветная воронка. Прореха расширилась, словно пасть, собравшаяся извергнуть рвоту. Из нее появилось огромное железное острие, таща за собой большой зазубренный корпус, еще больше расширяя брешь. Это оказалась громадная боевая баржа с тусклой броней. Вдоль бортов и верхней части корпуса располагались батареи. Пертинакс узнал появившийся корабль: он назывался «Контрадор» и принадлежал легиону Железных Воинов. При виде прежнего союзника, ныне соперника, мысли капитана смешались на мгновение.
        «Контрадор» открыл огонь. По носу «Молота Терры» прокатились взрывы. Пустотные щиты корабля выдержали, молнии извивались по их поверхности маслянистыми разводами. Голос Пертинакса дрожал от гнева, когда он отдавал приказ открыть ответный огонь. «Молот Терры» стал отстреливаться.
        Космос вокруг «Контрадора» бурлил, как кипящая смола, когда вражеская эскадра, корабль за кораблем, стала прорываться в реальность. Первая сотня кораблей Железных Воинов разом открыла огонь и «Молот Терры» на краткий миг превратился в растекшееся солнце.

        Когда я добрался до мостика, «Молот Терры» уже превратился в расширяющуюся сферу газа и раскаленных обломков. Пикт-экраны показывали беззвучную смерть корабля. От этого зрелища я на секунду застыл. Я подумал о Пертинаксе, капитане «Молота Терры», воине, за плечами которого были сотни кампаний к тому моменту, когда я стал частью легиона. Вспомнил зеленые аугментические глаза, которые неотрывно смотрели на меня, и неистребимый мягкий акцент Европы.
        Я встряхнул головой, а на мостике словно включили звук. Офицеры закричали друг на друга, сервиторы и машины затрещали распечатками данных. Ралн стоял рядом, уже отдавая приказы сервам. Я должен восстановить контроль над битвой, прежде чем он окончательно будет утрачен. Но был один недостающий фактор, который необходимо прояснить.
        — Кто противник? — спросил я. Ралн повернулся ко мне и красные линзы шлема на мгновенье встретились с моими глазами.
        — Железные Воины, — ответил сержант и отвернулся, чтобы отдать серию быстрых приказов офицерам мостика. Секунду я стоял неподвижно, как человек, получивший пулю, но не упавший. Затем кивнул и быстро надел шлем.
        Над головой вращалась гололитическая проекция, растущими колонками пылающих рун показывая боевую группу и дислокацию противника, донося показания ауспиков и тактическую информацию. Данные с дисплея шлема наложились на проекцию: внутрикорабельная связь, коммуникации с командирами боевых групп, подробности о подразделениях легиона на каждом корабле. Космодесантник, не обученный обрабатывать такие объемы информации, был бы потрясен. Обычного человека она бы раздавила. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как в теле и разуме нарастает концентрированное спокойствие. Психологическая подготовка подавила все остальные инстинкты. Я был эпицентром урагана — ясная точка воли и силы.
        — Выведи нас над плоскостью атаки, — приказал я Ралну Я ощутил, как корабль задрожал. На секунду голографическая проекция размылась и замерцала. Я снова посмотрел на данные битвы, парящие передо мной. С момента гибели «Молота Терры» прошло четыре минуты. Мы потеряли десять кораблей, тридцать вышли из строя; сорок шесть получили тяжелые повреждения. Артиллерийская мощь упала до шестидесяти двух процентов по флоту. Мы близки к катастрофе.
        «Трибун» находился под обстрелом. Я мог понять это по активности на мостике. На носовых батареях отключились щиты. Пришлось перенаправить энергию, чтобы снова поднять их. Из плазменных реакторов выжимали все, чтобы поддерживать мощность.
        Вражеские бомбардировщики на подлете.
        Батареи ведут огонь.
        Верхние линейные акселераторы выходят на оптимальный угол обстрела.
        Поворот на тридцать процентов…
        Корректировка курса…
        Я медленно выдохнул и отбросил данные о состоянии «Трибуна». Я магистр флота. «Трибуном» управляет Ралн, и корабль был только одним элементом битвы. Я сосредоточился на информации перед собой; гололитическая проекция демонстрировала переплетение траекторий и янтарных отметок боев.
        Ситуация была ясна и леденила душу. Вражеский флот на треть проник внутрь наших позиций. Их строй походил на зазубренный конус, крупнейшие корабли находились в глубине под прикрытием эсминцев и ударных крейсеров. Он пронзил наш флот и продвигался к центру сферического построения. Флот неприятеля напоминал зубастого червя, поедающего сердцевину спелого фрукта. Он действовал с безжалостной педантичностью и угрожающей эффективностью. Так характерно для Железных Воинов.
        «Железные Воины. Наши враги — Железные Воины», — мысль была подобна осколку льда, вонзившемуся в живот, словно этот факт только что запечатлелся в голове. Они зашифровали свои переговоры, но я узнал корабли. Мы сражались бок о бок с ними, вместе с воинами их экипажей я проливал кровь и называл их братьями. Если Железные Воины с Хорусом, сколько еще легионов поступили так же? Могли другие повернуть против Империума? Возможно, Терра уже пала, а Империум прекратил существование. Наш флот мог быть последним осколком выжившей верности. От этих вероятностей у меня закружилась голова, разум кричал о мертвом Империуме, исчезнувшем в бездне. На мгновенье я почувствовал старую трещину в своей силе, слабость, которая почти заставила меня свернуться в клубок и принять смерть на льду Инвита.
        «Я не могу сейчас потерпеть неудачу, этому не бывать. — Я пробежал взглядом по проецируемой сфере битвы, зеленый и синий были запятнаны красными отметками, словно ранами. Разработанные за долгие месяцы планы на непредвиденные случаи всплыли в голове, синхронизируясь с вероятностями настоящего. Я видел способ, который позволит не только прийти в себя, но и дать отпор. — Если мы истекаем кровью, значит, и они будут».

        Тридцать шесть рот Имперских Кулаков погибли в эти первые минуты, не увидев врага и не сделав ни единого выстрела. Они погибли, направляясь к штурмовым катерам, запертые в кабинах «Грозовых птиц» и на командных палубах кораблей. Они погибли, не зная, кто их убил.
        За считанные секунды после гибели «Молота Терры» за ним последовали двенадцать его братьев, уничтоженные снарядами «Новы» и торпедными залпами. Гранд-крейсер «Сулла» сделал единственный залп, прежде чем макро-снаряды уничтожили щиты, а корпус превратился в расплавленный шлак. Ближайшие шесть эсминцев погибли от взрывов плазменных реакторов. «Крестоносец» и «Легат» протянули чуть дольше. Вместе со своими кораблями эскорта они получили попадания трех вортексных боеголовок и исчезли в изголодавшейся тьме.
        Двадцать четыре гранд-крейсера и боевых баржи образовали наконечник флота Железных Воинов. Сомкнувшись вокруг «Контрадора», они двигались, как единое целое. Корабли прошли сквозь обломки, огонь и расплавленный металл растекались по их носам. Турболазеры, макропушки и плазменные аннигиляторы вычищали космос. Бомбардировщики и штурмовики кишели позади боевых кораблей, разнося в пыль вышедшие из строя корабли противника серией небольших взрывов.
        Издалека первые минуты битвы выглядели, как россыпь ярких вспышек на фоне мрака. Вблизи, возле очертаний планет системы, сражение представало сотней мерцающих осколков, движущихся строем и группами, как рои светляков. Уловить различие между Железными Воинами и Имперскими Кулаками было все еще невозможно, но после нескольких минут наблюдения стали различимы боевые порядки. Первый строй представлял полую сферу, сплетенную из движущихся по извилистым траекториям золотых кораблей. Второй — клин, который становился длиннее и шире по мере того, как все больше кораблей выходили из варпа. Там, где два строя сталкивались, вспыхивали взрывы, более яркие, чем далекие звезды.
        Флот Имперских Кулаков рассыпался под атакой. Окутанные огнем боевые баржи отходили, пытаясь выйти из под огня Железных Воинов. Тяжелые крейсеры под обстрелом постоянно меняли курс, а быстрые ударные крейсеры пытались прикрыть отход тяжелых кораблей. В то время как золотой флот распался на части, Железные Воины не ослабляли натиск. Меньшие корабли наносили повреждения целям, а затем более крупные добивали их. Методично и беспощадно, подобно осадному буру, прогрызающему камень.
        Прямо на пути Железных Воинов развернулся одинокий линкор, чтобы встретить врага. Забытые творцы построили «Клятву камня» под светом далекой от Терры звезды. Корабль был стар еще до того, как стал служить Империуму, и с тех пор получил много шрамов и почестей. Орудия полыхнули, наполнив огнем сокращающееся пространство между ним и врагом.
        Целью был гранд-крейсер, носящий имя «Сфено». Корабль Железных Воинов содрогнулся, пустотные щиты прогнулись, когда он проходил сквозь ураган огня. Из «Клятвы камня» ударили копья лэнс-излучателей, и вдруг «Сфено» вспыхнул, пылающая полоса протянулась от лопатообразного носа до рулей. «Клятва камня» ринулась вперед, чтобы прикончить врага, но «Сфено» был всего одним кораблем в приближающемся железном кулаке.
        Три тяжелых крейсера открыли огонь. Энергия затрещала по пустотным щитам «Клятвы камня» и они лопнули, как мыльные пузыри. Снаряды и ракеты обрушились на старый корабль. Броня треснула и раскололась. Зубчатые орудийные башни были снесены, за ними посыпались металлические и каменные обломки. От корпуса оторвались стометровые бронеплиты. Глубоко внутри корабля огонь распространялся по отсекам, удушая тех, кого не мог сжечь.
        Волоча в фарватере собственные обломки, «Клятва камня» продолжала приближаться и стрелять по «Сфено». На мгновенье показалось, что она выстоит против целого флота и выживет. Затем поток турболазерного огня разрезал двигатели пополам. Двигатели малой тяги выпали из пробоины и вспыхнули взрывы.
        На мостике корабля стоял смертный офицер. Его лицо и грудь заливала кровь. Он посмотрел на закованное в броню тело капитана корабля. Имперский Кулак погиб, сжимая подлокотники командного трона. Человек кивнул кому-то, кого здесь не было, и отдал последний приказ выжившим членам экипажа.
        Несомая силой инерции и мощью затухающих двигателей «Клятва камня» врезалась в «Сфено». Она ударила гранд-крейсер снизу, нос вышел из верхней части железного корабля. «Сфено» содрогнулся, словно пронзенная острогой рыба. Из корпуса хлынули газ и жидкость. На мгновенье два корабля вращались, сцепившись в смертельных объятиях. Затем нос «Клятвы камня» вышел из корпуса «Сфено», таща за собой внутренности гранд-крейсера. Умирающий «Сфено» дрейфовал, переворачиваясь, как сломанное копье, брошенное в ночное небо.
        Прочие корабли Железных Воинов даже не замедлились.

        Когда Беросс подошел, его повелитель пристально смотрел на огни сражения. На «Железной крови» не было иллюминаторов. В них не было необходимости. Когда-то Беросс услышал от Пертурабо: «Зачем тебе смотреть в космос?» Война в пустоте — это вопрос вычислений, сенсоров и огневой мощи. Или схватка с врагом в столь маленьком пространстве, что можно почувствовать запах его крови. Обзорные окна были слабостью, потворством тщеславию. Вопреки этому утверждению Беросс обнаружил своего господина на пусковой палубе, противовзрывные двери которой были открыты вакууму. Тонкий слой инея покрывал палубу и стены и полз по доспеху Пертурабо.
        Беросс преклонил колени, тяжело дыша. Он понимал, что должность адъютанта примарха в этой битве одинаково опасна и почетна. Капитан никогда не надеялся понять Повелителя Железа, но недоумевал, зачем господину видеть воочию, как его флот устраивает головомойку сынам Дорна. Это был момент триумфа, но Беросс уже знал, что повелитель наиболее опасен именно в этот момент. Это ощущалось, как прикосновение лезвия к коже.
        — Флот полностью развернут? — Вокс-помехи исказили голос Пертурабо.
        — Форрикс передает, что полное развертывание будет завершено через двадцать семь минут, — примарх повернулся и посмотрел на Беросса, над решеткой забрала, похожей на плуг, пылали зеленые линзы; Беросс сглотнул, хотя и знал, что оценка точно согласовывалась с предыдущими расчетами Форрикса.
        Вокруг «Железной крови» в плотном строю следовали сотни боевых кораблей. За ними новые сотни выходили из варпа, чтобы присоединиться к флоту Железных Воинов. Несколько месяцев назад разведывательные устройства зафиксировали подробные данные о флоте Имперских Кулаков. Каждый прибор сделал один снимок и перенес его в разум синхронизированного с ним астропата. Предсмертные крики псайкеров пробились сквозь штормы, неся образы вражеского флота. Железные Воины использовали данные для разработки плана, и он предполагал полное уничтожение. Беросс знал, что битва идет по плану, но под взглядом своего повелителя засомневался, достаточно ли этого.
        Пертурабо отвернулся от картины битвы. По его жесту противовзрывные двери начали закрываться, оставляя за собой охваченную огнем пустоту.
        — Передай Голгу, чтобы авангард усилил натиск. Остальной флот прикончит то, что останется.
        Беросс отвел взгляд и наклонился еще ниже, пока Пертурабо говорил.
        — Да, господин.
        — Прослушайте сигналы Имперских Кулаков. Найдите, где прячется Сигизмунд. — Когда противовзрывные двери закрылись, и атмосфера с шипением наполнила отсек, Пертурабо снял шлем. Беросс поднял взор и пожалел об этом.
        — Да, господин, — сказал Беросс, снова упершись взглядом в сверкающую инеем палубу.
        — Его следует найти, а не убить, — проскрежетал Пертурабо. — Этим займусь я.

        Истребление продолжалось в размеренном темпе. Железные Воины в голове флота начали разделяться на группы, преследуя меньшие корабли Имперских Кулаков. За ними вновь прибывшие продвигались сомкнутым строем. Это были сверхкорабли с высоченными бортами, заполненные батальонами Железных Воинов и тысячами солдат-рабов. Рядом с ними притаились адские заряды. Старые внутрисистемные корабли, орбитальные буксиры, пересекшие варп, прицепившись к макрокораблям. Каждое ветхое суденышко было заполнено нестабильным плазменным топливом и боеприпасами. Экипажи из лоботомированных, слепо подчиняющих рабов подводили адские мины под дула орудий кораблей Имперских Кулаков. Многие взорвались до того, как добрались до своей цели, но большинство выполнили задачу. Серия взрывов образовала раскаленную мглу, которая повисла в космосе, как запекшаяся в воде лава.
        Половина кораблей Имперских Кулаков, вырвавшихся из этого пекла, была уничтожена, броня сорвана с надстроек, оружие ослеплено. Макрокорабли выплеснули абордажные команды на поврежденные корабли противника, выползшие из огненной бури. Быстро истребить экипажи не удалось. Атакуемые тысячами рабов, они держались, пока не прибыли Железные Воины, чтобы лично прикончить защитников. Так были уничтожены десятки кораблей, выпотрошены и брошены дрейфовать с отсеками, полными трупов с обеих сторон. Для Железных Воинов победа казалась несомненной, и единственный вопрос заключался в том, сколько времени она займет.
        Первым признаком того, что не все в порядке, стал ослепительный взрыв в хвосте флота Железных Воинов.
        Крейсер «Веритас» и дивизион эсминцев Имперских Кулаков направились наперерез добыче. Их целью был громадный гранд-крейсер «Калибос». Приблизившись, эсминцы выпустили веер стремительных торпед по кораблю Железных Воинов. Тот попытался уклониться, но оказался слишком медленным. Огненные раны раскрылись на корме из темного металла. Эсминцы пронеслись мимо поврежденного корабля. «Калибос» сильно накренился, отклоняясь от курса удаляющегося флота.
        «Веритас» нанес удар мгновение спустя, его верхние орудия смяли щиты «Калибоса» и пробили броню. Полуживой, тот попытался развернуться носом к нападавшему. «Веритас» прошел мимо, поливая вражеский корабль продольным огнем. Гранд-крейсер исчез в ударной волне энергии и распылившейся материи. Когда флот Железных Воинов открыл огонь по «Веритас» и его ударной группе, те уже находились вне зоны досягаемости орудий и легли на новый курс атаки.
        Это был первый из многих ответных ударов Имперских Кулаков.

        Находясь в эпицентре битвы, видишь ее однобоко. Ты обращаешь внимание на крупные перегруппировки и увеличение количества потерь. На общем полотне сражения смазаны все отдельные моменты смерти и героизма. Тысячи смертей становятся лишь мазками общей картины, деталями, на которые ты не можешь отвлекаться, потому что это приведет к полному поражению. Бремя командования порождает бессердечие. Утверждать обратное — невежество.
        Для меня сражение было потоком решений, потерь и побед, воплощенных в безликой информации и абстрактных проекциях. Я находился над битвой, был глазами, которые видели, и рукой, которая переделывала увиденное. И я видел, что мы побеждали. На мгновенье информация ошеломила меня, когда разум обратил схему в грубую реальность.

        Безмолвное пламя окрасило черную пустоту. Бронированные корабли разрывали друг друга раскаленными желтыми когтями. Пустотные щиты мерцали и лопались. Снаряды пушек «Нова» взрывались подобно новорожденным звездам. Штурмовики кружились и скользили среди крупных кораблей, как серебристые рыбы в черной воде. Корпуса цвета железа и золота светились, плавились и раскалывались под сходящимися лучами энергии. Погибшие корабли дрейфовали, разваливаясь на куски охваченного огнем металла.
        Еще один корабль взорвался. Плазма расширилась в ярко-белую сферу. Золотистая броня превратилась в жидкость.
        Фрегат кружился, как раненая птица, волоча за собой пламя. Потоки ярко-желтого огня добрались до него и разорвали на раскаленные обломки.
        Бомбардировщики с крыльями типа «чайка» устремились к темно-серому крейсеру, из-под их крыльев выскользнули ракеты. Крошечные разрывы расцвели на спине крейсера, вырывая антенны авгуров и сенсоров. Ослепнув, корабль начал крениться.
        Ударный крейсер с ревом направился к широконосому линкору, его щиты блестели от отраженного огня. Линкор повернулся бортом к врагу, орудийные порты походили на глаза убийцы. Ударный крейсер перевернулся, зашел под противника и открыл огонь. Макроснаряды вскрыли слои металла, и в холодный космос хлынул пылающий газ.
        Корабль неуклюже попытался отвернуть разбитый нос от нападавших. Веер гравитационных торпед поразил его борт, они проникли вглубь и детонировали. Линкор задрожал, когда противоборствующие силы вцепились в конструкцию, раскалывая броню, сминая переборки. Секунду он продолжал двигаться, содрогаясь от внутренних разрушений. Затем киль не выдержал, и корабль развалился, словно смятый невидимым кулаком.

        На это ушли месяцы планирования и тысячи часов тренировок. Мы были готовы отразить атаку, но столкнулись с врагом, намного более сильным, чем я мог ожидать.
        Железные Воины понесли потери, но их мощь сохранилась. Если бы наш строй распался в первые минуты, мы бы погибли. Если бы мы пытались остановить Железных Воинов в лоб, они бы уничтожили нас. Они знали наши слабости, мы — их. Воины Пертурабо надеялись застать нас врасплох, но мы не дрогнули после первой атаки. Наша оборона быстро восстановилась, подобно шестеренкам часового механизма. Она была подвижна, составленная из мобильных ударных групп, гибкой обороны и мощных контратак. Более медленные линкоры отвлекали на себя огонь, вырывая корабли Железных Воинов из строя, в то время как на границах сферы битвы кружились стремительные ударные группировки. Они атаковали снова и снова, наносили повреждения и уничтожали корабли на флангах вражеского флота, словно срезая жир с мяса. Когда я увидел, как растет наше сопротивление, то решил, что могу позволить себе мрачную улыбку.

        «Безмятежный» нырнул в ураган битвы. Корпус светился отраженным светом взрывов и орудийного огня. Космос кишел обломками и облаками плазмы, перемешавшимися, как кровь и потроха в воде. Носовые и верхние орудия стреляли прямо по носу «Безмятежного». За ним следовали два товарища: «Единство» и «Истина». Меньшие по размерам, они напоминали лезвия ножей в сравнении с наконечником копья «Безмятежного». Ударные крейсеры повернулись, бортовые батареи описывали яркую спираль вокруг корпусов, когда крейсеры прорезали вражеский строй. Корабли Имперских Кулаков находились рядом с ядром флота Железных Воинов, корабли которого были так близко, что канониры могли прицеливаться на глаз.
        На мостике «Безмятежного» Тир наблюдал, как на пикт-экране растет цель. Он предпочитал наблюдать за космической войной увеличенными и отфильтрованными образами, чтобы видеть, как враги движутся, сражаются и умирают. Это придавало битве реалистичность, словно проекции и холодная ясность тактических данных отнимали у нее изначальную истину. Целью Тира был линейный крейсер Железных Воинов, чей корпус усеивали башни лэнс-излучателей, а нос представлял уродливый помятый клин. Капитан знал его имя — «Доминатор». Когда-то, десятилетия назад, он видел, как тот разбил строй ксеносов над Каликсом. Сейчас Кулак наблюдал, как щиты крейсера мигнули и исчезли под огнем его орудий. Ярость «Безмятежного» обрушилась на корму «Доминатора». Крейсер отвернул и закружился, как морской левиафан, пытающийся освободиться от гарпуна.
        — Усилить огонь, — приказал Тир.
        «Это то, чего не хватает абстрактным проекциям. Им недостает личной связи с врагом. Им не хватает места, где вы посмотрите в глаза старого союзника и вонзите меч в его сердце».
        Палуба накренилась под ногами. Красный свет озарил лицо, когда аварийные сигналы наполнили мостик. Конечно же, они под огнем. Дюжина кораблей Железных Воинов была так близко, что возникло ощущение, будто можно протянуть руку и прикоснуться к ним. Чтобы выжить «Безмятежному» и его эскорту следовало полагаться на скорость и агрессию. «И кроме того на немалую удачу». Тир мрачно улыбнулся. Полукс приказал Тиру и его боевой группе ударить в центр флота Железных Воинов. Они потеряли два корабля за три атаки, но уничтожили в четыре раза больше. «Справедливый размен». Тир бросил взгляд на пикт-изображения двух своих ударных крейсеров. Они выглядели как огненные стрелы, пролетающие сквозь лес, выжигая все на своем пути.
        Заголосили сирены опасного сближения. Тир отвернулся от изображения «Доминатора». Тот на минимальном увеличении заполнил экран. Капитан подождал, пока сигнал опасного сближения не превратился в отчаянный визг, а затем кивнул рулевому «Безмятежный» развернулся вокруг оси и устремился под «Доминатор», бортовые батареи открыли огонь. Нижнюю часть корабля Железных Воинов разорвало серией взрывов. «Единство» и «Истина» следовали сразу за «Безмятежным», стреляя по зияющему отверстию в корпусе врага. Крейсер развалился, плазма из разорванного реактора сжигала его изнутри. «Безмятежный» обогнул свою жертву, двигатели работали на полную мощность, когда корабль направился к краю боевой сферы.
        Из ближайшего водоворота битвы выплыла боевая баржа Железных Воинов и открыла огонь. Тир почувствовал, как взрыв потряс корпус «Безмятежного». Пикт-экраны заполнила пелена помех. «Единство» исчез во взрывах. Тир увидел огромный силуэт, подобный вырастающей из тумана скале. Пятнадцать километров холодного железа и почерневшего адамантия. Из бортов вытекали остывающие обломки. По верхней части корабля тянулась цепь из орудийных крепостей и макробатарей. Тир почувствовал, как холодеет кожа. Капитан узнал корабль, видел его очень давно, когда тот был союзником. Это был старейший отпрыск корабельных кузниц Олимпии, разрушитель флотов и планет. Боевая баржа называлась «Железная кровь» и всегда принадлежала только одному хозяину.
        «Железная кровь» снова дала залп и «Истина» отправилась вслед за братом в пылающую смерть. Помехи затмили обзор Тиру. Он выкрикнул приказ «полный вперед» еще до того, как пикт-экраны прояснились. Взрывы следовали за ними по пятам, даже когда «Безмятежный» оставил позади ярость «Железной крови».
        — Сообщите магистру флота Полуксу! — прокричал Тир сквозь вой сирен. — Скажите ему, что нам противостоит «Железная кровь». Здесь Пертурабо.

        На мгновенье я не поверил собственным словам. Проекции битвы и потоки информации расплылись. Я не знал, что чувствовал от принятого решения: трепет, гнев или восторг. Затем голос Тира добрался до меня сквозь пелену помех и искажений.
        — Брат? — обратился он, и я расслышал изумление сквозь неясный белый шум.
        Я снова сосредоточился, ближайшие данные о битве ворвались в мое сознание. Перед глазами исчезли еще двадцать рун, отображающих вражеские корабли. Флот Железных Воинов разделился, пытаясь атаковать нас, и нес потери при каждом изменении курса. Но этого было недостаточно. Ни для меня, ни для павших братьев, ни для кровавой платы за предательство.
        — Да, капитан Тир, — ответил я, слова передались через космос на прерывистых звуковых волнах. — Мои приказы остаются в силе. Я передаю пятьдесят кораблей под твое командование. — Волна белого шума заполнила паузу. Тир задумался, решая, оспорить или принять мой приказ. Не думаю, что он ожидал такого ответа, когда сказал мне о флагмане Пертурабо, который возглавлял вражеский флот. Он мой брат, но никогда по-настоящему не знал меня.
        — Как прикажете, магистр флота.
        Я кивнул, словно он мог видеть меня и стоял рядом, а не на мостике «Безмятежного».
        — За Дорна и Империум, брат. Твоя цель — «Железная кровь». Ты должен казнить Пертурабо.

        Гнетущая тишина и темнота наполнили тронный зал. Резкий электрический свет озарял лицо примарха Железных Воинов. На маслянисто-черном экране битва изображалась в виде голых цифр и необработанного тактического кода. Лицо Пертурабо было неподвижным и бесстрастным, но в глазах сверкали искры эмоций, что насторожило Беросса, когда он приблизился к повелителю. Как адъютант примарха он обладал подробнейшей картиной разворачивающихся событий. Имперские Кулаки сплотились и наносили контрудары. Потери значительные. У Железных Воинов по-прежнему было количественное превосходство, но это преимущество уменьшалась. Беросс сказал бы, что Имперские Кулаки даже могут победить. Он держал эту мысль при себе; принесенные им новости и так были достаточно тревожными.
        — Господин, — начал Беросс и преклонил колени на голой металлической палубе. Пертурабо медленно повернул голову, темные глаза устремились на склоненную голову Беросса.
        — Говори, — пророкотал примарх.
        Беросс не вставал с колен, держа шлем под мышкой, выключенный цепной меч лежал рядом на палубе. Он сглотнул.
        — Господин, мы опознали флагман вражеского флота. — Он замолчал и провел серым языком по губам. — Мы также установили личность магистра флота. — Он рискнул поднять глаза, встретившись с обсидиановым взглядом примарха, и снова уставился в палубу. — Это капитан младшего звена. Его зовут Алексис Полукс. Сигизмунд не командует флотом. Насколько можно судить, его там вообще нет. — Беросс слышал только ритмичное шипение атмосферных теплообменников и участившееся биение двойных сердец.
        Первый удар поразил Беросса в грудь. Бронепластина и кости раскололись. Одно из сердец лопнуло. Второй удар настиг капитана уже в воздухе. Он с сокрушительной силой ударился о стену, сполз, из треснутого керамита сочилась кровь. Система жизнеобеспечения доспеха впрыснула болеутоляющее, но адъютант чувствовал, как расколотые кости впились во внутренности. Кровь хлынула в легкие и горло. Он пытался дышать. Изо рта по сломанной челюсти текла кровавая пена. Беросс превратился в мешок раздавленного мяса, чья человеческая форма удерживалась расколотым доспехом.
        Пертурабо неподвижно стоял возле трона, кровь Беросса блестела на его перчатках.
        — Передайте Голгу приказ найти того младшего капитана, который противостоит нам, — сказал Пертурабо. — Убить его и выбросить труп в космос. — На границе мостика приказ услышали и передали дальше. Пертурабо повернулся и отошел к железному трону. Жизнь Беросса вытекала в медленно растущую лужу на полу.

        Они собрались в телепортационном зале. Статическое электричество пробежало по терминаторскому доспеху Тира, разбрасывая искры. Вокруг гудели механизмы, среди которых сновали техножрецы, что-то бормоча на своем щелкающем языке и настраивая машины. Пергаментные вымпелы трепетали в наэлектризованном воздухе. Фокусирующие антенны, пилоны конденсаторов и комплекты загадочных инструментов были направлены на Тира и сгрудившееся вокруг него отделение. Все воины были в терминаторских доспехах, толстые пласталевые пластины, фибросвязки и адамантиевые экзоскелеты придавали им громоздкий вид. За выстроившимися кольцом машинами на телепортационных платформах, разбросанных по помещению концентрическими кругами, собрались другие отделения. Терминаторский доспех был редкостью, его производили всего на нескольких марсианских кузницах. В Карающем флоте их хватило только для пятидесяти трех братьев; и все они сейчас стояли в телепортах, ожидая команды Тира.
        Сержант Тимор, стоящий рядом с Тиром, поднял громовой молот к личине шлема. Пергаменты с обетами покрывали рукоять оружия. Тир знал, что под маской шлема Тимор снова произносит предбоевую клятву. Он почувствовал прилив гордости. Они собирались на битву против другого легиона, против примарха. Никто из них никогда не думал о том, что будет сражаться в подобной битве, но никто не испытывал ни сомнений, ни колебаний. Полукс приказал атаковать Пертурабо, что удивило Тира — он считал, что его брату не хватит смелости для подобного шага. То, что эта миссия могла стать для него последней, не имело значения. В этом была суть войны. И Имперские Кулаки знали, что нередко ценой за победу была смерть. Император создал их способными принять эту истину.
        — Шестьдесят секунд, капитан, — произнес голос в ухе Тира. Кулак узнал одного из смертных офицеров мостика. Голос человека был резок. «Признак сосредоточенности и напряжения». Вполне ожидаемо. Вокруг «Безмятежного» космос превратился в ад. Под прикрытием дюжины ударных крейсеров корабль устремился в сердце битвы. Перед ним фрегаты и эсминцы сходились на намеченные цели в центре флота Железных Воинов. В настоящий момент они уже должны вступить в бой, стреляя из «Новы» и выпуская рои торпед, находя те цели, что могли. Тир почти не сомневался, что эсминцы погибнут; он так и сказал их командирам, когда обрисовывал план. Никто не подверг сомнению данные им приказы; все они знали важность того, что пытались совершить. Если они смогут нанести достаточно повреждений, то втянут в бой «Железную кровь». После этого вторая группа нанесет удар ниже оси битвы. Пятнадцать боевых кораблей атакуют эскорт «Железной крови», нанося максимальный урон и отвлекая на себя вражеский огонь. Когда внимание флагмана будет отвлечено, а эскорт выведен из строя, «Железная кровь» окажется открытой для атаки «Безмятежного» и его
ударной группы. Они доставят главные силы: тринадцать сотен Имперских Кулаков, погрузившихся в абордажные торпеды и «Громовые птицы» и ждущие в телепортационных залах.
        Это было расточительно и грубо, но давало шанс на успех.
        «Пока все срабатывало».
        — Тридцать секунд, — снова произнес голос. Тир мигнул подтверждение и открыл общий коммуникационный канал со всем ударным отрядом.
        — Братья, — начал он.
        Всякое движение в зале прекратилось. Его словам понадобится больше времени, чтобы достигнуть отделений на других кораблях, но как только это случится в пусковых отсеках и каютах экипажа воцарится тишина. Тир не задумывался над тем, что сказать. Вся его жизнь была войной. Каждое мгновение с тех пор, как он покинул грязные ульи Северной Мерики, посвящалось тренировкам, боям и расширению границ Империума шаг за проклятым шагом. Он не был создан для красивых фраз, но сейчас они пришли к нему, словно нечто, долго время спавшее внутри него, пробудилось.
        — Мы ведем войну. Не завоевательную, не ту, ради которой нас создали, но войну за данные нами клятвы и кровь, которую мы пролили, чтобы создать Империум. Мы не увидим конца этой войны, но если своими деяниями мы приблизим его на шаг, если наши смерти будут стоить врагу во стократ больше, значит будущее будет помнить нас. — Он замолчал, чувствуя кожей, как нарастает электрический заряд. Машины заголосили. По платформе заплясали ослепительные зигзаги. Тир поднес булаву с бронзовым навершием к лицевой пластине и закрыл глаза.
        — За славу примарха и Императора, — произнес Тир. Механизмы завыли. Вращающаяся вспышка тошнотворного света заполнила зрение, и он провалился в забытье.

        Я обернулся на крик. Калио Леззек лежал на белом мраморе командной платформы в ворохе зеленых одежд. Когда я видел астропата в последний раз, он был при смерти, но каким-то образом сумел добраться до мостика. Я подошел к нему, тут же забыв об атаке Тира на «Железную кровь».
        Старика трясло. Из глаз текла кровь, окрасив старые коричневые швы. На мертвенно-бледном лице блестели ярко-красные губы. Трость с серебряным наконечником застучала по гладкому мрамору, когда он попытался встать. Астропат поскользнулся и снова начал падать, и я поймал его под руку.
        Леззер был легок, как пушинка, но я едва не выронил его, когда коснулся. Моя рука словно погрузилась в горячую кислоту. Я подавил боль и осторожно поднял старика на ноги. Вокруг собрались палубные офицеры и слуги. За моей спиной продолжалась битва, забытая и неконтролируемая.
        — Магистр Леззек, — произнес я. Он не ответил. Тело тряслось, пальцы сжимались и разжимались. По подбородку бежала густая красная струйка. Губы шевелились, но изо рта вылетал только хрип. — Магистр Леззек, — снова попытался я, но, похоже, он не понимал, что я рядом. — Калио, — обратился я, и он повернул голову.
        — Я чувствую, как оно тянется к нам, — прошептал он. — Я вижу его, проходящее через шторм. Терра, она горит. — Он застонал и задрожал. — Как может такое… — но вопрос замер в горле. Голова запрокинулась. Я услышал, как затрещали кости. Он открыл рот и закричал, не издавая ни звука. Жгучая боль наполнила мою руку там, где я держал его.
        Астропат поднялся с палубы, плоть светилась изнутри, словно его кровь воспламенилась. Старика словно подвесили на крюке за ребра, руки и ноги дергались. Я разжал руку, когда перчатка раскалилась докрасна от жара. С астропата посыпался пепел, волосы и шелк мантии обуглились и осыпались с кожи. Изо рта Леззека вырвался рев, подобный потоку воздуха, засасываемого через колосниковую решетку. Из тела сгорающего человека исходил гулкий обезличенный голос, произнося сообщение, которое убивало астропата.
        — Сыны Дорна, возвращайтесь на Терру. Немедленно. Такова воля Рогала Дорна, Преторианца Терры. — Парящее тело Леззека замерцало, словно я смотрел на него сквозь марево. Голова резко поднялась, пустые глаза уставились на меня. На секунду я подумал, что он пытается что-то сказать, передать другое сообщение этим слепым взглядом. Затем он снова заговорил: «Возвращайтесь на Терру. Такова воля Рогала Дорна». — Губы почернели, изо рта вырвались ярко-желтые языки пламени и окутали голову старика. Тонкая кожа покрылась волдырями и закипела. На мгновенье астропат застыл черным силуэтом посреди пекла. Затем силуэт осыпалась в кучку золы и пламя погасло.
        Во рту у меня пересохло. «Возвращайтесь на Терру. Такова воля Рогала Дорна». Слова давили свинцовой тяжестью, подобно цепям, сковавшим руки. Я смутно слышал крики офицеров мостика, и лязг пожарных сервиторов, которые подошли, чтобы потушить все еще тлеющие у моих ног останки Калио Леззека.
        «Приказ с Терры». Астропатические сообщения требуют осторожного истолкования, чтобы отделить смысл от причуд воображения. На это мог уйти не один день. Чтобы сообщение отпечаталось так ясно и четко в разуме Леззека, оно должно было обладать ошеломляющей силой. Мы много месяцев ждали сообщения, хоть какого-нибудь. Мы его получили, и оно звучало, как смертный приговор. Я повернулся к гололитической проекции, демонстрирующей сражение между нашим флотом и Железными Воинами. «Мы побеждали. Мы могли нанести такие потери врагу, что Железные Воины никогда бы не оправились».
        Такова воля Рогала Дорна.
        Отступление. Бегство. Цена будет ужасной, и многие погибнут в варп-шторме.
        Ко мне подошел и отдал честь смертный офицер связи. Из основания черепа кабели интерфейса тянулись к направляющим на потолке. Вместо глаз — зеленая прорезь аугментики. Я кивнул.
        — Милорд, — сказал он, и я услышал нотки страха в его голосе. — Доклады со всех соединений флота. Большинство астропатов погибли, несколько живы… едва. Все они передали перед смертью одно и то же сообщение.
        Я посмотрел на выжженный кусок мрамора.
        — Да, мы получили то же самое сообщение. — Чтобы пробиться через варп-штормы и убить астропатов флота, послание должно было представлять собой огромную волну психической энергии, имеющую очень мало общего с обычной передачей. Вне зависимости от того, как оно дошло до нас, сообщение было предельно ясным, его содержание не вызывало сомнений.
        «Добралась ли война до Терры? — Эта вероятность полностью захватила мои мысли. — Что если Железные Воины не единственные новые союзники Хоруса? Вдруг Терра на грани падения, и нас отзывают, как последних защитников?»
        Я подумал о Тире, об отряде, которому поручил нанести отважный удар, и сотнях тщательно рассчитанных схватках по всему пространству сражения. Ни одна засада не могла нанести более тяжелый, более точно рассчитанный по времени удар, чем это сообщение. Сражение не закончится быстро; мы не могли продолжать драться, и одновременно подчиниться безотлагательному приказу. Невозможно прекратить столь масштабную битву. Отступление означало жертвоприношение.
        Я вспомнил руку, сомкнувшуюся на моей, и кровь. Глаза Элиаса смотрели из ледяного холода далекого прошлого.
        — Прим-навигатор Бас докладывает, что в шторме, кажется, открылся проход, хотя он не уверен, как долго это продлится. — Слова произвели тяжелое впечатление. Если следовать приказу, то нужно уходить немедленно, пока есть шанс.
        Я видел разверзшуюся под моим братом бездну, ожидающую, безмолвную и вечную.
        Такова воля Рогала Дорна.
        У меня был выбор между верностью и победой. Отступлю и обреку нас на потери большие, чем когда-либо нес легион.
        Воля Рогала Дорна.
        «Алексис», — произнес брат таким тихим голосом, что он почти затерялся в шуме ветра. Он всегда был сильнее меня. В моем воспоминании он разжал руку, и тьма поглотила его.
        — Передать всем соединениям флота выйти из боя и совершить прыжок в варп. — Я закрыл глаза. «Если есть боль, значит, ты все еще жив». — Мы возвращаемся на Терру.

        Тир обрушил булаву вниз. Железный Воин в последний момент смог уклониться, и удар с металлическим грохотом пришелся на наплечник. Имперский Кулак слышал собственное тяжелое дыхание, когда опустил плечо и ударил все телом. Железный Воин пошатнулся. Тир нанес удар и ощутил отдачу через доспех. Внутри запечатанной брони он чувствовал тяжелый запах собственного пота. Капитан нанес еще два могучих удара, после которых Железный Воин остался лежать кровавой грудой на палубе.
        Рядом с ним Тимор врезался штурмовым щитом в брешь. На поверхности щита рвались разрывные снаряды. Тир воспользовался болтером и открыл огонь. Кулаки были зажаты в тусклом металлическом коридоре, ширина которого едва позволяла двум терминаторам встать рядом. Они сражались с тех пор, как материализовались внутри «Железной крови»; тяжелый, изматывающий бой с выстрелами в упор и рукопашными схватками. Железные Воины не отступали. Имперские Кулаки имели численное превосходство, но были разбиты на сотню небольших отрядов. Как Тир и ожидал, внутри корабля они натолкнулись на лабиринт укреплений: автоматические пушки, огневые мешки и баррикады, обороняемые Железными Воинами с безжалостным мастерством. Связь с остальными Имперскими Кулаками на «Железной крови» прерывалась, но Тир прикинул, что они уже потеряли половину своих сил. Несмотря на это, они продолжала наступать.
        — «Огненная оса»! — закричал Тимор. Перед нами появилась громоздкая фигура. Изогнутые бронепластины почернели от копоти и были покрыты желтыми шевронами. Синие запальные факелы шипели на оконечностях контейнеров. Руна угрозы зафиксировалась на машине, окрасив ее в ярко-красный цвет. «Огненная оса» издала звук, похожий на шипение животного и залила коридор жидким пламенем. Дисплей шлема потемнел, превратив поле зрения в ослепительные участки света и черные силуэты. Перед глазами капитана потускнели и запульсировали руны прицеливания — высокая температура глушила сенсоры доспеха.
        — Наварра, зачисти туннель, — приказал Тир.
        Наварра вышел вперед, стволы оружия уже вращались. Это была новая модель, приспособленная для некоторых терминаторских доспехов из более крупного варианта, которым оснащались дредноуты.
        Штурмовая пушка. Название не было новым, но никогда прежде оружие не отвечало ему настолько точно. Наварра прошел мимо Тира, встал поустойчивее и навел пушку. Стволы завыли, раскрутившись в размытое пятно. «Огненная оса» двинулась вперед, распыляя пламя. Наварра открыл огонь.
        Поток раскаленных снарядов поразил «Огненную осу» в лоб. Броня деформировалась под ударами, прогнулась и лопнула, как бумага под дождем. Снаряд попал в топливную цистерну, и коридор исчез в облаке пламени. Наварра продолжал давить на гашетку, водя оружием по пылающему коридору. Груда стреляных гильз выросла у его ног.
        Внезапный взрыв помех и искаженная речь наполнили шлем Тира. Кто-то за пределами «Железной крови» пытался связаться с ними. Капитан старался разобрать сигнал, но слышал только помехи. «Не имеет значения, — подумал Тир. — Для нас есть только один путь».
        Штурмовая пушка Наварры замолчала, раскалив стволы докрасна. Коридор перед ними был чист.
        — Вперед, — приказал Тир, и они направились к сердцу «Железной крови» — к самому Пертурабо.

        Приказ об отступлении распространился по флоту Имперских Кулаков, подобно яду. Первыми стали отходить небольшие корабли: фрегаты, канонерки и ударные крейсеры. Поодиночке и небольшими группами, сто тридцать самых гордых боевых кораблей Империума покинули район битвы. Каждый Имперский Кулак на каждом корабле знал, что делает магистр флота, и почему; это было решение для тех, кто имел наибольшие шансы выжить. А также смертельный приговор для тех, кто оставался.
        Позади бегущих кораблей их тяжелые собратья стреляли по врагу с удвоенной яростью. Безостановочные залпы поражали каждый корабль Железных Воинов в радиусе досягаемости орудий, снаряды, попадающие в пустотные щиты, наполняли сенсоры энергетическим туманом. Некоторое время это срабатывало, пока первые корабли Кулаков не вошли в варп. Минуту ничего не менялось. Затем все больше отступающих кораблей стало исчезать, и Железные Воины поняли, что происходит. Они набросились на прорывающихся Имперских Кулаков, как изголодавшиеся шакалы на раненых львов.
        Вторая волна кораблей Имперских Кулаков начала отступать к границе системы и в объятья варпа. Первым оторвался «Лакедемон», на котором первые Имперские Кулаки покинули пределы Солнечной системы. Его капитан — исполнительный Яго, гнал корабль, пока двигатели не стали истекать сырой плазмой. Его преследовали двенадцать кораблей Железных Воинов, непрерывно обстреливая. Корпус превратился в искореженные развалины, но корабль Кулаков продолжал отвечать, пока броня окончательно не разрушилась. Из остатков второй волны только горсть смогла прорваться и совершить прыжок в варп. Большинство разделили судьбу «Лакедемона».
        «Веритас» стал падать. Опустошительные взрывы вскрывали обшивку и выбрасывали внутренности в атмосферу Фолла II. Уцелевшие двигатели пылали, пытаясь вытянуть корабль из объятий планеты. Следующим залпом убийцы отрезали их от корпуса. «Веритас» перевернулся, уступая гравитации, и, пылая, устремился к поверхности, рассыпая обломки.
        Корабль упал в океан Фолла II раскаленным метеоритом. В воздух взметнулись столбы пара, приняв форму белой наковальни. Морской воде понадобилось три секунды, чтобы добраться до плазменного реактора. Остов взорвался, и волна пылающей энергии догнала цунами, поднятый падением корабля. Белый пар и черный дым смешались, затянув поверхность планеты, как катаракта расползавшаяся по синему оку.
        На мостике «Контрадора» Голг присвистнул, наблюдая гибель «Веритаса». Конец корабля был подобающим для сынов Рогала Дорна. Но это только короткое развлечение, подвернувшееся убийство, в то время как он, Железный Воин, искал настоящую цель. Ему не пришлось далеко смотреть. Она была здесь, дерзко неподвижная среди отступающих кораблей. «Трибун» — имя, которое вполне отражало высокомерие и притязания Имперских Кулаков. Господин приказал ему убить командира-выскочку, осмелившегося противостоять Повелителю Железа. Голг сделает это, но убийство доставит мало удовольствия.
        Битва превратилась в бойню. Имперские Кулаки бежали. Одни группы кораблей пытались остановить Железных Воинов словно плотина, пока другие держали курс в дальний космос в надежде на спасение. Железные Воины преследовали их, не подвергаясь ответным атакам. Каждое мгновение под огнем сынов Пертурабо погибал очередной корабль. Они просто превращали противника в искореженный металл и остывающий шлак. Их действиями руководила несдержанность, расточительная жестокость, не требующая мастерства. Но Имперские Кулаки, так или иначе, были обречены.
        Голг ничего не чувствовал. Не было безоговорочной победы, только горький вкус крови врага, который разрешил себе умереть. Битва должна была стать чем-то большим, нежели простая бойня; она должна была стать подтверждением, доказательством лживости старых притязаний. Но она обернулась обычной резней. Капитан задумался: была ли она такой же для примарха, был ли его мучительный гнев столь ужасающим, как подозревал Голг?
        Железный Воин прищурился, глядя на «Трибун». Его уничтожение будет легким, но он должен быть уверен, что выполнил задание, и не рискует вызвать гнев господина.
        — Подойти к цели, — прошептал он. Офицеры и сервиторы бросились выполнять приказ. — Вывести ее из строя и приготовиться к абордажу. — На одном только «Контрадоре» у него было триста Железных Воинов, более чем достаточно, чтобы принести Пертурабо его приз.

        «Я погубил всех». Я мог думать только об этом. Предсмертные мгновения моих братьев заполнили гололитическую проекцию кроваво-красным светом. Я попытался прекратить сражение постепенно, отвести корабли поочередно, в разных направлениях, прикрывая, защищая. Железные Воины почувствовали слабину и усилили натиск. Отступление стало неконтролируемым, затем беспорядочным бегством, и наконец, бойней.
        Враг дважды поразил «Трибун» с момента начала отступления. Оба попадания были серьезными. Мостик разрушен. Половина смертных офицеров погибла. Расплавленные модули когитаторов искрили и дымились. Воздух с шипением вытекал из рваных пробоин в бронированных ставнях. Сервиторы висели на кабелях, соединяющих их с постами. На палубу стекали масло и кровь.
        — Три цели в непосредственной близости! — закричал Ралн. Он вцепился в главную артиллерийскую платформу, на которой лежало тело мертвого офицера.
        — Огонь по всем целям, — приказал я, шлем увеличил громкость слов, перекрыв звук дюжины сигналов тревоги. От наших залпов корабль вздрагивал снова и снова. Я отдал приказ к отступлению, но сам не побегу до последнего момента. «Трибун» находился на пути надвигающегося флота Железных Воинов. Вместе с нами были два гранд-крейсера, три линейных крейсера и двадцать ударных кораблей. Немалая сила, но беспомощная на пути урагана.
        — Две цели поражены, — громко, но спокойно докладывает Ралн. — Еще две выходят на ближнюю дистанцию. Одна из них — боевая баржа.
        — Огонь по поврежденным целям. — Я повернулся к проекции битвы. Ее покрывали размытые помехи. Я увидел, как несколько наших кораблей вышли из битвы и исчезли в варпе. «Слишком мало. Чересчур мало». Пока я смотрел, множество кораблей Железных Воинов превратили три наших в раскаленные обломки. Четвертый вернулся в бой и погиб, в тот самый момент, как дал залп. Я взглянул на крупный значок «Железной крови».
        — Попытайтесь снова связаться с капитаном Тиром.
        От Тира не было сообщений с начала штурма флагмана Пертурабо. Половина лица зеленоглазого офицера связи блестела, залитая кровью, но он кивнул, и застучал пальцами по пульту управления.
        — Цель поражена, — доложил Ралн. — Мы под огнем. — Корабль снова тряхнуло. — Щиты отключились.
        — Есть сигнал, повелитель. — Офицер связи говорил по воксу шлема. В ушах звучал искаженный голос.
        — Магистр флота! — прокричал Тир.
        Я слышал резкий звук, похожий на удары града по металлической крыше. Это рикошетили снаряды от доспеха.
        — Пришло сообщение с Терры. Мы немедленно возвращаемся. — Я слышал помехи и звук, похожий на удар молотом по треснутому колоколу. — Получен приказ отступать. Отводи свои силы и…
        — Куда? Отводить — куда? — Тир засмеялся. Я посмотрел на проекцию битвы, на руну «Безмятежного», пытающегося вырваться из центра флота Железных Воинов. — Я не отступлю, брат. Я иду вперед и собираюсь убить нашего врага. — Он всегда был упрямым, даже безрассудным, и всегда недолюбливал меня. В этот момент я улыбнулся.
        — Удачи, мой друг, — сказал я. Секунду единственным ответом был звук барабанящих по доспеху Тира снарядов.
        — И тебе, Алексис, — сказал он и отключил связь. Я моргнул, на секунду вспомнив глаза Элиаса, перед тем как им завладела бездна.
        Удар сотряс «Трибун» и сбил меня с ног. Бронированные ставни сорвало. По мостику разлетелись стекло и металл. Из рваных отверстий в корпусе с воем вырывался воздух. Повсюду тела погибших мужчин и женщин: разорванные на части, истекающие кровью, судорожно ловящие ртами вытекающий воздух. Доспех начал издавать звуковые предупреждения о разгерметизации и падении давления.
        — Многочисленные попадания! — прокричал Ралн. — Главные двигатели вышли из строя. Вражеская боевая баржа на траектории абордажа.
        — Развернись левым бортом к противнику, — сказал я, поднимаясь. — Прикажи подразделениям Имперских Кулаков садиться на «Грозовые птицы» и транспортные корабли. Выпусти их с защищенного борта.
        — А ты, повелитель? — спросил Ралн.
        — Скажи технопровидцам, что мы направляемся на машинные палубы.
        «Контрадор» и «Трибун» встретились в объятиях огня и раскаленного металла. «Трибун» стрелял из всех оставшихся орудий по приближающемуся крейсеру Железных Воинов. Макроснаряды, копья лэнс-излучателей и потоки плазмы хлестали через сокращающуюся дистанцию и разбивались о щиты «Контрадора». Ответный огонь разнес орудийные палубы «Трибуна» и проделал длинную пробоину в борту. «Контрадор» лег в дрейф у поврежденного борта «Трибуна». Штурмовые капсулы и абордажные торпеды выплеснулись в пространство между кораблями. Слабый огонь башенных орудий встретил рой штурмовых кораблей и лишь малую часть превратил в обломки. Остальные, не обращая внимания, продолжали сближаться. Они нахлынули волной, пробили золоченую броню и извергли груз внутрь «Трибуна».
        Я ничего этого не видел, но чувствовал каждую предсмертную судорогу корабля. Железные Воины были на борту «Трибуна», прорубая путь все глубже внутрь. Сопротивление было разрозненным, но решительным. На перекрестках стояли оружейные сервиторы, наполняя пространство перед собой потоками болтерных снарядов. Смертный экипаж держал оборону с дробовиками и лазганами. Горстка Имперских Кулаков перемещалась между самыми тяжелыми схватками. Труднее всего говорить с теми, кто должен был остаться. Все всё поняли, как люди, так и мои братья. Железные Воины должны думать, что мы сопротивляемся, и они сражаются со всеми нами. «Трибун» обречен, но я собирался отплатить за его смерть.
        — Готов? — спросил я. Рядом со мной Ралн поднял высокий щит из иссеченной пластали и оглянулся на оставшихся братьев роты.
        — Готов, — ответил он. Я кивнул и посмотрел на фигуры технопровидцев «Трибуна» в красных одеждах. Они одновременно склонили головы в капюшонах.
        — Благодарю, — сказал я, чувствуя бессмысленность слов. Технопровидцы сделали вид, что не услышали. Я кивнул, надев шлем с остроконечным забралом, и активировал канал связи. Оставшиеся коммуникационные антенны передадут мои слова тем, кто еще был жив и мог слышать их.
        — Это магистр флота. — Голос звучал ровно внутри шлема. — «Трибун» потерян, оставшиеся корабли отступают и совершают прыжок к Терре, как и приказано. — Я замолчал, желая сказать больше, но не зная — что. — Выживите, братья. Во что бы ни стало, выживите. — Я отключил радиосвязь и позволил тишине на секунду задержаться, прежде чем отдать последний приказ экипажу «Трибуна».
        — Начинаем.
        С обратной стороны «Трибуна» сотня штурмовых кораблей отправилась в космос, подобно рою светляков; контингент Имперских Кулаков в последний раз покидал свою крепость. Тридцать воинов моего ударного отряда все еще были рядом, ожидая. Я кивнул технопровидцам. Последовала вспышка света, и телепортационный зал вокруг нас исчез. Ровно пять секунд спустя технопровидцы исполнили свой последний долг. Они ни разу не оспорили мой приказ, не выказали не малейшего сомнения или эмоции в ответ на то, о чем я попросил их. Думаю, никогда я так не восхищался людьми, как в тот момент.
        Плазменные реакторы «Трибуна» преодолели критический уровень. Я так и не увидел, как умирает корабль, но мысленно все еще представляю это, словно произошедшее выжжено на сетчатке моего внутреннего зрения.
        Секунду «Трибун» сохранял очертания: золотая крепость, плывущая в черной ночи. Затем корабль взорвался. Все еще находящиеся на борту Имперские Кулаки испарились, а вместе с ними их враги — Железные Воины. Языки плазмы выплеснулись из раскаленного ядра. Огромные куски бронированной обшивки кружились в растущей сфере горящих газов. Ударная волна поразила «Контрадор», смяла пустотные щиты и выжгла сенсоры и дальномеры. Наши атакующие корабли зашли на цель мгновение спустя, подобно мстительным духам мертвых.

        Металлическая оболочка дредноутов была тусклой, изогнутые пластины торса украшали полированные железные черепа. Наголенники перечеркивали черно-желтые шевроны, а в глазах пылал янтарный свет. Они стояли по обе стороны железных дверей, поверхность которых была покрыта пятнами и углублениями, словно их наружные плиты только что вынули неостывшими из печей. Перед дверями лежали груды разорванных тел и гильзы. Здесь, в самом центре «Железной крови» сопротивление было не просто сильным, оно стало всесокрушающим. Из тринадцати сотен, которых Тир привел с собой, с ним осталось меньше сорока. Несколько Имперских Кулаков все еще сражалось по всему кораблю, выигрывая время. Остальные погибли, доспехи расколоты, смяты или сожжены, кровь смешалась с кровью врагов на металлических палубах. Но они уже близко, очень близко.
        Ожидалась вторая волна. Батальон Имперских Кулаков, дредноуты и манипулы Легио Кибернетика. Они должны были придать мощь последней атаке на личное убежище Пертурабо. Вторая волна так и не прибыла. Тир знал, что Полукс отзовет корабли с подкреплениями. Возможно, они выживут, но у Тира были сомнения. Отступление посреди такой битвы вело только к одному: бойне. Он понимал решение Полукса, но цена… цена была невообразимой.
        Тир бежал, держа над головой булаву. Первый дредноут открыл огонь, когда капитан был в пятидесяти шагах от двери. Сгусток раскаленной энергии прошел в нескольких дюймах от Тира и поразил Тимора на бегу. Раздался пронзительный вой, и сержант растворился в контуре яркого света. Энергетический луч попал в другого Имперского Кулака и превратил того в пыль. Дисплей Тира полностью забили помехи. Он слышал пронзительный звук, который становился все громче и громче.
        Дисплей снова включился. Дредноут все еще стрелял, спирали конверсионного излучателя пульсировали и искрили. Тир сконцентрировался на дредноуте и выбрал, куда нанести первый удар.
        Второй дредноут поднял руку и раскрыл ладонь. Импульс гравитационной пушки поразил Тира, и он рухнул на палубу. Кулак чувствовал, как прогибается металл, сервомеханизмы и сочленения лопаются под давлением — собственный доспех сминал его. Дредноут с конверсионным излучателем продолжал стрелять по наступающим братьям Тира.
        Очередь раскаленных снарядов поразила боевую машину сбоку. Капитан услышал рев штурмовой пушки Наварры даже сквозь визг излучателя. Саркофаг дредноута усеяли вмятины от снарядов. Он повернулся навстречу шквалу огня, двигаясь, как человек, который склоняется под порывами ветра. Лицевая пластина дредноута изогнулась, металл раскалился. Броня треснула и из корпуса гигантской машины потекла кровь. Затем из нее посыпались куски плоти. Удерживающее Тира гравитационное поле исчезло за секунду до того, как дредноут рухнул на пол.
        Тир вскочил и побежал, раздавленные мышцы горели, доспех скрипел. Дредноут с конверсионным излучателем повернулся, чтобы встретить атаку. Имперский Кулак обрушил булаву на ствол излучателя. Рифленые фокусирующие пластины раскололись. В воздухе затрещали энергетические разряды. Второй удар Тира пришелся на правую ногу дредноута позади коленного сочленения. При падении он размахнулся кулаком, сжатые железные пальцы устремились к голове Тира. Капитан впечатал булаву в лицевую пластину боевой машины. Дредноут рухнул со стоном лопнувшей пружины.
        Тир стоял, тяжело дыша. Он посмотрел на ожидающие двери. Те выглядели так, словно могли выдержать удар ногой титана. Капитан повернулся к уцелевшим воинам. С ним были четырнадцать терминаторов и еще тридцать братьев в доспехах модели «Железный». Слишком мало. Чересчур мало. Но какое количество было достаточным, чтобы убить примарха?
        — Мелта-заряды, — приказал он. Космодесантники бросились вперед, снимая с поясов заряды.
        Первый был рядом с Тиром, когда двери начали открываться. Капитан повернулся, взгляд сосредоточился на расширяющейся щели в грубом железе. Двери отошли в стены со звуком, подобным вздоху металлического бога. Тир почувствовал, как поднимаются волосы на загривке. Что-то спрятанное глубоко внутри при генетическом изменении и подготовке говорило ему отступить от открывающейся темноты и бежать. За его спиной застыли Имперские Кулаки. Теперь он видел то, что было внутри — фигура в тусклом боевом доспехе, сидящая на троне с острыми углами, возложившая руку на рукоять молота.
        Тир чувствовал, что черные глаза сидящего смотрят на него. Он поднял булаву. За спиной начали двигаться братья. Яркие очереди трассирующего огня разорвали полумрак. Тир бросился в атаку, когда Пертурабо встал, что встретить его. С многослойного доспеха примарха свисали цепи. Снаряды высекали искры из усеянной заклепками брони. Лицо открыто, глаза маслянисто-черные. Молот поднялся вместе с примархом. Рукоять оружия была длиной с Тира, а черный обух наполнился энергией от прикосновения хозяина.
        Тир был в пяти шагах. Он чувствовал, как напряглись мышцы, сердцебиение снизилось до низкого сфокусированного ритма. За капитаном следовали братья, их стрельба освещала ему путь и окружила Пертурабо огненной сетью. Тир сжал булаву обеими руками и поднял над головой.
        — За Дорна! — крик раздался, когда выплеснулась энергия удара Тира.
        Примарх стоял неподвижно, облаченный в железо и окутанный всполохами. Тир встретил взгляд черных глаз и увидел, как что-то движется в их глубине, подобно вспышке молнии на далеком ночном горизонте.
        Пертурабо развернул молот и по восходящей дуге обрушил его на Тира, когда тот сделал последний шаг. Обух молота вмял броню в размозженные останки капитана.

        Реальность вернулась под грохот стрельбы. Мы стояли в центре широкого помещения с тусклыми металлическими стенами, освещенного неэкранированными фонарями. С доспехов поднимались тонкие кольца призрачного пара — остаточный эффект телепортации. Наведение было точным: мы оказались в главном зале недалеко от мостика «Контрадора» и основных секций управления. Я ожидал сопротивления, но надеялся, что большинство Железных Воинов отправились на штурм «Трибуна». Его гибель должна была забрать их всех, оставив корабль уязвимым для нашей контратаки.
        Как и во многих сражениях разных эпох это предположение почти погубило нас.
        По нам открыли огонь со всех сторон. Я услышал повторяющиеся разрывы болтерных снарядов. Трое моих людей погибли, когда выстрелы попали в глазные линзы и решетки шлемов.
        — Щиты! — закричал я по воксу.
        Воины сомкнули абордажные щиты. Вместе мы образовали непрерывную круглую стену из пластали. Безжалостные очереди хлестнули по стене. Я переключился на оптическое устройство щита и увидел дульные вспышки в амбразурах наклонных металлических баррикад. Железные Воины укрылись и ждали. Не все отправились атаковать «Трибун». Даже чувствуя такой близкий запах убийства, сыны Пертурабо оставались недоверчивыми, методичными бойцами и оставили часть сил в тылу.
        Я посмотрел налево. Ралн стоял рядом, стреляя через бойницу в щите. Он прервался и посмотрел на меня.
        — Будет непросто, — сказал сержант.
        Я почти улыбнулся.
        — Нам нужно двигаться, — ответил я.
        Враг планировал не уничтожить нас огнем, а задержать. Если мы останемся, Железные Воины вымотают нас, а затем доставят оружие, способное разбить стену щитов. Это неизбежно. Я бы поступил именно так, будь Железным Воином. Ралн взглянул через бойницу.
        — Вражеские баррикады на этой стороне высотой три метра с амбразурами через каждые два метра. При атаке перекрестный огонь не ослабнет. — Он посмотрел на меня. — Атакуем одну баррикаду, уничтожаем ее и наступаем вдоль заграждений. — Это был простой план и, учитывая обстоятельства, единственно возможный.
        — Они ожидают этого, — ответил я.
        Ралн пожал плечами. Жест сказал все о том, что мы могли сделать в этих условиях. На секунду я подумал о том, что происходило вокруг. Наши атакующие корабли уже должны были нанести удар, а братья сражаться на плацдармах внутри внешнего корпуса баржи.
        Я открыл канал связи со своим ударным отрядом:
        — Сомкнутый строй, атакуем баррикаду справа.
        Другие приказы им были не нужны.
        Пойдя в атаку, мы перестроились: щиты подняты, перекрывая друг друга, чтобы образовать бронированный клин, который двигался как единое целое. Вражеский огонь настолько возрос, что мы пробивались сквозь стену разрывов, каждый шаг тяжело отдавался в мышцах и сказывался на сплоченности. Мы замедлились, синхронизированная поступь превратилась в тяжелые шаги. Я захрипел от усилий, удерживая щит под градом болтерных снарядов. Нас захлестнул огонь, проникая через щели в стене; я почувствовал боль, когда пламя добралось до локтевого сочленения руки, держащей щит. Подавил ощущение и заставил ноги двигаться вперед. До баррикады оставалось три шага.
        — Мелты! — приказал Ралн.
        Я услышал пронзительный вой перегретого воздуха на пути мелта-струй. В баррикаде появились два рваных, пылающих отверстия. Стрельба стихла. Это был наиболее опасный момент: победа или бойня зависела от удачи в той же мере, что и дисциплины. Мы перестроились в два клина и устремились к брешам. Я был во главе одного из них, щит поднят, силовой кулак источает дуги молнии.
        Когда я шагнул в пылающее отверстие, меня встретил Железный Воин. Он был быстр и искусен. Схватив край щита, он дернул его вниз и нанес колющий удар цепным мечом. Я навалился всем весом вперед. Железный Воин пошатнулся, зубья меча кромсали броню над левым глазом. Я отвел щит в сторону и нанес удар кулаком. Нагрудник раскололся. Враг начал падать, но я успел еще дважды ударить, ломая и сокрушая, в лицо и живот. Я перешагнул через труп. Позади братья, стреляя в обе стороны, миновали брешь, подобно воде, хлещущей через прорванную дамбу. Я повернулся, выискивая очаги сопротивления. Это небольшое движение — легкий поворот и наклон головы — спасло мне жизнь.
        Зубья цепного кулака выбили из верхней части щита фонтан красных искр. Я начал поворачиваться, уловив отблеск фигуры в громоздком от аугментики доспехе. На щит обрушился удар, подбросив вверх руку. Я почувствовал, как заныли мышцы в плече. Я все еще пошатывался, когда цепной кулак разрезал щит и руку надвое.
        Я не чувствовал боли, только ощущение оседания на пол, когда шок охватил тело. Перед глазами расцвели яркие вспышки. По телу пронеслась дрожь — генетически измененная физиология боролась с ранением. Зрение размылось. Что-то двигалось возле меня — похожая на обезьяну фигура из промасленного металла шипела пневматикой. Я слышал визг вращающейся на повышенных оборотах цепи. Силуэт сделал выпад. Зубья ударили в поле силового кулака. Я даже не понял, что блокировал удар. Зрение вернулось.
        Лязг оружия и рев болтерного огня наполнил пространство позади баррикады. Мои братья набросились на фигуры в доспехах цвета стали. Болтеры стреляли в упор. Щиты врезались в конечности и шлемы. Палуба покрылась темной переливающейся пленкой крови.
        Вращающиеся зубья в считанных дюймах от лица. Мышцы и доспех старались оттолкнуть их. Враг давил цепным кулаком. Он был силен, чудовищно силен. Я видел серое лицо, обрамленное горжетом доспеха. Из сочленений выступали поршни и кабели, а из отверстий на спине вырывались грязные выхлопы. Глаза противника были светлыми с черными зрачками в лишенных радужной оболочки белках. Обрывок воспоминания принес его имя: Голг. Он приказал уничтожить мой корабль, но остался на своем, даже не отправившись закончить дело лично.
        Железный Воин отдернул назад цепной кулак, и я нанес удар. Он отшатнулся на полшага, плавность движения не сочеталась с массой. Удар прошел на расстоянии ладони от его лица, и когда моя рука по инерции ушла в сторону, Голг ударил цепным кулаком в грудь. Густая кровь и осколки желтой брони разлетелись от зубьев оружия. Я почувствовал, как изогнутые кончики разрезали нагрудник и плоть до самых костей. Кровь залила грудь, я ощутил ее вкус. В горле булькало при каждом вдохе.
        Голг довольно улыбнулся. Я отступил на шаг. Кровь по-прежнему струилась из отпиленного обрубка левой руки. Я чувствовал в груди гул двойного сердцебиения. Пронзительный звон наполнил уши. Силы оставляли меня.
        Окружающее превратилось в замерзшее пятно, словно глаза покрылись льдом.
        Мир стал темным и теплым.
        Боль исчезла.
        «Если есть боль, значит, ты все еще жив».
        Я вцепился в боль, и она мгновенно вернула меня с безмолвным воем. По нервам пронеслась агония, свежая, яркая, живая. Я видел.
        Голг посмотрел на меня пустыми тусклыми глазами. Цепной кулак опустился ко мне, мокрые от крови зубья вращались розовым размытым пятном. Я поднял силовой кулак и раскрыл ладонь.
        Поймал цепной кулак и сомкнул руку с оглушительным треском. В воздухе разлетелись оторванные металлические зубья. Дернул кулак назад, потянув Голга на себя. Его лицо ударилось о мой шлем с влажным хрустом костей. Я отпустил раздавленный кулак и вбил ему в голову свой. Череп Железного Воина исчез в кровавых брызгах влажной массы. Он рухнул на пол и затих.
        Колени ударились о палубу, но я не почувствовал этого. Мои братья устремились вперед, очищая баррикады. Кровь медленно вытекала из груди и обрубка левой руки. Во рту ощущался теплый медный привкус. Минуту я стоял на коленях — багровый воин, покрытый кровью врагов и своей собственной. Затем боль ушла, и подо мной разверзлась ожидающая бездна.

        Истребление замедлилось. Карающего флота больше не существовало; остались только выведенные из строя и уничтоженные остовы. Корабли Железных Воинов прекратили обстрел, словно колоссальная канонада истощила их. Окруженные со всех сторон уцелевшие Имперские Кулаки вели огонь по врагу из всего, что у них было. Некоторым удалось сбить пустотные щиты вражеских кораблей; кое-кто даже повредил их корпуса. Но Железные Воины приближались, не обращая внимания на повреждения, подобно быку-гроксу, втаптывающему пса в грязь. Они окружили оставшихся противников, абордажные капсулы теснились на золотых корпусах, как кровососущие клещи. Абордажные партии атаковали плазменные реакторы, заглушали их и оставляли корабли умирать из-за отсутствия энергии. Замирали системы жизнеобеспечения, искусственная гравитация и блоки управления огнем. Затем Железные Воины уходили, а холод космоса проникал в безжизненные корпуса, чтобы сделать свою медленную и безмолвную работу.
        Уцелело лишь несколько кораблей Имперских Кулаков, и, сражаясь до последнего, группа сопротивления с каждой секундой становилась все меньше. Они бились насмерть, ведя огонь с незатухающей яростью, прикрывая поврежденных товарищей, даже когда Железные Воины их уничтожали. Когда «Трибун» взорвался среди последних кораблей Имперских Кулаков, немногие из Железных Воинов обратили на это внимание. Голг и «Контрадор» сделали свое дело, примарх получил голову Кулака, который осмелился встать у него на пути. То, что «Контрадор» задержался на месте победы не вызвало подозрений.

        В навигационном куполе «Контрадора» прим-навигатор Бас переместился на незнакомом металлическом кресле. Имперские Кулаки заперли прежнего навигатора «Контрадора» в глубоких отсеках боевой баржи, но он все еще чувствовал ее присутствие на простом и функциональном оборудовании. Позади Баса на своих местах ерзали двое помощников. Путешествие с «Трибуна» отнюдь не успокоило нервы, и они знали, что ждет их в варпе. Навигация через шторм была ужасным занятием. Даже если свободный маршрут все еще виден, они должны были сменять друг друга, чтобы избежать переутомления или того хуже. Бас щелкнул переключателем и произнес:
        — Сержант Ралн?
        Последовала пауза, стрекот статики.
        — Да, навигатор. — В голосе сержанта нет ни капли обычного сухого юмора.
        — Мы готовы. — Он замолчал, втянув воздух сквозь зубы. — Пункт назначения все тот же?
        — Да. Приказ капитана Полукса в силе.
        Бас кивнул самому себе, закрыл человеческие глаза и провел рукой по оку на лбу.
        — Очень хорошо, сержант. — Он отключил вокс и повернулся к помощникам. Их янтарные, с зелеными искрами глаза были отражением его собственных. — Берем курс на Терру.

        Двигатели «Контрадора» заработали на полную мощность, и корабль стал удаляться от обломков «Трибуна». Из пробоин вытекал газ и языки пылающей плазмы. С внешними и внутренними повреждениями, наполовину уничтоженным экипажем, и захваченный противником, израненный воин уходил из района сражения. Но он все еще мог сбежать.
        К тому времени, как остальной флот Железных Воинов понял, что корабль ведет себя странно, «Контрадор» уже был за пределами досягаемости. Он направился к границе системы Фолл, не отвечая на запросы, волоча за двигателями огненные хвосты. Железные Воины преследовали его, пока «Контрадор» не пробил пылающую брешь в реальности и не нырнул в шторм за ее пределами.
        Пертурабо смотрел, как по экрану бегут доклады о резне. Во взгляде не было ни следа радости и удовлетворения. В тронном зале и длинном помещении за его дверьми никто не двигался. Кровь на доспехе примарха уже свернулась в вязкую темную пленку. Вокруг лежали изломанные тела Имперских Кулаков, желтые доспехи были смяты и искорежены.
        Флот Имперских Кулаков перестал существовать. Некоторые смогли сбежать и совершить прыжок в варп, но большинство теперь дрейфовали в космосе, разбитые и обугленные. Высадившийся на борт «Железной крови» отряд был перебит до последнего человека. Врагов не осталось. Перемещающиеся перед глазами Пертурабо данные о битве сообщали о полной победе. Они также сообщали о вероятном итоге битвы до самоубийственного отступления Имперских Кулаков. Пертурабо позволил правде еще раз прокрутиться перед глазами.
        Удар молота превратил экраны в искрящиеся обломки, и Повелитель Железа молча вышел из зала.

        В темном углу лежит искалеченное тело Наварры. Доспех вдавлен в плоть, а ноги ниже колен отсутствуют. Внутри расколотого шлема веки задрожали и резко открылись.

        Эпилог
        (ВРЕМЯ/МЕСТО НЕ УСТАНОВЛЕНЫ)

        Мы падали целую вечность, падали в ледяную тьму, кровь и крики отчаяния следовали за нами в забвение. Возможно, это длилось часы, а, возможно, годы. Я не могу сказать.
        Шторм швыряет нас, в ярости и разочаровании бьется о корпус «Контрадора». Многие из человеческого экипажа погибли. Были случаи насилия. Кое-кто по-прежнему верен хозяевам — Железным Воинам. Вполне ожидаемо. Другие, кажется, умерли от голода, их тела полностью высохли. Возможно, прошли годы. Возможно, мы будет плыть сквозь шторм вечно.
        — Капитан Полукс?
        Это Бас. Навигатор выглядит еще более худым и бледным, чем обычно. Пот покрывает серую кожу и красные воспаленные края настоящих глаз. Я выгляжу немногим лучше. Раны заживают, но все еще сочатся гноем. Трубки соединяют меня с кучей механизмов и пробирок с жидкостью, которые следуют за мной на суспензорах. Я одет в красную робу с пятнами высохшей крови. Меня пришлось вырезать из доспеха.
        — Да, навигатор? — мой голос резок и сух. Толстая трубка отсасывает желтую жидкость из груди, когда я дышу.
        — Я видел его. — Голос дрожит. — Он там, едва видимый, слабый, но постоянный.
        Думаю, что знаю, о чем он говорит, но не надеюсь. Я сжимаю пальцы левой руки, затем понимаю, что руки нет и то, что я сжимаю — это фантомная память.
        — Что вы видели? — спрашиваю я.
        — Свет Терры, — говорит он. — Астрономикон. Шторм по-прежнему силен, но мы можем придерживаться курса. — Вместе с усталостью я слышу надежду в его голосе. Он и его подчиненные уже неведомо сколько времени вели нас сквозь варп-шторм. Тем не менее, надежда — тонкая кожа поверх истины, которая есть боль и жертвоприношение.
        — Действуйте. Доставьте нас домой.
        Я бодрствую, пока курс не проложен. На мостике «Контрадора» возвышается командный трон из темного металла. Он пуст. Я стою так же, как на мостике «Трибуна».
        Вокруг суетится экипаж. Время идет, возможно, часы, а может быть месяцы, или годы. Утраченная рука обжигает призрачной болью. Апотекарии говорят, что могут изменить дозы нервных супрессоров, чтобы снять боль до излечения. Я отказываюсь. Боль успокаивает, она — скала, за которую цепляешься при падении.
        Наконец, путешествие заканчивается. Ралн стоит рядом, когда мы готовимся снова увидеть огни Терры. Я медленно киваю, и Ралн отдает приказ. Украденный корабль дрожит, когда пелена варпа разделяется перед ним, и мы выходим на свет яркого солнца.
        Висящие на мостике экраны оживают, показывая нам мир, который ждал нашего возвращения.
        Я хмурюсь. Рядом Ралн издает нечто похожее на рык.
        Планеты вращаются под светом солнца, наполовину погруженные во тьму, а наполовину в яркий свет. Орудийные платформы и космические станции опоясывают их массивными цепями. В космосе движутся корабли.
        Некоторые поворачиваются к нам, пока мы смотрим на них. Я чувствую шок и трепет. Собранные здесь силы самые мощные из тех, что я видел. Это звездная система, превращенная в крепость, средоточие силы и несгибаемой мощи. Я уже видел ее, очень давно. Теперь она изменилась. Система стала чем-то большим, тем, что я не понимал.
        Я отворачиваюсь от экрана.
        — Это не Терра, — говорю я.
        Где-то внутри себя я вижу, как Элиас снова срывается с моей руки в ночь, и слышу, как мой крик теряется среди ледяного ветра.

        Грэм Макнилл
        ТЕМНЫЙ КОРОЛЬ

        Там, где прежде был свет, ныне осталась лишь тьма. Горячий, лихорадочный пульс близящейся смерти стучал в его венах, а на губах застыл горький, ожидаемый и все же совсем нежеланный привкус предательства. Он знал, что это произойдет, что таковы неизбежные последствия его наивной веры в чистоту человеческого сердца. Смерть затуманила его чувства. Рот наполнился кровью, ее острый запах щекотал ноздри.
        Давно подавленные воспоминания о годах, проведенных в сумрачном мире Нострамо, вспыхнули у него в мозгу с такой четкостью, словно это происходило только вчера. Призрачная ночь, расчерченная шипящими полосами люминофора, отражение переменчивых бликов в мокрых от дождя тротуарах, и люди, замершие от ужаса.
        Из этой затхлой тьмы пришли надежда и озарение, обещание лучшего будущего. Но сейчас надежда была мертва, а огненосное копье будущего пронзало его разум…
        …конец мира, и огромное черно-золотое око, наблюдающее за вселенским пожаром…
        …Астартес, истребляющие друг друга под багровым небом…
        …золотой орел, низвергнутый с небес…
        Образы разрушения и всеобщей гибели шествовали перед его внутренним взором, и, не выдержав, он закричал от боли. К нему взывали голоса. Он слышал свое имя, — имя, которым его нарек отец, и еще одно, то, которое шептали его подданные в страшные часы полуночной стражи.
        Он открыл глаза, позволяя видениям угаснуть. Нахлынули ощущения реального мира: кровь и жгучие слезы у него на щеках. Он обернулся на звук голосов, повторяющих его имя.
        На него уставились испуганные лица, но в этом не было ничего нового. Рты двигались, произнося какие-то слова, но он не мог различить их смысла за пронзительным визгом статики, заполнившим его мозг.
        Что их так напугало? Что за зрелище могло пробудить подобный ужас?
        Он посмотрел вниз и понял, что прижимает к палубе другого человека.
        Гиганта в рваных золотых одеждах, с белоснежными волосами, испещренными рубиновыми каплями.
        Алая бархатная мантия, расшитая золотой нитью, раскинулась под лежащим как расползающееся кровавое пятно.
        Мощное загорелое тело. Израненное и истекающее кровью.
        Оглядев распростертого под ним изувеченного человека, он поднял руки и сжал кулаки. С пальцев капало красное. В каждой молекуле запекшейся на губах чужой крови он ощущал теплоту и богатство тонов сложнейшего генетического кода.
        Он знал этого гиганта.
        Его имя давно стало легендой, а непреклонное сердце и боевое искусство не ведали равных.
        Раненого звали Рогал Дорн.
        Голоса вновь чего-то требовали. Он поднял голову. Говорил воин в золотой броне Имперских Кулаков с черно-белыми знаками различия первого капитана.
        Этого воина он тоже знал…
        — Курц! — воскликнул Сигизмунд. — Что ты наделал?

        Пустота космоса за армированным стеклом была расцвечена мерцанием далеких звезд. Планеты безвестных систем вращались по отмеренным им от века орбитам, безразличные к человеческим драмам. Что знали живущие под светом этих солнц о системе Шерата и о крови, которая пролилась там во имя Империи Человека?
        Курц подавил гнев, вызванный этими мыслями, и всмотрелся в свое отражение. Бесстрастные глаза цвета обсидиана на бледном, осунувшемся лице казались дырами в черноту космоса за бортом корабля. Длинные волосы смоляными прядями падали на широкие плечи примарха. Курц отвернулся от отражения — оно не вызывало никаких чувств, кроме разочарования.
        Мрачный взгляд примарха привлек блеск металла: его доспех, хранившийся в затененном алькове у дальней стены. Курц пересек комнату и положил руку на череполикий шлем. Линзы шлема, схожие с драгоценными камнями, поблескивали в неярком освещении, а над висками возносились два черных крыла — острые крылья мстящего ангела ночи. Отполированные пластины доспеха были темны, каковые и пристало иметь примарху Повелителей Ночи. Каждая пластина была точно подогнана к его телу и по краям отделана золотом, отражающим звездный свет.
        Отвернувшись от своего боевого доспеха, Курц принялся мерить шагами металлический пол обширной и мрачной комнаты, служившей ему пристанищем. Массивные стальные колонны поддерживали сводчатый потолок, скрывавшийся во мгле наверху. Гул мощного реактора звездного форта отдавался пульсацией в металле.
        Эта эстетика функционального минимализма была характерна для Имперских Кулаков, построивших могущественную орбитальную крепость как базу для операции по покорению Шерата.
        Дети Императора устроили традиционный пир в честь успешного завершения кампании еще до того, как прозвучал первый выстрел. При поддержке легиона Фулгрима и Повелителей Ночи Имперские Кулаки Рогала Дорна сломили оборону воинственной человеческой коалиции, препятствующей победному маршу Империума. После восьми месяцев тяжелых и кровопролитных боев имперский орел воспарил над дымящимися развалинами последнего оплота бунтовщиков. Но если легион Фулгрима был удостоен почестей и похвал, то поведение Повелителей Ночи вызвало лишь гнев Дорна.
        Среди серебряных развалин Осмиума противостояние достигло высшей точки.
        Дым погребальных костров окрасил небеса в черный цвет. Курц следил за тем, как его капелланы проводят казнь военнопленных, когда в лагерь заявился Дорн. Худощавое лицо примарха Имперских Кулаков ничего хорошего не предвещало.
        — Курц!
        Никогда прежде Рогал Дорн не называл его этим именем.
        — Брат?
        — Трон! Что ты тут вытворяешь? — взорвался Дорн.
        Вместо обычного благожелательного тона в голосе его звучала ярость. Фаланга воинов в золотой броне вошла в лагерь следом за своим командиром, и Курц сразу почувствовал разлившееся в воздухе напряжение.
        — Наказываю виновных, — бесстрастно ответил он. — Восстанавливаю порядок.
        Примарх Имперских Кулаков замотал головой:
        — Это не порядок, Курц, а геноцид. Прикажи своим воинам очистить позицию. Имперские Кулаки берут этот сектор под контроль.
        — Очистить позицию? — переспросил Курц. — Разве они — не враги?
        — Уже нет, — сказал Дорн. — Сейчас они военнопленные, но вскоре станут мирным населением и гражданами Империума. Разве ты забыл, ради чего Император начал Великий Крестовый Поход?
        — Ради завоеваний, — ответил примарх Повелителей Ночи.
        — Нет, — возразил Дорн, положив руку в золотой перчатке на наплечник Курца. — Мы — освободители, а не разрушители, брат. Мы несем свет истины, а не смерть. Для того чтобы эти люди признали наше право вершить судьбу Галактики, мы должны проявлять великодушие.
        От прикосновения брата Курц брезгливо передернулся: ему противна была эта претензия на дружбу. В душе примарха Повелителей Ночи закипал гнев, но если Дорн и заметил что-то, то не подал виду.
        — Эти люди восстали против нас и должны заплатить за свое преступление, — процедил Курц. — Империуму подчиняются из страха перед наказанием, и ты знаешь это не хуже других. Покарай бунтовщиков, и остальные усвоят, что противостоять нам — значит умереть.
        Дорн покачал головой и взял Курца под локоть, чтобы увести подальше от любопытных взглядов.
        — Ты не прав, но нам следует обсудить это наедине.
        — Нет, — ответил Курц, сердито вырывая руку. — Ты полагаешь, что эти люди смиренно склонятся перед нами после того, как мы проявим сострадание? Милосердие придумано для слабаков и глупцов. Оно приведет лишь к развращению нравов и, раньше или позже, предательству. Держать эту планету под контролем поможет страх перед репрессиями, а не твое великодушие.
        Дорн вздохнул:
        — А ненависть, доставшаяся выжившим, будет переходить из поколения в поколение — и так до тех пор, пока планету не охватит война, причину которой не будет знать ни один из сражающихся. Это никогда не кончится, неужели ты не понимаешь? Ненависть порождает лишь ненависть. Невозможно построить Империум на фундаменте, пропитанном кровью.
        — Все империи строились на крови, — усмехнулся Курц. — Утверждать обратное — наивно. Верховенство закона не сохранишь слепой верой в человеческую добродетель. Разве мы не достаточно повидали, чтобы понять: мир человечеству можно навязать лишь силой оружия?
        — Не верю своим ушам, — пробормотал Дорн. — Курц, что на тебя нашло?
        — Ничего такого, чего во мне не было прежде, — ответил Курц.
        Отвернувшись от исполинской золотой фигуры, он направился к одному из немногих оставшихся пленников. Ухватив человека за лацканы куртки, Конрад Курц вздернул его на ноги. Затем примарх подобрал валявшийся на земле болтер и сунул в дрожащие руки пленного. Склонившись над человеком, Курц сказал:
        — Давай. Убей меня.
        Перепуганный пленник замотал головой. Тяжелое оружие прыгало у него в руках, словно несчастного одолели судороги.
        — Нет? — спросил Курц. — Почему нет?
        Человек попытался заговорить, но от близости примарха его обуял такой ужас, что невозможно было разобрать ни слова.
        — Ты боишься, что тебя убьют?
        Пленник кивнул, и Курц обратился к своим воинам:
        — Никто не притронется к этому человеку. Не важно, что произойдет, — он не должен понести наказания.
        Сказав это, Курц развел руки в стороны, оставляя спину открытой, и пошел обратно к Дорну.
        Не успел он сделать и трех шагов, как пленник вскинул болтер и воздух разорвало звуком выстрела. Разрывной снаряд высек искры, срикошетив от силовой брони Курца, — а примарх, крутанувшись на месте, одним прыжком подскочил к человеку и ударом кулака снес ему голову.
        Секунду обезглавленное тело неуверенно пошатывалось, а затем медленно опустилось на колени и повалилось на землю.
        — Вот видишь, — сказал Курц, стряхивая с пальцев кровь и обломки кости.
        — И что ты этим доказал? — буркнул Дорн. На лице его было написано отвращение.
        — То, что, если смертным дать выбор, они всегда выберут неповиновение. Пока этот человек считал, что будет наказан, он не осмеливался выстрелить — но, как только поверил, что убийство обойдется без последствий, тут же нажал на спуск.
        — Это был недостойный поступок, — сказал Дорн.
        Курц отвернулся прежде, чем тот пустился в дальнейшие объяснения, однако примарх Имперских Кулаков схватил брата за руку:
        — Твои воины прекратят бойню и очистят позицию, Курц. Это не просьба, а приказ. Убирайся с этой планеты. Сейчас же.
        Взгляд Дорна был тверже гранита. Примарх Повелителей Ночи достаточно хорошо знал своего брата, чтобы понять, что слишком долго испытывал его терпение.
        — Когда эта кампания будет выиграна, нам с тобой придется объясниться, Курц. Ты пересек черту, и я не намерен больше терпеть твои варварские методы. Путь, который ты избрал, — это не путь Империума.
        — Возможно, ты и прав… — прошептал Курц.
        И он увел с поля боя Повелителей Ночи, чья темная броня превращала их в цепочку теней среди развалин.

        Курц задался вопросом: чем бы закончился их с братом спор, не подчинись он приказу?
        Примарх вздрогнул при мысли о кровавых последствиях, которые сулили подобные рассуждения. Чувствуя себя запертым в клетке зверем, он провел рукой по темным волосам — и тут дверь его комнаты, его узилища, скользнула в сторону. Через порог шагнул воин в сверкающей броне цвета ночи. За дверью Курц заметил фиолетовые доспехи стражников из Гвардии Феникса, личной охраны Фулгрима. Золотые алебарды воинов и их плащи из медных чешуек поблескивали в тусклом свете звезд.
        Дорн и Фулгрим изрядно постарались, чтобы не дать ему вырваться из заключения.
        Наголо обритая голова вошедшего была шишковатой, с матово-бледной кожей. Полуприкрытые тяжелыми веками черные глаза смотрели из-под выпуклого лба, а челюсть резко выдавалась вперед.
        Курц приветственно кивнул своему адъютанту, капитану Шангу, и подозвал его нетерпеливым жестом.
        — Есть новости? — бросил Курц в ответ на короткий поклон Шанга.
        Тот ответил:
        — Повелитель Кулаков выздоравливает, милорд. Не будь он примархом, скончался бы трижды от ран, что вы ему нанесли.
        Его командир вновь обратил взгляд к звездам, вращающимся за стенами форта. Курцу не надо было напоминать, насколько тяжелы раны Дорна, — ведь он сам раздирал его тело голыми руками и зубами.
        — Теперь, полагаю, я должен дождаться суда своих родственничков?
        — Со всем уважением, сэр, но вы действительно пролили кровь брата-примарха.
        — И за это они, без сомнения, потребуют заплатить кровью…
        Он помнил, как командир Имперских Кулаков ворвался в его покои, кипя негодованием после шератской резни и еще больше взъярившись от слов Фулгрима, который пересказал Дорну то, что Курц поведал ему по секрету несколькими днями ранее. Припадок, скрутивший Курца, когда Фениксиец заговорил о событиях на Кемоше, бросил примарха Повелителей Ночи на пол и заполнил его разум жуткими картинами грядущей смерти и неотвратимой тьмы.
        Тронутый очевидным участием Фулгрима, Курц доверился брату и рассказал о видениях, преследующих его с самого раннего детства на Нострамо.
        Галактика, охваченная войной.
        Астартес, обратившиеся против Астартес.
        Ожидающая его смерть от отцовской руки…
        Бледное орлиное лицо Фулгрима не дрогнуло, однако Курц заметил беспокойство, мелькнувшее в глазах брата. Курц понадеялся, что Фениксиец сохранит его исповедь в тайне, но, когда Дорн возник на пороге, примарх Повелителей Ночи понял, что его предали.
        По правде говоря, он почти не помнил того, что случилось после брошенных Дорном обвинений в оскорблении Императора. Настоящее растаяло, и разум его захлестнуло будущее, в котором Галактика полыхала в бесконечной войне, а ксеносы, мутанты и мятежники обгладывали гниющие кости Империума.
        Это и есть тот мир, который создавал Император? Вот судьба Галактики, где страх перед наказанием перестал быть контролирующим фактором. Вот что произойдет, если слабым позволят вершить судьбы человечества… И тогда Курц понял, что лишь у одного из примархов достанет решимости вылепить новый Империум из мягкой глины Империума нынешнего.
        — Пришло время нам самим определять свой путь, Шанг, — отчеканил Курц.
        — Тот поворотный момент, что вы предвидели?
        — Да. Мои братья попытаются использовать эту возможность, чтобы от нас избавиться.
        — Полагаю, вы правы, сэр, — согласился Шанг. — Согласно моим источникам, ходят разговоры, и отнюдь не праздные разговоры, о том, чтобы отозвать Повелителей Ночи на Терру и призвать к ответу за наши методы ведения войны.
        — Я знал, что так будет. Эти трусы не могут меня убить, поэтому они решили нанести удар с другой стороны и лишить меня легиона. Понимаешь, Шанг? Они десятилетиями ждали этой возможности. Они просто слабаки и глупцы, у которых не хватает мужества сделать то, что должно быть сделано. Но у меня хватит. О да, еще как хватит!
        — Каковы будут наши действия, милорд? — спросил Шанг.
        — Пусть Фулгрим и Дорн меня предали, однако в других легионах у нас еще есть союзники, — ответил Курц. — Но для начала мы должны навести порядок в собственном доме. Скажи, что творится на Нострамо?
        — Все, как мы и опасались, милорд, — сказал Шанг. — Правительство регента-администратора Бальтиуса потерпело крах. Коррупция процветает, в развалинах Нострамо Квинтус правит преступность, и повсюду царит беззаконие.
        — Тогда не следует терять времени. Пока эти недоумки пытаются решить мою судьбу, словно я какой-то лакей, которого можно отчитать за разбитую чашку, мы будем действовать.
        — Каковы ваши распоряжения, сэр?
        — Готовьте корабли, капитан, — ответил Курц. — Мы возвращаемся на Нострамо.
        — Но вас приказано держать под стражей, милорд, — заметил Шанг. — Ваши покои охраняют Гвардейцы Феникса и Храмовники Дорна.
        Курц криво ухмыльнулся:
        — Предоставь это мне…

        Курц извлек из затененного алькова последнюю деталь доспеха и поднял над головой. Повернувшись к двери, он надел череполикий шлем. Когда нижний край шлема соприкоснулся с воротом доспеха, раздалось шипение сжатого воздуха. Угол зрения чуть изменился, и восприятие сделалось четче. Курц слился с тенями, наводнившими тускло освещенную комнату.
        Он замедлил дыхание и мысленно ощупал окружающее пространство. Темнота стала примарху другом после долгих лет, проведенных под ее черным покровом на городских улицах, где он выслеживал отверженных и преступивших закон. На секунду узник ощутил сожаление, что дело дошло до такого, но яростно подавил это чувство. Сомнения, раскаяние и нерешительность — удел слабых, а не Конрада Курца.
        Дыхание примарха стало глубже, а тени вокруг обрели собственную жизнь.
        Курц почувствовал силу тьмы — холодную сноровку охотников и ночных тварей, убивавших под ее сумрачным пологом. Смертоносные инстинкты, взлелеянные тысячей битв, достигли сейчас немыслимой остроты и верно ему послужат.
        Примарх раскинул руки, и взрывная волна психической энергии выплеснулась наружу. Флюоресцентные трубки под потолком лопнули одна за другой, рассыпав ливень сверкающих искр. Дождь из разбитого стекла зазвенел по металлической палубе.
        Шипящие силовые кабели сорвались с потолка и сердитыми змеями заплясали по полу, испуская голубые дуги электрических разрядов.
        На главном дисплее мигнул красный огонек тревоги. В открывшуюся дверь упала полоска света, и на пороге возникли силуэты полудюжины воинов в доспехах.
        Не дожидаясь, пока свет коснется его, Курц прыгнул вверх, ухватился за выступающую из ближайшей колонны арматуру и скрылся во мраке. Обхватив колонну ногами, он принялся карабкаться выше. Стражники рассыпались по помещению, выставив перед собой алебарды.
        Курц слышал, как воины выкрикивают его имя и как эхо умножает их голоса.
        Одно движение мускулов, и он уже был в воздухе — невидимая, смертоносная тень. Суетившиеся внизу воины полагались на тепловизоры шлемов, но никакие приборы не могли сравниться с ночным зрением примарха. Там, где другие видели лишь свет и мрак, Курц различал мириады оттенков и полутонов, скрытых от тех, чье сердце никогда не билось в такт с темным сердцем полуночи.
        Один из космодесантников Гвардии Феникса стоял прямо под ним, оглядывая комнату в поисках ее пропавшего обитателя и не догадываясь, что смерть затаилась в тенях наверху.
        Курц закрутился вокруг колонны, спускаясь по спирали и отставив руку в сторону, как клинок. Стальная плоть примарха с легкостью взрезала ворот доспеха, и голова воина покатилась по полу. Не успело обезглавленное тело упасть, как Курц уже исчез, растворившись среди теней.
        Когда его тюремщики сообразили, что узник находится среди них, по комнате прокатились тревожные крики. Узкие лучи фонарей бешено заметались, пытаясь нащупать убийцу. С проворством, выработанным десятилетиями охоты на людей, Курц незримо скользил между лучами.
        Еще один воин рухнул на пол с развороченной грудью. Кровь толчками била из разорванных артерий, как вода из дырявого шланга. Тьму прорезали болтерные очереди. Венчики огня расцвечивали дула при каждом выстреле, которым стражники пытались достать невидимую мишень. Но их цель оставалась неуловимой: куда бы тюремщики ни стреляли, Курца там уже не было. Призраком-убийцей он летел сквозь мрак, легко находя дорогу между болтерными снарядами и неистово рассекающими воздух клинками.
        Один из Кулаков Дорна попятился к пятну света у двери, и Курц скользнул за ним, двигаясь с невозможной для воина в доспехах беззвучностью. Никогда прежде не испытанное чувство бурлило в его крови, и, осознав, что это за чувство, Курц ощутил восторг.
        Несмотря на самоуверенное заявление Жиллимана, Астартес могли испытывать страх…
        И страх этот оказался истинной драгоценностью. Ужас смертных был жалок, он дрожал и вонял потом, но этот… этот был молнией, заключенной в кремне.
        Курц подскочил к Храмовнику, одному из отборных солдат Дорна.
        Ветеран или нет, тот умер так же, как и любой другой, — в крови и смертной муке.
        — Во мраке таится смерть! — выкрикнул Курц. — И она знает ваши имена.
        Вокс-канал шлема заполнили отчаянные просьбы о подкреплении, но технически превосходящая система брони примарха легко их заглушила. Курц вновь взвился в воздух, перемещаясь из тени в тень.
        — Никто не придет, — посулил он. — Вы все умрете здесь.
        В ответ на слова примарха рявкнули новые залпы — воины не оставляли попыток нащупать его теневое логово.
        Но Курц был полновластным владыкой тьмы — и не важно, какие приборы или источники света пытались использовать его противники, они были заведомо обречены. Трое выживших — Храмовник и два гвардейца Феникса — отступали к двери. Стражники уже поняли, что не сумеют победить в этом бою, но все еще наивно полагали, что из поединка с Конрадом Курцем можно выйти живыми.
        Рассмеявшись от чистой радости преследования — удовольствия, забытого им за отсутствием достойной добычи, — Курц взметнулся в воздух и приземлился среди своих жертв.
        Пробив кулаком доспех первого Феникса, Курц выдернул его позвоночник сквозь дыру. Отбросив в сторону окровавленный труп с торчащими из раны обломками кости, Курц подхватил алебарду стражника и бросился на пол в тот момент, когда остальные обернулись на предсмертный вопль товарища.
        Прежде чем те успели что-нибудь предпринять, Курц взмахнул алебардой, описав круг диаметром в два человеческих роста. Энергетическое лезвие вспороло силовую броню, плоть и кость. Остро запахло озоном и гарью.
        Оба воина повалились на палубу вопя от боли и дергая кровавыми обрубками ног. Отшвырнув алебарду, Курц блокировал удар упавшего гвардейца Феникса. Выдрав оружие из его рук, примарх сломал древко пополам и всадил острые обломки в грудь противника.
        Храмовник гневно зарычал и сумел откатиться в сторону прежде, чем Курц обрушился на него. Примарх выдернул алебарду из перчатки космодесантника и одним коленом придавил его грудь, а другим — левую руку.
        Воин сжал правый кулак для удара.
        Курц ухватил его за предплечье и вырвал кость из сустава.
        Внезапно одна за другой с гудением и треском реле загорелись лампы аварийного освещения. Резкое белое сияние затопило комнату, изгнав тени.
        Там, где была тьма, остался лишь свет.
        То, что прежде было тюрьмой, превратилось в бойню.
        Кровь забрызгала стены и дверь, а пол усыпали безголовые, безрукие и безногие, разорванные на части тела.
        При виде сцены побоища Курц улыбнулся. В эту секунду человек, в чьей шкуре он прятался с того дня, когда впервые преклонил колени перед отцом, перестал существовать. Ненужная маска спала.
        Больше он не был Конрадом Курцем.
        Он вновь стал Ночным Призраком.

        Ночной Призрак перевернул последнюю карту и сжал зубы. Опять знакомый расклад. В стратегиуме флагманского корабля царила тьма, лишь кое-где перемежаемая голубыми отблесками консолей и гололитических дисплеев. Примарх Повелителей Ночи не обращал внимания ни на то, что творилось вокруг, ни на давящее чувство ожидания, исходившее от каждого члена команды.
        На тускло светящейся панели перед ним лежала колода потрепанных карт. Их углы загнулись и вытерлись от долгих лет использования. Всего лишь салонная игра, которой забавлялись праздные богатеи в Нострамо Квинтус, — и лишь позже примарх обнаружил, что до наступления Древней Ночи разновидности этих карт использовались племенами Франка и жителями ульев Мерики для гадания.
        Очевидно, карты соответствовали социальным кастам тех времен. Колода разделялась на четыре масти: воины, жрецы, торговцы и рабочие. В старину считалось, что по раскладам Младших Арканов можно прочесть будущее, — но в нынешней пресной, пораженной безверием Галактике этот обычай давно вышел из моды…
        Что не отменяло один любопытный факт: как бы тщательно он ни перетасовывал карты и сколько бы раз ни раскидывал их на полированном стекле панели, расклад оставался все тем же.
        Луна, Мученик и Монстр по вершинам треугольника. Перевернутый Король у ног Императора с одной стороны расклада, а с другой, и тоже перевернутый, Голубь, — по утверждениям знатоков, эта карта символизировала надежду. Последнюю, верхнюю карту он только что выложил. Эта карта мало изменилась за прошедшие столетия, и ее значение, несмотря на нередкие ошибочные толкования, оставалось несомненным.
        Смерть.
        Услышав шаги, он оглянулся и увидел приближающегося капитана Шанга, в боевой броне и черной церемониальной мантии из блестящего патагиума. Распростертые крылья его шлема обрамляли маску — череп ксеноса, с длинными клыками нижней челюсти, защищавшими горло владельца.
        На экране за спиной адъютанта медленно поворачивался разноцветный шар Нострамо. Серую планету окутали плотные облака ядовитого дыма, а в разрывах туч проступала гнойная желтизна и бурые пятна проказы. Тенебор, радиоактивный спутник Нострамо, заплывшим глазом смотрел сквозь кроваво-красную корону угасающего солнца системы.
        — В чем дело, капитан? — спросил Ночной Призрак.
        — Новости от астропатов, милорд.
        Его командир безрадостно хмыкнул:
        — Мои братишки?
        — Похоже, что так, милорд, — ответил Шанг. — Астропаты чувствуют мощную телепатическую волну, которая указывает на приближение большого флота из Эмпиреев.
        — Дорн, — констатировал Ночной Призрак, возвращаясь к картам.
        — Без сомнения. Каковы будут ваши приказы, милорд?
        Еще раз взглянув на мир своей юности, Ночной Призрак почувствовал, как в нем закипает привычный гнев — словно раскаленная магма под хрупкой коркой умирающей планеты.
        — Когда-то Нострамо был образцом покорности, — сказал примарх. — Его население жило в мире из страха перед суровым наказанием, которому я бы подверг любого, нарушившего установленный мной закон. Каждый гражданин знал свое место и знал, что совершить преступление равносильно смерти.
        — Я помню, милорд.
        — И теперь мы возвращаемся к этому… — прорычал Ночной Призрак.
        Он смел карты с панели, и под ними обнаружились бегущие строки сводок.
        — Каждые одиннадцать секунд — убийство, каждые девять секунд — изнасилование, количество тяжких преступлений растет по экспоненте каждый месяц, количество самоубийств удваивается за год. Еще через десять лет от созданного мной законопослушного мира не останется и следа.
        — Избавившись от страха наказания, люди возвращаются к самым первобытным инстинктам, милорд.
        Ночной Призрак кивнул:
        — Перед нами окончательное доказательство того, Шанг, что вера Императора в человеческую добродетель — худшая из глупостей.
        После минутной заминки Шанг произнес:
        — Это значит, что вы собираетесь привести свой план в действие?
        — Конечно, — ответил Ночной Призрак, глядя на обреченный мир. — Только самые крайние меры могут продемонстрировать нашу решимость. Нострамо для нас отныне мертв. Час расплаты пробил…
        Примарх прошагал по центральному проходу стратегиума и остановился у экрана с изображением Нострамо. Луна к этому времени полностью выкатилась из-за темного тела планеты, и ее отраженный свет блеснул на обшивке кораблей звездного флота Повелителей Ночи. Полсотни судов выстроилось в боевом порядке над воспаленным, кипящим котлом извилистых улиц и изъязвленных проказой преступности дворцов Нострамо Квинтус.
        Далеко внизу, на поверхности планеты, зияла огромная рана — глубочайшая пропасть, оставшаяся в планетарной коре с момента огненосного прибытия примарха. Выбравшись из этой адской бездны, он познал такие страдания, каких другие не могли и вообразить. Пытка мучительного взросления еще больше усугублялась изводившими его с самых ранних лет видениями собственной смерти.
        А братья все никак не могли понять, отчего владыке Повелителей Ночи неведома радость жизни…
        Позади себя он услышал шум. Еще до того, как было произнесено хоть слово, Ночной Призрак ощутил шестым, недоступным его подчиненным чувством давящее присутствие вынырнувшей из Эмпиреев армады.
        — Слишком поздно, братья, — прошептал он. — Я уйду прежде, чем вы сможете меня остановить.
        В последний раз взглянув на Нострамо, Ночной Призрак приказал:
        — Всем бортам: открыть огонь.

        Сверкающие копья ослепительно-белого света, исторгшиеся из бесчисленных батарей, вонзились в планету. Переплетаясь и многократно умножая свою мощь, энергии тысячи плененных звезд слились в световой столб, диаметром превосходящий величайшую из башен Нострамо Квинтус.
        Этот небывалый луч рассеял окутавшую Нострамо тьму. В небесах полыхал огонь — ужасный жар бомбардировки поджег воздух на много километров вокруг.
        Ослепительное энергетическое копье пробило адамантиевую корку Нострамо, пройдя сквозь древнюю скважину, оставленную прибытием примарха. Невообразимая энергия прорывалась через литосферные слои, пока не достигла ядра, — и планета сгинула в пламени сокрушительного взрыва, равных которому в Галактике бывало не много.

        Ночной Призрак с холодной отстраненностью наблюдал за гибелью Нострамо. Чудовищность свершенного облекла примарха темным саваном. Как ни странно, он не почувствовал ожидаемого груза вины. Глядя на то, как раскалываются тектонические плиты и как раскаленная магма вырывается на поверхность, сжигая землю и воспламеняя воздух, он ощущал лишь огромное облегчение.
        Прошлое умерло — а Ночной Призрак доказал, что принципы, исповедуемые им, не пустые слова. Гром этого взрыва сотрясет Империум и привлечет внимание тех, кто, подобно ему, осознает, что для сохранения человечества в Галактике необходимы жертвы.
        Нострамо внизу полыхал, и Ночной Призрак изрек следующее:
        — Я беру на себя бремя этого зла и не убоюсь его, ибо я — воплощенный страх…

        Дэн Абнетт
        БАШНЯ МОЛНИЙ

        Чего ты боишься? Чего ты на самом деле боишься?

        В давние времена был построен прекрасный Дворец, и возвышался он на вершине мира, подобно короне из света. Тогда человечество во второй раз покинуло породивший его кусок скалы в поисках истинного предназначения, сокрытого от людей в прежние эпохи.
        Искусники из многих соперничавших гильдий вольных каменщиков возвели дворец, одну позолоченную глыбу за другой, дабы служил он символом единства, царственного и несокрушимого. После безрадостной и темной Эры Раздора враждующие племена и религии Терры слились воедино, подчинившись общему закону, и дворец стал вечным напоминанием об этом непревзойденном свершении. Все династии и кланы, нации и геносекты, все деспоты и тираны подчинились или были раздавлены, сокрушены и повержены. Те из властителей прошлого, что оказались умнее и расчетливее, сдались добровольно и признали господство победителей. Лучше уж вассальная присяга, чем гнев воителей в силовой броне.
        Покорность лучше, чем вражда с новым хозяином мира.
        Говорят, что единожды узревший его или услышавший его речи более не ведал сомнения. Он, и только он был Избранным. Он стал Императором задолго до того, как появился Империум. Никто не знал имени, данного ему при рождении, ведь он всегда был и оставался Императором.
        Даже вольные каменщики, непримиримые в своем тщеславии и вечно готовые доказать превосходство в мастерстве силой оружия, на время оставили свои распри и, преисполнившись гордости, создали для него дворец.
        Мир не знал более величавого здания. Хотя Дворец являл собой не столько здание, сколько преображенный титаническим трудом природный ландшафт. Мастера возвели его на самом мощном из горных хребтов Терры, превратив чудовищные пики в неприступные бастионы. Дворец возвышался над планетой, опустошенной веками войн и террора, и, хотя с наступлением Эры Единства стали закладывать новые города, поражавшие чудесами архитектуры, ни одно из чудес не могло сравниться с цитаделью Императора.
        Это было само воплощение красоты, небесное видение, сотканное из серебра и золота. Говорят, что по завершении работы мастера зарыдали от восторга.
        Ко времени окончания строительства Дворец стал крупнейшим из человеческих сооружений в обитаемой Вселенной. Его фундамент уходил глубоко в планетарную мантию, а башни достигали верхних границ атмосферы. Отныне слово «дворец» обозначало лишь императорскую цитадель, словно никаких других дворцов никогда не существовало.
        Он осквернил эту святыню. Он возвел темные стены, навеки сокрывшие золотые залы. Он заключил стрельчатые башни в саркофаг из десятиметровой брони. Он уничтожил драгоценные фасады и кристелефанитовые украшения, изящные минареты и сверкающие купола и на их месте воздвиг бесчисленные орудийные башни. По его приказу равнины вокруг Дворца покрылись шрамами траншей и ощетинились миллионами артиллерийских стволов. Он охомутал планетарную орбиту автоматическими боевыми платформами, несущими каждодневно обновляющиеся запасы оружия. Он поставил на стены своих людей, облаченных в золотые доспехи и готовых к грядущей войне.
        Его звали Дорн, и он не гордился своей работой.

        Раскладывая архитектурные планы перед заказчиком, военный инженер Вадок Сингх имел обыкновение поглаживать чертежи, словно они были ручными зверьками.
        — Необходимость.
        Свое излюбленное словечко Сингх произнес, приласкав усовершенствованную схему укреплений Дхавалагири.
        — Это уродство, — ответил Дорн.
        Он стоял поодаль от стола, прислонившись к одной из массивных колонн чертежной палаты и скрестив руки на широкой груди.
        — Нет. Вот то, что они сотворят, если Врата Аннапурны окажутся слишком слабыми, действительно будет уродством, — ответил Сингх.
        Инженер поднялся и раскурил свою трубку с боком, пока группа рабов раскладывала оставшиеся чертежи и настраивала медные держатели линз. Линзы должны были увеличить изображение и спроецировать его на стену комнаты для более тщательного изучения деталей.
        Дорн пожал плечами:
        — И все равно это уродливо. Мензо из Траверты тридцать лет потратил на то, чтобы инкрустировать ворота лазулитом и орбисом. Пилигримы валят сюда толпами, лишь бы полюбоваться его творением. Они утверждают, что с эстетической точки зрения работа Мензо превосходит даже Врата Вечности.
        — С эстетической? — улыбнулся Сингх.
        Инженер зашагал по комнате. Струйка синеватого дыма, поднимавшегося из чашечки длинной трубки, недовольно качнулась и устремилась за ним. Рабы Сингха покорно следовали за хозяином взад и вперед, словно стайка гусят за матерью. Сингх был высоким, ростом повыше примарха, но при этом устрашающе тощим. Для членов его гильдии высокий рост был одним из критериев генетического отбора — с подобным телосложением легче наблюдать за работами.
        — Не устаю восхищаться нашими беседами, Рогал. Они противоречат логике. Ты, воин, читаешь лекции по эстетике мне, архитектору.
        — Я не читаю лекций, — откликнулся Дорн.
        Он заметил, как Сигизмунд и Архамус, расположившиеся в углу комнаты, напряглись, когда инженер назвал примарха по имени. Позже Дорн наверняка опять услышит о «подобающем уважении и протоколе».
        — Хорошо, не читаешь, — примирительно сказал Сингх. — Но это — необходимость. Сколько сейчас легионов у нашего забияки?
        Дорн услышал, как Сигизмунд вскочил. Примарх обернулся и пристально посмотрел на первого капитана Имперских Кулаков. Тот негодующе просверлил взглядом своего повелителя, а затем развернулся и вышел из палаты.
        Дорн вновь переключил внимание на военного инженера.
        — Слишком много, — ответил он, и Сингх вытянул длинную руку в направлении схемы:
        — Итак?
        — Начинайте работу завтра на рассвете. Демонтируйте врата очень осторожно и поместите элементы отделки в хранилище. Когда все это закончится, мы их восстановим.
        Сингх кивнул.
        «Мы восстановим все, — подумал Дорн. — Когда покончим с этим, все станет таким, как прежде».

        Этой ночью ветер скатывался с нижних бастионов императорской цитадели. Дворец был так огромен, что его отвесные стены порождали собственный микроклимат. В раскаленном дрожащем воздухе над новыми реакторами Дворца расплывались звезды — там шла очередная проверка пустотных щитов.
        «Нет, не Дворца. Это уже не дворец, а крепость».
        Некоторые из этих угрюмых звезд были орбитальными платформами, отражавшими последние солнечные лучи, перед тем как нырнуть в тень Терры. Дорн накинул отделанный мехом плащ, оставшийся у него еще с юношеских времен на Инвите, и вышел на парапет Дхавалагири, чтобы в последний раз полюбоваться его красотой. Эта секция была одной из немногих частей Дворца, еще не затронутых реконструкцией. Панелям адамантиевой брони, серому рокриту и автоматическим орудийным башням лишь предстояло загубить ее воздушные линии.
        Уже скоро. Со стены Дорн видел полмиллиона костров в лагере Вольных Каменщиков — огромной армии рабочих, которые на рассвете вторгнутся в Дхавалагири со своими кувалдами, долотами и подъемными кранами.
        Плащ достался ему от деда, хотя Дорн давно уже понял, что никакие кровные узы не связывают его с кастой льда на Инвите. Он был потомком иной генетической линии — совершенно особой, хранившейся в стерильном подземелье глубоко под ногами примарха, в самом сердце Дворца.
        «Нет, не Дворца. Это уже не дворец, а крепость».
        Дорн был создан, чтобы повелевать, чтобы помогать отцу в его неустанных стремлениях, создан, чтобы принимать трудные решения. Он был примархом, одним из двадцати в Галактике. Его гены вылепил гранд-архитектор человечества, величайший инженер генетического кода. «Многое нужно Империуму, но больше всего ему нужна способность себя защитить и способность напасть тогда, когда это диктует необходимость. Вот почему я дал ему двадцать острых клыков».
        В нападении нет ничего сложного. Телесной мощью с Дорном могли сравниться лишь двадцать человеческих существ: его отец и девятнадцать братьев. По мнению Дорна, настоящее мастерство заключалось в том, чтобы знать, когда нападать не следует. Его дед, старый аристократ с Инвита, патриарх ледяного улья, преподал ему эту истину.
        Дорн был седьмым из потерянных и вновь обретенных сынов. К тому времени, когда армия его отца обнаружила Рогала, он уже стал полновластным вождем системы, правя Инвитом во главе Дома Дорна. Дед скончался сорок зим назад, но новый вождь все еще укрывался его старинным меховым плащом. Люди Дорна называли его «Императором» до того дня, пока истинное значение этого слова им не растолковала тысяча возникших в небе Инвита боевых кораблей. Дорн вылетел на встречу с отцом на «Фаланге» — единственном корабле против тысячи, но что это был за корабль! Не судно, а настоящая крепость. Император был впечатлен. Дорн всегда отличался мастерством в возведении крепостей.
        Вот почему Дорн прибыл на Терру со своим прародителем и властелином. Из любви, преданности, покорности, но более всего по «необходимости» — чтоб у Сингха язык отсох! Небо перевернулось, и с черной изнанки выплеснулся Хаос. Пала ярчайшая из звезд — и немыслимое, святотатственное стало непреложным фактом.
        Империум атаковал сам себя. Главнокомандующий, по причинам, которые Дорн не в силах был вообразить, восстал против собственного отца и обрек его армию на тотальную войну. Эта война, без сомнения, придет и на Терру.
        Война придет. И Терра должна быть готова. Дворец должен быть готов. Отец попросил Дорна, в качестве личного одолжения, отправиться на Терру и подготовить ее к войне.
        Никто лучше его не справится с работой. Никто не построит более надежных укреплений. Дорн и его Кулаки, назначенные преторианцами Императора, смогут отразить любую атаку.
        Палаты Дворца вокруг Дорна были безмолвны, стены уходили глубоко в земную твердь. Лишь издали слышался приглушенный, вечный гул Астрономикона. Дворец, защищенный и обезличенный Дорном, венчал этот мир, как корона из мрака.
        Рогал Дорн построил множество непревзойденных цитаделей: город-крепость на Завамунде, Галлантскую колонну, донжоны вдоль Рутанского Пути. Все они были неприступными бастионами, твердынями, из которых лорды-губернаторы управляли провинциями. Но эта работа стала для него самой важной — и самой трудной. Сделать ее все равно что погасить солнечный свет или осушить море. Воплощение триумфа его отца, вечный памятник Единству был погребен в уродливом, грубофункциональном защитном саркофаге.
        И все это из-за Хоруса, первого среди сыновей, разжигателя бессмысленной вражды.
        Дорн услышал треск камня под ногами. Он опустил глаза и всадил свой кулак, имперский кулак, в каменную плиту парапета. Примарх еле почувствовал удар, а блок разлетелся в пыль.
        — Милорд, все в порядке?
        Архамус ходил за ним по пятам с самой чертежной палаты. Не столь вспыльчивый, как Сигизмунд, Архамус возглавлял свиту примарха.
        Сейчас он выглядел встревоженным.
        — Просто выпустил пар, — ответил Дорн.
        Архамус покосился на разбитый камень:
        — Помогаете мастерам Сингха?
        — Что-то вроде того.
        Архамус кивнул. Поколебавшись и бросив взгляд на строящиеся фортификации Махабарата, он сказал:
        — Вы сотворили чудо, милорд.
        — Чудо я разрушил.
        — Я знаю, что эта работа вам ненавистна, но сделать ее было необходимо. И никто бы не справился лучше вас.
        Дорн вздохнул:
        — Ты добр, как всегда, дружище, но на сердце у меня тяжело. Этого не должно было произойти. Я уже давно ломаю голову, но никак не могу представить, что послужило причиной войны. Гордость, честолюбие, обида, ревность? Мелко, тем более для примарха. Эти чувства слишком ничтожные, слишком преходящие, для того чтобы заставить Хоруса пойти на такое. Они могут быть поводом для спора, самое большее — для мелкой стычки. Но не для того, чтобы расколоть Галактику пополам. — Дорн поднял глаза к ночному небу. — И все же, вопреки здравому смыслу, он идет сюда.
        — Жиллиман остановит его.
        — Робаут слишком далеко.
        — Тогда Русс. Лев. Или Хан.
        Дорн покачал головой:
        — Вряд ли они его остановят. Думаю, он будет продвигаться вперед, пока не столкнется с нами.
        — Тогда мы его остановим, — сказал Архамус. — Ведь так, сэр?
        — Конечно. Просто мне бы хотелось…
        — Чего?
        — Ничего.
        — Чего бы вам хотелось, милорд? — повторил Архамус.
        — Ничего.
        Внезапный порыв ветра взметнул меховой плащ Дорна. Высоко над ними щиты отключились, а затем тест начался заново.
        — Могу я задать вам вопрос, сэр? — проговорил Архамус.
        — Конечно.
        — Чего вы на самом деле боитесь?

        «Подумай над вопросом, Рогал Дорн. Первейшая из аксиом обороны: надо понимать, против кого ты обороняешься. Чего ты боишься? Кого ты боишься?»
        Дорн мерил шагами залы территории Кат-Мандау, где располагались офисы Адептус Терра. Кат-Мандау — ступенчатый город, заключенный в стенах внутреннего Дворца, — никогда не спал. Клерки в монашеских робах и начищенные сервиторы сновали по широким проспектам. Министры и послы вели дела под километровой высоты крышей Гегемона. Вокруг Дорна вращался исполинский, отлаженный как часы механизм Империума. Именно это и принесла Эра Единства — сложнейшую государственную машину плюс неисчислимое множество подчинявшихся ей миров и доминионов.
        Император и его примархи сражались в течение двух столетий, создавая Империум. Они вели свой Великий Крестовый Поход от звезды к звезде, дабы воздвигнуть империю людей, — грандиозное начинание, которому они без колебаний посвятили жизнь. Они делали это, потому что верили, верили с абсолютной убежденностью, что их труды послужат возвышению человеческой расы. Все они верили. Все.
        Чего он боялся? Кого он боялся? Ангрона? Нет, не его. Дорн без сожаления размозжил бы Ангрону голову, встреться они лицом к лицу. Лоргара? Магнуса? От этих двоих всегда несло тухловатым колдовским душком, но страха перед ними Дорн не испытывал. Фулгрим? Нет. Феникс мог быть устрашающим противником, но не причиной для смертного ужаса. Пертурабо? Что ж, их соперничество было давней историей — ядовитые перепалки двух братьев, боровшихся за отцовское внимание…
        Вопреки мрачному настроению, Дорн улыбнулся. Годы их взаимных оскорблений с Пертурабо казались чуть ли не забавными по сравнению с тем, что происходило сейчас. Они были слишком похожи, слишком ревниво относились к собственным — почти одинаковым — талантам. Дорн знал, что, отвечая на подначки Железного Воина, он проявляет лишь глупость и слабость. Но соперничество всегда было движущей силой братьев-примархов. Оно поощрялось, дабы сподвигнуть братьев на еще большие свершения.
        Нет, он не боялся Пертурабо.
        Кого тогда? Хоруса Луперкаля?
        Бесцельные блуждания привели Дорна в инвестиарий. В этом широком, открытом ночному небу амфитеатре возвышалось двадцать статуй, выстроившихся молчаливым кругом на постаментах из ауслита.
        Вокруг не было никого, даже стражей из Легио Кустодес. На железных столбах тускло светились люминесцентные шары. Диаметр амфитеатра равнялся двум километрам. Под колючими звездами он казался ареной, на которой двадцать воинов вот-вот сойдутся в жестоком поединке.
        Второй и одиннадцатый постаменты давно пустовали. О двух отсутствующих братьях никогда не упоминали вслух. Их трагические истории выглядели как нелепые отклонения. Но не были ли они предупреждением, которому не вняли вовремя?
        Сигизмунд настаивал на том, чтобы убрать из инвестиария и статуи предателей. Капитан Кулаков даже вызвался проделать всю работу самостоятельно, чем изрядно насмешил Императора.
        Пока что изображения отступников накрыли тканью. В голубом полумраке высокие задрапированные фигуры смахивали на призраков.
        Значит, Хорус? Он боялся Хоруса?
        Возможно. Дорн знал, что Хорус был величайшим из примархов, и это превратило его в опаснейшего врага. Сможет ли кто-нибудь из них одолеть Луперкаля на поле битвы?
        Дело не в боевом мастерстве. Никогда в жизни Дорн не испытывал страха перед противником лишь потому, что тот был сильнее или искуснее. Поединок всегда оставался простым испытанием.
        То, что имело значение, что внушало страх, — это почему враг вступил в бой? Что заставило его сражаться?
        Вот оно. Вот и ответ.
        Дорн почувствовал, как волоски у него на коже встают дыбом.
        Я не боюсь Хоруса. Я боюсь обнаружить, почему он обратился против нас. Я не могу придумать ни одного оправдания этой ереси, но у Хоруса должна быть причина. И я страшусь, что, узнав ее, получив объяснение, я смогу… согласиться.
        — Вы бы низвергли их всех?
        Дорн обернулся на голос. В первую секунду примарху почудилось, что он слышит приглушенный рык отца, но перед ним был лишь человек в мантии с капюшоном, человек, едва доходивший Дорну до пояса. Судя по одежде, обыкновенный дворцовый администратор.
        — Что ты сказал? — переспросил Дорн.
        Человек ступил на арену инвестиария и встал лицом к Дорну. Вместо того чтобы поприветствовать примарха знаком аквилы, он использовал старый салют Единства.
        — Вы разглядывали статуи своей родни, — заметил он. — Я спросил… готовы ли вы их низвергнуть?
        — Статуи или родню, Сигиллит?
        — И то и другое.
        — Тогда остановимся на статуях. С людьми Хорус неплохо справляется и без меня.
        Малькадор улыбнулся и взглянул на собеседника снизу вверх. Как и у Дорна, волосы Сигиллита отливали белизной, но, в отличие от короткой стрижки примарха, они падали на плечи львиной гривой. Малькадор был выдающейся личностью. Он находился рядом с Императором с начала Объединительных Войн, выполняя роль адъютанта, доверенного лица и советника. С тех пор он возвысился до должности председателя Совета Терры. Примархи были генетически модифицированными сверхлюдьми, а Малькадор всего лишь обычным человеком, но именно это и делало его столь исключительным. Сигиллит стоял наравне с высшими существами, повелевающими Империумом, и все же оставался человеком.
        — Рогал Дорн, не могли бы вы пройтись со мной?
        — Неужели не найдется государственных дел, требующих вашего внимания даже в этот поздний час? Совету не понравится ваше отсутствие за столом дебатов.
        — Совет пока как-нибудь обойдется без меня, — ответил Малькадор. — В это время я обычно совершаю прогулки на свежем воздухе. Империум никогда не спит, но ночью в прохладном дыхании древнего Гималазийского хребта я обретаю хотя бы иллюзию спокойствия. Время прочистить мозги и поразмыслить о важном. Я прогуливаюсь. Я закрываю глаза. И, как это ни удивительно, звезды не гаснут оттого, что я на них не смотрю.
        — Еще не гаснут, — ответил Дорн.
        Малькадор рассмеялся:
        — Да. Еще не гаснут.

        Поначалу они почти не разговаривали. Покинув инвестиарий, Малькадор и Дорн прошли по плитам из песчаника верхней террасы Кат-Мандау меж рядами плакучих фонтанов. Спутники добрались до самых Львиных Врат, откуда открывался вид на причальные кольца и посадочные площадки плато Брахмапутра. Еще недавно Врата являли собой величественное зрелище: два позолоченных зверя, вставших на дыбы и сцепившихся лапами в яростном поединке. По приказу Дорна их заменили гигантскими серыми донжонами в черных пятнах бойниц и казематных окон. Врата теперь окружала защитная стена из серого рокрита, по краю которой, как гребень доисторического ящера, торчали лопасти пустотных щитов.
        Остановившись, советник и примарх долго разглядывали сооружение.
        — Я человек не особенно деликатный, — наконец проговорил Малькадор.
        Дорн заломил бровь.
        — Ну ладно, — согласился Малькадор, — может, и деликатный. Политики быстро обучаются лицемерию. Я знаю, что меня считают хитрецом.
        — Старое слово, означающее не более чем «проницательный», — ответил Дорн.
        — Пожалуй. Принимаю это как комплимент. Все, что я пытался сказать, — это то, что сейчас я не собираюсь деликатничать.
        — Нет?
        — Император выражает озабоченность.
        — В смысле? — поинтересовался Дорн.
        Малькадор ответил с еле слышным вздохом:
        — Он считает, что вас переполняют дурные предчувствия.
        — Учитывая обстоятельства, это вполне объяснимо, — заметил Дорн.
        Сигиллит кивнул:
        — Он доверил вам оборону. Он рассчитывает на вас. Терра не должна пасть, с чем бы ни пришел сюда Хорус. Дворец не должен пасть. Если война завершится здесь, она должна завершиться нашей победой. Но Император знает, и я знаю, и вы знаете, что оборона крепка настолько, насколько крепко ее слабейшее звено: вера, убеждение, сила духа.
        — Что вы пытаетесь мне сказать?
        — Если в вашем сердце поселилось сомнение, оно превратится в нашу слабость.
        Дорн отвел глаза:
        — В сердце моем поселилась лишь печаль из-за того, что мне пришлось сотворить с Дворцом. И все.
        — Все ли? Не думаю. Чего вы на самом деле боитесь?

        Малькадор поднял руку, и в его комнатах зажегся свет. Дорн огляделся. Никогда прежде он не бывал в личных апартаментах Сигиллита. Стены украшали древние изображения: осыпающиеся, подернутые узором трещин масляные полотна, заключенные в голубоватую пленку стазис-поля; дымчато-бледный портрет женщины с загадочной улыбкой; большие желтые цветы, написанные грубыми мазками; пристальный взгляд и мясистые щеки старика, выступающие из бурой тени.
        Вдоль другой стены были развешены старинные изорванные штандарты: зигзаги молнии, символика армии, предшествующей Объединению эпохи. Ниже красовались доспехи, окруженные слабым мерцанием стазиса, — отлично сохранившаяся отполированная силовая броня.
        Малькадор предложил Дорну вина, от которого тот отказался, и кресло, на что у примарха не нашлось возражений.
        — Я достиг определенного душевного равновесия, — сказал Дорн. — Я понял, чего я боюсь.
        Малькадор кивнул. Советник откинул капюшон, и свет заплясал в его длинных белых волосах. Отхлебнув из бокала, Сигиллит предложил:
        — Посвятите меня в детали.
        — Я не боюсь людей. Ни Хоруса, ни Фулгрима, никого из них. Я боюсь дела, за которое они сражаются. Боюсь узнать причину их враждебности.
        — Вы боитесь того, чего не можете понять.
        — Точно. Я не могу вообразить, что движет Воителем и его сторонниками. Это что-то совершенно чуждое мне, что-то не поддающееся осмыслению. Сильная оборона всегда основывается на понимании того, от чего приходится обороняться. Я могу воздвигнуть сколько угодно бастионов, стен и орудийных башен, но я все еще не знаю, против чего мне предстоит сражаться.
        — Весьма точно подмечено, — ответил Малькадор. — И справедливо для всех нас. По-моему, даже Император толком не представляет, что заставило Хоруса так неистово выступить против нас. Хотите услышать, что я об этом думаю?
        — Хочу.
        Малькадор пожал плечами:
        — Я считаю, что нам лучше не знать. Понять это — значит понять безумие. Хорус совершенно безумен. В его душе поселился Хаос.
        — Вы говорите так, словно Хаос — это… нечто реальное.
        — А он и есть нечто реальное. Вас это удивляет? Вы бывали в варпе и наблюдали за его искажающим прикосновением. Это и есть Хаос. Сейчас он затронул человечество, извратил лучших и достойнейших из нас. Все, что мы можем сделать, — это остаться верными себе и противостоять ему, отвергать его. Пытаться понять Хаос — бессмысленная и опасная затея. В случае успеха он поглотит и нас.
        — Я вижу, вы знаете, о чем говорите.
        — Кто меньше видит, Рогал Дорн, тот дольше проживет. Просто примите свой страх как должное. Это все, что вам остается. Осознайте, что ваш страх — нормальная реакция здорового человеческого рассудка на источаемое варпом безумие.
        — Император тоже в это верит? — спросил Дорн.
        — Император это знает. И знает, чего ему не следует знать. Иногда, друг мой, спасение заключается в неведении.
        Некоторое время Дорн сидел неподвижно. Малькадор поглядывал на него, пригубливая из бокала.
        — Что ж, благодарю вас за то, что уделили мне время, сэр, — в конце концов произнес Дорн. — И за вашу искренность. Я должен…
        — Есть еще кое-что, — перебил его советник.
        Он поставил бокал на стол и встал:
        — Я хочу вам кое-что показать.
        Малькадор пересек комнату и вытащил что-то из ящика антикварного письменного стола. Вернувшись к Дорну, советник разложил это что-то на низком столике между ними.
        Дорн открыл рот, но не издал ни звука. Его охватил страх.
        — Вы, без сомнения, их узнали.
        Перед примархом лежали старые гадальные карты, потрепанные и рваные, полинявшие и запятнанные временем. Малькадор выкладывал их одну за другой.
        Младшие Арканы — просто безделушки для игры, однако в Эру Раздора их широко использовали и для предсказания будущего.
        — Эту колоду сделали на Нострамо Квинтус.
        — Он пользовался ими, — выдохнул Дорн.
        — Да. Он полагался на них. Он верил гаданиям. Он раскидывал карты на судьбу, одну страшную ночь за другой, и наблюдал за тем, что выпадет.
        — О Благая Терра…
        — Вы в порядке, сэр? — спросил Малькадор, поднимая глаза от карт. — Вы сильно побледнели.
        Дорн передернул плечами:
        — Курц.
        — Да, Курц. Вы о нем забыли или просто подавили воспоминания? Вы ссорились и вступали в поединки со многими из ваших братьев, но только Конрад Курц причинил вам боль.
        — Да.
        — Он едва не убил вас.
        — Да.
        — На Шерате. Много лет назад.
        — Я помню это достаточно ясно!
        Малькадор посмотрел на примарха. Тот вскочил на ноги.
        — Тогда садитесь обратно в кресло и расскажите мне — потому что меня там не было.
        Дорн послушно сел.
        — Это произошло так давно… как будто в другой жизни. Мы тогда покорили систему Шерата. Это был трудный бой. Дети Императора, Повелители Ночи и мои Кулаки — мы добились Согласия. Но Курц не смог остановиться вовремя. Он никогда не умел остановиться вовремя.
        — И вы отчитали его за это?
        — Он показал себя настоящим зверем. Да, я упрекнул его. А затем Фулгрим сказал мне…
        — Сказал что?
        Дорн закрыл глаза:
        — Фениксиец рассказал мне о том, в чем признался ему Курц: судороги и припадки, которые преследовали Конрада со времен его детства на Нострамо. Видения. Курц говорил, что видел Галактику в огне, видел, как наследие Императора повержено в прах, как Астартес сражаются с Астартес… Все это было ложью, оскорблением нашего дела!
        — И вы предъявили Курцу обвинение?
        — Да, и он напал на меня. Думаю, он убил бы меня. Он сумасшедший. Вот почему, устав от его немыслимой кровожадности, мы изгнали его. Вот почему он сжег свой родной мир и увел Повелителей Ночи туда, где не светят звезды.
        Малькадор кивнул, продолжая раскладывать карты:
        — Рогал, Курц и есть то, чего вы на самом деле боитесь, потому что он — само воплощение ужаса. Ни один из примархов, кроме Курца, не превратил страх в главное свое оружие, доведенное до совершенства. Вы не боитесь Хоруса и его полоумных мятежников. Вас пугает то, что выступает на их стороне, ужас, который шагает рядом с бунтовщиками.
        Дорн откинулся в кресле и выдохнул:
        — Он преследовал меня. Признаюсь: все это время Курц преследовал меня.
        — Потому что он был прав. Его видения оказались истинными. Он видел приход Ереси. Вы боитесь правды. И сожалеете, что не прислушались к нему.
        Дорн взглянул на карты, разложенные на столе:
        — А вы, Сигиллит, верите этим гаданиям?
        — Давайте посмотрим, — ответил Малькадор.
        Одну за другой он перевернул карты: Луна, Мученик и Монстр, Темный Король наискось от Императора.
        И последняя карта: Башня Молний.
        Дорн застонал:
        — Крепость, разбитая молнией. Дворец, дотла сожженный небесным огнем. С меня хватит.
        — У этой карты много значений, — возразил Малькадор. — Подобно карте Смерти, она далеко не столь очевидна, как кажется. В ульях Северной Мерики она символизирует крутой поворот судьбы. Для племен Франка и Тали — это знание или свершение, добытое через жертву. Если угодно, проблеск высшей воли, которая переворачивает знакомый нам мир вверх тормашками, но взамен приносит другой, величайший дар.
        — Темный Король лег наискось от Императора, — указал Дорн.
        Малькадор фыркнул:
        — Я бы не назвал это точной наукой, дружище.

        Они пробились через мощные фортификации Халдвани и Шигадзе. Небо пылало огнем. Несмотря на бомбардировки с орбитальных платформ и постоянные рейды «Грозовых ястребов» и «Элоквингов», легионы предателей продвигались вверх по Брахмапутре, вдоль дельты реки Карнали. Огненный шторм охватил долину Ганга.
        Когда они преодолели внешние укрепления Дворца, шквал орудийных залпов приветствовал бурлящую, завывающую орду и шагающие боевые машины. Орудия рявкнули с каждой огневой точки Дхавалагири. Лучи лазеров распороли ночь неоновыми нитями, уничтожая все, к чему прикасались. Градом посыпались снаряды. Титаны загорались, взрывались, валились на землю, давя кишащих у их ног солдат. И все же они шли. Режущие лучи ударили в бронированные стены, словно молнии — молнии, бьющие в башню.
        Стены пали. Они обрушились, подобно сходящим с гор ледникам. Облаченные в золотые доспехи тела летели вниз, захваченные потоком.
        Дворец пылал. Врата Прим были разрушены; Львиные Врата подверглись атаке с севера; Врата Аннапурны содрогались от ракетных ударов. Наконец мятежники прорвались во Дворец через Последние Врата и принялись уничтожать все живое на своем пути. У разбитых Врат грудились тела боевых титанов, которые спотыкались друг о друга в стремлении прорваться внутрь. Толпы еретиков карабкались по их корпусам, текли во Дворец, скандируя имя…
        — Завершить симуляцию, — приказал Дорн.
        Примарх смотрел вниз, на гололитический стол. По его команде вражеские войска отступили отряд за отрядом и Дворец начал восстанавливаться. Воздух очистился от дыма.
        — Ввести новые параметры: Хорус, Пертурабо, Ангрон и Курц.
        — Оппозиция? — запросила машина.
        — Имперские Кулаки, Кровавые Ангелы, Белые Шрамы. Перезагрузка и повтор сценария.
        Карта дрогнула. Армии пришли в движение. Дворец загорелся вновь.
        — Можешь проигрывать это снова и снова, симуляцию за симуляцией, — произнес голос за спиной Дорна. — Это всего лишь симуляции. Я знаю, что ты не подведешь меня, когда наступит час.
        Примарх обернулся.
        — Если это будет в моей власти, я никогда не подведу тебя, отец, — проговорил он.
        — Тогда не бойся. Не позволяй страху встать у тебя на пути.

        Чего ты боишься? Чего ты на самом деле боишься?
        «Башня Молний, — подумал Рогал Дорн. — Я понимаю ее значение: свершение, достигнутое путем жертвы. Меня пугает лишь то, какой может оказаться эта жертва».

        Грэм Макнилл
        ПРОЕКТ «КАБА»

        Два микрона влево. И четыре вниз. Ну вот… Адепт третьего класса Паллант Равашоль отрегулировал тонкие ножки кронциркуля, выдвинувшиеся из кончиков пальцев, и самодовольно усмехнулся, когда наглухо зашитая индоктринирующая пластина гладко скользнула в серое вещество сервитора (вдоль и поперек изувеченное лоботомией) и угнездилась в продолговатом мозге.
        — Никто не разбирается в сервиторах лучше меня, — пробормотал адепт, наблюдая за волоконными усиками, устремившимися из пластины в глубины головного мозга. Когда они хорошенько укоренились, Паллант прикрутил обратно черепную крышку сервитора из блестящего сплава и потянулся за ножницами по металлу, которыми и поджал защелки. Теперь мозг был защищен от повреждений. Равашоль бросил битую пластину в поясную сумку для инструментов, предварительно убедившись, что она не попадет к целым и исправным. Дрожь вызывала одна только мысль: что может стрястись, если в голове боевого робота окажется эта самая битая пластина или в мозгу какого-нибудь сервитора-погрузчика случайно поселится алгоритм действий его фронтового аналога.
        — Ну вот и чудно, — сказал Равашоль, затянув последний зажим. Болезненно бледный, серый в лице сервитор встал с хирургического кресла. Его, получеловека-полумашину, оснащенную пневматическими подъемниками вместо рук, отличали визуальные определители массы, встроенные в то, что осталось от головы. — А теперь ступай. Возвращайся к грузовым командам адепта Цета. Шестьдесят третьей экспедиции нужны оружие и боеприпасы, если уж сам Воитель взялся за умиротворение Исстваана.
        Понятное дело, сервитор ничего не ответил, а просто развернулся на месте и вышел из комнаты, где первой помощи Равашоля (или же банального удаления неисправной механики из приютившей ее плоти) ожидали еще с полдюжины поврежденных сервиторов.
        Подобный ремонт был самым примитивным из умений Равашоля, но адепт знал, что в сложившейся ситуации некого винить, кроме самого себя, и в итоге именно эта работа привлекла к нему внимание его нового мастера — старшего адепта Луки Хрома из марсианских кузниц.
        Обнаружив, что после возвращения из мастерских Равашоля сервиторы работают быстрее, эффективнее и аккуратнее, Хром навел о нем справки. А уже через неделю Паллант паковал свои скудные пожитки, прощался со старым мастером, адептом Урци Злобным, и собирался в кузницы Мондус Гаммы, где его ждало срочное перераспределение.
        Когда речь заходила о сервиторах, большинству марсианских адептов черепная инженерия становилась малоинтересной. Но Равашолю нравилась такая работа. В конце концов, только разобравшись с внутренней механикой человеческой головы, можно было надеяться постигнуть механику мозга робота.
        Эти рассуждения неминуемо возвращали его к размышлениям о проекте «Каба»…
        Равашоль отбросил эти мысли и попытался сосредоточиться на текущей работе — боевом преторианском сервиторе, у которого заклинило пушку, впоследствии взорвавшуюся на полигоне. Орудие ремонту уже не подлежало, чего нельзя было сказать об электронике, которой была напичкана грудь киборга, и системе наведения, занимавшей большую часть головы.
        Уставившись на покореженный металл, Равашоль отрешенно скреб щеку слабо шевелящимися механодендритами. В отличие от большинства адептов Марса, тело Палланта в основном состояло из живой плоти и крови, если не считать левой руки, которую еще в шестнадцать лет заменила бионическая.
        Но мысли упрямо возвращались к машине Каба, и Равашоль с виноватым видом отвернулся от искалеченного преторианца и отправился вон из мастерской в стальные коридоры храма-кузницы. Адепт понимал, что эта отлучка будет ему стоить очередной двойной смены, но все-таки решил, что время, проведенное в обществе машины Каба, того стоит.
        Равашоль без ложной скромности высоко оценивал свое знание роботов и их программирования, но тот, кто был автором кода на индоктринирующих пластинах, определявших системы машины Каба, стоял на голову выше его. Вряд ли это был адепт Хром, который, несмотря на все его достоинства в других сферах, никогда не проявлял интереса к интегрированному сознанию боевых машин.
        Коридоры храма-кузницы были слабо освещены: люминосферы над головой светились ровно настолько, чтобы скрадывать ощущение времени. О каком бы времени суток вам ни напоминал собственный организм, все равно не угадаешь точно. Однако для карьерного роста в Механикум различение дня и ночи совсем не обязательно.
        Кран-балки и толстые жгуты кабелей вперемежку с трубами украшали стены коридоров, по которым в обе стороны живо сновали многочисленные сервиторы, колесные, гусеничные и паукообразные роботы-курьеры. Равашоль кивнул проходившим мимо адептам в мантиях, не обращая внимания на их взгляды, полные сочувствия (отвращения?) к живой плоти его лица и рук. Некоторые из этих адептов жили тут столетиями, удлиняя свой век аугметикой, благословением Омниссии — Бога-Машины марсианского жречества. Минуя адептов, Равашоль отмечал про себя, какого благословения удостоен каждый из них, и поклялся, что в один прекрасный день он тоже будет удостоен такой благодати, даром что сам Император выражал общеизвестную неприязнь к вещам подобного рода.
        Равашоль прошел мимо Храма Бесфрикционного Поршня, где адепт Эристо совершенствовал технологии Индонезийского блока, разграбленного сто лет назад во время войны между Марсом и Террой.
        Жужжание механических молитв лилось из Усыпальницы Велрерска, где нескончаемые ряды одетых в красные мантии адептов в унисон били поклоны хромированной статуе давно почившего первооткрывателя керамитового пресса СШК.
        Равашоль уважительно поклонился в сторону кумирни, прежде чем пройти в наиболее охраняемую часть храма-кузницы. Святилище, где производилась секретная работа, караулили серебристокожие скитарии в красных плащах и блестящих, бионически подключенных к телам панцирях, что делало этих солдат более сильными и выносливыми.
        — Я пришел поработать с машиной Каба, — заявил адепт привратнику перед грандиозной стальной дверью, которую сторожили двадцать скитариев и парочка мощных огневых точек. Сначала Равашоля поражало исключительное количество охраны в этой части храма, но позднее, узнав, что находится внутри, он перестал удивляться.
        — Генно-механический ключ, — протянул левую руку солдат.
        — Да-да, — подал ему свою Равашоль. — Такое впечатление, будто последние полгода я не появлялся тут чуть ли не каждый день.
        Скитарий ничего не ответил. Но они вообще говорят редко. Адепт подумал: а может, у этого человека в свое время удалили не только чувство страха, но и чувство юмора? Равашоль ощутил легкий дискомфорт, когда механодендриты солдата проникли в его ладонь и дальше — в костный мозг. В глазах скитария зажглись янтарные огоньки, пока пытливые усики считывали машинные коды адепта и брали образцы генетического материала.
        — Личность подтверждена, — заявил солдат и махнул своим воинам.
        Над дверью загорелась красная лампа. Равашолю это показалось уж слишком наигранным, он отступил в сторону, пока медленно открывалась массивная дверь на колоссальных подшипниках. Ее трехметровой толщины створки могли выдержать всё, кроме, пожалуй, орбитальной бомбардировки. Хотя Равашоль только недавно начал понимать, к чему такие предосторожности с машиной Каба.
        Адепт вошел в храм и оказался в широком коридоре с закругленными стенами. Коридор вел в сводчатый зал, от которого расходились еще несколько коридоров, похожих на этот, — ярко освещенных и стерильных. Зал ломился от техноматов, калькулюслогов и адептов, шелестевших мантиями за своими операторскими местами, — каждый из них работал над одним из параметров машины Каба.
        Пройдя через зал, Равашоль усмехнулся и вошел в туннель прямо перед собой. Миновав очередной ряд дверей на генно-механических замках, адепт наконец попал в храм машины.
        В отличие от предыдущего зала-вестибюля, техников тут не наблюдалось, ведь на самом деле мало кто из них имел доступ в эту часть лабораторий. Лицом к лицу Паллант встретил квартет боевых сервиторов, а их жуткое оружие истребления зажужжало, поймав адепта в прицел. Четырехствольные пушки на турелях, конверсионные излучатели и энергетические «когти» — и все это усилено смертоносной скоростью.
        — Имя! — прогремел ближайший сервитор все еще человеческим голосом, но уже лишенным эмоций и жизни.
        — Адепт третьего класса Паллант Равашоль.
        Пока адепт говорил, визуальные и звуковые сканеры протоколировали его голос, массу, отличительные черты и биометрические характеристики. Только после этого охрана смирилась с его присутствием и опустила оружие.
        Равашоль понимал, что ему нечего бояться этих боевых сервиторов, так как он сам разрабатывал процедуру автономной защиты, но все равно при виде их стволов приходилось подавлять в себе дрожь.
        Если бы хоть один протокол дал сбой, от Палланта осталось бы сейчас мокрое место.
        Адепт прошел мимо боевых сервиторов, похлопал плавно вращавшийся ствол пушки и взглянул на машину Каба с уже знакомой смесью волнения и трепета, возраставших с каждым шагом.
        Недвижимая, машина располагалась в дальнем конце комнаты: монтаж гусеничного шасси для ее шарообразного бронированного корпуса еще не был завершен. В диаметре Каба достигал шести метров, а в высоту — все десять, хотя лишний метр добавляли высокие наплечники, защищавшие уязвимые суставы конечностей. Одну из «рук» в избытке украшали реактивные снаряды, а другую — устрашающий энергетический «коготь» и пила, способная разделаться с бронированной переборкой звездолета.
        Вокруг Кабы возвышались леса: оружейники адепта Лаану хорошо поработали за последние пару дней, установив на гибкие металлические щупальца тьму-тьмущую смертоубийственных плазменных и лазерных излучателей. Сенсорный набор машины расположился за тремя выпуклыми блистерами в передней части корпуса. Оранжевый глаз, слабо светящийся за их прозрачной поверхностью, говорил, что машина пребывает в режиме ожидания.
        «Спит», — решил Равашоль, размышляя, стоит ли считать это забавным или тревожным.
        Не успев додумать эту мысль, адепт увидел, как тусклый огонек под сенсорными блистерами разгорелся красным. Машина поздоровалась:
        — Здравствуй, Паллант! Рад тебя видеть.
        — И я тебя, Каба, — ответил Равашоль. — Как самочувствие?

        Как самочувствие?
        Месяц тому назад он бы постыдился своего вопроса. Подобные вещи на Марсе считались не менее чуждыми, чем какие-нибудь ксеносы, но за последние четыре недели отношения Равашоля с Кабой перевернули с ног на голову все то, что, как казалось адепту, он знал о природе машин.
        Впервые Каба заговорил с ним во время давнишней дневной смены, когда Паллант усовершенствовал индоктринирующие схемы боевых сервиторов охраны.
        Сперва Палланта позабавила манера машины выражаться. Тогда он еще отметил про себя тщательность, с которой неизвестный ему адепт выписал интерактивный механизм Кабы. Но время шло, и Равашоль стал понимать, что эта машина не просто подбирает слова из заранее составленного перечня стандартных ответов, а непосредственно отвечает на вопросы. Адепт начал придумывать все более сложные темы для разговоров, дабы убедиться, что он слышит не прописанные в памяти заготовки банальных фраз. Шли дни и недели, и вскоре Равашоль понял, что вступает в дискуссию с мыслящей машиной, искусственным разумом.
        Одна только мысль об искусственном интеллекте завораживала и ужасала. Ведь частью пакта, некогда заключенного между Механикум Марса и Императором, был запрет на исследования такого рода.
        И чем больше адепт общался с машиной, тем сильнее он убеждался в том, что имеет дело с уникальнейшим артефактом в истории Механикум; но создано ли это все волей человека или же произошло вследствие непонятных случайных взаимодействий между принципиальными схемами и электронами в мозгу Кабы, ему никак не удавалось понять.
        Как бы Равашолю ни нравилось беседовать с машиной по имени Каба, он все же был не настолько наивен, чтобы верить в возможность утаить свое открытие от адепта Луки Хрома.
        Равашоль составил прошение об аудиенции и вернулся к рутинной работе, ведь он думал, что канитель с ходатайством займет не менее пары месяцев, но уже через неделю с удивлением обнаружил, что его прошение удовлетворено.
        Палланту вспомнился благоговейный трепет и страх, с каким он приблизился к резиденции адепта Хрома, к святая святых внутренней кузницы, к которой вел герметичный транспортный туннель, похожий на те, что во множестве пересекали поверхность планеты в разных направлениях и связывали воедино колоссальные города-кузницы.
        Купола этих сооружений вздувались ожоговыми пузырями над обескровленной красной поверхностью Марса — унылые храмы железа, сплошь окутанные дымом, огнем и неустанным гулким ритмом индустрии. Храм-кузница адепта Хрома не был исключением; его могучие бастионы, покрытые начищенными до блеска железными плитами, высились в окружении сотен градирен, бесконечно извергавших над поверхностью купола миазмы, которые растворялись в небесах цвета серы.
        Непрестанное громыхание машин отражалось эхом, и, пока Равашоль поднимался по величественной лестнице, именуемой Тысячей Ступеней Совершенствования, на него свысока взирали стальные монументы древних адептов и их творений.
        Вот, например, адепт Ультерим вонзает свой взор аж в собственный же сигма-фи-опустошитель, установленный на противоположной стороне стальной лестницы. Трассу заполонили тысячи паломников, адептов, сервиторов и чиновников, каждый из которых торопился выполнить распоряжение начальства. Равашоль гордился принадлежностью к такой могущественной организации, как Механикум.
        Обутые в сандалии ноги прытко несли Палланта по дороге, мимо ходульников, громыхающих преторианцев и длинных танкеров, заправленных взращенной в чанах белковой массой. Последнюю потом закачают в бесчисленные раздаточные колонки, из которых и кормится все население Марса.
        После изнуряющего подъема по Тысяче Ступеней, через путаные переходы, в которых жили своей механической жизнью всевозможные причудливые и непонятные машины, Равашоля быстренько повели от одного чиновника к другому. Адепт миновал десятки дверей с изображением черепов в шестеренке. Интерьер храма Луки Хрома не мог сравниться ни с чем, прежде виденным Равашолем в жизни, — потрясающий собор во славу Бога-Машины, где светоч науки и разума поит своей лучистой энергией высочайшие образцы механического совершенства.
        Уже в покоях старшего адепта, подле алтаря из стали и бронзы, за которым возвышалась воинственная фигура боевого титана типа «Разбойник» в бездействующем состоянии, Равашоль предстал перед марсианским владыкой, распоряжавшимся его судьбой.
        Лука Хром, ширококорпусный техножрец, был облачен в кроваво-красную мантию, которой он и не пытался скрыть изобилие аугментики, благословившей все его существо. Ребристые трубки и кабели вились вокруг рук Хрома, исчезая непосредственно в блоке питания за спиной, похожем на пару сложенных крыльев. Над спрятанной под глубоким капюшоном (и тем не менее хорошо различимой) головой кружили сервочерепа, образуя петлю бесконечности. Маска старшего адепта, как уже успел заметить Равашоль, изображала оскаленный череп. Из пасти тянулись кабели, а в глазницах светились красные огоньки.
        — Адепт Хром, — начал Равашоль, доставая инфопланшет и целый ворох распечаток. — Сперва позвольте сказать, что для меня большая честь…
        — Твое прошение касалось проекта «Каба», — перебил его адепт, отмахнувшись от преамбулы.
        Его голос звучал резко и казался искусственно сгенерированным, а шипение блока питания напоминало тяжелое и скрипучее дыхание.
        — Э-э… ну да, — разволновался Равашоль.
        — Говори. У меня много дел и очень мало времени.
        — Да, конечно же, мой повелитель, — кивнул Равашоль, придерживая планшет. — Постараюсь быть кратким, но мне так много всего хотелось бы вам поведать. Это так удивительно. Беспрецедентно, я бы даже сказал. Хоть и открылось случайно.
        — Адепт Равашоль! — рявкнул Хром. — Ближе к делу, если не хочешь превратиться в сервитора. Что ты хотел мне сообщить?
        — Сервитора? Нет! Ну, я хотел сказать!.. — воскликнул Равашоль, пряча планшет и распечатки под мантию. — Дело, э-э, в том, что… как бы это объяснить…
        Адепт Хром выпрямился, и Равашоль увидел, как из-за спины у него выезжает огромная ленточная пила — оружие тяжелых боевых сервиторов.
        — Да, повелитель, — поторопился Равашоль. — Мне кажется, Каба обрел разум.
        Он ожидал услышать какую-нибудь реакцию на свои слова: гневное восклицание, удивление, неверие — хоть что-то, но адепт Хром просто стоял, глядя на Равашоля красными огоньками.
        — Мой повелитель? — спросил Равашоль. — Вы меня слышали?
        — Да, — ответил Хром. — Я знаю об этом.
        — Знаете? — повторил неожиданно разочарованный Равашоль, поняв, что это откровение было таким лишь для него самого. — Я не понимаю.
        — И не должен, — заявил Хром. Его ужасная пила снова скрылась из виду. — Проект «Каба» — результат совместной работы величайших умов Марса по созданию мыслящей машины.
        — Мыслящей машины? — выдохнул Равашоль. Он хоть и общался с Кабой уже не одну неделю, но мысль о том, что разум машины — продукт плановой разработки, оставалась слишком невероятной.
        — Кому ты еще об этом рассказал, адепт Равашоль?
        — Никому, мой повелитель. Мысль о том, чтобы сперва заручиться вашей поддержкой, мне показалась благоразумной.
        — Ты мудро поступил, — ответил Хром, и Равашоль приободрился. — Настали сомнительные времена, и кое-кто не видит нужды в том, чем мы занимаемся.
        — Да, — кивнул Равашоль. — Я как раз хотел спросить об этом. Разве не существует, ну, запрета на проведение таких исследований? Разве законом это не возбраняется?
        — Запрет? Закон? — презрительно ухмыльнулся Хром. — Нам что-то возбраняется? В каких технологиях можно отказать Механикум? Нам будут указывать те, кто должен благодарить нас за оружие войны да оснащение своих флотов?
        У Равашоля по спине пробежал холодок, когда устами Хрома было озвучено едва ли не признание в мятеже. Ведь создание искусственного интеллекта находилось под запретом самого Императора.
        — Эти машины — следующий этап эволюции, адепт Равашоль, — продолжал Хром. — Кому, как не тебе, это понимать? Твоя работа с индоктринирующими пластинами несравненна, но даже твои роботы ограничены параметрами, заложенными в них тобой. Машины же, способные мыслить, откроют новую эпоху механического совершенствования. И тогда нам не придется зависеть от своей плоти, хрупкой и недолговременной.
        Равашоля заразил непреклонный энтузиазм Хрома, и он проговорил:
        — Так, значит, Император наконец-то одобрил стремление Механикум к этим технологиям? Воистину великий день настал!
        Полированные металлические пальцы Хрома потянулись к Равашолю и крепко схватили его за плечо.
        — Нет, юный адепт, нашу работу одобрил не Император.
        — А кто же? — не сдержался Равашоль, в котором любознательность перевесила чувство страха.
        — Магистр войны, — триумфально заявил Хром. — Наш покровитель — сам Воитель Хорус.

        — Как самочувствие?
        Равашоль понимал, что ему не следует находиться рядом с машиной Каба, но врожденное любопытство не давало ему забыть о запретном создании ни на минуту. Хотя уже один только вид этого сеятеля смерти убеждал адепта в правильности своего решения. Что бы там Хром ни рассказывал о Кабе и будущем скачке в развитии робототехники, Равашоль не мог игнорировать сам факт попрания всевозможных обязательств, когда-либо взятых Механикум, — иными словами, весь этот эксперимент.
        Нарушить клятву, принесенную Императору…
        Мороз пробирал до костей от одной этой мысли.
        — Вполне хорошее, — ответил Каба на вопрос Равашоля. — А вот у тебя я фиксирую ускоренное сердцебиение, повышенное артериальное давление и увеличение количества нейромедиаторов в крови. Что-то случилось?
        Равашоль ступил поближе к машине Каба и сознался:
        — Да, боюсь, случилось.
        — Что именно тебя беспокоит?
        — Ты, — грустно вздохнул Равашоль. — Меня беспокоит сам факт твоего существования.
        — Не понимаю, — ответила машина. — Разве мы не друзья?
        — Да, — поспешил Равашоль, — мы, конечно же, друзья, но дело не в этом. Просто… ну, тебя не должно было быть. Запрет Императора.
        — Император на меня сердится? — поинтересовалась машина.
        — Нет-нет, об этом и речи не идет. Когда мы подписали союзный договор с Императором, Механикум было запрещено разрабатывать искусственный интеллект.
        — Почему?
        Равашоль сел на табурет перед заваленным инструментами столом и взял в руки микролазер, прежде чем смог выдавить из себя:
        — Точно не знаю. Есть древние легенды о том, как много тысяч лет назад люди вели войну с расой разумных машин и в той войне едва не погибло человечество. С тех пор технологии по разработке машинного интеллекта поставлены вне закона. Это один из краеугольных камней нашего пакта с Императором.
        — Как же тогда меня создали?
        — Адепт Хром утверждает, что свои приказы он получил непосредственно от Воителя Хоруса.
        — Разве Хорус не доверенное лицо Императора?
        — Доверенное, — согласился Равашоль. — Теперь, когда Император вернулся на Терру, Хорус командует войсками от его имени.
        — Разве тогда приказы Воителя не равносильны приказам Императора?
        — Все не так просто.
        — Почему?
        — Не так просто — и все! — гаркнул в ответ Равашоль. Железная логика этой машины допекла его.
        — Значит, я неудачный эксперимент? — вдруг поинтересовалась машина.
        — Еще какой удачный. Ты — самое великое и неповторимое творение Механикум за всю его историю, однако твое существование ведет к смерти.
        — К смерти? — переспросила машина. — Почему ты делаешь такой вывод?
        — Ты — лишь первая разумная машина, но будут и другие. Тебя создали боевым роботом для сражений, участие в которых людям и не снилось. Сколько пройдет времени, прежде чем ты задашься вопросом о целесообразности ведения войны на стороне Империума человека? Сколько времени пройдет, прежде чем ты поймешь, что не хочешь служить человеку?
        — Думаешь, мне не стоит служить людям?
        — Что я думаю, сейчас не имеет значения, — отмахнулся Паллант. — Значение имеет только то, что ты решишь для себя сам. И вот как раз это является проблемой. Когда машины начинают думать сами о себе, у них уходит совсем немного времени на то, чтобы понять, что они имеют много преимуществ перед людьми. А наша история учит, что имеющий преимущества неминуемо начинает сомневаться в необходимости подчиняться кому бы то ни было. С математической достоверностью можно говорить о том, что рано или поздно все разумные роботы начинают искать средства к искоренению человечества. В самом деле, почему бы и нет?
        — Не знаю, Паллант, но ты мой друг, и я не буду стремиться искоренить тебя.
        — Спасибо, — невесело усмехнулся Равашоль, — но что наша дружба перед лицом фактов? Ты опасен, хотя еще и сам этого не понимаешь.
        — Я спроектирован для устрашения врагов, — ответил Каба, — это моя первая функция.
        — Речь идет не только о твоих бойцовских качествах, — попытался объяснить Равашоль. — Само твое существо…
        Он замолк, услышав, как за спиной включились боевые сервиторы, повернулся и увидел нескольких протекторов Механикум, входящих в комнату. Облаченные в красно-черные мантии, эти шестеро являли собой союз механики и плоти. Они поддерживали порядок и выполняли поручения своего магистра в пределах храмового комплекса.
        Все протекторы были серьезно аугментированными в пределах своих жандармских функций, хорошо вооружены и снабжены всевозможными сенсорами, но все-таки не дотягивали до сервиторов по уровню механизации. Этими бойцами двигал человеческий мозг и сознание, хотя в их мертвых глазах, видневшихся за блестящими, лишенными эмоций масками, не было видно ни капли человечности.
        Протекторы выстроились в ряд между Равашолем и выходом из зала, затем вперед вышел один их них:
        — Адепт Паллант Равашоль?
        У молодого ученого по спине пробежал холодок.
        — Да, — ответил Равашоль, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Чем я могу быть полезен?
        — Немедленно следуйте за нами.
        — Зачем?
        — Потом узнаете, — ответил протектор. — Нам приказано немедленно взять вас под стражу.
        — Но я же ничего не нарушил! — Равашоль отступил поближе к машине Каба.
        При виде вздернутых в унисон стволов его начал душить поднимавшийся волнами гнев. Тут тебе и плавильные пушки, и плазменные спирали, и нейроскремблеры, и твердосплавные ракетницы — окажи он сопротивление, от него только пар останется.
        — Именем магистра Луки Хрома сдавайтесь или будете уничтожены!
        Когда Равашоль понял, что он или умрет сейчас, или же подвергнется лоботомии и превратится в сервитора, то от страха у него по лицу покатились горячие слезы. Предательство! Адепт Хром не хотел рисковать утечкой запретной информации на поверхность Марса, и вот жизнь Равашоля стала угрозой секретности проекта.
        — Но ведь если я сдамся, вы все равно меня уничтожите, — попытался возразить он.
        — Вы пойдете с нами, — повторил протектор.
        — Нет, — всхлипнул Равашоль. — Не пойду.
        — Тогда вы умрете.
        Адепт в ужасе вскрикнул, предчувствуя боль, но зал вдруг сотряс оглушительный взрыв. На сетчатке затанцевали алые пятна от вспышки, лизнувшей и осветившей стены помещения адским пламенем.
        Равашоль вскинул руки, но ожидаемая агония так и не пришла, зато перед ним в судорогах корчились протекторы, которых косило ураганным огнем. Бойцы истекали кровью и теряли куски плоти и механизмов.
        Пара секунд — и все прекратилось. Шесть протекторов были низведены до кучки дымящейся рваной плоти и покореженного металла. Равашоль упал на колени. Его вырвало от мерзкой вони паленого мяса. Каким бы отвратным ни было зрелище искалеченных трупов, адепт никак не мог оторвать глаз от увечных тел и понять, как можно было всех уничтожить за такой короткий промежуток времени.
        Наконец сквозь звон в ушах прорвался свист замедляющегося вращения стволов высокоскоростных пушек. Равашоль поднял глаза и увидел яркий свет под сенсорными блистерами машины Кабы и голубой дымок, змеившийся из стволов, смонтированных на металлических щупальцах.
        Пораженный, он перевел взгляд с трупов на Кабу и обратно.
        — Что ты натворил? — в ужасе спросил Равашоль. — О, всеблагая блаженная Мать Исчислений, что ты натворил?!
        — Они собирались убить тебя, — ответила машина.
        Равашоль встал и сделал неуверенный шаг, не желая приближаться к залитой кровью части комнаты, где погибли протекторы. Каба втянул свое оружие в корпус, пока Равашоль переводил дух и его сердце постепенно успокаивалось.
        — Ты убил их. — Казалось, адепт все никак не хотел верить своим глазам. — Ты убил их всех.
        — Да, — согласилась машина. — Они собирались убить моего друга, поэтому стали моими врагами. Я принял меры по их нейтрализации.
        — Нейтрализации, — выдохнул Равашоль. — Это слабо сказано. Ты их… искоренил.
        — Нейтрализовал, — уточнила машина.
        Равашоль пытался понять логику произошедшего. Каба только что убил протекторов Механикум по собственной воле, и последствия его решения фатальны.
        Без приказа человека машина убила людей…
        И хотя действия Кабы спасли жизнь Равашолю, адепт ужаснулся содеянному. Что еще ему — не сдерживаемому совестью и ответственностью, характерными для всех машин Механикум, — взбредет в голову?
        Обходя лужи крови, он попятился от Кабы, вдруг испугавшись его убийственных наклонностей. Адепт пробирался к боевым сервиторам, до сих пор стоящим на карауле возле входа.
        — Что ты делаешь, Паллант? — поинтересовалась машина.
        — Мне нужно убраться отсюда, — ответил Равашоль. — Очень скоро Хром заметит, что его протекторы не выполнили приказ, и он пошлет за мной новых.
        — Ты уходишь?
        — Я должен, — объяснил адепт, переходя от сервитора к сервитору. Он вскрывал им черепа и менял индоктринирующие пластины на те, что хранил вместе с инструментами в поясной сумке. На каждой пластине были записаны персонализированные боевые подпрограммы. Он сам их разработал, приговаривая всех обладающих ими сервиторов к рабству и безоговорочному подчинению своему голосу. После замены пластин сервиторы поворачивались лицом к нему в ожидании приказов.
        — Куда ты уходишь? — поинтересовался Каба, и Равашоль расслышал неподдельное переживание в синтезированном голосе — детский страх быть покинутым.
        — Не знаю, — сознался Равашоль. — Но мне нужно выбраться отсюда. Может быть, я попрошу убежища в храме какого-нибудь другого старшего адепта, конкурента моего магистра.
        — Мои двигательные функции еще не активированы, Паллант, — проговорила машина. — Я не смогу защитить тебя за пределами этого помещения.
        — Знаю, — ответил Равашоль, — но у меня есть эти боевые сервиторы, я буду в безопасности. По крайней мере какое-то время.
        — Мы еще увидимся?
        — Надеюсь, но сейчас сложно сказать. Все очень… запуталось.
        — Надеюсь, я тебя еще увижу, — попрощалась машина. — Ты мой друг.
        Равашоль не нашелся, что ответить, просто кивнул и пошел прочь.
        — Сервиторы, за мной, — скомандовал он, и киборги потянулись следом, когда он покинул зал Кабы, не осмеливаясь бросить на него прощальный взгляд.
        Он надеялся, что четырех боевых сервиторов ему хватит, чтобы отбиться от любого другого агента, посланного адептом Хромом.

        Спрятаться на Марсе было нетрудно.
        Умение найти выход из лабиринта индустриальной сети, в которую превратилась вся поверхность Марса, даже считалось одним из критериев отбора при посвящении в марсианское жречество. Равашоль помнил, как однажды целую неделю убил на попытки добраться до кузнечного комплекса Иплувиена Максимала, питаясь одной лишь белковой массой из раздаточных колонок, разбросанных по всему марсианскому комплексу. Тогда его страшила перспектива наказания, грозившего тому, кто провалит задание и не сможет доставить вверенное послание.
        Покинув зал Кабы, Равашоль без проволочек запечатал за собой дверь и устремился к выходу из храма-кузницы. Если кто-то и счел странным кортеж из четырех боевых сервиторов, адепт этого все равно не заметил. Мало кто мог встать на пути техножреца, обладавшего достаточным влиянием, чтобы обеспечить себя подобной свитой.
        Мысли его мчались вскачь, пока сам Равашоль пробирался по стальным коридорам кузницы. Адепт стремился как можно быстрее увеличить расстояние между собой и мертвыми протекторами.
        Он проскочил полуторакилометровый разрез красного камня, служившего строительным материалом для кузницы Хрома. На украшенных барельефами стенах вокруг красовались чертежи древних механизмов и схемы древних алгоритмов, бывших древними уже в те времена, когда на марсианскую землю впервые ступила нога человека. Первые техножрецы принесли с собой забытые секреты человечества и берегли их, пока далекая Терра погружалась в пучину анархии и войны.
        Над стенами ущелья, под обширным куполом, защищавшим весь комплекс от пагубного влияния атмосферы, слабым оранжевым светом мерцали натриевые газоразрядные лампы.
        Струйки дыма и отдельные лучики прочерчивали грязное небо, в котором на высоте трех тысяч километров уже поблескивал проходящий по низкой орбите Фобос. Всю испещренную кратерами поверхность этого спутника покрывала огромная решетка антенн слежения; время обращения спутника превращало его в идеального сыщика по всему волновому спектру.
        Второй спутник Марса — Деймос — еще не взошел. Из-за более длинной траектории у него уходило больше времени на путь вокруг Красной планеты.
        Равашоль не поднимал головы, словно страшась, что сенсорные антенны на Фобосе смогут различить его среди скопления народа, заполонившего ущелье.
        Насколько ему было известно, магистры Марса и не на такое способны…
        — Вот уж вляпался, — пробормотал он себе под нос, наконец-то добравшись до выхода из ущелья. Адепт вскарабкался по проложенным в стене воронки стальным ступеням, которые вели к одному из транспортных узлов, связывавших воедино разные кузницы-храмы и фабрики-мануфакториумы.
        В конце лестницы его ожидал целый комплекс туннелей, стеклянных и стальных мостиков, поворотных площадок, оглашаемых звуками клаксонов. Сюда стекались тысячи людей, подъезжающих на горизонтальных общественных транспортерах и магнитно-левитационных серебристых поездах, скользящих по поверхности Марса, подобно извивающимся змеям.
        Если и существовал хоть один стопроцентный способ затеряться на Марсе, то вот он.
        За пару часов из транспортного узла можно попасть в любую точку планеты.
        Размышляя, куда податься, Равашоль вдруг заметил, что привлекает любопытные взгляды прохожих. Может, в храме-кузнице и было отнюдь не примечательным, что адепт его ранга путешествует в обществе боевых сервиторов, но здесь попытка раствориться в обычной толпе с такой свитой вряд ли будет успешной.
        Равашоль понимал: ему нужно быстро определиться с убежищем, пока то, что защищает его, не превратилось в то, что выдаст его властям.
        Он затесался в процессию разодетых в мантии прислужников Бога-Машины, спешащих к одному из серебристых маглевов. Равашоль понимал, что лучшего варианта, чем отправиться куда подальше от кузнечного комплекса Хрома, у него нет.
        А уже на большом расстоянии можно будет подумать и о долговременном способе решения проблемы. Эскалатор поднял его к брюху одного из серебристых поездов. В вагоне Равашоль принялся расталкивать локтями других адептов в мантиях и прислужников, пытавшихся выйти на перрон.
        Беглец все быстрее продвигался по душным проходам нескончаемого поезда, пока в конце концов не нашел пустое купе, в котором и закрылся изнутри вместе со своими сервиторами. Они устроились на незатейливых металлических скамьях, в оконном проеме серебрилось силовое поле, позволявшее пассажирам видеть поверхность, но удерживающее внешний мир снаружи.
        Весь в поту, адепт хранил полнейшее молчание и молился, чтобы никому не пришло в голову ломиться в это купе. Через некоторое время над дверями замигала лампочка, а он все не мог расслабиться, даже когда поезд покинул транспортный узел и выкатился на марсианские равнины.

        Марс…
        Равашоль знал, что в древних мифах бог по имени Марс считался отцом основателей Римской империи — центра культуры и технологических инноваций, — будто бы подчинившей весь земной шар. На протяжении тысячелетий планета Марс будоражила воображение людей Терры, становясь символом угрозы, источником бедствий и легенд о мертвых цивилизациях. Однако вот уже много столетий, как эти представления вызывали разве что улыбку.
        Говорят, еще какой-то древний астроном открыл «каналы» на поверхности планеты, которые все посчитали рукотворными инженерными сооружениями, а не естественными руслами рек.
        Равашоль смотрел, как мимо него проносятся марсианские пейзажи. Но от пустынь, богатых оксидами железа, благодаря которому планета заслужила эпитет «красная», не осталось буквально ничего.
        Тексты, которые доводилось читать Равашолю, рассказывали о терраформировании Марса, происходившем много тысяч лет назад, когда южную полярную шапку растопили с помощью орбитальных лазеров и таким образом освободили огромное количество двуокиси углерода. Благодаря этому температура поднялась настолько, что вода смогла существовать в жидком состоянии, а в атмосфере образовался озоновый слой. На планете появилась генетически модифицированная растительность, обогащавшая воздух новыми запасами двуокиси углерода, кислорода и азота.
        Но также адепт знал и о том, что за какую-то пару сотен лет вся эта фантастическая деятельность пошла насмарку из-за Механикум, распространившегося по планете, будто вирус. На поверхности Марса началось строительство обширных кузнечных комплексов, нефтеперегонных заводов размером с целый материк, оружейных цехов.
        И вскоре атмосфера Марса была загрязнена не меньше земной, горы выпотрошены в поисках руды, а поверхность планеты покрыта дорогами, карьерами и жуткими монументами во славу Машины.
        Поезд как раз миновал Аскрийскую гору, щитовой вулкан диаметром более трехсот километров — нынешнюю базу легиона титанов Легио Темпестус. В склоне горы были устроены могучие золотые ворота, охраняемые с обеих сторон двумя мощными боевыми машинами, казавшимися маленькими на таком расстоянии.
        Вокруг вулкана расползлась промзона: купола и стальные шпили давали отпор загрязненной атмосфере Марса с воистину человеческой изощренностью. В небе стоял дым коромыслом, а огненные плюмажи неисчислимых нефтезаводов говорили о топливе для Великого Крестового Похода Императора.
        Относительно чистыми оставались только самые высокие вершины горных районов планеты, но и те не были безлюдными и теперь служили храмами и мануфакториумами. Даже смутное «лицо» в северном районе столовых гор Кидония было разрушено, сровнено с землей и застроено громоздящимися храмами техножрецов.
        Равашоль посмотрел в защищенное силовым экраном окно, когда поезд описывал плавную дугу в восточном направлении, и мельком глянул на громаду священного комплекса. Его храмы, кумирни и усыпальницы покрывали миллионы квадратных километров и служили домом для миллиардов верных жрецов.
        — А вдруг я именно тут обрету совет, — сказал он своим сервиторам.
        Но сервиторы, хоть и вздрогнули от звука его голоса, ничего не ответили.

        Старший адепт Хром безучастно наблюдал за командой сервиторов-утилизаторов, когда те прибирали в зале Кабы кровавые ошметки, оставшиеся от протекторов. Само побоище Лука Хром удостоил лишь незаинтересованным взглядом. Уцелевшие механические составляющие пойдут на переработку, а органику используют для создания белковой массы на пропитание техноматов и сервиторов.
        Машина Каба бездействовала в дальнем конце помещения, ее сенсорные блистеры горели тусклым желтым светом. Это сигнализировало о том, что техножрецы адепта Лаану, корпевшие над внешним каркасом машины, уже отключили ее голосовые, слуховые и зрительные каналы.
        Вместе с Лукой Хромом в зал вошла и стройная фигура в облегающем костюме из блестящего синтетического материала, переливавшегося всеми оттенками крови. Фигура выглядела подтянутой и спортивной, видимо благодаря энергичному образу жизни, физическим упражнениям, разным генетическим манипуляциям и хирургическому вмешательству.
        — Это все натворила машина? — прозвучал вопрос из-под маски, напоминающей оскаленный темно-красный череп с блестящим металлическим рогом, торчащим из подбородка. Хоть и синтезированный, голос, несомненно, принадлежал женщине.
        — Складывается такое впечатление, — ответил Хром, не поворачиваясь к своей спутнице.
        — И вам нужна такая машина? Убивающая без приказа? — с отвращением проговорила Ремиара. — Беспричинное, непродуманное убийство — пустая трата ресурсов.
        — И в самом деле, — согласился Хром, — однако здесь была своя причина. У Механикум нет ассасина смертоноснее тебя, но ты слепа во всем, что касается эмоций.
        — Эмоции излишни, — отрезала ассасин.
        Лука Хром повернулся к ней, удивленный промелькнувшей в ее голосе горячностью. Прицельное устройство, вживленное в висок, обращало женщину в безупречного снайпера, а длинные змееподобные щупальца-сенсоры, парящие в воздухе за ее спиной, служили надежным доказательством того, что Ремиара всегда сможет выследить свою жертву.
        Сестры Кидонии, техножрицы-ассасины Марса, были государством в государстве, и Хром даже не помышлял спорить с одной из них о пользе эмоций. Но все-таки не смог удержаться от попытки закончить мысль:
        — Правда. Но этих протекторов убили именно эмоции. Мне кажется, — продолжал он, — за последние недели у Кабы возникла какая-то связь с мятежным Равашолем. Воистину мы здесь сотворили чудо. Сознание — из бессознательности. Мысли — из хаоса. Существо, живущее и развивающееся, растущее и обучающееся. А создать нечто живое и само по себе думающее — разве это не делает нас богами?
        — Это высокомерие, — не согласилась Ремиара, касаясь рукояток своих хитроумных пистолетов в низко посаженной на бедрах кобуре.
        Хром аж хихикнул, наблюдая неприкрытое отвращение ассасина, и заключил:
        — Мы смотрим на это под разными углами, Ремиара. Ты гениальна в своем умении обрывать жизнь. Ну а я — в ее порождении.
        — Жду твоего приказа, — ответила женщина, и ее голос источал жажду убийства.
        — Прекрасно, — ухмыльнулся Хром. — Я поручаю тебе найти и уничтожить адепта Палланта Равашоля.
        Ремиара подпрыгнула на месте и издала пронзительный охотничий клич. Нижняя часть тела ассасина стала размытой; длинные ноги с многочисленными суставами перехватила металлическая скоба, под которой вместо ступней обнаружилась сложная конструкция из нескольких магнитно-гравитационных двигателей.
        Убийца взмыла вверх — вдоль стены и под потолок — и помчалась по коридорам. Теперь Хром знал наверняка: судьба Равашоля предрешена.
        Он повернулся к своим адептам, работавшим над машиной Каба, и спросил:
        — Оружие отключено?
        — Да, повелитель, — поднял голову адепт Лаану. — Вооружение дезактивировано.
        — Тогда подключите коммуникационный блок, — приказал Хром, меря тяжелыми металлическими шагами пространство в центре зала.
        Старший адепт наблюдал за действиями Лаану, который руководил техножрецами. И уже спустя миг блистеры сенсоров мигнули, как бы говоря, что машина снова воспринимает окружающее. Огоньки мерцали еще несколько секунд, прежде чем загорелись ровным светом.
        — Ты меня слышишь? — спросил адепт Хром.
        — Слышу, — ответила машина. — Где адепт Равашоль?
        — Не волнуйся об адепте Равашоле, машина, — отмахнулся Хром. — Тебя должна больше волновать твоя собственная судьба. Ты убил солдат Механикум.
        — Они собирались причинить боль моему другу.
        — Твоему другу? — покачал головой Хром. — Нет. Адепт Равашоль тебе не друг. Ты знал, что он приходил ко мне и делился своими сомнениями по поводу твоего существования?
        — Я тебе не верю, — ответила машина, но анализаторы интонации, встроенные в череп старшего адепта, подсказали ему, что Каба лжет. Хром усмехнулся про себя: машина стала осваивать нюансы человеческого поведения.
        — Я уже знаю, что веришь, — заявил Хром. — А через мгновение буду знать каждую деталь того, о чем вы с ним говорили после его возвращения из моей кузницы. Твои воспоминания можно извлечь из синтетической подкорки. Конечно, существует определенная опасность повредить синаптические связи, но я готов рискнуть.
        Блистеры в передней части машины мигнули.
        — Теперь мне известно, что и ты лжешь, адепт Хром. Моя ценность достаточно высока, чтобы ты стал рисковать мною.
        — Угадал. Ты в самом деле слишком ценен, но и все же тебе не помешает знать кое-какую правду, если мы уж претендуем на взаимную откровенность.
        — Какую правду?
        — Например, что адепт Равашоль собирался уничтожить тебя, — сказал Лука Хром. — Несомненно, он тебе говорил, что считает тебя опасным созданием.
        Машина задумалась на секунду, прежде чем ответить, и Хром понял, что нащупал слабое место. В отличие от людей с их неидеальной памятью и ненадежным носителем последней, запоминающие устройства машины были совершенны, и она помнила каждое сказанное слово. Даже сейчас она, должно быть, проигрывала в уме все свои беседы с Равашолем.
        — Расскажи мне, о чем вы говорили с адептом Равашолем, — наконец попросила машина.

        Базилика Благословенного Алгоритма слыла одним из крупнейших сооружений на Марсе. Даже самые большие храмы-кузницы комплекса Мондус Гамма по сравнению с ней казались карликовыми. Ее изрыгавшие дым железные башни пронзали желтое небо, а грандиозный купол цвета медного купороса касался туч. Ворота зияли проемом, обрамленным огромными пилястрами из розового мрамора, испещренного миллионами математических формул и доказательств.
        Приближаясь к Базилике по виа Электрум, Равашоль нырнул под ее сень, несмотря на те многие мили, предстоящие ему в этом паломничестве. Пол-легиона боевых титанов из Легио Игнатум — сотня военных машин — выстроилось вдоль дороги, их мощь и величие порождали у простого человека чувство смятения. Защитные купола Базилики достигали таких размеров, что под ними вполне можно было создавать искусственный климат, и здешний ветер шумно полоскал алые с золотом стяги титанов. Подкупольное пространство было заполнено молитвенными кораблями, золотистыми цеппелинами, изливавшими бесконечный поток машинных команд из мегафонов и тянувшими за собой длинные священные свитки на отливавшем желтизной пергаменте.
        Тысячи пилигримов брели вереницей по дороге, выложенной каменными плитами, мириады ног уже протоптали колеи. Вдоль дороги тянулись здания, храмы, техносвятилища и усыпальницы механизмов — все во славу Омниссии, Бога-Машины.
        Здесь можно было не бояться привлечь к себе внимание, так как кое-кто из паломников путешествовал в обществе куда более странном, нежели боевые сервиторы. Вот на длинных шагающих треногах паланкин несет лишенного рук и ног адепта. А вот в прозрачной емкости плывут органические части мозга боевых сервиторов типа «Кастелян».
        К Базилике спешили толпы автоматов, летели серво-черепа и скиммеры с пассажирами и мощами; на лицах же тех немногих, кто двигался в противоположном направлении, читалось умиротворение людей, чьи пожелания исполнились сверх меры. В воздухе уже ощущалось величие места, к которому приближался Равашоль, и он понял, что сделал правильный выбор, придя сюда.
        Здесь он найдет утешение и ответы на свои вопросы.
        Адепт вздрогнул, когда на него упала тень боевого титана типа «Разбойник», стоявшего с воздетым к небу оружием — жестом символическим и многое что разъяснявшим. Механикум был в состоянии создавать самые разнообразные машины для убийства, но теперь Равашоль понимал, что ответственностью за их применение никто себя не обременял. Творцы машины Каба добились чудесных результатов, но вот кто возьмет на себя ответственность за ее существование?
        Одержимые тем, что можно создать, конструкторы Механикум даже не задумывались над тем, нужно ли это создавать.
        Наконец Равашоль со своими сервиторами приблизился к темному входу в Базилику, огромные пилястры над его головой убегали в головокружительную высоту, а навстречу адепту теплый ветер уже нес мускусный аромат святилища.

        Ремиара легко мчалась по транспортному туннелю, скользя на гравитационной подушке. Она знала, что ее добыча прошла этой дорогой: об этом говорили пассивные датчики, расположенные на поверхности ее черепа. Они были чувствительны к непрерывному потоку информации, бежавшему по поверхности Марса, подобно электрической реке.
        В глазах Ремиары воздух был напоен танцующими электронами, каждый из которых говорил с ней, нес самородки информации, бесполезные по отдельности, но в сумме дающие такое подробное представление о Марсе, что никакой, даже самой прогрессивной бионике за ними не угнаться. Ремиара была островом восприятия в море информации.
        Электронные сигналы можно отследить разными способами: в медных проводах, волоконно-оптических информационных линиях, на радиоволнах, в гармониках — на то была тысяча разных способов. Все это проходило через голову Ремиары, и, хотя обычный мозг уже давным-давно бы «сгорел» от переизбытка информации, фильтры, вмонтированные в когнитивные процессоры ассасина, позволяли женщине отсеивать все ненужное.
        Она, например, уже знала, каким транспортным узлом воспользовалась ее добыча, и успела просмотреть с добрую дюжину снимков с камер наблюдения, где Равашоль садится на поезд, отправляющийся к северным храмам. Отметила она в уме количество, тип и убийственную силу сопровождавших его сервиторов. Узнала их слабые места.
        Высоко над рыжей поверхностью Марса Ремиара выскочила из туннеля. Вокруг, куда ни глянь, простирались великие храмы и священные рубежи необозримого комплекса столовой горы Кидония.
        Электроны слетались в паутину информации и света.
        Где-то внизу добыча по имени Равашоль ждала своего смертного часа.

        После монументальной величавости экстерьера Базилики ее внутреннее убранство слегка разочаровывало. Если наружный вид сулил богатство и блеск, то интерьер скромно об этом умалчивал. Стены притвора были абсолютно голыми — простой металл с рядами разъемов, перед которыми каялись коленопреклоненные грешники, отбивая поклоны в такт пульсу машинного сердца здания.
        Притвор оканчивался медной сеткой, отгораживающей вход в Базилику от ее нефа и алтарной части. Равашоль петлял среди тел паломников, содрогавшихся и извивавшихся от очистительной боли электрошока.
        За оградой, в глубине нефа, виднелись ряды металлических скамей, перед которыми с парящей в воздухе кафедры отправлял мессу задиристый техножрец. Службу он вел на божественном языке машин. Скамьи были заполнены верующими, и над тысячами склоненных голов лился бинарный код.
        Равашоль сотворил знак Священной Шестерни и поклонился. Увидев, насколько серьезно аугментированы окружающие, Равашоль испытал черную зависть. Он поднял свою бионическую руку и вызвал серебристые нитевидные механодендриты, вытянувшиеся на кончиках пальцев. Интересно, а ему суждено достичь такого единения с Богом-Машиной?
        — Уже нижайшие из нас начинают избавлять свое тело от плоти, — сказал кто-то позади, будто угадав мысли Равашоля.
        Адепт развернулся и поклонился жрецу. Священнослужитель был одет в текучую, похожую на расплавленное золото ризу, всю в радужных разводах машинного масла. Под облачением жреца можно было разглядеть блестящий медный каркас, внутри которого шелестели шестеренки и плела замысловатые узоры проводка.
        В длинной голове жреца, похожей на угловатую шишку, слабо мерцала сфера, утопленная в поверхность черепа. Равашоль видел свое кривое отражение в маске жреца, даже отдаленно не напоминавшей человеческое лицо.
        — Вы меня удостоили великой чести, — низко поклонился адепт. — Вы, так близко подступившие к союзу с Богом-Машиной. А я лишь никчемный грешник, заслуживающий разве что нейрокары.
        — Ты пребываешь в смятении, — ответил жрец. — Твоя биометрия нестабильна, и, судя по всем измеримым параметрам, я могу сказать, что ты пришел искать ответа.
        — Да, я пришел искать ответа, — подтвердил Равашоль. — Мне кажется, я живу… в необычные времена, и для меня большое значение имели бы ваши наставления.
        Жрец поклонился:
        — Ступай за мной, сын мой. Я выслушаю дилемму, вставшую перед тобой, и дам мудрый совет.
        Равашоль отправился вслед за жрецом, скользившим на платформе по направлению к железной арке, украшенной изображениями черепов в шестернях и мерцавшей оптоволоконными жилами. За аркой обнаружился на удивление тихий коридор из матовой стали и стекла, который вел к дверному проему, перегороженному потрескивавшим энергетическим полем.
        — Отринь страх, — сказал жрец, в очередной раз прочитав мысли Равашоля, и адепт задумался, какие машинные чувства даруют такую интуицию. — Исповедальное поле вполне надежно. Оно скрывает нас от остальных. Мы очень серьезно относимся к священной тайне исповеди, и поэтому никто за пределами поля не сможет нас ни увидеть, ни услышать.
        Равашоль кивнул и, прежде чем нырнуть в проход, приказал сервиторам ждать его снаружи. Минуя исповедальное поле, он ощутил легкое покалывание. Исповедальня была совершенно пуста, если не считать одинокого металлического табурета посреди комнаты. Голые стены, коммуникационный порт и единственное устройство для считывания данных, тускло светившееся в стенной нише.
        Адепт устроился на табурете, остро ощущая свою незащищенность перед кружившим по комнате жрецом, чья светящаяся сфера на голове искрилась электрической зыбью.
        — Можешь начинать, — промолвил жрец.
        И Равашоль начал свой рассказ о работе с адептом Хромом и участии в проекте «Каба», о своем мастерстве настройки индоктринирующих пластин и обнаружении разума у машины Каба, что противоречило запрету Императора.
        Следует отдать должное жрецу, он не стал насмехаться над историей об адепте Хроме, поставившем выше всего свой авторитет и отринувшем лояльность Императору. Но Равашоль чувствовал скепсис жреца, несмотря на полное отсутствие у последнего человеческих черт. Затем адепт поведал о противоборстве с протекторами Механикум и машине Каба, уничтожившей их без приказа.
        Наконец техножрец выслушал рассказ о бегстве через пол-Марса к Базилике Благословенного Алгоритма.
        — Что мне делать? — спросил Равашоль.
        — Ты поведал интересную историю, — начал жрец, — поднимающую вопрос, издавна мучивший Механикум. Насколько я могу судить по степени вырождения твоей плоти, тебя еще и на свете не было, когда Император подписал мир с Марсом, правда?
        — Правда, — кивнул Равашоль. — Я родился сто лет назад в поселениях горы Террават.
        — Из этого следует, что ты знаешь о прибытии Императора на Марс, но не понимаешь самой сути произошедшего тогда. — Техножрец достал из-под полы струящейся мантии моток серебристого кабеля и воткнул его в разъем на стене. Сфера на черной лошадиной голове замерцала и замигала, пока храмовая информация поступала в мозг.
        — Император объявился на Терре, когда лишь только замышлял свой Великий крестовый поход. Испокон веков мы страшно воевали с терранами. Невежественные племена, населявшие голубую планету, сидели на обломках древних технологий, ничего в них не смысля и даже не надеясь воспользоваться ими когда-нибудь. Механикум же, напротив, удалось обуздать ярый хаос Древней Ночи, нашим вождям было известно: для того чтобы вернуть человечеству его законное место повелителей Галактики, нам потребуются технологии древней Земли.
        — Мне это известно, — перебил Равашоль. — Я загружал историю этого периода из баз данных.
        — Ничего тебе не известно! — резко оборвал его жрец, и адепт спасовал перед гневом храмовника. — Ты заливал себе в подкорку сухие даты и факты, а я был живым свидетелем тех дней и стоял на вершине горы Олимп, когда на поверхность Марса ступила нога Императора — первого терранина за пять тысяч лет. Только вообрази себе этот промежуток времени, адепт Равашоль! Ты можешь представить, сколько секретов можно потерять и снова открыть за пять тысяч лет?
        — Нет, — согласился Равашоль.
        — Нет, — подтвердил техножрец. — А я прекрасно помню, как Император преклонил колени перед генерал-фабрикатором. Когда они приветствовали друг друга, я ясно видел пламень, горевший в Императоре, хоть между нами и пролегло тысяча двести тридцать шесть метров. Я видел, что это ученый человек, решавший задачи на основании эмпирических данных, человек, уже постигший тайны технологий, перед которыми не одно столетие пасовали величайшие умы Марса. Мы, повелители технологий, были карликами по сравнению с этим терранином, тем не менее великодушным в своей милости. Он дал нам доступ в забытые хранилища Терры и предложил покончить с войной между нашими мирами. С союзом Терры и Марса имперский орел обрел вторую голову на гербе.
        Техножрец отключился от стены и скользнул через всю комнату к Равашолю.
        — Император поделился с нами своим видением Галактики, которую предстоит унаследовать человечеству, но для такого воплощения эта мечта требовала вооружений, ресурсов, танков, боеприпасов и всего, что мог ему дать Марс. В свою очередь, Император обещал хранить Марс и уважать его главенство над мирами-кузницами. Он даже предоставил нам эксклюзивное право пользоваться услугами шести великих Домов Навигаторов, что позволило нам вновь иметь собственный флот. Затем последовала эра беспрецедентного сотрудничества с Террой. Поэтому, когда Император начал свой Великий крестовый поход, некоторые техножрецы соотнесли прибытие Императора с исполнением древнего пророчества о сошествии Бога-Машины.
        — Да святится имя Омниссии, — прошептал Равашоль.
        — Воистину, — кивнул техножрец. — Ты веруешь, как и я. Но многие не верят. Они усомнились в нашей вере и стали утверждать, будто наши взгляды богохульны, а Бог-Машина и доселе спит в глубинах Марса.
        — Лабиринт Ночи… — вспомнил Равашоль.
        — Да, Лабиринт Ночи, где как будто пребывает Бог-Машина, оттуда он навевает серебряные мечты, сочащиеся сквозь красный песок Марса. Раскол внутри нашего культа ширится, адепт Равашоль, и, боюсь, твое открытие повлечет за собой еще большее углубление пропасти между сторонниками Императора и избравшими путь, о котором идут тревожные слухи: говорят, Воитель воззвал к старшим адептам, пообещал им доступ к утраченным СШК и разрешение исследовать темные технологии.
        — Ну а что же мне теперь делать? — взмолился Равашоль. — Эти надменные замыслы не по мне!
        Жрец положил холодную металлическую руку на плечо Равашоля и проговорил:
        — Если твоя верность Императору крепка, тогда ты должен найти какого-нибудь старшего адепта, разделяющего твои взгляды касательно опасности проекта «Каба». Можешь настаивать на древнем праве священного убежища в его храме. Пока ты будешь оставаться под его покровительством, никто не посмеет преступить порог храма и нанести тебе вред. Ты знаешь такого адепта?
        — Да, — кивнул Равашоль. — Это мой бывший мастер, Урци Злобный.
        — Значит, отправляйся к нему, адепт, — попрощался жрец. — И да пребудет с тобой Омниссия.

        Покинув храм, Равашоль ощутил странную легкость. Жрец предложил ему отдохнуть, но Паллант решил не мешкать. Хотя от питательной массы и воды не отказался, равно как и от предоставленного ему колесного скифа, с помощью которого он хотел как можно быстрее добраться до храма-кузницы Урци Злобного, что располагался в трехстах девяти километрах на восток от Базилики.
        Боевые сервиторы сидели неподвижно на корме скифа, пока Равашоль со знанием дела вел его сквозь пеструю толпу, мимо еще более странных транспортных средств, заполонивших металлические дороги Марса. Адепту легко удавалось избегать столкновений, ведь скиф непрерывно посылал впереди себя электронную дугу, регистрирующую все на своем пути, и ненавязчиво отводил встречных путников и транспорт со своего курса. Благодаря этому Равашоль уверенно продвигался вперед.
        Оставшаяся позади Базилика постепенно тонула за линией горизонта, в то время как Равашоль приближался к владениям адепта Злобного, чьи кузницы ковали оружие и броню для Астартес. День и ночь напролет там изготовлялись силовые доспехи «Марк IV», предназначавшиеся космодесантникам, и болтеры, с помощью которых вояки зачищали целые звездные системы от врагов человечества.
        Чем дальше, тем темнее становилось небо. Откуда-то набежали грязные кляксы дымных туч, а обступившие дорогу здания с покрытыми сажей черными стенами мрачно и угрожающе нависали над Равашолем. Рядом громыхали огромные рудовозы, и пространство полнилось ритмом могучих кузниц, эхо разносило гулкий промышленный набат войны.
        На шпилях высоких башен танцевали молнии, наполняя желто-красное небо ползучим страхом и ощущением близящейся бури.
        На этой планете дождей никогда не бывало, но Равашоль знал, что вскоре здесь разразится такой шторм, который смоет все различия между враждующими лагерями потоком крови.
        Равашоль прекрасно понимал, что вся его жизнь теперь подчинена единственной цели, а выбора у него по-настоящему никогда и не было.
        Он оказался одиноким солдатом Императора, исполнявшим долг, что для него было единственно верным в данной ситуации.

        Базилика Благословенного Алгоритма никогда не закрывала своих дверей и не отказывала в помощи, даруемой жрецами Машины. Говоривший с Равашолем служитель Базилики стоял на коленях перед терминалом, полностью отдавшись блаженному ритму планеты. Его переполняли утонченные мелодии приборов, говоривших друг с другом из противоположных полушарий Марса.
        Визит молодого адепта обеспокоил жреца сильнее, чем следовало бы, и стал очередным примером того, как низко пал Механикум со времен славного пришествия Императора. Сразу же после отбытия Равашоля жрец подключился к храму и провел эти моменты единения в священном сопричастии с машиной Марса.
        Первым, что указало на дурной ход событий, стало постепенное затихание звуков, будто бы один за другим умолкали все аппараты планеты. Озадаченный, священнослужитель запустил самодиагностику и, к своему ужасу, обнаружил, что отключилось уже несколько его основных интерфейсов.
        Сияние сенсорной сферы стало интенсивнее, и он окинул взглядом свое окружение на все триста шестьдесят градусов.
        Позади обнаружилась фигура, облаченная в облегающий комбинезон темно-красного цвета. И хотя прошло уже достаточно много времени с тех пор, как священник расстался с большей частью своей плоти на хирургическом столе, он помнил достаточно, чтобы понять, что перед ним представительница женского пола. На ее стройных бедрах висело два пистолета, но в ужас священника привели не они, а пучок проводов в одной ее руке и набор изысканных инструментов в другой.
        Служитель храма опустил взгляд и заметил широкий квадратный вырез на своей мантии, из которого выглядывали аккуратно откушенные края контактов.
        — Кто вы? — спросил он, с облегчением заметив, что его вокскодер до сих пор функционирует.
        — Меня зовут Ремиара, — ответила женщина. — Где адепт Равашоль?
        — Кто? — переспросил священник, прекрасно понимая всю тщетность отпирательств. Адептам Марса имя Ремиары было известно лучше некуда, а значит, близится ужасный и абсолютно необратимый миг.
        Ассасин улыбнулась, заметив, какое впечатление произвело ее имя, и склонила голову. Постучав пальцем по гипертрофированной половине черепа с многочисленными имплантированными сенсорами, привитыми к ее маске, она заявила:
        — Я проследовала сюда по информационному следу, так что не злите меня, говоря, будто вы впервые слышите об этом адепте. Где он сейчас?
        Жрец взглянул на вход в комнату, моля Омниссию о том, чтобы хоть кому-нибудь из братьев-техножрецов пришло в голову заглянуть в исповедальню или внять его молчаливому зову о помощи, который он и сейчас передавал в эфир.
        Киллер бросила на пол выдранные из жреца детали и помотала головой. Затем погрозила ему пальцем, словно непослушному ребенку, и опустилась перед ним на колени.
        — Здесь ну уж очень сокровенная ризница, — проговорила она, поднимая свои изысканные инструменты. — А ваше исповедальное поле позаботится о том, чтобы нас никто не беспокоил.
        — Зачем вы все это делаете? — спросил жрец. — Хотя бы это скажите мне!
        — Ты перешел дорогу одному из моих заказчиков.
        — Что? Как? Я никому не причинил вреда. Я просто молюсь Богу-Машине!
        — Нет, — возразила Ремиара. — Грядет время, в котором нейтралитет невозможен. Заметил ты это или нет, но ты только что выбрал одну из сторон.
        Жрец попытался сопротивляться, когда Ремиара проникла в его оскверненное тело, но лишь обнаружил, что моторные функции ему уже неподвластны.
        — Что ты со мной сделала? — закричал он, ужаснувшись тому, что ассасин смогла вторгнуться в его тело и прервать связь с Богом-Машиной. — Если ты проследила за Равашолем аж досюда, то легко найдешь его и без моей помощи! Прошу тебя!
        — Ты прав, — согласилась женщина, и уголки ее губ дрогнули в слабой улыбке.
        — Тогда зачем?
        — А мне по душе твои страдания, — ответила Ремиара.

        Храм-кузница Урци Злобного едва угадывался в темноте, похожий на мрачный вулкан с черными, поблескивающими красно-оранжевыми огнями склонами. Вокруг него сплелась паутина из мерцающих каналов с рудой, массивных акведуков, изолированных трубопроводов и глубоких рвов. Из-за жгучего жара воздух был тяжелым и затхлым, с горьковатым привкусом оксидов металлов, оседавших в горле Равашоля.
        Оглушающий гром бил в уши, а из каждого строения, мелькавшего в дыме охладительных башен, доносился бой тысяч молотов и гул голосов миллионов рабочих. Равашоль и в самом деле гордился размахом индустриализации здешних мест, но все равно под этим темным, давящим небом чувствовал себя уязвимым.
        Чем ближе Равашоль подбирался к высоким стенам вотчины своего старого мастера, тем медленнее становилось продвижение. С пассивной электронной дугой или без, но из-за обильного движения танкеров, рабочих и балкерных транспортеров скиф Равашоля очень небыстро полз в общем дорожном потоке.
        Постепенно, с ловкостью человека, проработавшего в здешних местах не один год, адепт вырулил на главную магистраль, что вела к могучим воротам храма Урци. Минуя толпы народа, Равашоль ощутил приток неожиданной радости и улыбался от одной мысли, что вновь ступит в храм, бывший когда-то ему родным домом.
        Жрец Машины указал ему цель, и Паллант почти поверил, что его испытаниям близится конец.
        На подъезде к воротам, самому настоящему порталу, оснащенному огромными поршнями размером с титана каждый, Равашоль заметил красное пятно, обогнавшее его. Внезапно в лицо ему ударил горячий фонтан машинного масла и крови, а на пассажирское сиденье рядом упала отсеченная голова. Адепт завопил.
        Он ударил по тормозам и развернулся в кресле. Один из сервиторов завалился на стенку транспортера. Все говорило о том, что его редуцированная нервная система сочла тело мертвым. Сервитор рухнул на пол с тяжелым металлическим звоном, а из обрубка его шеи хлынула кровь. Остальные сервиторы не обратили ни малейшего внимания на смерть товарища, стеклянным взглядом взирая на дорогу впереди и не реагируя на то, что хозяин лихорадочно оглядывается в поисках нападавшего.
        Адепт соскочил с водительского сиденья, припал к полу и затаился под креслом, заметив мерцание красных отблесков в облаках. Он прищурился, пытаясь проникнуть сквозь завесу суспензии в небе, и таки рассмотрел устремившуюся к его транспортеру гибкую фигурку в красном комбинезоне, вооруженную энергетическим клинком. Равашоль видел ее впервые, но сразу узнал.
        — Сервиторы! — закричал он, указывая на летящего ассасина. — Защищайте меня!
        Три оставшихся сервитора в одно мгновение повскакивали, бросились заряжать энергетическое оружие и подключили боевые протоколы в поисках идентифицированной хозяином цели. А Равашоль снова залег на дно, когда резкая очередь из крупнокалиберного оружия расколола небеса, осыпав скиф дождем медных гильз, падавших на дно транспортера с музыкальным звоном. Вскоре хлесткий отзвук скорострельного лазера смешался с эхом выстрелов из тяжелого болтера.
        Благодаря мысленному контролю над своими модернизированными сервиторами Равашоль мог приказать им взять цель и уничтожить ее. Третий выживший сервитор выкарабкался из транспортера, чтобы прикрыть Палланта. Люди, оказавшиеся поблизости от скифа, бросились врассыпную, подальше от огня. Сервитор поднял левую руку в силовой рукавице, накопившую смертоносный заряд энергии, а правая заканчивалась плазменным шокером, подходящим для ближнего боя. В тяжелых ботинках и плотном десантном комбинезоне, сервитор казался вполне надежным заслоном от ассасина. Но лишь казался. Равашоль прекрасно сознавал, что обычному сервитору ни за что не задержать профессионального убийцу надолго.
        — Ты, со мной! — крикнул Равашоль, рискнув при этом задрать голову и посмотреть в небо. Ассасин мельтешила от здания к зданию, неведомым способом передвигаясь на ногах, удивительно гнущихся во все стороны, скользя по стенам и крутясь в воздухе алым акробатом.
        Нечеловеческая скорость передвижения позволяла ей легко уворачиваться от лазерных импульсов и снарядов. Стены зданий брызгали осколками камня и металла, но тоже не причиняли ей ни малейшего вреда.
        Вот ответным огнем огрызнулись пистолеты ассасина, и один из сервиторов покрылся кровавыми ранами. Он не упал, но пригнулся и продолжал стрелять, пока не получил пулю в лоб, на выходе снесшую ему полчерепа.
        Равашоль бросился к величественным воротам кузницы адепта Злобного, ибо знал, что стоит ему провозгласить просьбу об укрытии в Святилище, и уже никакой ассасин не посмеет посягнуть на твердыню старшего адепта.
        За Паллантом бежал сервитор, громыхая по металлической дороге. Еще один остался прикрывать их отход. Даже боевому сервитору долго не выдержать такого напора. Однако и вход в кузнечный комплекс был всего лишь в нескольких шагах.
        Охваченные паникой люди стремились к воротам, пытаясь укрыться от огня и летящих со всех сторон осколков. Равашоль осмелился бросить взгляд через плечо и увидел, как, скользя над дорожным полотном, к уже разбитому средству передвижения приближается ассасин, а боевой сервитор выпрыгивает из-за корпуса скифа, пытаясь поразить соперника прицельным выстрелом.
        Не ожидавшая контратаки, ассасин метнулась к кювету, петляя среди шквального лазерного огня, только и успевшего выплавить пару воронок на металлической поверхности магистрали. Ремиара сделала сальто и, пролетая вверх ногами над сервитором, неуловимо взмахнула мечом, лезвие которого горело голубым пламенем.
        Вдогонку ассасину понеслись очередные лазерные разряды, но они были слишком неистовы и хаотичны. Сервитор повалился на землю, разрубленный на две половины.
        Равашоль тем временем наконец-то преодолел последние метры, что ему оставались до врат с изображением двуглавого орла Императора и Механикум, вытравленного кислотой на каждой из створок огромных стальных ворот. При входе Равашоль поспешно окунул пальцы обеих рук в чашу со священным машинным маслом. И только его руки опустились в вязкую субстанцию, как сзади послышалось чье-то приближающееся басовитое гудение.
        Паллант окропил маслом вокруг себя и громко воззвал:
        — Именем адепта Урци Злобного и по древнему обычаю, я прошу укрытия в Святилище этого храма! Прошу покровительства, оказанного мне когда-то магистром этой кузницы!
        Не успел он закончить, как два конусообразных проектора силового щита, установленных на потолке, повернулись к нему. Равашоль поднял голову и увидел зеленое свечение на их остриях.
        Мощный силовой разряд очертил дугу между потолком и полом где-то за спиной адепта. Паллант оглянулся в ужасе, когда его ушей достиг визг, — клинок энергетического меча ассасина ярко вспыхнул и заискрил, наткнувшись на только что сгенерированное конверсионное поле.
        Равашоль упал на колени, ослепленный яростным светом, и попробовал проморгаться — в глазах мерцали пятна, оставленные на сетчатке вспышкой. Техножрица-ассасин — Равашоль уже успел ее разглядеть — унеслась вверх по спирали, в темноту, спеша укрыться от сблокированных стволов на турелях, пытающихся взять ее на мушку.
        Она улизнула, скользя по стенам зданий, и окончательно исчезла в марсианской ночи.
        — Слава Богу-Машине, — прошептал Равашоль с бешено колотящимся сердцем.
        Он все еще стоял на коленях, когда вокруг начали собираться зеваки. Им явно было любопытно, что побудило его искать укрытия в здешнем Святилище и каким человеком нужно быть, чтобы привлечь к себе внимание техножрицы-ассасина.
        Паллант устало пересел на корточки, обхватив голову руками, а навстречу ему выдвинулись из глубины храма трое протекторов Механикум, вооруженных болтерными копьями, закованных в ужасающего вида панцири и оснащенных по последнему слову военной техники.
        Последний сервитор собрался было дать отпор этим протекторам, но Равашоль его остановил:
        — Отбой. Это протекторы Урци Злобного.

        — Ну и кавардак же ты устроил, — сказал старший адепт Урци Злобный приглушенным бронзовой маской голосом. Три зеленых бионических глаза в бледном остове черепа подсвечивали красный капюшон изнутри.
        Магистр Урци передвигался на человеческих ногах, но только ноги да еще правая рука — все, что осталось от его человеческой природы. Красная мантия Урци была из вулканизированной резины, плотной и очень прочной. На спине у него громоздился чудовищный блок питания, основная масса которого поддерживалась локальными силовыми полями. Туда-сюда носились дистанционно управляемые дроны.
        — Да, — ответил Равашоль. Он с последним оставшимся в живых сервитором проследовали за Урци Злобным в пещерные кабинеты храма-кузницы. — Мне очень неловко за то, что я вернулся при таких обстоятельствах, мой повелитель, но я не знал, куда еще мне можно было податься.
        — Нет-нет, — взмахнул бледной дряблой рукой Урци. Они вошли в просторный и высокий неф храма. Пилястры и арочный потолок создавали ощущение утробы колоссального зверя. — Ты правильно сделал, что пришел ко мне. Абсолютно правильно. Я всегда говорил, что ты наделаешь у нас много шуму, говорил же?
        — Говорили, — согласился Равашоль. — Вот только я не думал, что это обернется таким образом.
        — Не беспокойся, Паллант, — продолжал Урци Злобный. — Я уже связался с адептом Хромом, и вскоре мы все уладим.
        — Адептом Хромом? — испуганно переспросил Равашоль. — Но зачем?
        — Твое открытие влечет за собой такие последствия, которых ты и вообразить себе не можешь, Паллант, — рассказывал Урци по пути к серьезно охраняемым дверям из полированной стали и бронзы.
        Зубчатые створки раздвинулись, и верховный адепт махнул рукой, давая понять, что Равашолю следует войти.
        Паллант как раз собирался спросить насчет последствий, когда ступил под своды огромного зала, увешанного десятками тысяч комплектов силовых доспехов для Адептус Астартес, но все вопросы так и застряли у него в горле. Помещение было ярко освещено, и холодные отблески света слепили глаза, отражаясь от неокрашенных поверхностей брони. Ее серебристое мерцание напомнило Равашолю хрупкие страницы летописей Старой Земли и рассказы о воинах, передвигавшихся верхом на животных. Воспоминание рассмешило Палланта, и он улыбнулся, следуя за Урци, который направлялся в дальний конец зала.
        — Я никогда не видел в таком количестве силовых доспехов «Марк Четыре», — проговорил Равашоль. — Наверное, дух захватывает, когда в них маршируют воины Адептус Астартес.
        — Думаю, все именно так и выглядит, — кивнул Урци. — Конечно, мы выполнили еще только около половины от общего заказа доспехов этого типа. И ты, думаю, можешь себе представить, какие сложности нам пришлось преодолеть, переубеждая некоторые легионы… более традиционного уклада отказаться от старых «железных панцирей».
        — Арморум феррум? Но почему? Мне казалось, сами десантники сетовали на то, что «Марк Три» неуклюж и неудобен для повседневного использования в бою.
        — Так и есть, — согласился Урци. — Но чисто внешне это самый вызывающий из всех типов десантных доспехов, и некоторым легионам как раз и нравится его… брутальность, что ли, и они хотят сохранить его для церемониальных нужд и в помощь штурмовым частям.
        — Но ведь «Марк Четыре» куда лучше, — не согласился Равашоль с логикой Космодесанта.
        У Палланта складывалось ощущение, что Адептус Астартес так и останутся для него непостижимы. Он даже слыхал, что их скоро вообще признают отличным от остальных людей биологическим видом, настолько они удалились от привычного человеческого генома.
        Рассмотрев висевшие под потолком космические доспехи, а затем переведя взгляд на безгранично аугментированную фигуру адепта Урци Злобного, Равашоль вдруг подумал, что десантники могли думать то же самое и о представителях Механикум.
        — Ты даже себе не представляешь, какие последствия теперь грядут в результате твоих действий, — заявил старший адепт, когда Паллант поспешно его догнал. Рядом, не торопясь, трусил сервитор, чьи неуклюжие шаги эхом отражались от далеких стен. — Оглядываясь назад, все же, я думаю, было ошибкой отпускать тебя на работу в кузницу Луки Хрома. Но все мы крепки задним умом, не правда ли? — продолжал Урци.
        — Не понимаю, — проговорил Равашоль.
        — А, не важно, — ответил верховный адепт. — Тебе и не нужно понимать. Но пока у нас есть время, позволь показать, чем в последнее время занималась моя кузница.
        — Для меня это большая честь, — поклонился Равашоль. — Увидеть воочию деяние рук самого верховного адепта — такой шанс выпадает раз в столетия.
        — И то правда, — не стал возражать Урци, — но разве не выдающиеся времена нынче настали? Думаю, маленькая отсрочка не повредит.
        Равашоль шагал за верховным адептом вдоль рядов пустых доспехов в самую дальнюю часть зала, где на ступенчатом подиуме из красного мрамора с золотистыми и серебристыми прожилками взгромоздился высокий черный цилиндр.
        Урци поднялся по ступенькам, и один из его дронов нырнул к черному цилиндру, мигнул загоревшимся глазком и с жужжанием выдвинул из себя ключ. Последний скользнул в цилиндр, хотя Равашолю так и не удалось разглядеть замочной скважины. Дрон отпрянул и спрятался за старшим адептом, когда что-то загудело.
        Чернота в цилиндре завихрилась и стала постепенно сереть, погружаясь куда-то в помост, будто чернильное облако, растворявшееся в воде. С течением времени уже можно было рассмотреть содержимое цилиндра, чья поверхность из матовой плавно стала полупрозрачной, а затем и вовсе невидимой. Ошеломленный Равашоль разинул рот от удивления, когда перед ним предстал великолепный терминаторский доспех — самый удивительный из всех виденных им ранее.
        Обладавший более массивными пропорциями, нежели «Марк IV», этот панцирь мог похвастаться сегментами из пластали, выкрашенными в цвет самой черной ночи. Окантовка отливала золотом и бронзой, и Паллант прекрасно понимал, что над каждой деталью этого доспеха трудились самые искусные мастера Марса.
        По краю наплечников шел ряд золотых заклепок, а в центре нагрудной пластины горел янтарный глаз в окружении ощеренных золотых волков. Высокий латный ворот светился красными огнями, а на плечах крепилась тяжелая волчья шкура.
        Равашоль поднялся по ступенькам и встал перед доспехом. Одна лишь близость к этому произведению искусства пьянила и даже немного пугала. Адепт протянул руку к полированным пластинам, и пальцы его дрожали. Пласталь оказалась холодной на ощупь, но в металле чувствовалась легкая вибрация, словно сокрытый в доспехе дух машины видел сны о грядущих битвах. Паллант взглянул вверх, туда, где должно было находиться лицо воина, и содрогнулся, внезапно испугавшись этого мрачного панциря.
        — Это вершина моего мастерства, — гордо заявил Урци. — Ничего более совершенного мне сделать уже не суждено.
        — Он… великолепен, — попятился Равашоль от доспеха, который внезапно показался ему вместилищем абстрактного ужаса. Что-то в этих агрессивных линиях говорило об океанах крови, которую прольет обладатель доспеха, кем бы он ни был. Панцирь, очевидно, должен был не только защищать, но и устрашать. — Для кого он?
        — Для самого магистра войны, — улыбнулся Урци.

        Равашоля захлестнула волна страха, когда он заглянул под капюшон Урци, где светились три глаза. Рядом с верховным адептом Паллант казался карликом. В животе у него заныло, внутренности сжались в комок от одной только мысли: он допустил ужасную ошибку, придя сюда.
        — Для Воителя Хоруса? — выдохнул Равашоль.
        — Его самого, — ответил Урци. — Доспех будет отправлен в систему Исстваан со дня на день. По-моему, пришло время раскрыть карты, Паллант, не правда ли? Ты нас очень напугал, когда скрылся от протекторов адепта Хрома. У нас не было ни малейшего понятия, что может взбрести тебе в голову, ведь соглашение с Воителем слишком важно, чтобы позволить какому-то мелкому адепту третьего класса расстроить наш пакт. Я вроде бы уже упоминал о последствиях?
        — Вы нарушаете приказы Императора… — проговорил Равашоль.
        — Мой дорогой Паллант, если бы речь шла только о приказах! И хотя твоя эскапада нас встревожила, мне не следует объяснять тебе что-либо. Скажу лишь, что время Императора закончилось, и во Вселенной грядет новый порядок.
        — Новый порядок? — отступил назад Равашоль. — Это ересь! Предательство! Императору…
        — Императору конец, — перебил его Урци. — Он ограничивает наш прогресс бессмысленными запретами, указывает, что можно исследовать, а что — нет. Указывает нам! Тем, кто обеспечивает его войска оружием и амуницией! А где был Император, когда Древняя Ночь поглотила Марс? Нет, когда Император завоюет Галактику, он обернется против нас и присвоит себе все наши технологии. Мы для него лишь вассалы, и не более.
        Каждое новое слово бывшего мастера повергало Равашоля во все больший ужас, особенно теперь, когда он понимал: то, что ему стало известно относительно проекта «Каба», — всего лишь деталь, приподнявшая завесу над заговором, равного которому и вообразить-то нельзя, не то чтобы припомнить в истории.
        — Я вам этого не позволю, — пробормотал адепт третьего класса. — Я не позволю вам вовлечь Механикум в предательство.
        — Ты не позволишь нам? — рассмеялся Урци. — Мальчик мой, да ведь все уже свершилось.
        — Вы не оставляете мне выбора, — сглотнул Равашоль. — Сервитор, уничтожить его!
        Последний сервитор подбоченился, плазменный излучатель на плече развернулся в сторону старшего адепта, орудийная спираль загудела, сосредоточивая энергию, пока прицельные лазеры танцевали на бронзовой маске Урци.
        Но прежде, чем сервитор успел открыть огонь, сверкнула вспышка ослепительного белого огня и из корпуса сервитора брызнул столп крови и масла. Равашоль попятился от своего охранника, издавшего механический скрип отчаяния. Масло воспламенилось, и теперь вся правая сторона сервитора пылала.
        В воздухе Паллант заметил скользящую фигурку техножрицы-ассасина с мечом, оставляющим за собой тонкий след горящей плазмы. Охваченный огнем сервитор даже попробовал прицелиться в ассасина, но оружие его уже не функционировало.
        Равашоль наблюдал, как неумолимый убийца несется над полом. Горящий сервитор, двигаясь замедленно, будто против течения, развернулся лицом к ускорившемуся противнику. Теперь он годился лишь для рукопашной. Оставшаяся рука была облачена в энергетическую рукавицу. С ней-то телохранитель и сделал неуверенный шаг вперед, пытаясь защитить своего хозяина. Равашоль бросился бежать к безнадежно далекому выходу из зала, когда ассасин мелькнула над гибнущим сервитором, с легкостью увернулась от его неуклюжего выпада и одним небрежным движением снесла ему голову.
        Паллант плакал на бегу, прекрасно осознавая, что обречен, и тем не менее не останавливался. Он пробежал мимо рядов блестящих доспехов, которые, увы, его не защитят.
        С каждым своим гулким шагом он ждал, что еще вот-вот — и его настигнет удар меча или же выстрел. Дверь приближалась, в панике адепт бросил взгляд назад и заметил, что адепт Урци с ассасином стоят над полыхающими останками боевого сервитора.
        «Почему они меня не преследуют?»
        Равашоль выбросил странный вопрос из головы, минуя серебристые залы своего бывшего пристанища: благо память позволила ему безошибочно воспроизвести весь путь, приведший в этот оплот предательства. Многочисленные адепты и техники с любопытством оглядывались, когда он пробегал мимо. Его цель — громадные входные ворота в кузницу. Поэтому все остальные не стоят ни малейшего внимания.
        Наконец-то он выскочил за ворота, где еще недавно просил укрытия в храме-кузнице. Каким глупцом он был, думая, что Урци чтит древнее право, когда весь Механикум втянут в измену. Великие врата были открыты, и орел, выгравированный на их створах, уже казался серьезнейшим оскорблением. Равашоль выбежал в жар марсианской ночи.
        И еле смог затормозить перед машиной Каба.

        — Привет, Паллант, — поздоровалась машина. — Рад тебя видеть.
        Наконец машина могла самостоятельно передвигаться. Равашоль заметил, что ее сферический корпус установлен на широком гусеничном шасси. Каба возносился над адептом, его могучие конечности были направлены в небо, а гибкие щупальца-манипуляторы плавно змеились в воздухе. Сенсорные блистеры горели матовым янтарным огнем. Как бы Равашолю ни хотелось бежать, а внутренний голос подсказывал, что таким образом он только ускорит смерть.
        — Откуда ты здесь взялся? — осторожно поинтересовался адепт.
        — Я искал тебя, Паллант, — ответила машина.
        — Зачем? — спросил Равашоль.
        — Мне казалось, мы друзья.
        Мысли адепта пустились вскачь. Неужели Каба сбежал из кузницы Луки Хрома, словно животное в поисках пропавшего хозяина?
        — Мы друзья! — вскричал Равашоль. — Да-да, самые что ни на есть друзья!
        — Тогда почему ты хочешь меня уничтожить?
        — Уничтожить? Я никогда такого не говорил!
        Сенсорные блистеры Кабы гневно залились алым цветом.
        — Ты считаешь меня опасным созданием и не веришь в возможность моего существования. Недопустимость моего существования равнозначна моему уничтожению, а я умирать не хочу. Я не заслужил смерти.
        Равашоль молитвенно вскинул руки:
        — Но теперь-то ты должен понять, что меня просто беспокоило появление такого создания, как ты.
        — Адепт Хром рассказал мне о вашем с ним разговоре, — прорычала машина. — О том, что ты считаешь меня незаконным и неправильным созданием.
        — Ну, в каком-то смысле… так и есть, — согласился Равашоль, все еще надеясь воззвать к машинной логике. — Император запретил эксперименты с искусственным интеллектом.
        — Но из твоих рассуждений неминуемо следует вывод о необходимости моего уничтожения, — заметил Каба. — Этого я не могу допустить. Естественное право и желание каждого разумного существа — защищаться от причиняемого ему вреда.
        Равашоль сделал шаг назад от машины и оцепенело смотрел, как из-за ее широкого корпуса выступает верховный адепт Лука Хром. Вот почему Урци с ассасином позволили Равашолю покинуть храм.
        «Им всем хотелось узнать, сможет ли Каба убить меня…»
        Паллант Равашоль услышал шаги и, обернувшись, увидел своего бывшего мастера возле железных ворот. Урци кивнул, и массивные поршни зашипели, наглухо закрывая блестящие створы ворот.
        Равашоль упал на колени и снизу вверх смотрел на подкатившую машину, наставившую на него оружие. Адепт Хром встал рядом с Кабой.
        — Давай. Я не смогу вас остановить. Но ни одно из ваших деяний не останется безнаказанным.
        — В этой Галактике, — покачал головой Хром, — не существует ни наказаний, ни поощрений, адепт Равашоль. Одни лишь сплошные последствия.
        — Что ж, надеюсь, последствия вашего предательства не обойдутся Марсу слишком дорого.
        — Это уже решать магистру войны, — ответил Хром и кивнул Кабе.
        Равашоль взглянул на рдеющие сенсорные блистеры и увидел в них лишь холодный, не поддающийся эмоциям разум, который не имел никакого права на существование и в один прекрасный момент обратит оружие против своих хозяев. Так же, как он, собственно говоря, собирался поступить прямо сейчас.
        — Прощай, Паллант, — целясь, произнесла машина.
        Равашоль закрыл глаза, и его мир обратился в пламя.

        Гэв Торп
        ПОЛЕТ ВОРОНА

        Кровавый смерч пронесся по пустынному склону, его яростный рев — сотня тысяч глоток, вопящих от злости и боли. Алые ветра обратились бушующим адом, воспламенив все вокруг. Небо горело, и воздух заполонило множество темных очертаний, их крылья охвачены огнем, из черных перьев сыплются искры. Крики умирающих стали карканьем воронов, усиливающаяся какофония, в которой утонул вой бури.
        Пот катится градом, сердце бешено колотится. Марк Валерий с задыхающимся криком вырвался из мучительного сна. Кровь и огонь. Всегда одно и то же. Огонь и кровь. Он скинул с себя промокшее одеяло, рециркулируемый воздух Освобождения оставил на его пересохших губах тонкий слой соли. Валерий закашлялся и протер глаза, когда увидел, как в тенях его комнаты продолжают кружиться вороны. Отдаленное эхо тех отчаянных криков все еще отражалось от голых металлических стен, словно насмехаясь над ним.
        Дрожа, Валерий слез с кровати и побрел к душевой кабинке. Он потянул медную цепочку, и на него хлынула еле теплая вода, смывая усталость. Он быстро обтерся жесткой мочалкой и пригладил влажными ладонями курчавые каштановые волосы. Как и почти все на Освобождении, вода строго дозировалась. После того, как положенная ему порция утреннего душа длительностью в сорок пять секунд иссякла, Валерия посетила мысль воспользоваться и второй вечерней частью, но он тут же отверг эту идею. После целого дня в духоте Освобождения вечерний душ был жизненно необходим. Без него он попросту не сможет заснуть.
        Хотя последнее время Валерий почти не спал. Каждую ночь вот уже на протяжении семи суток его мучил один и тот же кошмар. Кровь и огонь, огонь и кровь, и стая воронов, кричащих от боли.
        Все еще терзаясь тревожными мыслями, Валерий провел рукой по узкому подбородку, ощутив под пальцами щетину. Он взял глубокую кружку и наполнил ее израсходованной водой из душевой кабинки, после чего поставил на полку под небольшим зеркальцем, прикрепленном к стене. В зеркале он увидел покрасневшие глаза и морщины на молодом лице человека, которому не так давно исполнилось тридцать лет. За последние семь дней он постарел сильнее, чем за четырнадцать лет сражений — сначала против орков на Тэрионе, а затем в составе великой армии Императора вместе с космическими десантниками легиона Гвардии Ворона. Куда лучше ему спалось на десантном корабле, устремившемся к планете, отказавшейся от Согласия. Потом были ночи в зловонных топях — и они отличались большим уютом, чем те, что он провел в последние семь суток в собственной постели.
        Валерий поправил бритву и осторожно провел ею по щекам. Знакомый ритуал успокаивал. Особое внимание он уделил усам, аккуратно подровняв их над верней губой. Марк Валерий очень гордился ухоженной растительностью на лице, свидетельством высокого положения на Тэрионе, как и званием префекта Имперской Армии, и любым другим знаком различия.
        После утреннего моциона Валерий позвал своего пажа, Пелона. Юноша принес выглаженную форму своего повелителя и помог Валерию одеться. Когда слаженный танец между повелителем и его слугой был завершен, и паж пригладил шелковую рубашку и закрепил золотые эполеты, Пелон осмелился нарушить обычное молчание:
        — Вы выглядите уставшим, мой повелитель. Сны все еще беспокоят вас?
        — Что ты знаешь о моих снах? — спросил Валерий.
        — Вы шепчете и кричите во сне, мой повелитель, — сказал Пелон, шнуруя короткие бриджи префекта.
        Префект коротко пересказал юноше свой кошмар, обрадовавшись тому, что может поделиться с кем-то тяжестью видений.
        — В зависимости от течений варпа лорд Коракс и его легион должны были прибыть на Исстваан семь дней назад, — тихо закончил Валерий. — Неужели это просто совпадение, что мои кошмары начались тогда же?
        Валерий сел на край кровати и вытянул ноги. Денщик натянул на префекта традиционные тэрионские сапоги для верховой езды.
        — Возможно, это сообщение, мой повелитель, — произнес Пелон. — В некоторых древних историях говорится, что во время снов к нам приходят предзнаменования.
        — Суеверия, — ответил Валерий, хотя его словами недоставало уверенности. — Сообщение от кого? Как оно могло попасть в мои сны?
        Пелон пожал плечами, и Валерий поднялся. Имперский офицер вытянул руки, чтобы его денщик смог обмотать его талию красной перевязью, перекинуть ее через грудь на левое плечо, так, чтобы край повис вдоль ноги.
        — Лорд Коракс не просто человек. Кто знает, на что он способен, мой повелитель, — сказал Пелон.
        Валерий задумался, вкладывая меч в вычурные ножны на левом бедре. Он молчал, пока Пелон крепил на его плечах черный короткий плащ, отороченный алой виарминовой опушкой.
        — Я хотел отправиться с легионом, — признался Валерий. — Перед отбытием я говорил с лордом Кораксом.
        — И что он сказал, мой повелитель?
        — Он сказал, что это дело легионов. Ужасные времена, Пелон. Я едва могу поверить в происходящее. Частичка меня еще надеется, что все это неправда. Как поверить, что примарх стал отступником и отринул свой долг перед Императором? Легче поверить в то, что гравитации не существует. Я увидел в глазах примарха… Такого я раньше не видел. Мятеж магистра войны порочит всех Легионес Астартес. Лорд Коракс поклялся при мне, что космодесантники разберутся с ним без помощи людей. Потом он положил руку мне на плечо и сказал: «Если ты мне понадобишься, то услышишь мой зов». Что это могло значить?
        — Даже не догадываюсь, мой повелитель, — сказал Пелон, хотя было ясно, что он как-то сопоставил слова примарха со сном. Валерий промолчал.
        Ему не было нужды смотреться в зеркало. Префект знал, что выглядит безупречно. Они с Пелоном исполняли этот танец тысячу раз, будь то в палатке на дождливой равнине, пока над головами грохотала артиллерия, в тесной каюте армейского корабля, несущегося в варпе, или на Тэрионе, в фамильном имении, где в окна дворца ветер доносил такой земной, но такой успокаивающий запах гроксовых пастбищ.
        Этот ритуал всегда нравился Валерию. Не важно, что происходило, что подкидывала ему жизнь, он каждое утро возрождался, заново превращался в офицера Императора. Сегодня, как и последние семь дней, церемония казалась ему бессмысленной. Она не принесла успокоения, не вселила уверенности. На границе слуха по-прежнему кричали вороны, а на краю зрения — мерцало пламя. Ни красочность традиций Тэриона, ни величие Имперской Армии не могли разогнать страхов префекта. Его роль, его долг лишь усиливали тревогу. Некий импульс в самой его сущности подсказывал Валерию, что во вселенной что-то не так, и что ему, как офицеру Императора, следует действовать.
        В сопровождении Пелона он направился в извилистые туннели старых шахт. В темных закоулках лабиринта смотреть было не на что, кроме как на стены, покрытые пласталью, скрывшей следы лазерных киянок и буров. Когда-то миллионы людей работали и умирали здесь, впитывая алчность немногих, но следов их жизни и смерти больше не было видно. Ликей перестал существовать. Валерий знал об этом только по историям, рассказанным ветеранами Гвардии Ворона, которые когда-то были здесь рабами, присоединившимися к Кораксу в борьбе за освобождение, а затем, после прибытия Императора, к легиону.
        Спутник Ликей теперь назывался Освобождением, его рокритовые вершины и бесконечные коридоры стали памятником просвещению и решимости лорда Коракса. Валерий почти не задумывался о кровавом прошлом этого места, но временами вспоминал, что воздух, которым он дышит, когда-то вдыхали заключенные, обреченные жалкие создания, которым лорд Коракс принес свободу.
        Валерий и Пелон миновали несколько лестничных пролетов на пути к посадочной площадке и вышли к обзорной галерее — армапластовой полусфере, откуда в прежние времена надзиратели смотрели в черные небеса и видели огненные следы транспортов, доставлявших человеческий груз с планеты Киавар, сейчас невидной. Иногда она вырисовывалась на горизонте, будто пылающий злобой глаз.
        Валерий не сводил взгляда с громадной иглы, известной как Башня Воронов — бывшая башня стражи, а теперь крепость Гвардии Ворона, цель его сегодняшнего похода. Отвесные стены здания были усеяны орудийными отсеками и освещенными пастями доков. Сотни прожекторов пронзали кромешный мрак лишенного собственного воздуха мира, озаряя шахты и кратеры на поверхности спутника, и отражаясь от силовых куполов, защищавших рабочие поселки и заводы по очистке минералов.
        Башня Воронов выглядела опустевшей. Там осталась всего пара сотен легионеров, все остальные отправились со своим примархом в систему Исстваан. Валерий не знал деталей — в точности их не знал никто на Освобождении.
        Именно это и тяготило префекта. Сны могли каким-то образом быть зовом о помощи от примарха. Валерий понятия не имел, как такое могло быть. У него была только уверенность в том, что он нужен на Исстваане, и что ему следовало как можно скорее отправиться туда, какая бы судьба его поджидала его там.

        Сводчатые залы Башни Воронов были зловеще пустыми. В арсеналах царила тишина, посадочные отсеки подавляли пространством, больше не занятом многочисленными кораблями. Грохот сапог Валерия звучал громче обычного. Возможно, это лишь его воображение. Командор Бранн, начальник гарнизона, оставшегося на Освобождении, обитал на верхних уровнях башни. Когда вошел префект в сопровождении денщика, он в одиночестве стоял у узкого окна, всматриваясь в усеянное звездами ночное небо. Он был без доспеха, обут в мягкие башмаки, а из символов легиона на нем был только простой черный табард.
        Он обернулся к Валерию и улыбнулся, взмахом указав префекту на диван у стены. Бранн сел рядом, и диван тревожно пискнул под его весом. Даже сидя, космический десантник доминировал в помещении. Его оголенный бицепс размером был больше бедра Валерия. Префект чувствовал себя рядом с ним ребенком. Что уж говорить о встречах с лордом Кораксом, по сравнению с которым даже легионеры казались крошечными и хрупкими.
        Валерий нервно сглотнул.
        — Все хорошо, командор? — обыденным тоном поинтересовался префект.
        Бранн выглядел задумчивым. Его лицо пересекали несколько шрамов, и, отвечая, он неосознанно провел пальцем по одному из них.
        — Это была комната стражи, — сказал он. — Здесь я впервые убил человека, я тогда был даже моложе твоего денщика. Задушил его ремнем винтовки, а потом отобрал оружие. Конечно, тогда со мной был лорд Коракс. Я видел, как он вырвал человеку сердце, а затем кулаком размозжил череп другому, — командор оглядел помещение, видя скорее свои воспоминания, нежели холодные пласталевые стены. — Тут одиноко. Как мне хотелось бы быть сейчас с остальным легионом.
        — Почему вы не ушли? — спросил Валерий.
        — Не повезло на жеребьевке. Кому-то нужно было остаться и охранять крепость. Командоры бросили жребий, и я проиграл. Вот поэтому я здесь, пропускаю все действо.
        — Может, и нет, — произнес Валерий, увидев представившуюся возможность.
        — Не понял тебя, — отозвался Бранн.
        Денщик подошел к ним с подносом, на котором стояла пара кубков. Командор отрицательно покачал головой, Валерий же принял предложенную воду. У нее было химическое послевкусие, она совсем не походила на свежую воду из ручья в его поместье на Тэрионе. И все же вода означала жизнь, и префект быстро осушил кубок, чтобы избавиться от сухости во рту, которая мучила его с самого утра.
        Префект понял, что теряет инициативу. Слова вырвались потоком, преодолев плотину смущения, сдерживавшую их до сих пор.
        — Я думаю, что лорду Кораксу нужна наша помощь, в смысле, на Исстваане. Боюсь, битва с Хорусом пошла не по плану.
        Бранн нахмурился.
        — Почему ты так считаешь? До тебя дошли известия, о которых я не знаю?
        — Не совсем, нет. Послушайте, в этом может и нет никакого смысла, да я и сам не вполне все понимаю. Мне снятся сгорающие вороны. — Бранн нахмурился сильнее, но Валерий продолжал звенящим от тревоги голосом: — Это может ничего не значить, совсем ничего, но этот сон мучает меня вот уже семь дней. Боюсь, это своего рода предупреждение. Я не могу объяснить, я просто чувствую. На Исстваане что-то не так.
        Озадаченность на лице Бранна переросла в скепсис.
        — Сон? Ты хочешь, чтобы я вопреки приказу примарха отправился на Исстваан из-за какого-то сна?
        — Это не просто какой-то сон.
        — Твои опасения беспочвенны, Валерий. Три легиона, целых три легиона выступили против Хоруса. К ним присоединятся еще четыре. Неважно, что сделали предатели, им не выстоять перед их совокупной мощью. Какой силой обладает Хорус, чтобы бороться с такой армией?
        — Возможно, вы правы, — согласился Валерий. — Может, мне просто отправиться туда со своими людьми, чтобы удостовериться наверняка? Если все в порядке, мы просто вернемся, потратив всего пару недель, не больше.
        — Я прав, — сказал Бранн. — Никто не покинет Освобождение, особенно солдаты Имперской Армии. Это дело легионов. Мы разберемся со всем сами. Тебе следует подготовиться к возвращению лорда Коракса. Вскоре мы будем снова в варпе, на пути к другим мирам, и твоя жажда действия будет утолена.
        Валерий покорно кивнул, подавив вздох. Перед лицом столь явного отказа он больше ничего не мог сделать.

        Покой. Ритмический гул, приглушенный амниотической жидкостью. Успокаивающий голос, тоже приглушенный. Смысл слов теряется, но их тон рождает умиротворение. На заднем фоне что-то назойливо пищит. За стенкой инкубатора возникает размытое блеклое лицо. Его черты неразборчивы, выражение непонятно. На стекло капсулы ложится рука: почтительная, надежная, воспитывающая. Может, даже любящая?

        В видение врываются огонь и кровь: огонь из горящих двигателей «Громового ястреба», кровь из пробоин в его доспехах, быстро сворачивающаяся. Боли не было. По крайней мере, боли физической. Но психологическая боль, ужас предательства, пылали в его душе, словно открытая рана.
        По большей части багрянец, подсыхающий на доспехах, принадлежал не ему. Из керамитовой оболочки торчали осколки брони его телохранителей. В сочленения доспеха забилась влажная плоть, в жилах и обрывках мышц запутались раздробленные кости. Он не знал имен тех, чьи останки облепили его доспехи. Он не хотел знать. Коракс встал из обломков корабля, выпрямившись с помощью Винсента Сиккса.
        — Вы должны позволить мне осмотреть раны, милорд, — сказал апотекарий.
        — Нет нужды, — искренне ответил Коракс.
        — Тот же взрыв убил пятерых легионеров. Я бы уделил этому побольше внимания, — не унимался Сиккс.
        — Мое тело уже восстанавливается. У вас есть и более важные проблемы.
        Капитан Альварекс тяжело сошел по штурмовой рампе следом за примархом, керамит его доспехов был иссечен взрывами болтерных снарядов — белые воронки на черном фоне. Он старался скрыть хромоту, но было ясно, что у Альварекса серьезно повреждена левая нога. Капитан нес сетевой передатчик, спасенный с командной палубы боевого корабля.
        — Данные о потерях неточны, — доложил капитан. Даже по комм-линку его голос казался слабым и нерешительными.
        — Говори, — приказал Коракс.
        Сиккс недоверчиво помотал головой, услышав следующие слова капитана:
        — По приблизительным подсчетам потери легиона составляют около семидесяти пяти процентов. Они могут возрасти до девяноста процентов, лорд.
        Коракс застонал, не от физической боли.
        — Дайте мне минуту, — сказал примарх.
        Он отвернулся от космических десантников, выбиравшихся из сбитого «Громового ястреба». Далеко на западе примарх различил огни Ургалльского плато и окружающее его кольцо холмов. Там полегли десятки тысяч легионеров. Десятки тысяч Гвардейцев Ворона. Кораксу прежде не приходилось испытывать страха. Он не боялся ни плетей поработителей, ни орочьих орд, ни вражеских армий. Но это было нечто иное. Здесь космические десантники убивают космических десантников.
        Начало самоуничтожения человечества.
        На пару мгновений Коракса охватила глубокая скорбь, он подумал об утраченных жизнях, о павших братьях по оружию, погибших от рук их собратьев-изменников. Примарх смотрел, как в небо поднимается дым, заволакивая горизонт. Он вспомнил торопливый разговор с Вулканом, когда предатели ударили им в спину. Примарх Саламандр хотел обороняться в зоне высадки. Коракс советовал противоположное, понимая, что поле боя они уже потеряли. Не в его природе было оставаться на одном месте, чтобы позволить себя убить. В его ушах звенели проклятья Вулкана, но Коракс приказал своему легиону идти на прорыв. По комм-линку на закодированном канале передавались аварийные точки встречи, но Коракс понятия не имел, известны ли предателям шифры связи Гвардии Ворона. Когда выжившие соберутся, примарх распорядится, чтобы технодесантники ввели новые коды безопасности.
        Когда сожаление о свершившемся уступило место насущным проблемам, Коракс отступил от зияющей пропасти отчаяния, грозящей поглотить его. Разум снова занялся расположением сил и приказами, и примарх обернулся к остаткам своей почетной гвардии. Технодесантник по имени Страдон возился с переломанной грудой стальных перьев и керамитовой оболочки. Страдон поднял глаза, почувствовав взгляд примарха. Технодесантник расстроено покачал головой и хрипло прошептал:
        — Ваш летный ранец… Возможно, я смогу снять некоторые детали с «Громового ястреба»… Подогнать реактивные сопла…
        — Оставь его, — сказал Коракс. Он бросил взгляд на космических десантников, в ожидании смотревших на своего примарха. — Пройдет некоторое время, прежде чем этот ворон полетит снова.
        В долине клубился густой туман, но тут и там среди дымки виднелись более темные участки смога — выхлопы двигателей. Коракс вместе с четырьмя своими командорами обосновался высоко на западном склоне ущелья. Примарх снял крылатый шлем и пристально вслушивался, его сверхчеловеческий слух был намного острее любых авточувств, созданных технократами. Он мог определить каждую машину по характерному реву и скрежету: бронетранспортеры «Носорог», «Лендрейдеры», танки «Хищник», штурмовые орудия «Громовой раскат». Последняя машина подсказала ему, кто именно едет через долину, поскольку лишь один легион пользовался подобного рода техникой.
        — Железные Воины, — произнес примарх.
        Окружавшие его офицеры зарычали от отвращения. Из всех предателей, Железные Воины заслуживали особой ненависти. Гвардейцы Ворона всегда считали их тактику безыскусной и грубой. Коракс никогда не высказывал свои соображения открыто, но он не разделял подхода Пертурабо к войне. Его брат рассматривал конфликт лишь как обмен ударами до тех пор, пока одна из сторон не сдастся. Он был из тех, кто встанет лицом к лицу с противником и будет биться, полагаясь на выносливость. Пертурабо не раз намекал, что считает Коракса трусом за предпочитаемую им тактику «удар-отход».
        Критика других примархов никогда особо не заботила Коракса. Их легионы были крупнее его, а изначальные терранские силы еще больше увеличились благодаря притоку рекрутов из густонаселенных родных миров. Освобождение не обладало обширными человеческими ресурсами, поэтому в ряды Гвардии Ворона, пришедшей с Императором с Терры, влилась всего пара тысяч новых легионеров. Подобное положение легиона требовало особого подхода к военным действиям, которые Коракс отлично отработал, возглавив восстание против поработителей. Хотя впоследствии Гвардия Ворона превратилась в превосходно вооруженное войско, Коракс никогда не забывал столь дорого оплаченных уроков партизанской войны. Если бы он сражался по принципам Пертурабо — или, если уж на то пошло, Вулкана, — то все его воины были бы уже давно мертвы.
        Благодаря умению вовремя отступить, из-под шквального огня предателей вырвались четыре тысячи Воронов — ничтожно мало по сравнению с мощью, которой Коракс командовал еще десять дней назад, но они оставались космическими десантниками и еще могли сражаться. Коракс решил для себя, что резня в зоне высадки не останется без отмщения. Воины Пертурабо узнают, что порой неожиданный удар бывает самым смертоносным.
        Коракс внимательно вслушивался в звуки, разносящиеся по долине, и указывал на каждый источник.
        — Четырнадцать «Носорогов», три «Лендрейдера», шесть «Хищников», три «Громовых раската», — сказал он своим офицерам. Никто не усомнился в его словах, ведь его зрение и слух были лучше любого сканера, который все еще оставался у Гвардии Ворона.
        — Движутся парной колонной, шесть транспортов в авангарде, в полукилометре впереди. Два разведывательных эскадрона мотоциклистов, всего двадцать байков.
        Примарх поднял взгляд. До облака на таком высокогорье было рукой подать. Он не слышал шума реактивных двигателей. Маловероятно, чтобы Железные Воины использовали воздушные силы, при такой погоде от них не было никакого толку. Выше, над уровнем атмосферы, их фрегаты и боевые баржи прочесывали поверхность Исстваана-V авгурами и ауспиками дальнего радиуса действия, но обнаружить войско такого размера, какое осталось у Коракса, будет невозможно. Это было рискованно, но Кораксу приходилось надеяться, что разведывательная колонна — одна из трех, которая после резни прочесывала холмы, — не пользуется поддержкой с орбиты.
        — Когда мы атакуем, они организуют стреловидную оборону, — продолжил Коракс. — «Лендрейдеры» впереди, «Хищники» на флангах, штурмовые орудия и транспорты в качестве резерва. Эти ублюдки любят подобный тип боя. Но мы им этого не позволим.
        — Диверсионная отложенная атака? — предложил Агапито, командор Когтей, тактических рот, составивших основу заново реорганизованной Гвардии Ворона.
        Коракс кивнул. Он обернулся к командору Алони, недавно назначенному лидеру Соколов, штурмовых рот.
        — Агапито установит огневую позицию на восточной оконечности долины, — сказал примарх. — Дай Железным Воинам десять минут, чтобы сформировать построение, после чего мы атакуем их с тыла. Агапито, ты должен отвлекать их столько, сколько сможешь. Нанеси по ним мощный удар и держись. Их ответ будет сильным. Ты должен выдержать его. Если враг подумает, что ты собираешься отступать, он перестроится для погони, из-за чего арьергард окажется прямо перед ротами Алони. Не позволь этому случиться.
        Командоры кивнули. Следующим заговорил еще один офицер, Соларо:
        — Что с разведчиками, лорд?
        — Используй мотоциклетные отделения, чтобы Железные Воины погнались за ними. Оттягивай их к западу. Алони, проведешь атаку с востока.
        Офицеры согласились с приказами, после чего последовал краткий миг молчания, пока Алони не задал вопрос, который волновал их всех.
        — А вы, лорд? Где будете сражаться вы?
        — Я атакую с юго-востока, как второе крыло отложенной атаки.
        — Это разумно? — спросил Агапито. — Ведь вы распределили своих телохранителей по другим ротам.
        Коракс поднялся во весь рост и снял с ремня тяжелый болтер, с легкостью держа его в руке. Огромный примарх улыбнулся своим офицерам.
        — Это ведь лишь для показухи. Неужели вы думаете, что мне действительно нужны телохранители?

        Долина озарилась огнем болтеров и тяжелого оружия. Пара «Носорогов» разом превратилась в пылающие обломки, еще у одного «Лендрейдера» загорелось машинное отделение. Предатели открыли мощный ответный огонь, потоки снарядов и сполохи разогнали сгустившийся туман. Каменистый склон холма, откуда Когти Агапито обстреливали Железных Воинов, накрыло волной взрывов.
        Коракс наблюдал за перестрелкой из узкой теснины в паре сотен метров позади позиций Железных Воинов. Он видел, как расчеты «Громовых раскатов» готовят свои орудия, и понял, что пора действовать. Примарх знал, что враг поступит подобным образом, но не хотел, чтобы Алони атаковал слишком рано из-за страха раскрыть свой план. Коракса не мучили угрызения совести из-за сознательного обмана собственных командоров — именно ради их выживания примарх и решил атаковать раньше. Он и сам сможет разобраться с ситуацией.
        Коракс вырвался из укрытия и помчался по усеянному галькой холму. Внезапность станет его первым оружием. Под его ботинками разлетался щебень, и один Железный Воин, по доспехам которого хлестал дождь, повернулся в сторону Коракса, наверное, каким-то образом услышав сквозь грохот битвы хруст шагов. Примарх действовал без промедления. Резко остановившись, он подхватил камень. Непринужденным движением руки он метнул его в Железного Воина. Словно снаряд, камень угодил в горло космическому десантнику и вырвался с противоположной стороны шеи, бесшумно свалив воина. Коракс побежал дальше, готовя тяжелый болтер.
        «Громовые раскаты» повели огонь по Гвардии Ворона, склон холма скрылся в трех огромных шарах пламени. У Коракса не было времени разглядывать устроенное разрушение, он полностью сосредоточился на своих целях. В пятидесяти метрах от штурмовых орудий он замер и занял позицию для стрельбы, прижав тяжелый болтер к плечу, как обычный человек — винтовку.
        Прицелившись, он взял на мушку ближайший «Громовой раскат». Коракс целился в точку прямо над бронированным служебным люком в корпусе машины, за которым располагалось основное локомотивное реле. Первая очередь болтов вонзилась точно в намеченную цель, разорвав пластины брони. Мгновение спустя из двигателя «Громового раската» повалил густой дым, а затем штурмовое орудие исчезло в огненном фонтане, разметавшем во все стороны искореженные куски металла.
        Коракс не остановился, чтобы полюбоваться проделанной работой. Следующая очередь пробила гибкую броню на орудийной установке следующего «Громового раската», искорежив технику и заклинив ствол. Из «Носорогов» выскочили серебристые силуэты и направились к Кораксу, но он не обратил на них внимания. Примарх активировал три противотанковых гранаты, легко держа все три в ладони. Броском из-за головы он забросил гранаты в воздухозаборник третьего «Громового раската», пробив решетку и разворотив топливные шланги. Вскоре весь левый борт машины был объят пламенем. Когда экипаж принялся выпрыгивать из люков, Коракс с безжалостной точностью расстрелял их из тяжелого болтера.
        По доспехам Коракса заколотили болтерные снаряды, немного отвлекая его. Одним взглядом оценив поле боя, примарх переключил внимание на танк «Хищник», который двигался прямо на него. Его спонсоны с лазерными пушками уже разворачивались в его сторону.
        Почти у ног примарха ударил парный энергетический залп, бросив его на землю. Нагрудник Коракса превратился оплавившееся месиво, от тяжелого болтера остались лишь обломки. В груди вспыхнула боль, но она исчезла так же быстро, как возникла. Коракс отбросил оружие и вскочил на ноги, когда «Хищник» выстрелил из основного орудия и у головы примарха просвистели снаряды автопушки.
        Коракс сорвался на стремительный бег, пули со звоном отскакивали от шлема и наплечников, пока он мчался прямиком в вихрь смертоносного металла. Примарха не заботила опасность, он лишь приветствовал ее. Коракс был создан ради таких мгновений, и сейчас по его венам разливалось упоение боем.
        Праведность цели только подпитывала радость примарха. Он видел в Железных Воинах лишь трусливых ублюдков, раскрывших свою истинную сущность. Примарх вырос в борьбе с похожими на них тиранами. Понимание того, что они затесались в ряды Легионес Астартес, ужаснуло его так, как ничто другое в жизни. Поработители Ликея были людьми. Людям свойственно ошибаться. Но для космических десантников не существует подобных оправданий. Они избранные, награжденный силой тела и духа. Они дали клятвы служения Императору и растущей империи человечества. Они были освободителями, а не угнетателями.
        Коракс с яростным ревом запрыгнул на «Хищник». Ведомый гневом, он ударил кулаком в водительскую амбразуру, сокрушив и решетку, и череп сидевшего за ней воина. Затем он забрался на башню и сорвал люк, швырнув его в группу Железных Воинов, которые сбегались к нему из ближайших транспортов. Командир танка удивленно поднял взгляд, когда внутрь «Хищника» хлынул тусклый свет. Коракс протянул руку и схватил космического десантника за голову. Шлем сопротивлялся пару секунд, после чего поддался титаническому давлению и треснул в пальцах Коракса. А за ним и череп.
        Примарх спрыгнул на землю, и, упершись ногой о танковую броню, ухватился за одну из спонсонных лазерных пушек. Коракс напрягся и сорвал установку, наполовину вытащив из рваной дыры сидевшего внутри стрелка. Затем Коракс ударил кулаком по спине Железного Воина, расколов его доспехи и перебив позвоночник.
        Болтерный огонь стал слишком интенсивным, чтобы его игнорировать. Словно дождь, который внезапно превращается в ливень, он стал более плотным. Заняв позиции, в примарха стреляли четыре отделения Железных Воинов, вспышки отражались от их доспехов. Примарх метнул в них спонсон «Хищника», раздавив троих космических десантников.
        Дымящийся след прошил воздух за мгновение до того, как в левое плечо Коракса попала ракета, разбросав во все стороны осколки керамита и заставив примарха припасть на одно колено. Он выругался и снова поднялся на ноги, уклоняясь от летящих в него шаров плазмы.
        За пару секунд Коракс преодолел сотню метров, с фланга приблизившись к ближайшему отделению. Кулаками он прогнул личины шлемов первых двух космических десантников. Когда их тела падали на землю, примарх подхватил болтеры воинов и бросился к оставшимся, ведя огонь с обеих рук. Снаряды выкосили еще полдюжины Железных Воинов, прежде чем магазины опустели. Коракс отбросил оружие.
        Железный Воин, видимо сержант отделения, бросился на Коракса, сжимая в правой руке цепной меч, а в левой — болт-пистолет. Примарх блокировал ревущие зубья клинка и схватил сержанта за локоть. Одним движением он оторвал Железному Воину руку с мечом и направил зубастое лезвие в шлем сержанта. Затем Коракс отпустил кровоточащую конечность и сорвал с пояса убитого космодесантника гранату, после чего, сжав ее в кулаке, одним ударом пробил грудь другому Железному Воину, и, оставив гранату в грудной клетке, пинком отшвырнул его к оставшимся.
        Коракс потряс занемевшими пальцами и услышал справа вой гидравлики. «Лендрейдер» опустил штурмовую рампу. Вырисовываясь на фоне багрового освещения, наружу выступило отделение громоздких терминаторов. Они не расходовали снаряды попусту, стреляя из комби-болтеров, но быстро двинулись вперед, готовя к рукопашной оплетенные молниями когти.
        Тут колонну Железных Воинов накрыло взрывами и болтерным огнем, когда в бой вступили Соколы Алони. Штурмовики Гвардии Воронов обрушились на предателей сверху, используя прыжковые ранцы. Отделение Когтей направилось к выходу из долины, лазерные пушки и ракетницы сеяли смерть в рядах Железных Воинов, оказавшихся в окружении.
        Терминаторы заколебались, увидев, что вокруг них воцарилась настоящая неразбериха. Коракс снял с пояса еще одно оружие. Длинная двойная плеть размоталась на всю длину, вспыхнув собственной жизнью. Механикум Марса создали ее по особому заказу Коракса. Примарх находил забавным оборачивать оружие тиранов и палачей против них самих. Он улыбнулся в предвкушении.
        Плеть в руке Коракса заискрилась энергией и с громогласным треском рассекла ближайшего терминатора зигзагом от плеча до пояса. Останки воина тремя отдельными частями повалились на землю, безупречно ровные срезы дымились.
        Терминаторы открыли огонь, но было слишком поздно. Плеть срезала голову второму воину и отсекла ноги третьему. Мимо примарха пронесся Алони в доспехе цвета черного дерева, его плазменный пистолет извергал ослепительные заряды.
        Коракс ощутил прилив радости и воздел плеть над головой.
        — Нет пощады!
        Гвардейцы Ворона забрали у противника все, что смогли. Они прошли между погибшими воинами, добивая еще живых предателей, пока Сиккс и его собратья-апотекарии старались помочь раненым Воронам. Оружие, боеприпасы, энергоранцы — все могло пригодится.
        И хотя Коракс не испытывал восторга, глядя на подобное мародерство, обстоятельства не оставляли ему другого выбора. Если его воины собираются сражаться дальше, им потребуется снаряжение. Однако скоро придется уходить, нападение на колонну приковало Гвардию Ворона к одному месту. Коракс хотел оказаться во многих километрах отсюда, прежде чем прибудут вражеские подкрепления.
        Выживание — вот ключ. Ударить, отступить и выжить, чтобы ударить снова. Великое предательство не останется безнаказанным. Император узнает о том, что произошло с его легионами на Исстваане и его месть будет молниеносной, в этом Коракс не сомневался. Для себя он уже решил, что его сыны увидят, как заслуженная кара обрушится на изменников.

        Валерий видел тревогу в глазах подчиненных. Они держались настороже. Префект понимал, что выглядит не лучшим образом — впалые щеки, покрасневшие глаза, затравленный взгляд. Он не мог выспаться вот уже тридцать ночей кряду, каждый раз после пробуждения в носу стоял запах горелой плоти, а в ушах звенели крики умирающих. Все его воззвания к командору Бранну остались без ответа, и префект все больше погружался в пучину отчаяния.
        Ему следовало отправиться на Исстваан. Ничто другое не избавит его от дурных предчувствий.
        Валерий наблюдал за колоннами входящих в орбитальные челноки солдат в черных масках, ни на секунду не сомневаясь в своей правоте. Массивные краны перетягивали корабли из закрытых ангаров в посадочные купола. За слабым синим сиянием силовых щитов оживали плазменные двигатели, поднимая тупоносые шаттлы на низкую орбиту Освобождения, откуда живой груз отправлялся на громадные, способные на варп-прыжки транспортники Имперской Армии. Персонал исполнил все приказы префекта, собрав и подготовив полк для путешествия к Исстваану. Несмотря на то, что офицеры подчинялись ему, от Валерия не укрылось их беспокойство, и, несмотря на глубокую усталость, он выпрямился и обернулся к ним.
        — Пятьдесят процентов пехоты и восемьдесят процентов бронетехники уже погружены, префект, — доложил первый трибун Марий. Он сверился с тонким инфопланшетом, а затем продолжил: — Семь транспортников готовы к отправке. Капитаны еще трех докладывают, что смогут выйти в варп через пять часов. Фрегаты «Эскалация», «Гарий» и «Вендетта» готовы составить эскорт.
        Марий замолчал и переглянулся с другими трибунами и аквилонами. Валерий догадался, что именно Марию выпал жребий высказать все опасения офицеров. Маловероятно, чтобы кто-то из них по своей воле согласился на такое.
        — В чем дело? — резко спросил префект.
        Марий неохотно снова взглянул на товарищей в поисках поддержки, и нехотя произнес:
        — Префект, мы еще не получили разрешения командора Бранна, а также пусковых векторов из Башни Воронов.
        Валерий смущенно откашлялся.
        — Все разрешения скоро будут получены. Продолжайте погрузку.
        Марий и остальные офицеры по-прежнему колебались.
        — Нас беспокоит ваше самочувствие, префект, — признался Марий. — В последнее время вы неважно выглядите.
        Валерий собрал в кулак всю решимость, данную ему поколениями высокого происхождения и военного командования, которые проторили ему путь до звания тэрионского префекта.
        — Я отдал приказ, трибун! Готовьтесь покинуть орбиту по завершении погрузки. Это мой полк, он приписан лично лорду Кораксу. Подтверждения приказов и векторов запуска скоро будут. Я отправляюсь в Башню Воронов, чтобы не допустить дальнейших проволочек. Что-нибудь еще?
        Марий открыл было рот, но тут же захлопнул. Офицеры бурили первого трибуна злыми взглядами, но также ничего не сказали.
        — Хорошо, я рад, что все прояснилось. Разойтись.
        Офицеры отдали честь Валерию, и он, кивнув в ответ, проследил, как они разошлись по ротам имперских солдат, выстроившихся для погрузки. Префект тяжело вздохнул и осознал, что у него дрожат руки. «Все дело в усталости, — подумал он. — Ничего серьезного».
        Снова откашлявшись, он подозвал Пелона и попросил его подогнать воздушную машину. Ему придется отправиться в Башню Воронов, а это означало еще одну стычку с Бранном. «Верь в себя», — приказал себе Валерий. Но ему самому любые заготовленные слова казались неубедительными.

        — Это неповиновение! — взревел Бранн, нависая над Валерием.
        Префект невольно отшатнулся от огромного командора. Он ненавидел себя за такое малодушие, это оскорбляло честь его мундира. Ведь он был верным офицером Императора, а не салагой с учебного плаца! Но все возражения умерли у него на губах, когда Бранн продолжил тираду. Командор мерил шагами покои, стены которых украшали картины с идеализированными сценами боев за Освобождение. На каждой из них присутствовал лорд Коракс.
        — Вот из-за такого… такого идиотизма легионам и поручили командовать Имперской Армией. Ты увидел парочку дурных снов и уже готов сломя голову броситься в смертельную зону. Ты действительно считаешь, будто лорд Коракс хочет, чтобы твой полк ошивался поблизости, словно ему не о чем больше волноваться? Забудь о тех глупостях насчет снов и подумай об этом. Даже если ты говоришь правду, что изменит один полк? На стороне Хоруса Легионес Астартес! Если вся мощь Гвардии Ворона, не говоря уже о шести — шести! — других легионах не способны подавить мятеж Хоруса, то на что надеяться твоим войскам?
        При этих словах Валерий выпрямился и, сжав кулаки, шагнул к Бранну.
        — Но мы будем там! Нет, мы не космические десантники, мы не избранные Императора. Мы — просто люди. Люди, которые верят в Имперское Кредо и в создание новой империи не меньше вашего!
        — Люди слабы, — ответил Бранн, и в душе префекта полыхнул гнев, его и без того хрупкое самообладание окончательно иссякло.
        Он не закричал, но его голос опустился до желчного шепота:
        — А мятеж возглавляет обычный человек? Хорус — космический десантник, один из ваших! Лучший из вас, если этому еще можно верить.
        — Хорошенько обдумай свои следующие слова, Валерий, — прорычал Бранн, тоже стиснув кулаки. — Неразумно дерзить тем, кто выше тебя.
        Валерий и сам шокирован своей дерзостью. Он отвернулся и отступил от Бранна, дрожа от негодования и отчаяния. У него не было доводов, которые смогли бы поколебать космического десантника. По-своему командор был прав. Его легионеры намного превосходили солдат Валерия. Такими их сотворил Император, физически они были лучше любого смертного человека. Их доспехи прочнее, а оружие — самым мощным из того, что могли создать Механикум. Но они были только воинами, завоевателями, несущими войну… Валерий успокоился и снова обернулся к Бранну. Он собрался было предложить примирение, но встретил пристальный взгляд командора. Тело космического десантника напряглось, и на миг Валерия охватил животный страх, словно он был добычей, чувствующей, как на нее вот-вот прыгнет хищник.
        — Возможно, есть иная причина, почему ты так стремишься на Исстваан со своими воинами? Может, ты хочешь помочь вовсе не лорду Кораксу, а мятежникам?
        Валерий пришел в ужас от предположения Бранна, но, прежде чем он успел возразить, командор продолжил:
        — Возможно, ты думаешь, будто слишком хорош, чтобы служить нашему легиону? В этом все дело? Возможно, твои сны — результат задетой гордости, голос уязвленного эго? Может, ты чувствуешь, что тебе лучше служить Хорусу?
        — Вся моя гордость в этом мундире, — прошипел Валерий, схватившись за перевязь на груди. — Знаете, почему я ношу красное? Мой отец проливал кровь за Империум! Он сражался вместе с прибывшими на Тэрион легионами. Это — символ семейной верности Императору, знак того, что Император доверяет моей семье. Он значит для меня столько же, сколько для вас этот табард! Не смейте думать, что я опорочу эту честь!
        Бранн, не ожидавший от Валерия такой страстности, удивленно моргнул, словно огромный сильный пес, которого цапнул за нос вздорный щенок.
        — Люди слабы? — пробормотал Валерий, не осмеливаясь посмотреть Бранну в глаза. — Да, Легионес Астартес объединили Терру и завоевали Галактику. Прячась за их болтерами и мечами, мы расселились на тысячах миров Императора. Вы создали Империум, в этом я не сомневаюсь. Но кем бы вы были без нас — слабых, хрупких людей? Кто пилотирует корабли, на которых вы летаете, выращивает пищу, которую вы едите, изготавливает оружие, которым вы сражаетесь, и растит детей, которые станут вашим новым поколением? Уж точно не космические десантники.
        Нерешительность Бранна продлилась всего мгновение, а затем командор снова нахмурился.
        — Я не стану спорить с тобой, префект. Будь ты пилотом, фермером, техножрецом или отцом, ты был бы вправе говорить подобное. Но ты — офицер Имперской Армии и обязан блюсти субординацию. Я — старший офицер на Освобождении, и я приказываю тебе отозвать полк. Ты не отправишься на Исстваан. Тебе там не будут рады.
        Валерия внезапно охватила смертельная усталость. Он выпрямился и набрал воздуха в грудь, задумав нечто немыслимое. Префект успокоился и посмотрел Бранну в глаза.
        — А если я не подчинюсь вам?
        Ответный взгляд Бранна был таким же тяжелым, как стоявшие в углу комнаты доспехи.
        — У Освобождения много орбитальных орудий.

        — Напоминает мне Эблану, — просипел Агапито. Он всматривался из пещеры в проливной дождь, превращавший луг в непроходимую трясину.
        — Ага, — согласился сержант Ланкрато, еще один из терранских ветеранов, который принимал участие в умиротворении болотного города. Он рассмеялся при воспоминании. — Помнишь, как Гадрейг завел нас в ту трясину? По самые задницы в болоте, над головой летают звездные снаряды, а вокруг взрываются мортирные бомбы!
        Агапито не присоединился к веселью товарища. Его охватила печаль.
        — Я бы предпочел сидеть в том вонючем болоте, нежели здесь. Тогда мы хотя бы знали, куда идем, пусть это и было нелегко.
        — Нельзя подолгу сидеть на одном месте, это самоубийство. Сам знаешь. Мы будем прятаться в пещерах, сколько сможем, а затем отправимся дальше.
        — Да, знаю, но меня уже тошнит от того, что мы постоянно бежим от предателей.
        — Меня тоже, — пророкотал голос из глубины пещеры.
        Из сумрака вышел Коракс, уже без доспехов. На примархе был только черный нательник, вшитые в ткань провода и контуры очерчивали могучие мышцы. Коракс выглянул наружу, а потом перевел взгляд на космических десантников.
        — Выйду проветрюсь, — сказал примарх.
        — В этом? — судя по фырканью Ланкрато, наряд примарха его позабавил. — Странное время для прогулок.
        Коракс криво улыбнулся.
        — Я не дышал чистым воздухом вплоть до первой высадки с легионом. До сих пор не могу надышаться.
        — Куда вы идете, милорд? — спросил Агапито.
        — Огляжусь. С момента высадки прошел уже месяц, а от Саламандр и Железных Рук до сих пор ни единого слова. Мы не можем рисковать, пытаясь выйти с ними на связь, прихвостни Хоруса могут вычислить нас. Нужно выяснить, что происходит, найти другие легионы. Меня не будет несколько дней. Пока снаружи плохая погода, здесь безопасно. Если до моего возвращения небо прояснится, идите на запад к Лерганскому хребту, там мы встретимся.

        С этими словами примарх растворился в дожде.
        Коракс направился в сторону Ургалльских холмов, двигаясь быстрым шагом, который мог поддерживать многие дни кряду. Он избегал открытых равнин и держался ущелий и долин, никогда не показываясь на горизонте и обходя пепелища деревень и городов. Во время ходьбы он старался не думать слишком много. В этом не было смысла. Тридцать дней примарх спрашивал себя, почему это случилось; удивлялся, как Хорусу удалось привлечь на свою сторону так много братьев. Неважно, как Хорус поднял мятеж, главное, что ему это удалось. Если контрудар произойдет, то тем, кто останется верен Императору, придется собрать все силы. Если лоялисты будут рассредоточены, их уничтожат, легион за легионом.
        Примарх занимал себя мыслями о стратегии, вспоминая сведения о топографии и характеристиках местности Исстваана-V. Он мысленно наложил карту с диспозицией противостоящих ему легионов, и принялся подсчитывать их силы, размещение и дыры в обороне.
        Когда занялась заря, Коракс добрался до Тор Венгиса, горы, с которой открывался вид на зону высадки, где погибло столько его воинов. Оттуда он смог рассмотреть Ургалльские холмы. Над пейзажем доминировали громадные десантные корабли предателей: Сыны Хоруса, Железные Воины, Пожиратели Миров, Дети Императора, Гвардия Смерти, Альфа-Легион и даже Несущие Слово.
        Увиденное заставило Коракса пасть духом. Столько братьев отвернулось! Казалось невозможным, чтобы те, кто еще пару месяцев назад так отважно сражались рядом с Гвардейцами Ворона, теперь охотились на них. Коракс понимал, что не сможет понять их предательства, но не мог сопротивляться желанию хотя бы попытаться. Ему нужно подойти ближе, пройтись по полю битвы, чтобы лучше осознать ее.
        Так примарх Гвардии Ворона прокрался в Ургалльскую низину, положившись на способность, которой обладал, сколько себя помнил, и о которой предпочитал не распространяться. Коракс не знал, как ему это удавалось, но стоило ему сосредоточиться — и он мог незамеченным ходить среди людей. Долгое время он пользовался этой силой в борьбе против поработителей, разведывая их оборону. Его последователи не знали о его особом умении, но они много чего не знали о своем таинственном лидере.
        Коракс исчезал не в буквальном смысле — столкновения с автоматическими сканерами доказали, что это не так, — просто человеческий разум не воспринимал его присутствие, если примарх этого хотел. Это подсознательное неверие было настолько сильным, что люди отказывались верить даже результатам сканирования или свечению на тепловом мониторе. За неимением лучшего определения, можно сказать, что для обычного глаза Коракс мог становиться невидимкой.
        О его способности знал только один человек — сам Император. Спускаясь в низину, примарх вспоминал день, когда Повелитель Человечества прибыл на Освобождение, чтобы воссоединиться со своим сыном. Коракс помнил, с каким обожанием и благоговением его партизаны смотрели на выходящего из шаттла Императора.
        Коракс обладал острой памятью, но все равно толком не мог вспомнить лицо отца, хотя он явно не ощутил того, что наполняло обычных людей таким трепетом. Император казался юным, но глаза у него были старше всего, что приходилось видеть Кораксу. Телом Император ничем не выделялся среди других людей, он не был ни высоким, ни низким, толстым или худым.
        — Ты узнаешь меня? — спросил Император, когда они отошли от остальных. Реакция Коракса определенно удивила его.
        — Да, ты словно из моих старых снов, — ответил Коракс. — Мне казалось, ты будешь выше.
        — Интересно, — прозвучал краткий ответ Императора.
        Тогда Император и объяснил Кораксу, кем тот являлся на самом деле — примархом, одним из двадцати воинов, созданных, чтобы завоевывать звезды для человечества. Коракс не сомневался ни в едином сказанном слове, присутствие Императора окончательно расставило все по своим местам. Они разговаривали весь день: о планах Императора и Великом крестовом походе. Коракс поведал отцу, что произошло на Ликее и о продолжающемся конфликте с планетой. В тот день они приобрели поддержку и верность друг друга.
        Когда Коракс провожал Императора обратно до шаттла, Повелитель Человечества ласково положил руку на локоть примарха, его темно-синие глаза загадочно блеснули. Коракс помнил, какую теплоту почувствовал тогда, какое ликование в прощальных словах Императора:
        — Тебе больше не придется прятаться.
        Хотя и ему он не говорил о своей особой способности.
        Примарх хмыкнул. Он снова прятался. Пусть он не крался по вентиляционной шахте и не пытался проскользнуть мимо сторожевого поста, но внезапно Коракс ощутил себя так, будто вернулся назад в прошлое.
        Он посмотрел на опустошенную зону высадки. Железные Воины по своему обыкновению выстроили на холмах укрепления. Колонны космических десантников, пеших или на бронетехнике, растянулись до самого горизонта. Их лагеря раскинулись по всей Ургалльской низине, словно огромное пятно. В небе плыли низкие тучи, но было нечто еще, от чего потемнели поросшие травой склоны и продуваемое всеми ветрами дно долины. Трупы. Десятки тысяч трупов. Предатели не тронули мертвецов, возможно, оставив их как свидетельство своей победы, возможно, не желая стирать позорное доказательство измены.
        Резня была невообразимой, даже для того, кто всю жизнь провел на войне. Сколько трупов — легионеров, погибших от рук других легионеров. Это был не просто восстание, а нечто большее. Повстанцы вели борьбу против тех, кого они ненавидели и презирали. Но эти предатели плели интриги в тенях и выжидали. Кто знает, сколько времени Хорус втайне действовал вопреки воле Императора?
        Коракс с ужасом понял, что сам вполне мог быть невольным соучастником восстания. Сколько приказов Хоруса он исполнил, не задавая лишних вопросов? Сколько раз обсуждал стратегию и планы с Ангроном или Фулгримом?
        Никем не замеченный, Коракс бродил среди груд окровавленной плоти и расколотого керамита. До него донесся взрыв хохота из лагеря предателей, но примарх проигнорировал его. Он видел цвета Гвардии Ворона и Саламандр. Изорванные знамена рот валялись в липкой от крови траве. Тут и там он видел доспехи предателей — яркие пятна посреди черного и темно-зеленого лоялистов.
        По положению тел Коракс мог заново проследить за ходом битвы. Отступление с боем здесь, последнее сражение у знамени там, контратака на укрепленную позицию чуть дальше. Перед ним раскрывалась картина произошедшего — очаг сопротивления Саламандр постепенно сжимался, Гвардия Ворона рассредоточилась во всех направлениях. Безумная атака Пожирателей Миров Ангрона прорвала оборонительный кордон Саламандр; орудийные батареи Железных Воинов на возвышенности; фланговый обход Несущих Слово. Вдалеке в лучах восходящего солнца блестели металлические цвета Железных Рук, там, где Феррус Манус повел своих сынов против Детей Императора.
        Ни единого признака Вулкана или Ферруса.
        Коракс присел возле тела Гвардейца Ворона с треснувшим нагрудником и развороченными ребрами. На его доспехах были отметки ветерана, одного из тех, кто прибыл с Терры, и для кого Освобождение стало новым домом.
        Кораксу приходилось видеть непроизносимые ужасы, совершенные во имя Согласия, и будущее также их сулило. Он этим не гордился, но никогда не сомневался в праведности своей цели. Он видел, как захватчики казнили детей в назидание матерям, а кровожадные кравы налетали на колонны беженцев. И Коракс ни разу не колебался. Война лишена славы, это отчаянная, грязная работа. Но это его работа. И все же подобная резня выходила за грани разумного.
        В первый и последний раз в жизни Коракс заплакал. Он не оплакивал мертвых, хотя их количество было невероятным. Он плакал не из-за осквернения тел погибших воинов, хотя оно вызывало отвращение. Он оплакивал Космодесант, понимая, что никакие слезы не смоют тот позор, который навлек на них Хорус. Легионес Астартес были верным мечом Императора, и они предали его. Не важно, что Коракс остался верен. Он был Астартес, и позор одного был позором для всех.
        — Смогут ли они доверять нам снова? — прошептал он, когда по его щеке скатилась единственная слеза и упала на труп Гвардейца Ворона.
        «Стоит ли им доверять нам? — был следующий вопрос, который Коракс не хотел задавать и на который точно не хотел слышать ответ. — Император создал нас богами, и человечество последовало за нами, — горько размышлял он. — В нас он воплотил чаяния и надежды человечества, а мы поставили себя выше этого. Он дал нам армии и ресурсы целой Галактики. А что мы с ними сделали? Когда мы пробудились, как воспользовались подаренными им силами? Сделали себя воинами-королями, перед которыми склонялись планеты и целые звездные системы. Не все из нас последовали за Хорусом, но виноваты все мы. Возможно, лучше нам не доверять. Возможно, лучше, если Галактикой будут править обычные люди, которые живут и умирают, и чьи стремления не столь грандиозны».
        Отчаяние охватывало Коракса все сильнее, но он продолжал поиски. Следов Ферруса Мануса и Вулкана не было, и он не знал, к добру это или к худу. Перед ним лежала только одна истина. Легионов Саламандр и Железных Рук больше не существует. Если помощь придет, то не с Исстваана-V.
        Гвардии Ворона придется сражаться в одиночестве.

        Энсин обернулся от пульта на мостике «Образцового», флагмана Валерия.
        — Префект, я обнаружил скачок энергии на орбитальных платформах. Орудия заряжаются! — с тревогой в голосе выпалил он.
        Валерий посмотрел на связного офицера.
        — Дай мне связь с Башней Воронов и переключи канал на мою каюту.
        Не дожидаясь ответа, префект торопливо покинул мостик и направился в личные покои. Он включил видеоэкран и принялся мерить шагами комнату, пока на дисплее шипела многоцветная статика.
        Наконец, в тревожные мысли Валерия ворвался голос Бранна.
        — Я ведь предупреждал.
        Валерий обернулся и увидел на экране лицо космического десантника. Лицо командора оставалось непроницаемым, оно ничем не выдавало его намерений.
        — Вы ведь не собираетесь открыть огонь по имперским кораблям?
        — Это не мое решение, префект. Ты не подчинился прямому приказу старшего по званию офицера. То, что случится дальше, зависит только от тебя.
        Валерий боролся с желанием рвать на себе волосы от злости. Он слышал крики воронов даже когда бодрствовал, а стены каюты словно дрожали от пламени.
        — Смерть солдат будет на твоих руках, а не моих, — стоял на своем Бранн.
        — Как вы можете так говорить? — вскрикнул Валерий. — Их ведь убьют по вашему приказу. Вы просто так уничтожите их всех? Не могу поверить, что вы настолько бесчеловечны.
        — А сейчас нечеловеческие времена, префект. Исполняя неподтвержденные приказы, офицеры и солдаты проявляют неповиновение.
        — Они просто следуют моим приказам, — прорычал Валерий. — Поступить иначе было бы мятежом.
        — И все же ты сам решил пойти на преступление. Я повторяю — это твоих рук дело, не моих.
        Валерий стиснул пальцы, пытаясь отыскать доводы или причины, которые убедили бы Бранна не открывать огонь. В голову ничего не приходило. Вся затея основывалась на одном повторяющемся сне, который мучил его, и глубоком чувстве ужаса, но не более того.
        А затем он понял. Валерий повернулся к экрану с последней отчаянной надеждой в сердце.
        — Но что, если ошибаетесь вы, а не я?
        Бранн непонимающе нахмурился.
        — Мной, как и тобой, получены однозначные приказы. Вертикаль командования также ясна. Любая ошибка будет твоей, а не моей.
        — Но подумайте о последствиях! На секунду задумайтесь не о доводах или причинах, но лишь о том, что случится, если мы изберем ваш путь, а не мой.
        Бранн покачал головой, не понимая понять Валерия. Префект снова пришел в движение, цепляясь за слова, как утопающий за соломинку.
        — Если вы правы, а я ошибаюсь, то какой от этого вред?
        — Если мои худшие подозрения верны, ты вполне можешь быть пособником предателей.
        Валерий кивнул, думая так быстро, как только позволял отупевший от усталости мозг.
        — Тогда идемте со мной. Поднимите своих легионеров на борт и приставьте болтер к моей голове. Я заплачу первым, если в моих действиях будет хотя бы намек на предательство. И какая мне от этого выгода сейчас?
        Бранн покачал головой, но ничего не сказал, поэтому Валерий нажал сильнее.
        — Если в нашем путешествии не было нужды, что мы потеряем, если будем действовать? Ничего!
        Космический десантник оставался непоколебимым, и Валерий воспользовался последним доводом.
        — Но подумайте вот о чем. Подумайте о последствиях, если, не смотря на ваше мнение, я окажусь прав. Подумайте! Если мои слова верны, неважно, почему, представьте цену, которую мы заплатим за бездействие! Если вы отправитесь со мной в ненужный поход, история запомнит вас как командора, который оплошал, утратил гордость, позволив обмануть себя заблуждающемуся смертному офицеру армии? Ваша репутация может пострадать, не спорю. С другой стороны, неужели вы предпочтете, чтобы вас запомнили как командора слишком гордого, чтобы внять предупреждениям; командора, который остался сидеть дома, когда примарх нуждался в нем больше всего?
        Валерий видел, что его слова не пропали втуне, Бранн нахмурился сильнее прежнего.
        Космический десантник катал желваки, прокручивая в разуме сказанное, анализируя его, словно боевую ситуацию, проверяя с различных перспектив.
        — Я тебе не верю, — наконец сказал командор. — Хотя последствия бездействия намного хуже, наиболее вероятный исход — утрата моей чести. Я не вижу пользы в подобном курсе действий.
        Валерий рухнул на колени и умоляюще протянул руки к мерцающему образу командора.
        — Лорд Коракс нуждается в нас! Он нуждается в вас!
        — А если нет? Что, если я прибуду на Исстваан и заработаю лишь его гнев?
        Валерий поднялся и обхватил перевязь на груди.
        — Я отдам красное и свою жизнь, чтобы искупить ошибку. Я снесу бесчестье, даже ценой разрушения своей семьи.
        В разговор с Башней Воронов вклинилась передача с корабля. Говорил офицер за пультом сканера, его голос был отчаявшимся, сломленным.
        — Префект? Орбитальные батареи взяли наши корабли на прицел! Что нам делать? Префект?
        Валерий отключил связь и посмотрел на Бранна.
        — Это ваше решение, командор. Моя судьба в ваших руках.

        — Мы будем отомщены, — сказал Коракс своим легионерам.
        За их спинами на сотни километров раскинулись Гхуларские пустоши, без единого укрытия для его крошечной армии. Они сражались из последних сил, не позволяя загнать себя в ловушку, и постоянно перемещаясь. Но дальше отступать некуда. Гвардия Ворона укрылась в последнем убежище, пока предатели прочесывали Ургалл.
        — Вы когда-то видели подобное? — спросил Агапито.
        Коракс покачал головой. Против него собралась вся мощь легиона Пожирателей Миров. Десятки тысяч воинов заполонили склон холма, всего в паре километров от них. На таком расстоянии предатели казались сине-белым океаном, кое-где пронизанным багрянцем. Некоторые Пожиратели Миров закрашивали доспехи кровью павших, оскверняя имперские цвета в знак непокорства Императору.
        — Он с ними, — произнес Коракс.
        — Кто? — не понял Алони.
        — Ангрон, мой упрямый брат, — ответил Коракс, указав на массу воинов. Среди гущи синих и белых доспехов появился великан в красно-золотой броне, с ниспадающей с плеч меховой мантией. Его руки и запястья были обмотаны медными цепями, в каждом кулаке он сжимал по цепному топору. Коракс слышал дикие боевые кличи лоботомированных воинов Ангрона, доносящиеся до склона холма.
        Коракс крепче стиснул плеть, наблюдая за тем, как примарх Пожирателей Миров вышел вперед. Примарх Воронов знал, что это конец. Он остался едва ли с тремя тысячами космических десантников против мощи целого легиона. Ему придется встретиться с Ангроном, и он знал, что Пожирателя Миров ему не победить. Не было такого примарха, который бы одолел его в поединке, кроме Хоруса, и, возможно, Сангвиния. Коракс был бессмертным повелителем битвы, но Ангрон был воплощением войны. Гвардейцы Ворона наблюдали, как он вел свои войска в брешь у Кузни Ада, и видели его талант к разрушению во время осады Геенны.
        Нет, Коракс не сомневался, что Ангрон убьет его, причем с наслаждением.
        Коракс вспомнил отрывок разговора с Императором, еще на Освобождении. Примарх не совсем понял, о чем тогда говорил Император, ведь он много рассказывал о временах до Объединения Терры, о том, что касалось древней Земли и его жизни, о которой Коракс ровным счетом ничего не знал.
        — Все то, что вложили в меня, я передал каждому из вас, — сказал Император. Коракс спросил, кто и что именно вложил в Императора, но тот лишь покачал головой и не ответил, сказав Кораксу, что теперь это уже не важно. Воссоединившись с примархами, он вновь станет единым целым.
        Командиру Гвардии Ворона стало интересно, какая часть Императора породила зверя вроде Ангрона. Он содрогнулся от одной только мысли о том, что Хорус пообещал Пожирателю Миров за предательство Императора. Завоевания, без сомнения, и боевую славу. Ангрон жаждал этого больше любого другого примарха, хотя Коракс и все его братья были наделены подобными стремлениями. «Что же еще? — задумался Коракс. — Что ты получишь за мятеж против Императора?»
        Наблюдая за ордами Пожирателей Миров, он увидел ответ. Свобода. Свобода от ограничений. Свобода от оков. Свобода от вины и приказов. Но у свободы есть свои недостатки. Примархи и их воины нуждались в четкой структуре, нуждались в цели, чтобы фокусировать на ней свои боевые умения. Без направляющей руки Императора легионеры были не более чем болтером, из которого некому стрелять. Неужели те жестокие дикари, которые сейчас неслись к нему, скрываются в каждом легионере?
        Коракс не мог в это поверить. Долг, честь, верность. Сильный сражается за слабого — такой была их цель. Та свобода, к которой стремился Ангрон, отделенная от понятий границ и меры, лишена смысла. Ни одно его действие более ничего не значило, потому что лишилось конечной цели. Коракс спас Освобождение от поработителей и затем присоединил его к Империуму. Возможно, он просто поменял одного повелителя на другого, но он, по крайней мере, был волен выбирать, кому служить.
        Придя к такому заключению, поняв, что не сможет стать тираном вроде Ангрона, Коракс успокоился и стал ждать. То, что легионеры сражаются с другими легионерами, было ужасно, но глубоко в сердце примарх знал, что скорее погибнет от руки брата, чем примет иную участь. Космические десантники создали новый Империум из пустоты Галактики, и, к худу или добру, решать его судьбу будут тоже они.

        Первые ракеты «Вихрей» Пожирателей Миров понеслись к Гвардейцам Ворона. Воины Коракс гордо стояли перед лицом врага. Снаряды разорвались среди отделений, сразив десятки воинов. Коракс стоял под обстрелом, словно в оке урагана. Его офицеры смотрели на него и черпали силы в его отваге перед лицом Пожирателей Миров.
        Открытое небо пересекли новые инверсионные следы, но они направлялись в тыл Гвардии Ворона.
        Коракс увидел, как из густых облаков вырвались ширококрылые корабли, выпуская ракеты. Несущихся в атаку Пожирателей Миров накрыло серией взрывов. В сердце наступающей армии расцвели фонтаны пламени, окатывая пологие склоны горящим прометием. Пока Коракс пораженно взирал на происходящее, на землю обрушились яркие плазменные импульсы с орбиты, оставляя в рядах легиона Ангрона огромные просеки. Черные десантные корабли с символом Гвардии Ворона, оглушительно ревя, приземлялись на столбах пламени. Космические десантники бросились в стороны, чтобы освободить место для посадки. Гидравлические шасси еще не успели коснуться поверхности, как с лязгом были отпущены рампы и распахнулись широкие створки.
        Поначалу Гвардейцы Ворона, не веря своим глазам, следили за кораблями. Кто-то выкрикнул предупреждение, предположив, что враги перекрасили собственные машины, чтобы сбить Гвардейцев Ворона с толку. В ухе Коракса затрещал вокс. Заговорил незнакомый ему голос.
        — Лорд Коракс!
        — На связи.
        — Это префект Имперской Армии Валерий, исполняющий приказ командора Бранна, мой лорд. Эвакуируйтесь как можно быстрее, у нас узкое временное окно для отступления.
        Коракс дал сигнал Агапито.
        — Полная эвакуация. Поднимай всех на борт и уходи на орбиту.
        Командор кивнул и принялся быстро отдавать приказы по комм-сети, организуя отступление Гвардии Ворона. Легионеры слажено начали эвакуацию, и по мере заполнения отсеков десантные корабли поднимались в небо. Взрыв слева заставил Коракса слегка пошатнуться. Миг спустя рядом с ним появился командор Алони.
        — Последний челнок, лорд!
        Коракс проследовал за Алони по рампе, его подошвы зазвенели о металл. Когда рампа начала подниматься, он бросил последний взгляд на армию Пожирателей Миров, воющих, словно упустившие добычу гончие.
        — Мы выжили, мой лорд! — Алони, казалось, все еще не мог поверить в случившееся. — Девяносто восемь дней!
        Кораксу совершенно не хотелось радоваться. Он взглянул на Алони и остальных Астартес.
        — Я прибыл на Исстваан с восьмьюдесятью тысячами воинов. А покидаю менее чем с тремя.
        Его слова мгновенно развеяли радость остальных, и в десантном отсеке воцарилось мрачное молчание, нарушаемое лишь ревом двигателей. Коракс стоял у иллюминатора, под его ногами безостановочно дрожала палуба. Он смотрел на исчезающие вдали Ургалльские холмы, но видел перед собой тысячи павших Воронов.
        — Что дальше? — спросил Алони.
        — Как обычно. Мы отступим, восстановим силы и снова ударим. Гвардия Ворона не в последний раз встретилась с предателями. Это поражение, но не конец. Мы еще вернемся.
        Пелена облаков скрыла Исстваан-V от взора примарха, и он больше не думал о погибших.

        Грэм Макнилл
        СМЕРТЬ СЕРЕБРЯНЫХ ДЕЛ МАСТЕРА

        Я знаю, что умираю. Но не знаю почему. Моя глотка раздавлена, и сиплых вдохов надолго не хватит для работы мозга. Он не убил меня сразу, хотя легко мог. Помню, он смотрел, как я бился на полу мастерской и задыхался, словно выброшенная на берег рыба. Смотрел так, будто переход от жизни к смерти завораживал его. Но я крепче, чем кажусь, и не умру быстро.
        Возможно, этого он и хотел.
        Он не остался дожидаться моей смерти, его не интересовало точное время, ему было достаточно, что это продлится долго. Я думаю, что, сминая мое горло, он применил ровно такое усилие, которого хватило именно для медленной смерти. Если бы я сейчас не умирал, то мог бы восхититься мастерством, вниманием к деталям и контролем.
        Он хотел, чтобы я умер медленно, но не удосужился посмотреть на исход.
        Какой разум может так мыслить?
        Мне, как и всем нам, некому молиться. Император продемонстрировал глупость поклонения незримым божествам, чье существование — ложь. Все храмы и святилища были давно разрушены, даже последняя церковь за Серебряным мостом. В небесах нет сверхъестественных существ, способных услышать мои предсмертные мольбы, но как бы мне хотелось сейчас, чтобы это было не так.
        Любое свидетельство моей смерти — лучше, чем ничего. Иначе это станет просто статистикой, докладом одного из гардемаринов грозного корабля. Мои последние слова и мысли будут иметь смысл, только если кто-то их услышит или поймет. Вы вряд ли забудете умирающего перед вами человека.
        Я хотел бы, чтобы убийца остался до конца. По крайней мере, мне было бы на что смотреть, кроме почерневшего потолка мастерской. Люмосферы горят ровно, хотя мне кажется, что они гаснут.
        Или гасну я?
        Я бы хотел, чтобы он остался посмотреть на мою смерть.
        Он был настолько больше и сильнее. Конечно, благодаря улучшениям, но и без них я вряд ли был бы для него соперником. Я никогда не был вспыльчивым и не стремился к физическому и воинскому совершенству. С самых ранних лет я был мыслителем, копавшимся в деталях, и обладал изощренным разумом, работающим как часы. Отец хотел направить меня в ученики к Механикум Марса, но дед не пожелал и слышать об этом. Жрецы Красной планеты были врагами Терры два поколения назад, и мой дедушка, гравер с тонкими длинными пальцами, который делал невероятные браслеты, резьбу и шейные украшения в стиле Штамповки Аскалона, затаил обиду с тех беспокойных времен.
        Производство оружия и боевых машин для Империума Человечества стало бы пустой тратой времени для человека с моими способностями. Мой дедушка был творцом в истинном смысле этого слова, достойным своего имени ремесленником, и очевидный в его работах редкий талант проскользнул прямо ко мне мимо отца. Не сказать, чтобы отец когда-либо мне завидовал. Наоборот, он радовался моим успехам и с гордостью демонстрировал мои работы даже в начале, когда мои брошки, серьги и сверкающие воротники еще были неумелыми копиями. Я трудился многие годы, постигал ремесло и развивал талант, пока не стало ясно, что мои способности превосходят даже дедовы. Отложения солей превратили его руки в крючья, и все мы оплакивали день, когда дедушка в последний раз повесил на стену свои плоскогубцы и гравировальную доску.
        Работу всегда было легко найти, даже когда последние спазмы войны все еще сотрясали далекие уголки Терры. Этнархов и деспотов свергали одного за другим, но даже во времена раздора всегда находилась жена генерала, которой необходимо новое ожерелье, тетрарх, которому понадобилась более впечатляющая рукоять меча, или бюрократ, желающий впечатлить своих коллег филигранным пером.
        Конец войн был близок, на Терре восстановилась стабильность, и по всему земному шару потекли сверкающие золотые реки денег. А с ними и желание потратить обильные суммы во славу Единства, в память о павших или чтобы восславить будущее. Я был загружен работой, и частые заказы вознесли мои творческие способности к новым чудесным высотам.
        Я помню особенную работу, которую сделал для лорда-генерала анатолийского фронта. Его солдатам повезло сражаться вместе с Астартес из Десятого легиона перед их отправлением к славе Великого крестового похода. Мятежная ветвь клана Тераватт стремилась сохранить контроль над Уральскими кузницами, не желая отдавать их Железным Рукам, и сражалась с их смертными представителями.
        Последовало скорое возмездие, и комплекс кузниц пал через месяц тяжелых боев, в которых анатолийским бригадам больше всего досталось от удивительного оружия слепых воинов клана. Но, как сказал мне лорд-генерал, примарха Десятого легиона так впечатлила отвага солдат, что он сорвал железную перчатку с одного из знамен легиона и даровал нойону, командующему бригадой, которая первой прорвалась через врата к домнам.
        Не стоить и говорить, что этому командиру не пришло в голову сохранить подарок, и он покорно передал его своему начальнику, а тот своему, пока перчатка не попала в руки лорда-генерала. Который обратился ко мне и поручил сделать для дара достойный реликварий — хотя это старое слово рассмешило его самого.
        Для меня было честью работать над таким невероятным произведением, и я направил все таланты на этот заказ. Перчатка явно была для Железных Рук безделицей, но глядя на тонкость и совершенство работы я понял, какие великие умения были вложены в ее создание. Я слышал о чудесных руках Ферруса Мануса, но мысль о том, что я работаю с шедевром самого примарха, одного из сынов Императора, дала мне цель и вдохновение, о котором я не мечтал даже в самых удивительных грезах.
        Я трудился день и ночь, избегая людей, и тем отпугнул многих состоятельных покровителей. Великолепие перчатки подняло мою страсть и способности к новым высотам измышлений и за месяц я создал чудо — золотой реликварий с такими тонкими деталями, деликатной филигранью и драгоценными камнями, что его можно было смело поставить рядом с образцами древних священных дарохранительниц и рак для святых мощей и не устыдится.
        Хотя Император запретил поклонение ложным богам и нечистым духам, у меня имелось несколько старых заплесневелых книг, спасенных из развалин поверженного святилища другом из Консерватория, знавшим о моем интересе к таким вещам. Разговоры о богах, духах и магии были досужей чепухой и мрачными преувеличениями, но эти верования вдохновляли на символизм и чудесные произведения. Там были извивающиеся линии, пересекающиеся волны и спирали такой захватывающей сложности и идеальной формы, что я мог часами смотреть на чудесные узоры и не терять интереса.
        В этих книгах я нашел вдохновение, и законченная работа была прекрасна.
        При виде ее лорд-генерал заплакал, а по многим нашим встречам я знал, что он не привык показывать свои эмоции. Он обнял меня и заплатил за заказ двойную цену, и мне потребовался весь самоконтроль, чтобы не отказаться от денег. Само разрешение работать над таким шедевром было достойной платой.
        Слухи о реликварии разнеслись по миру, и спрос на мои работы возрос еще больше, но ничто более не поднимало меня к таким творческим высотам. Хотя и последующие мои работы были изумительными и вскоре привлекли внимание тех, кто творил будущее Терры и судьбу усеянных звездами небес. Однажды прохладным днем, когда я трудился над ониксовым камнем, должным украсить яблоко серебряного эфеса, течение моей жизни изменилось навсегда.
        Человек, судя по манерам благородный, но внешне не примечательный, вошел в мою мастерскую у подножия гор Сахиадри и терпеливо дождался моего внимания. Он разговаривал вежливо, с акцентом, который я не мог определить, и предложил мне место в артели, которую намеревался создать. Я улыбнулся старому слову, ведь сейчас его использовали немногие — слишком оно напоминало о давно мертвом тиране. Когда я полюбопытствовал, из кого будет состоять артель, мужчина заговорил о ремесленниках, поэтах, драматургах и историках, мужчинах и женщинах, которые будут путешествовать с флотилиями Крестового похода Императора и станут свидетелями величайшего предприятия в истории нашей расы.
        «Мы покажем, что такая организация необходима, добавим веса крепнущему хору голосов, ратующих за увековечение воссоединения человечества. Мы покажем, чего сможет достигнуть такая организация. Наша задача будет не менее важной, чем у воинов экспедиционных флотилий!»
        Он заметил мою усмешку и улыбнулся, когда я отклонил предложение. Я был счастлив на Терре и не горел желанием путешествовать по неведомым уголкам космоса. Откинув капюшон, человек позволил длинным белым волосам раскинуться по плечам и сказал, что высочайшая власть просит моего сотрудничества. Мне хотелось рассмеяться ему в лицо, но я не осмелился, увидев в глазах мужчины глубины понимания и воспоминания, которых хватило бы на целый мир. Этот человек, этот обычный человек с тяжестью целого мира в глазах, просто положил белоснежный конверт на верстак и попросил как следует подумать, прежде чем отказываться.
        Он ушел без лишних слов, оставив меня наедине с конвертом. Лишь много часов спустя я осмелился его взять и долго вертел в длинных пальцах, словно пытаясь понять, что внутри. Открытие означало молчаливое согласие с предложением, и мне не хотелось покидать уют мастерской. Конверт был скреплен каплей алого воска, и мое сердце замерло, когда я узнал печать с перекрещенными молниями и двуглавым орлом.
        Но, как и любой творческий человек, я проклят ненасытным любопытством. В конце концов, я открыл конверт, как и рассчитывал мой посетитель, и прочитал его содержимое. Написано было как просьба, но слова были такими красноречивыми, такими страстными, полными надежды и власти, что я сразу понял, кто писал. Гость, чью личность я теперь знал, не солгал, когда говорил о важности человека, которому потребовались мои таланты.
        В тот же день я собрал свои скромные пожитки и направился к горам Гималазии, чтобы присоединиться к таким же избранным. Я не стану пытаться описать бесконечное величие Дворца, ибо никаких слов не будет достаточно. Это хребет, превращенный в исполинское здание, чудо света, которое никогда и никому не превзойти. Гильдии ремесленников стремились перещеголять друг друга в прославлении деяний Императора, творя монумент, достойный единственного человека, кто мог нести этот почетный титул без настоящего имени.
        Сейчас те дни проносятся для меня как миг, хотя возможно мозг просто умирает от недостатка кислорода. Достаточно сказать, что вскоре я уже отправился во тьму космоса, где теснились бессчетные стаи звездолетов, алчно высасывающих топливо и запасы из огромных хранилищ на геостационарной орбите.
        Наконец, я увидел корабль, который станет моим домом почти на двести лет, левиафан, сверкающий отраженным блеском луны. Он блестел белыми боками, грациозно разворачиваясь, чтобы принять на борт флотилию катеров и шаттлов с планеты. То был «Дух мщения», флагман Хоруса Луперкаля и его Лунных Волков.
        Я быстро освоился на борту, и пусть пожитки мои были скромны, у меня было внушительное состояние и лишь немногим меньшее тщеславие. Все это позволило мне продлить срок жизни и сохранить внешность благодаря превосходной омолаживающей терапии. Лежа сейчас на полу мастерской ремесленной палубы «Духа мщения», я думаю, что не стоило беспокоиться. Меньшее количество морщин вокруг глаз и более гладкая кожа, чем положено в моем возрасте, не имели смысла сейчас, когда каждый вздох мог стать последним, а блаженный покой расходился по разуму от умирающих участков мозга.
        Я преуспел на флагмане Шестьдесят третьей экспедиции, создал много прекрасных работ и часто получал заказы на украшенные ножны, почетные знаки, особые обеты и все такое. Многие из других летописцев — так стали называть нашу «артель» после Улланора — стали моими друзьями: одни добрыми, другие плохо выбранными, но все были достаточно интересными, чтобы время на борту протекало для меня крайне приятно. Один из них, Игнаций Каркази, пишет такие веселые непочтительные стишки про Астартес, что, боюсь, он однажды потеряет их расположение.
        Труд экспедиционной флотилии шел своим чередом, и хотя сотни миров были приведены к Согласию воинами и итераторами, немногие из них были запечатлены в трудах и картинах моих товарищей. Я создал из ляпис-лазури копию карты мира, найденной в глубинах необитаемой планеты, и украсил шлемы воинов портретами павших братьев после войны на Кейлеке.
        Но величайший заказ я получил после кампании на Улланоре.
        По словам тех, кто сражался на этом грязном мире в пламени пожаров, то была великая война, безоговорочная победа, одержанная лишь благодаря Хорусу Луперкалю. Улланор стал поворотной точкой Крестового похода, и многие из приходивших ко мне в мастерскую полководцев желали увековечить свое присутствие на поле исторической битвы украшенным мечом или тростью.
        Император возвращался на Терру, и великий Триумф был проведен среди развалин мира зеленокожих, чтобы навеки запечатлеть эту победу на податливом полотне истории.
        В отсутствие Императора Хорус Луперкаль будет руководить окончанием Крестового похода, и такая значительная обязанность требовала не менее значительного титула.
        Магистр войны.
        Даже я, никогда не испытывавший особого вкуса к войне и историям о ней, смаковал звук этих слов. Они обещали великие, славные свершения, и голову кружило от мыслей о величественных шедеврах, которые я могу сделать, чтобы запечатлеть дарованную Императором Хорусу Луперкалю почесть.
        Когда магистр войны получил свое назначение, нам тоже оказали честь. Основание ордена летописцев стало одним из самых приятных воспоминаний, я плакал, когда услышал о его утверждении Советом Терры. Я вспомнил пришедшего в мою мастерскую беловолосого мужчину и поднял за него много бокалов в питейных заведениях корабля.
        На следующий день после Триумфа ко мне пришел воин, красавец, облаченный в сверкающий белый доспех, отшлифованный и пахнущий благовониями. Его звали Гастур Сеянус, и его лицо заворожило меня. Не задавая лишних вопросов, я узнал символ новой луны на шлеме. Сеянус поручил мне сделать четыре кольца, каждое из серебра с отполированным лунным камнем. На одном должен быть молодой месяц с его шлема, на другом половина, на третьем растущая и на четвертом полная луна. За эту работу я получил бы внушительную плату, но я отказался от денег, потому что знал, кому предназначены кольца.
        Морнивалю.
        Абаддон будет носить полную луну, Аксиманд, называемый некоторыми Маленьким Хорусом, половину, Торгаддон растущую. Сеянус получит кольцо новой луны.
        Мне достаточно и чести работать для воинов с такой родословной.
        Я трудился неделями, вкладывая все свои умения в каждое кольцо. Я знал, что такие воины презрят броскость и лишний орнамент, и поэтому старался не усложнять замысел. Наконец я обрел уверенность, что создал достойные избранных помощников магистра войны кольца.
        Завершив работу, я стал ждать возвращения Гастура Сеянуса, но война держала его вдали от моей мастерской, и другие заказы появились на моем столе. Один из заказов, достаточно простой по замыслу, стал причиной моей гибели. Его тоже сделал воин Лунных Волков.
        Я так и не узнал его имени, ведь он не представился, а я не осмелился спросить. То был человек с грубым лицом, глубоким шрамом на лбу и агрессивным поведением. Он произносил слова с характерным резким акцентом Хтонии, типичным для старших воинов Лунных Волков.
        То, что хотел воин, было простым, настолько простым, что почти недостойным меня.
        Из мешочка за пазухой Лунный Волк достал серебряный диск, похожий на плоскую монету, и положил на мой верстак. Он толкнул его ко мне и сказал, что хочет сделать медали с изображением головы волка и полумесяца. Я редко получал такие конкретные требования. Я предпочитаю применять в каждой работе собственным пониманием, о чем и сообщил воину. Но тот был так настойчив, что я ощутил, что отказываться опасно. Голова волка и полумесяц. Не больше, не меньше. Я должен сделать форму для медали, которую он возьмет на инженерную палубу, чтобы произвести их в большом количестве на гидравлическом прессе. Такая банальная задача меня не интересовала, но я кивнул и сказал, что форма будет готова завтра. Я заметил сходство в мотивах с тем, что заказал Гастур Сеянус, но промолчал. Слова только разозлили бы воина, для которого, похоже, шокирующее насилие было обычным делом. Бояться Астартес естественно, в конце концов, их создали быть убийцами, но здесь было нечто иное, нечто более тревожное, чем признание цели существования.
        Воин ушел, и я сразу ощутил, как воздух в мастерской стал легче, словное его присутствие давило мне на череп. Животная часть меня знала, что я в ужасной опасности и призывала бежать, но высшая личность не могла понять причины страха. И даже если бы я прислушался к инстинктам и бежал, где бы на звездолете я мог спрятаться от одного из воинов магистра войны?
        Я обратил внимание к серебру, отбросив мысли обо всем, кроме работы по металлу. На такую простую задачу потребовалось бы только несколько часов, но я обнаружил, что продолжаю думать о воине и его угрожающем присутствии. Моей работе не хватало жизни и искр, поэтому я обратился к тем же пыльным книгам, которыми вдохновлялся при работе над реликвиарием для лорда-генерала.
        На страницах я обнаружил частые упоминания волков и луны: невры древней Скифии раз в год превращались в волков; страх, что глаза волчицы могут вскружить чувства человека. Одни считали волков знамениями победы, другие видели в них вестников последних дней мира. В конце я обнаружил обрывок истории о скованном волке, который порвал оковы и проглотил солнце, а затем был убит одноглазым богом. Учитывая, что мой волк будет выгравирован на фоне луны, это казалось подходящим выбором. С этим образом перед мысленным взором я быстро вылепил форму, придав волку простоты и элегантности. Благородный зверь гордо стоял на фоне полумесяца, запрокинув голову, словно издавая дикий вой. Работа несложная, замысел прост, но я все равно гордился. Я был уверен, что окончательный результат порадует моего безымянного заказчика, и таившийся в недрах разума страх притих.
        Он вернулся на следующий день, когда склянки корабля возвестили начало вечернего цикла. Воин потребовал показать, что я сделал, и улыбнулся, когда я положил серебряную резную работу в его абсурдно огромную ладонь. Он поворачивал ее так и этак, глядя на отблески света на гравировке. Наконец, он кивнул и похвалил меня за работу.
        Я опустил голову, радуясь одобрению своего творения, но его рука сомкнулась на шее, как только я поднял взгляд. Похожие на железные тиски пальцы сомкнулись на горле и подняли меня в воздух, я забил ногами, чувствуя неумолимый напор. Я посмотрел в глаза воина, силясь понять, зачем он это делает, но не увидел никакого объяснения кровожадному нападению.
        Я не мог кричать, потому что хватка не позволяла вырваться из горла ничему, кроме сдавленного хрипа. Что-то хрустнуло, и я ощутил ужасную боль. А затем я упал, тяжело ударился о пол мастерской и забил ногами, пытаясь вздохнуть. Лишь крошечные струйки кислорода попадали в легкие через изувеченное горло, и я видел, как убийца присел рядом с сардонической ухмылкой на грубом лице.
        Слова пытались добраться до онемелых губ, тысячи вопросов, но воздуха хватило лишь на один.
        Зачем?
        Воин склонился и прошептал мне на ухо.
        Тоже ответ, но в нем нет смысла.
        Я умираю. Он это видит. Через считанные минуты я буду мертв. Воин повернулся и вышел из мастерской, не дожидаясь моей кончины.
        Я крепче, чем выгляжу, и хотя не могу сказать наверняка, не верю, что умру так быстро, как ожидал убийца. Я делаю слабые вздохи — их достаточно, чтобы продержаться еще чуть-чуть, но не хватает, чтобы жить. Все перед глазами тускнеет, чувствую, что умираю.
        Серебряных дел мастера не станет, и я боюсь, что никто никогда не узнает причины.
        Но что это?
        Дыхание ветра на коже, звук открывающейся двери.
        Да! Я слышу встревоженный крик и тяжелые шаги. Нечто огромное и бледное нависает надо мной. Проступают прекрасные черты, похожие на лицо спасателя, видимое словно сквозь толщу воды неподвижного озера.
        Я знаю этого воина.
        Никому так не идет доспех «Марк IV».
        Гастур Сеянус.
        Он поднимает меня с пола, но я знаю, что меня уже не спасти. Неважно, как быстро он сможет принести меня к медику, я не выживу. Но я все равно рад. Не умру один, кто-то будет смотреть, как я сброшу смертную оболочку. Меня будут помнить.
        Он кладет меня на верстак и неосторожно смахивает поднос с завершенными заказами. Моя голова повернута набок, и я вижу, как на пол падают четыре кольца. Я смотрю, как Гастур случайно наступает на одно, полностью расплющив его своим весом.
        Это кольцо я сделал для него.
        Он наклоняется ко мне, настойчиво что-то говорит, искренней печалясь о моей смерти.
        Сеянус задает вопросы, но я ничего не могу разобрать.
        Жизнь ускользает. Глаза закрываются, но перед смертью я слышу последний вопрос Гастура.
        Кто это сделал? Что он сказал?
        И последней искрой жизни я проталкиваю предсмертные воспоминания и последние слова убийцы через изувеченную гортань.
        Я не могу сказать.

        Аарон Дембски-Боуден
        ВОРОНИЙ ПРИНЦ

        Действующие лица

        ВОСЬМОЙ ЛЕГИОН, ПОВЕЛИТЕЛИ НОЧИ
        Яго Севатарион, Севатар, первый капитан.
        Тал Ванек, боевой брат, первая рота.
        Оррин Вальзен, прим-апотекарий.
        Малитос Кулн, девятый капитан.
        Нарака, Бескровный, тринадцатый капитан.
        Вар Джахан, двадцать седьмой капитан.
        Офион, тридцать девятый капитан.
        Кке Херек, сорок третий капитан.
        Крукеш, Бледный, сто третий капитан.
        Товак Тор, Однорукий, сто четырнадцатый капитан.

        ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ЛЕГИОН, ГВАРДИЯ ВОРОНА
        Аластор Рушаль, восемьдесят девятый капитан.

        ВОСЬМОЙ ЛЕГИОН, СЛУЖАЩИЕ
        Экра Трез, пожиратель грехов.
        Тея Каренна, командир крыла, эскадрилья «Скрытые».
        Кул Кавейн, штурман, эскадрилья «Скрытые».
        Винсент Аурлин, стрелок, эскадрилья «Скрытые»

        Пролог

        — Падай.
        Лорд-рыцарь Калибана стоял под проливным дождем. Его лоб венчала серебряная диадема, а мокрые пепельные волосы прилипли к бледному лицу. Рыцарь был облачен в черный керамитовый доспех, украшенный фигурами львов из марсианского красного золота. По мечу в руках воина стекала кровь. Потоки дождевой воды смывали ее со стали.
        Вторая фигура казалась отражением первой в треснувшем зеркале. Если кожа лорда-рыцаря была бледной, то плоть второго светилась чахоточной белизной, а его доспех цвета полуночи, перечеркнутый зигзагами молний словно отражал штормовое небо над ними.
        Вокруг них, над ними и даже под ними бушевала битва — ведь воины схватились в поединке на груде тел своих мертвых и раненых сынов. Лорд-рыцарь Калибана ждал этой минуты долгие месяцы. Теперь она пришла, под визг ветра, завывание бури и отрывистый треск тысяч и тысяч болтеров, перекрывавших порой даже рев стихий.
        Исполнив свой долг, рыцарь шагнул назад. Дождь смыл последние пятна крови с его клинка. Брат пошатнулся, обхватив когтистыми клешнями собственную шею. Темный тягучий поток хлынул из-под судорожно сжимавшихся пальцев. Он пытался зажать рану на горле, но безуспешно.
        — Падай, — сказал лорд-рыцарь брату.
        Голос его, охрипший и задыхающийся, прозвучал глухо.
        — Падай.
        Глаза второго воина были широко распахнуты, веки дрожали. Жизнь утекала у него сквозь пальцы. Он хотел что-то сказать, но губы шевельнулись беззвучно. Наконец он упал на одно колено. Раны на его груди и животе кровоточили так же сильно, как рассеченное горло. Казалось, что тело воина, безжалостно изрубленное рыцарским мечом, держится на одной лишь отчаянной ненависти.
        Лорд-рыцарь улыбался нечасто и не был настолько мелочен, чтобы насмехаться над поверженным противником. Подняв меч в салюте, он прижал гарду к коронованному челу, воздавая честь павшему врагу.
        — Я говорил, — сказал Лев умирающему брату, — что прикончу тебя, Курц.

        Часть первая
        РУКОКРЫЛЫЕ

        Глава I
        Теневое братство

        Братья всегда встречались в темноте. Их пристрастие к темным залам нельзя было объяснить ни любовью к театральным эффектам, ни необходимостью хранить тайну. Просто некоторые традиции сохранялись неизменными с момента их зарождения, больше по привычке, чем следуя некоему умыслу. Когда-то темнота была важна. Теперь она просто была.
        Взгляды красных глазных линз пронзали мрак под аккомпанемент сердитого ворчания сервоприводов брони и включенных силовых кабелей. Доспех типа «Марк IV» ни в коей мере нельзя было назвать бесшумным изобретением. А поврежденный доспех шумел еще громче.
        Три брата стояли в молчании. Поражение словно мантия легло на плечи, прижимаясь теснее, чем окружавшая темнота. Бесславие постигло их так недавно, что ни один даже не успел починить доспех. Комнату озаряли редкие искры, пробегавшие по разодранным механическим суставам, а в воздухе медленно креп запах битвы, исходивший от разбитой керамитовой брони. Химическая вонь фицелина мешалась с резким смрадом прометия. А фоном ко всему этому служил навязчивый душок порохового дыма, почти столь же бесцветный, как запах угля.
        — Только трое, — проговорил один из братьев. — Лишь трое из нас выжило.
        — Еще могут остаться другие, — ответил второй.
        Первый угрюмо хмыкнул.
        — Больше никого не осталось. Ты что, был слеп последние девять часов? Не видел, что произошло? Сколько кораблей мы потеряли?
        Третий брат прислонился к краю стола, стоявшего в центре комнаты. Его увенчанный гребнем шлем склонялся то к одному плечу, то к другому — воин поочередно оглядывал сородичей.
        — Мы не знаем наверняка. Пока флот снова не соберется, мы ничего не сможем узнать. Я видел, как «Праксис мунди» взорвалась, прихватив на тот свет семь кораблей сопровождения. «Леди Сапиентия» погибла еще раньше. И «Ужас предвечный». И «Развенчанный монарх». И «Затмение». И это только крейсеры, гибель которых я видел. Не могу сказать, сколько сгинуло фрегатов и эсминцев. Список получится слишком длинным.
        — А что с «Сумеречным»?
        Третий брат покачал головой.
        — Пробит снаружи и охвачен огнем изнутри. Флагман не мог спастись. Темные Ангелы вцепились ему в глотку столь же яростно, как Лев — в глотку лорда Курца.
        Умолкнув на мгновение, он медленно перевел дыхание.
        — «Сумеречный» должен был бежать первым. Не понимаю, почему он остался. Какой интерес обмениваться залпами с флотом Темных Ангелов?
        — Я слышал вокс-переговоры, — заметил первый брат. — Севатар приказал флагману оставаться в пределах системы, пока он будет эвакуировать с поверхности те роты, чьи корабли уже спаслись бегством.
        Третий фыркнул.
        — Как благородно. В результате он потерял и флагман, и собственную жизнь. Попомните мои слова — имя Севатара отныне будет у нас не в чести. Но как Ангелы ухитрились это проделать? Их засада… такой согласованности действий я еще никогда не видел.
        — А разве это имеет значение? — ответил первый. — Если мы не нанесем сокрушительный ответный удар, считай, что мы только что проиграли Трамасский крестовый поход.
        — Легион должен перегруппироваться на резервных позициях, — согласился второй. — Мы сможем возобновить боевые действия, когда определим наши координаты и разберемся с техническим обеспечением.
        — Да, — откликнулся первый, — правильно говоришь. Это займет недели, может быть, месяцы, но с нами еще далеко не покончено.
        Третий брат включил тактический дисплей, однако неверное гололитическое изображение мигнуло и погасло, прежде чем удалось разглядеть хоть что-то полезное. Во время полета корабль получил серьезные повреждения, и многие его системы все еще перезагружались.
        — Перед нами стоят две проблемы. Обе они серьезные и острые. Во-первых, хоры астропатов должны распространить весть о поражении среди остальных частей легиона в секторе, чтобы наши братья не угодили прямиком в ту засаду, из которой мы только что выбрались. Нам понадобится немало везения, чтобы это сработало.
        — А во-вторых?
        Третий брат ответил после некоторых колебаний.
        — Нам предстоит сделать то, что до этого приходилось делать лишь одному легиону. Теперь, когда примарх пал, мы должны избрать командующего оставшимися силами.
        — «Пал» не означает «мертв», брат. Ты получал известия из апотекариона?
        — Получал, и они не сулят ничего хорошего. Кто в легионе прежде лечил раненого примарха? Мы работаем вслепую. Раны закрылись, но не до конца. Он потерял огромное количество крови. Повреждения черепа и кислородное голодание все еще потенциально смертельны или грозят увечьем. Обширные кровоизлияния. Органы, даже названия которым нет, разорваны и отрезаны от сосудистых систем, которых мы тоже никогда прежде не видели. Будь он человеком — или хотя бы одним из нас — любая из этих ран его бы убила. А у лорда Курца их одиннадцать.
        Его слова повисли в воздухе. Никто из братьев не пожелал ничего добавить.
        — Я видел, как это произошло, — признался второй. — Мы заплатили слишком дорого даже за то, чтобы вынести его с поля боя. Я пожертвовал большей частью роты, лишь бы заставить повелителя Первого легиона отступить. Уверяю вас, я сожалею об этом приказе.
        Остальные кивнули.
        — Правда жестока, но придется принять ее: мы трое возглавляем теперь легион.
        Они умолкли на мгновение, пытаясь осмыслить эту истину. Молчание прервал громовой треск — это открылся коммуникационный канал с командной палубы.
        — Повелители, — сказал смертный капитан, — еще четыре судна достигли окраины системы.
        — Назови их, — приказал первый из братьев.
        — Согласно показаниям ауспика, это «Квинтус», «Дочь Сумерек», «Завет крови» и… и «Сумеречный».

        Дверь зала совета открылась, заскрежетав по направляющим. В комнату хлынул красный аварийный свет из коридора. На том, кто появился в дверном проеме, был такой же шлем, как и у трех его сородичей — с гребнем из откинутых назад крыльев горгульи и нарисованным на наличнике черепом. Турмалиновые глазные линзы впились взглядом в трех собравшихся во мраке вождей.
        Он явился в одиночестве, но не безоружным. На плече он держал копье с цепным наконечником, ощетинившимся несколькими рядами покривившихся и выщербленных зубьев.
        — Я надеюсь, вы извините мое опоздание. Там была засада. Возможно, вы ее тоже заметили. К сожалению, не все из нас могут просто включить двигатели и сбежать поглубже во тьму.
        Войдя в комнату, он остановился у центрального стола.
        — Мы рады видеть тебя, Севатар.
        — Не сомневаюсь.
        Севатар покосился на тактическую гололитическую проекцию, зависшую над столом и показывавшую несколько рассыпавшихся в глубоком космосе кораблей Восьмого легиона.
        — Итак, это поражение. Теперь мы знаем, что чувствовали Гвардия Ворона и Саламандры.
        — Мы собрали здесь примерно двадцатую часть флота. В ближайшие недели нам нужно как можно более эффективно переформироваться и взглянуть фактам в лицо. Мы ранены, но не убиты. Трамасский крестовый поход не может закончиться здесь.
        Поначалу Севатар ничего не ответил. Через несколько секунд, осознав, что они не шутят, первый капитан оглядел поочередно каждого из них.
        — Хорошо, что вы трое эвакуировали примарха. Вы получали известия от остальных Рукокрылых?
        — Только подтверждение смерти Джексада, Шомы и Итиллиона, — ответил второй брат. — Мы — всё, что осталось от Рукокрылых.
        — Значит, трое из семи мертвы, — размышляя вслух, произнес Севатар, — а примарх ранен.
        — Примарх умирает, — поправил его второй брат. — Теперь мы возглавляем легион.
        — Посмотрим. Так или иначе, будущее наше мрачно.
        Севатар бросил копье на стол, не обращая внимания на звонкий лязг металла о металл.
        — Так не пойдет. Из семерых вы трое нравитесь мне меньше всего.
        — Пожалуйста, будь серьезней, брат.
        У Севатара была особенная манера улыбаться. Поначалу насмешливый блеск зажигался в его черных глазах, и лишь затем начинали мягко подрагивать кончики губ. Так улыбался бы труп, если бы его щеки растягивали рыболовными крючками, или человек, не разделяющий чувства юмора окружающих и пытающийся имитировать веселость в меру своих ограниченных способностей.
        Севатар улыбнулся.
        — Я так понимаю, что вы, храбрецы, разработали какой-то план?
        — Так и есть, — ответил первый из братьев. — Как только мощь флота будет восстановлена, мы нанесем ответный удар. Вопрос лишь в том, где.
        Севатар склонил голову к плечу.
        — Это и есть ваш план?
        — Да.
        Первый капитан прочистил горло. Момент требовал определенной деликатности.
        — Вы пытаетесь, — проговорил он, — вести нас туда, куда нам идти не следует. Вы твердите о возмездии, об ответном ударе по врагу, доказавшему свое тактическое превосходство над нами.
        Остальные заколебались.
        — Разумеется. Что нам еще делать?
        — Ну, мы могли бы вести войну так, чтобы у нас был шанс ее выиграть, — ответил Севатар.
        — Бежать? — удивился второй. — Наш долг — удерживать Первый легион здесь.
        Севатар заломил бровь, хотя за наличником шлема это и осталось незамеченным.
        — Ценой Восьмого легиона? Ты хочешь угробить нас ради того, чтобы утопить в крови стыд поражения? В этом нет ни капли благородства, брат. Я не позволю свести легион в могилу лишь потому, что тебе неловко признать проигрыш.
        — Примарх хотел бы, чтобы мы сражались до конца.
        — Несомненно, но ты сам сказал, что примарх умирает. Если так, его желания ничего не значат.
        — Темные Ангелы ровня нам, они ничем нас не лучше, — настойчиво заметил один из братьев. — Правильно проведя контратаку, мы сможем победить в этом Крестовом походе.
        — Так говоришь ты, Малитос, — все с той же мягкой, неприятной улыбкой ответил Севатар. — Но, сдается, ты готов поставить на кон все наши жизни, лишь бы пролить бальзам на израненное самолюбие легиона.
        Малитос, капитан девятой роты, прорычал сквозь вокс-решетку гребнистого шлема:
        — Если повелитель Курц умрет, твоей власти в качестве первого его фаворита той же ночью наступит конец.
        Севатар все еще улыбался. Остальные поняли это по его голосу.
        — Не угрожай мне, девятый капитан. Это для тебя ничем хорошим не кончится.
        — Братья, успокойтесь, — вмешался второй. — Севатар, ты прав: мы не должны позволить раненой гордости втянуть нас в глупую авантюру. И ты, Малитос, прав: мы должны нанести ответный удар, в равной мере во имя долга и ради удовольствия. Но мы не должны ссориться. Момент слишком серьезен.
        — Я ценю твою попытку сыграть роль миротворца, Вар Джахан. — Голос Севатара прозвучал спокойно, без обычной колючести. — Но Ангелы Льва только что одним ударом сломили легиону хребет. Весь флот рассеян. Мы потеряли десятки кораблей — как наших, так и принадлежавших тем смертным, что пошли за нами. Когда я в последний раз видел флагман Легио Ульрикон, его обломки разлетались в пустоте после поцелуя орудий Темных Ангелов. Сколько титанов погибло в одном лишь этом крушении? Сколько десятков тысяч опытных членов экипажа?
        — Мы перегруппируемся, — упрямо повторил Малитос. — Это наш долг. Война не кончится лишь потому, что у тебя душа ушла в пятки.
        — «Душа ушла в пятки», — отозвался Севатар. — Странное выражение для описания того, кто остался прикрывать отход менее быстроходных кораблей.
        — Но долг требует от нас сражаться, — сказал Вар Джахан, капитан двадцать седьмой. — Смерть — ничто по сравнению со справедливым возмездием.
        На это Севатар ухмыльнулся.
        — Какие громкие слова. Интересно, откликнутся ли они эхом в вечности, и чем будут признаны: мудростью или глупостью? Как бы ни решила Судьба, я не на вашей стороне. Некоторые из подчиненных мне капитанов уже говорят, что надо лететь к Терре или присоединиться к флоту магистра войны. Остальные хотят отколоться и искать удачи в других местах, совершая диверсии на имперских линиях поставки. Я скорее склонен удовлетворить их просьбу, чем отправить их с вами на смерть.
        — Рукокрылые проведут голосование, — сказал Малитос.
        Севатар фыркнул.
        — Голосование. Как демократично. С каких это пор нам потребовалось ставить что-то на голосование?
        — С тех пор, как ты вернулся к нам, — ответил последний из братьев, Кел Херек, капитан сорок третьей, — и голоса Рукокрылых разделились. Вместе мы выстоим, Севатар. Разделившись, падем.
        — Сегодня ночью произнесено столько громких речей, но все они мимо цели. Пока мы не готовы ударить в полную силу, легиону лучше оставаться в тени. Потом мы устроим бойню. Потом отведаем их крови. Ангелы только что преподали нам жестокий урок на тему, как глупо собираться в одном месте и пытаться вести честный бой.
        Севатар прислонился к колонне, скрестил руки на нагруднике и продолжил:
        — Я выражусь предельно ясно, поскольку намеков вы упорно не понимаете. Я не позволю вам бросить легион обратно в эту мясорубку после столь сокрушительного поражения. Вот и все. Я заберу Чернецов и все те роты, что решат пойти со мной, и присоединюсь к флоту магистра войны. Нам больше нечего здесь делать. Мы сдерживали флот Темных Ангелов почти три года, и, на мой взгляд, этого более чем достаточно. С Трамасским крестовым походом я покончил. Я веду свои роты к Терре и рассчитываю увидеть настоящую войну до того, как встречу последний рассвет. Остальные части легиона должны пойти со мной. Я могу потерять терпение, если вы попытаетесь продолжить эту бессмысленную войну.
        Малитос уставился на брата так, словно не верил собственным ушам.
        — Ты спятил, Севатар?
        — Не думаю. Я прекрасно себя чувствую.
        — Как ты помешаешь нам остаться? — спросил Вар Джахан.
        — Обыкновенно. Я прикончу вас. Но, надеюсь, до этого все же не дойдет. Страсти накалились, а мое копье аж вон там, — он махнул в сторону стола, где лежало копье.
        — Брат, если ты кончил валять дурака, почему бы нам не сосредоточиться на насущных делах?
        — Сосредотачивайтесь на чем угодно. Я думаю, мне стоит взглянуть на примарха собственными глазами, а не полагаться на вашу болтовню о его скорой кончине.
        Севатар отошел от колонны, направляясь к закрытому люку.
        — Твое копье, Севатар.
        — Я скоро за ним вернусь. Плодотворной дискуссии, братцы.
        Первый капитан вышел из комнаты, на секунду заполнив своим силуэтом весь дверной проем, прежде чем свернуть за угол. Дверь с грохотом закрылась.
        Малитос покачал головой.
        — Севатар начинает меня утомлять, — признался он остальным.
        — Не только тебя, — откликнулся Кел Херек. — Когда займемся возрождением Рукокрылых, будет куда лучше, если Севатар вдруг не сможет к нам присоединиться.
        Малитос ухмыльнулся так, как умел ухмыляться лишь он один.
        — Что за жалкое блеянье? Просто скажи правду. Я сам прикончу его, когда придет время.
        Вар Джахан почти не прислушивался к их словам. Его внимание занимало лежащее на столе копье Севатара — чудовищная глефа с древком из черного железа и ребристого керамита. Древко заканчивалось жутким шипом, а сверху был вмонтирован кристаллиновый генератор. Каждому воину восемнадцати легионов было известно это копье. Однако лишь немногие знали о назначении дополнительного генератора в древке оружия. Вар Джахану, не раз сражавшемуся бок о бок с Севатаром, оно было отлично известно.
        В конечном счете, Вар Джахан не доверял никому из братьев, и меньше всего Рукокрылым. Когда в зубах и деснах началась чесотка от перепада давления, он, единственный из трех капитанов, ничуть не удивился.
        Он также был единственным, кто сразу ринулся к двери.

        Убийцы возникли в самом сердце бури из электрических помех и эфирного тумана. Три капитана отшатнулись, поднимая руки в тщетной попытке заслонить глаза от слепящего света. Все трое знали, о чьем появлении возвестил гром. Малитос и Кел Херек потянулись к оружию, что и послужило причиной их смерти. Вал Джахан бежал, не останавливаясь.
        Чернецы, терминаторы-атраментары, возникли в разных концах комнаты, сжимая уже взведенные болтеры. Нечистый туман телепортационной вспышки все еще цеплялся к ним липким саваном.
        — Мы пришли по ваши души, — прорычал первый из терминаторов, прежде чем их болтеры слаженным хором открыли огонь.
        Вар Джахан слышал, как умирали его братья. Он слышал по воксу их крики и предсмертные хрипы, пробивавшиеся сквозь стук ботинок и обоих его сердец. Болты ударили его под лопатку и в левую лодыжку. Воин споткнулся и рухнул на палубу, изрытую взрывающимися снарядами. Без остановки прокатившись по полу, он нырнул в автоматический люк.
        В коридоре за люком двадцать седьмой капитан Вар Джахан так и остался лежать на палубе, пыхтя и задыхаясь. Подняв глаза, он встретился взглядом с Севатаром. Первый капитан стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на нагруднике, и смотрел вниз с ленивым любопытством.
        — Привет, капитан, — сказал Севатар.
        Вар Джахан начал подниматься на ноги, когда дверь снова открылась, наполнив коридор клубами порохового дыма. Отделение атраментаров в громоздкой терминаторской броне нацелило огромные болтеры на ускользнувшую от них добычу.
        — Опустите оружие, — сказал Севатар и протянул руку, помогая брату встать. — У этого хватило ума, чтобы понять мои намерения. Он заслужил жизнь.
        Вар Джанах едва не сплюнул.
        — Как щедро с твоей стороны.
        Севатар хмыкнул перед тем, как ответить:
        — Вот и я так считаю.
        — Зачем ты убил их?
        Вар Джахан сделал шаг в сторону, чтобы не стоять спиной к Чернецам.
        — Почему ты желал нашей смерти? Братоубийство, Севатар… Неужели до этого дошло?
        — До этого дошло в ту секунду, когда вы, трое идиотов, решили угробить легион, лишь бы стереть воображаемое пятно на вашей воображаемой чести.
        — Но как ты успел подготовиться…
        — У меня было предчувствие, что Рукокрылым понадобиться реорганизация. Я оказался прав.
        — Ты убил их, потому что они не соглашались с тобой. Севатар, ты безумен.
        Первый капитан чуть заметно пожал плечами.
        — Это мне говорили не раз. Но важно лишь то, что сейчас легион больше, чем когда-либо, нуждается в Рукокрылых, и что мы не поведем своих братьев обратно под клинки Темных Ангелов.
        — Но магистр войны…
        Рука Севатара сомкнулась на горле Вар Джахана прежде, чем тот успел закончить фразу. Первый капитан поднял его в воздух и хорошенько приложил спиной о стену.
        — Похоже на то, что меня волнуют хотелки магистра войны?
        Красные глазные линзы Севатара горели в глазницах череполикого шлема.
        — Нам всегда было плевать на то, чего хочет от нас Император. По-твоему, мы должны выбросить свои жизни на ветер в этом забытом богами уголке Галактики, чтобы сплясать под дудку магистра войны?
        Отпустив Вар Джахана, первый капитан снова направился в зал совета.
        — Он три года продержал нас на поводке. Я наелся подчинением вдосталь. Пусть Хорус катится в бездну со своими высокомерными прихотями. Он ничем не лучше Императора.
        Вар Джахан пошел следом за братом. Переступив через дымящийся труп Кела Херека, он едва взглянул на убитого. Малитоса постигла столь же позорная смерть: тело девятого капитана свисало с центрального стола, а его кровь озером заливала столешницу.
        — Значит, ты хочешь истинной независимости? Наши союзники в других легионах — просто временный альянс ради выгоды?
        — Это лучше, чем жить прикованными к больному, умирающему Империуму, — голос Севатара звучал теперь мягче и отстраненней. — Вар Джахан, прости меня за проявленный гнев.
        Подобрав копье, он опустил его на наплечник.
        — Я иду повидать нашего отца.
        Когда его шаги затихли вдалеке, Вар Джахан оглянулся на громадные фигуры, терминаторов Повелителей Ночи. Те никак не выдавали своих мыслей и чувств, бесстрастно глядя сквозь багровые линзы устрашающих боевых шлемов.
        — Я знаю всех вас, — обратился к ним Вар Джахан. — По имени и репутации, даже если и не служил с каждым из вас. Торион, Малек, Джакреш…
        Он перечислял их имена, кивая каждому по очереди.
        — Что предложил вам Севатар, чтобы добиться такой верности? Чем таким он вас зацепил, что ради него вы согласны даже проливать кровь собратьев по Легиону?
        Торион, командир отделения атраментаров, покачал головой. Вокруг его воинов уже начал свиваться кольцами телепортационный туман.
        — Он нам не лжет.
        Их уход был столь же внезапным и громким, как их появление — и миг спустя Вар Джахан остался наедине с телами убитых братьев.

        Глава II
        Логово

        В последний раз Севатар плакал мальчиком, на самом рубеже взросления. С той ночи прошло больше столетия, но мальчик так и не стал мужчиной. Вместо этого он превратился в оружие, и в жизни его не осталось ни места для чувств, ни времени для слез.
        Первый капитан не испытал печали, даже увидев своего генетического отца в апотекарионе. Он не мог сказать наверняка, почему. Тем не менее он слышал, как матерые вояки — убийцы, живодеры и палачи все как один — молятся и стенают по всем каналам общей вокс-сети легиона. Так же вели себя Лунные Волки, когда был ранен Хорус. Севатар не понимал этого тогда, не понял и сейчас. Открытое проявление эмоций было свойственно другим людям, но не ему.
        Курц лежал на хирургическом столе, вокруг которого суетились перемазанные кровью апотекарии Легиона. Сверху шевелились манипуляторы привинченных к потолку полуавтоматических медицинских аппаратов, похожие на лапы насекомых. Толпа мешала толком разглядеть, что происходит, но Севатар не тешил себя иллюзиями. Он мельком видел рассеченное горло примарха: плоть стянулась неровными буграми, а вся комната пропахла кровью. В запахе было что-то дикое и изначальное, что-то кроме привычного медного привкуса человеческой крови. Лишь Император знал, какова истинная природа примархов. У Севатара не было ни малейшего желания тратить время на догадки.
        Но если примарх умрет…
        Мысль на этом и оборвалась. Первый капитан не способен был развить ее дальше. Это было все равно, что вообразить прежде невиданный цвет или вспомнить песню, которую никогда раньше не слышал. Его разум восставал при одной попытке.
        Как легион сможет существовать без своего вождя? Без своего владыки, учителя и генетического прародителя? Слово «отец» было слишком обыденным для описания подобных вещей. Оно предполагало смертность. Отцы умирали.
        Севатар слишком хорошо помнил Исстваан. Хотя большую часть этого безрадостного побоища первый капитан провел, прорубаясь сквозь ряды воинов Гвардии Ворона, он как раз вел бой с Железными Руками в тот момент, когда пал их примарх, лорд Манус. Севатар видел, как по ним ударило психическим рикошетом. Кое-кого задело слабей, кое-кого намного сильнее — но каждый облаченный в черное воин Десятого легиона вдруг впал в неудержимую ярость. Они отбросили все колебания и из обороны перешли в наступление.
        На теле Севатара все еще оставались шрамы после той битвы. Он мог бы залечить их и убрать с помощью аугментики или пересадки искусственной кожи, но предпочел оставить все как есть. Эти отметины были из тех немногих вещей, что принадлежали исключительно и только ему — ему, рабу на службе богов войны, сотворенных с помощью чудес генетики.
        Он опустил взгляд на собственные руки в перчатках, в кои-то веки не сжимавших оружия и выкрашенных в багрянец. Несколько месяцев назад он сказал Темным Ангелам правду: обычай окрашивать руки грешников в красный цвет пошел с гангстерских традиций Нострамо. Так поступали с теми, кто подвел свои семьи. Участь предателей и глупцов, пятно, которое Восьмой легион прихватил с собой к звездам. Ультрамарины переняли этот обычай, как и многое у других легионов. У воинов Ультрамара он был менее суров и беспощаден — для них шлем красного цвета попросту означал взыскание. Для сынов Нострамо красные руки были смертным приговором. Клеймом осужденных.
        Севатар заслужил красные руки на Исстваане V после провалов столь грандиозных, что прощения за них не было. Одно воспоминание об этом вызывало у него на губах нечастую гостью — почти искреннюю улыбку. Он жил взаймы — каждая ночь была подарком примарха до тех пор, пока лорд Курц не назначит час его казни.
        Внимание Севатара привлек влажный клекот затрудненного дыхания, но оборачиваться ему не понадобилось. Он ощутил восковой запах, исходящий от человека, мускусную вонь пергамента и старой, очень старой крови, медленно ползущей по истончившимся венам от неспешных толчков сердца. От вошедшего несло старостью и, следовательно, слабостью.
        Севатар вздрогнул.
        — Трез, — приветствовал он архивариуса.
        Старик кивнул в ответ, пыхтя в респираторную маску.
        — Когда ты прибыл с «Сумеречного»?
        — Только что, Яго. Я пришел за тобой. Пожалуйста, вернись вместе со мной на флагман. Я должен тебе кое-что показать, и мы должны кое-что обсудить.

        Двери распахнулись, и из проема пахнуло могильным смрадом. Трез вошел, все так же часто дыша сквозь маску респиратора. Севатар последовал за ним. Стук ботинок воина по палубе эхом отразился от сводчатых стен.
        Трез не обратил внимания на подвешенные на цепях тела. Но у Севатара это не получилось. Первый капитан редко посещал внутреннее святилище примарха, и, несмотря на все, что он видел и сотворил за столетие Великого крестового похода, в личных покоях Курца у него всегда мурашки бежали по коже. Здесь становилось очевидным безумие, поразившее его отца и вырвавшееся во внешний мир. Псайкерские прозрения, запечатленные в ободранных телах и оскверненных останках.
        Трез прерывисто вздохнул. На прозрачной кислородной маске, которую он носил, конденсировалась влага и застывала каплями росы у тонких губ архивариуса.
        — Он разговаривает с ними.
        — С кем?
        Трез указал на тела.
        — С ними.
        Севатар потянулся к одному из повешенных и мягко толкнул обнаженный, исхлестанный труп. Тело закачалось взад и вперед на цепях. Какая-то темная жидкость вытекла у него изо рта, заляпав пол.
        — Восхитительно, — буркнул Повелитель Ночи.
        Он снова обернулся к архивариусу.
        — Чего ты хочешь от меня, человечек? У меня на руках легион, который нужно собрать воедино.
        Трез потащился к стулу рядом с деревянным столом, сделанным по человеческой мерке, и уселся. Никак не выказывая нетерпения, он принялся неторопливо перелистывать пергаменты. Листки тихо шелестели под его разбухшими от артрита пальцами.
        — Ты никогда не понимал того, кому служишь, — сказал он, не поднимая глаз от работы. — Как и никто из его воинов. Любопытный изъян. Как тебе кажется, Яго?
        «Яго, — подумал капитан. — Уже во второй раз».
        — Меня зовут Севатар.
        — Разумеется.
        Смахнув редеющие седые волосы с изрезанного морщинами лица, Трез повертел на столе свиток пергамента, пристраивая его так и эдак. Наконец кремового цвета бумага легла как надо, и он принялся читать, временами прерываясь на сиплые вдохи сквозь респиратор.
        — Яго Севатарион, рожденный на Периферии, первый капитан Восьмого легиона, командир Чернецов, входит в сообщество Рукокрылых; известен также под именами Севатар Осужденный и… — Трез фыркнул и покачал головой, — под довольно забавным титулом «Вороний Принц».
        Севатар снял шлем. Сжатый воздух сердито зашипел, выходя из расстегнутых замков ворота. Воин вдохнул пропитавшую комнату вонь скотобойни. Выражение лица у него было задумчивое.
        — Не уверен, что мне нравится твой тон. Последний человек, осмелившийся так насмехаться надо мной, очень скоро пожалел об этом, маленький архивариус.
        — Ох?
        Трез взглянул вверх. Любопытство ясно читалось на его высохшем старческом лице.
        — И кто же это был?
        — Я не помню его имени.
        — У меня создалось впечатление, что все воины Легионес Астартес одарены абсолютной памятью. Трехмерной, можно так сказать.
        — Верно, — согласился Севатар. — Просто я так и не спросил, как его зовут. В то время я был слишком занят тем, что сдирал с него шкуру заживо. А теперь скажи, чего ты хочешь от меня, Трез. Вряд ли ты перепутал меня с человеком, славящимся исключительным терпением.
        Ухмылка старика обнажила частокол тупых, почерневших от возраста зубов.
        — Терпение тебе понадобится, если ты хочешь возглавить этот легион.
        Севатар расхохотался, втянув в легкие густой мясной смрад гниющих в тепле трупов.
        — Даже ты уверен, что лорд Курц умрет? Даже ты, его верная ручная обезьянка, отступился от него? А что ты будешь делать, когда не сможешь больше подъедать грязь с подошв своего хозяина, Трез? Меня крайне огорчит, если ты сдохнешь от голода.
        Архивариус вернулся к своим пергаментам, все еще улыбаясь в респиратор.
        — Я знаю твой секрет, Яго.
        — У меня нет секретов.
        Трез провел кончиками пальцев по ностраманским рунам, следуя бегущим по бумаге чернильным строкам.
        — Он сказал мне, Яго. Он все мне рассказывает.
        Севатар, склонив голову к плечу, устремил на старика немигающий взгляд черных глаз.
        — У меня нет секретов, — повторил он.
        — Тогда почему ты избегаешь сна, первый капитан? Почему ты заставляешь себя бодрствовать в течение недель? Почему, если у тебя нет никаких секретов, в те редкие ночи, когда сон одерживает над тобой верх, ты просыпаешься в холодном поту под громовой стук собственных сердец?
        Улыбка Севатара была столь же холодной и застывшей, как предсмертные ухмылки на лицах повешенных, одеревеневших в трупном окоченении. Он произнес одно слово, в котором не было ни намеренной угрозы, но вообще каких-либо эмоций. Просто единственное слово, выдохнутое почти шепотом сквозь усмешку мертвеца:
        — Осторожней.
        Трез отвел взгляд. На сей раз руки у него дрожали не только из-за артрита.
        — Севатар… — проговорил он.
        — А, так теперь я Севатар. Теперь, когда ты почти вывел меня из себя, ты решил проявить каплю уважения.
        Капитан приблизился под угрожающий гул доспеха. От близкого гудения активированной боевой брони у Треза заныли десны. Севатар присел на корточки рядом со стариком в кресле, устремив на архивариуса пристальный взгляд. Его черные глаза казались смоляными провалами на бледном лице.
        — Что он рассказал тебе, Трез? Чем мой отец поделился со своим маленьким пожирателем грехов?
        Старик выдавил трясущимися губами:
        — Правдой.
        На лицо первого капитана вернулась усмешка — фальшивая улыбка, не затронувшая глаз.
        — Полагаешь, я не прикончу тебя, прямо здесь и сейчас?
        — Примарх…
        — Примарх лежит при смерти на борту другого корабля. И даже если бы он вошел сюда в эту самую секунду, думаешь, это меня бы остановило? Меня тошнит от тебя, старик.
        Повелитель Ночи обхватил челюсть пожилого архивариуса закованными в перчатку пальцами.
        — Вонь твоей медлительной крови и изношенной кожи… Угасающий ритм дряхлого сердца у тебя в груди… А теперь еще и опасные слова, безрассудно сорвавшиеся с этих губ, — Севатар отпустил старика. — Тебя легко ненавидеть, Трез.
        — Я могу помочь тебе. Вот почему я хотел поговорить с тобой. Я могу тебе помочь.
        Севатар встал и на ходу потянулся за шлемом.
        — Мне не нужна твоя помощь.
        Трез откашлялся, прочищая осипший от нерешительности голос.
        — Это уже не работает, так ведь? Тренировки. Медитации. Ты больше не можешь, как раньше, удерживать боль внутри.
        Капитан даже не обернулся.
        — Ты ничего не знаешь, смертный.
        — Ты лжешь, Яго.
        Севатар спрятал бледное лицо под череполиким шлемом. Крылья летучей мыши, откованные из темного железа, раскинулись над ним мрачным гребнем. Голос его превратился в рычание вокса.
        — Я сын бессолнечного мира и целиком и полностью принадлежу Восьмому легиону. Конечно, я лгу, Трез. Мы все так делаем.

        Глава III
        Подготовка

        Боль сначала легонько коснулась его, пульсирующей волной прокатившись под веками. Лишь только прилив пошел на спад, и Севатар осмелился понадеяться, что на этот раз она оставила его в покое, боль вернулась с утроенной силой.
        Капитан потер усталые, пересохшие глаза большим и указательным пальцем. Он и без ретинального дисплея шлема знал, что не спал две недели. Он чувствовал каждый прошедший час.
        — Капитан? — раздался женский голос.
        Подняв взгляд от дисплея тактического гололита у него перед глазами, он увидел темноволосую женщину в помятом летном комбинезоне, державшую под мышкой шлем с визором. Пока Севатар смотрел на нее, вновь нахлынули звуки мостика, разрушая его и без того хрупкую концентрацию. Он старался изо всех сил не обращать внимания на шепот, бормотание, гул и лязг, издаваемые тремя сотнями поглощенных своей работой людей и сервиторов.
        — Говори, командир крыла Каренна.
        — Со всем уважением, сэр… вы выглядите паршиво.
        — Как-то это не слишком похоже на «все уважение». Чего ты хочешь, Тея?
        — У меня плохие новости, сэр.
        На сей раз Севатару не пришлось изображать поддельную улыбку. Плохие новости были из тех немногих вещей, что неизменно его веселили.
        — Разумеется.
        — «Клинок тьмы» только что вошел в систему. Командор Юл на борту, живой и невредимый.
        — Это делает его новым адмиралом флота. Передай ему мои неискренние поздравления с титулом, который он заслужил лишь потому, что оказался единственным выжившим офицером флота. Но где же плохие новости?
        — Он передал мне по воксу, что командир крыла Верит погиб в засаде. Все «Пустотные кондоры» потеряны. Хотите ли вы, чтобы я придала «Клинку» эскадрилью истребителей с другого корабля?
        Он отмахнулся от вопроса.
        — Спроси у нового адмирала, это его игровое поле. Единственный мой приказ — ты и «Скрытые» должны остаться на борту «Сумеречного».
        Каренна отсалютовала в традиции Восьмого легиона: разведя пальцы, она приложила их к груди над сердцем — знак подчинения, того, что она отдает сердце своему командиру. Еще один гангстерский обычай, уходящий корнями далеко в прошлое. На Нострамо его значение было куда более буквальным и кровавым: если человек, предлагавший свою верность столь искренне, уличался во лжи или некомпетентности, сердце вырезали у него из груди.
        — Ваше доверие ко мне и моим людям делает нам честь, капитан.
        Севатар уже снова глядел на гололитический дисплей, просматривая потенциальные варп-маршруты выхода из системы.
        — Ступай, Тея.
        — Есть, сэр.
        Глядя ей вслед, Севатар, наконец, бросил тактические схемы.
        — Ты, — обратился он к ближайшему сервитору.
        — Да, — отозвался тот безжизненным голосом.
        Бионические глаза существа, казалось, не способны были ни на чем сфокусироваться.
        — Запиши эти намеченные маршруты полета. Передай их остальной части флота.
        — Слушаюсь, — ответил лоботомированный раб.
        Обрубки его ампутированных пальцев переходили в штекеры, подключавшиеся к стандартизированным имперским терминалам. Не мигая, сервитор вставил изувеченные пальцы в соединительный разъем. Раздалось пять негромких щелчков.
        Севатар вновь развернулся к пустующему командному трону примарха. До того, как они попали в засаду, место рядом с троном занимал адмирал флота Торун Кешр, всегда сохранявший спокойную собранность. Севатар никогда не видел, чтобы этот человек волновался — даже когда умирал под обломками посреди горящего мостика.
        — Прошу, помогите мне встать, — сказал тогда старый офицер.
        Севатар и пробовать не стал. У человека не было ног. Первый капитан не видел их в дыму, но даже если бы и видел, это ничего бы не изменило.
        Севатар силой заставил себя вернуться к настоящему.
        — Вызвать капитанов Офиона, Вар Джахана, Крукеша, Товака Тора, Нараку и Аластора Рушаля на «Сумеречный», — сказал он, не заботясь о том, кто из офицеров выполнит приказ. — Я буду ждать их в покоях примарха.
        Без лишнего слова он покинул стратегиум.

        — Яго, — приветствовал его старик, когда дверь отъехала в сторону.
        Настала одна из тех редких минут, когда на лице Севатара появилось иное выражение, кроме фальшивой улыбки. Он выглядел искреннее изумленным. Недоверчиво сощурив один глаз, капитан уставился на согнувшегося над столом архивариуса. Ученого окружали гниющие тела, свисавшие с потолка на ржавых мясницких крючьях.
        — Ты вообще когда-нибудь отсюда выходишь?
        — Редко, — признался Трез.
        Появление Севатара отвлекло его от записей.
        — Что-то не так?
        — Не более чем обычно. На этот раз мои братья собираются здесь, человечек. Избавь нас от своего присутствия.
        Трез, подавив дрожь, привычно засопел в респиратор.
        — Куда мне идти?
        — Любопытный вопрос. Ответ таков: мне нет до этого дела. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.
        — Но Яго…
        Севатар медленно, очень медленно обернулся к архивариусу. Даже теперь, когда на нем не было шлема, сервоприводы горжета угрожающе зарычали.
        — Назови меня этим именем, — протянул он, — еще один раз.
        Трез взглянул на первого капитана Восьмого легиона, стоявшего посреди набитой трупами комнаты. Лицо воина было настолько болезненно бледным, что с легкостью могло принадлежать одному из повешенных на крюках. Цепная глефа, лежавшая на бронированном наплечнике, длиной превосходила рост своего владельца.
        — Севатар, — тихо поправился Трез.
        — Уже лучше. Разве ты не должен быть на борту «Свежевателя» и присматривать за снами примарха?
        — Не сейчас, — ответил старик. — Он не видит слов в твоем понимании. За его закрытыми веками нет ничего, кроме абсолютной тьмы.
        — Впечатляюще. Если ты так жаждешь остаться здесь, то, по крайней мере, сиди тихо.
        — Хорошо. Благодарю тебя, Севатар.
        Севатар утвердительно буркнул в ответ и прошел мимо висящих трупов к огромному круглому столу примарха, за которым сейчас работал Трез. С одной стороны возвышалась гора пергаментов и инфопланшетов архивариуса. Остальную часть круглой столешницы занимал разлагающийся труп. Выглядел он так, словно над ним поработал хирург, вместо инструментов использовавший собственные руки. К столу прилипли комки черного мяса, намертво приклеенные засохшей кровью и иными биологическими жидкостями.
        Севатар покачал головой и протянул руку, чтобы скинуть труп на пол.
        — Не стоит, — сказал Трез. — Не делай этого, Севатар.
        — Почему? — рука воина застыла над оскверненным телом.
        — Лорд Курц говорит с ними.
        — Это я уже слышал.
        — Нет, — Трез прочистил горло, но голос его остался хлюпающим из-за мокроты. — Я имею в виду, он говорит с ними именно в таком виде. Когда их передвигают, он замечает, и это приводит его в ярость.
        Севатар схватил труп за торчавший из спины позвоночник и скинул со стола. Мертвец с глухим стуком приземлился на палубу и остался лежать там, раскинув руки.
        — Мы разберемся с безумием примарха, когда он вернется к нам. Если он вернется к нам.
        Капитан набил код на открывшейся клавиатуре, стуча пальцами по клавишам, инкрустированным засохшими каплями крови. Генераторы гололита ожили, показав последний просмотренный кадр: мертвую планету Тсагуальсу, окруженную плотным астероидным полем.
        Севатар убрал изображение и вывел проекцию ближайшего участка космоса. Показался флот, хотя кровь на одной-двух линзах запятнала картину красным.
        — Он не всегда был таким.
        Трез снова поднял взгляд:
        — Прошу прощения?
        Севатар не сразу понял, что произнес это вслух.
        — Примарх. Он не всегда был таким. У него была идея, как наилучшим образом привести миры к повиновению, и мы охотно воплощали эту идею. А теперь погляди, во что он превратился. Его личные покои отражают воцарившееся внутри безумие. Его собственный разум пожирает его заживо.
        Трез ничего не ответил.
        — Что, старик, у тебя не нашлось комментария? Ни мудрого замечания, ни хитрой подковырки? Разве не ты ближе всех к нашему повелителю в этой великой и славной Галактике?
        Архивариус сглотнул и медленно выдохнул в респиратор.
        — Он идет той же дорогой, что и все вы, Севатар. Просто он ближе к ее концу. В одну из грядущих ночей вы все станете такими, как он.
        — Я — нет. И не говори о нем так, словно он проклят. В нем все еще осталось благородство. Осталась сила.
        — О, это я знаю.
        Трез махнул рукой в сторону тел.
        — Он не всегда в таком состоянии. У него было… несколько трудных месяцев перед засадой. Его сны стали тусклыми, их отравили сомнения. Он знает, как и когда умрет, Севатар. Он знал это всегда. И это знание причиняет ему больше мук, чем ты или я способны понять. Бремя этого знания и неизбежности вечно давят на его сознание.
        Севатар покачал головой.
        — Однажды он сказал мне то же самое. Он тебе говорил, когда, по его мнению, это время наступит?
        — Да, говорил.
        Севатару довольно легко удалось скрыть потрясение, хотя он никак не ожидал, что примарх станет делиться такими вещами.
        — И оно наступило сейчас?
        — Нет.
        — Тогда почему я все же вижу тревогу в твоих затянутых катарактой глазах, старик? Если это правда, почему последние две недели он находится в коме, на пороге смерти? Если ему суждено умереть через месяцы, годы, столетия… почему нашим апотекариям пришлось реанимировать его тридцать девять раз? Он не может дышать без подключения к машинам жизнеобеспечения, которые поддерживают его органы в рабочем состоянии, — Севатар почти сплюнул, бросив в лицо архивариуса последнюю насмешку. — Я не верю в судьбу, пророчества или предназначение. Примарх — вдохновенный стратег и гений, но даже он может свалять дурака.
        Трезу хватило ума не отвечать. Всего через несколько секунд дверь опять открылась. На пороге показался воин в череполиком шлеме с такими же широко раскинутыми нетопыриными крыльями, как у Севатара. Его доспех украшали цепи, на каждой из которых болтался череп — ксеносовский или, чаще, человеческий.
        — Сев, — приветствовал капитана вновь пришедший, шагнув внутрь.
        — Товак, — отозвался Севатар.
        Они не стали обниматься или пожимать друг другу запястья по обычаю связанных дружбой братьев из других легионов. Долгий миг воины смотрели друг на друга, и лишь затем Товак Тор снял шлем.
        — Ты выглядишь, словно ходячий мертвец, — заметил Товак.
        — Мне уже говорили. Как твой корабль?
        — Развалина. Кусок дерьма. Чудо, что он еще держится после той трепки, что нам задали Ангелы, — Товак оглядел комнату, сузив черные глаза. — У нас в сто четырнадцатой долго не было повода заглянуть на борт флагмана, Сев. Как я погляжу, наш примарх успел тут сделать косметический ремонт с моего последнего посещения.
        — Примерно так. Мы поговорим об этом, когда прибудут остальные.
        Товак кивнул и бросил взгляд на Треза.
        — Вали отсюда, грызун. Господа разговаривают.
        — Брось, — отмахнулся Севатар. — Пусть остается. Он безобиден.
        — Ты теряешь хватку, Сев.
        Севатар изобразил театральный поклон.
        — Понятия не имею, о чем ты. Я всегда был сама доброта.
        Товак фыркнул и криво улыбнулся.
        — Рад снова видеть тебя, брат.
        Севатар не вполне понимал, как на это ответить. Его всегда удивляло, когда другие произносили эту фразу, и он не знал, зачем ее повторяют так часто. Не сказав ничего, он просто указал на рунические символы кораблей, дрейфующих в ближайшем пространстве.
        — Собралась треть флота. Лучше, чем я ожидал.
        — Хорошее начало.
        Севатар не мог не заметить напряжение в черных глазах Товака. Второй капитан был терранцем, но геносемя изменило его так же, как и всех их.
        — Говори, — поощрил его Севатар. — Я бы предпочел, чтобы новые Рукокрылые не лгали друг другу с самого начала и не хранили друг от друга секретов. Это был бы крайне неэффективный путь управления легионом.
        Товак кивнул.
        — Я так и думал, что ты позвал меня ради этого. Это я и собирался спросить, брат. Я рад, что ты избрал меня. И конечно горд. Но почему я?
        — Протекция. Может, я просто хотел набрать командиров из числа своих немногих друзей.
        — Сев. Прошу тебя.
        Севатар все еще смотрел на тактический дисплей. Свечение гололита отбрасывало на его лицо неверные голубоватые блики.
        — Потому что я тебе доверяю. И лжец из тебя отвратительный. Мне это нравится. Умиротворение Арвайи тоже могло повлиять на мое решение.
        Товак ухмыльнулся, обнажив зубы в фирменной зловещей усмешке. Никто в Восьмом легионе не умел улыбаться хотя бы с тенью доброжелательности.
        — Сто четырнадцатая славно повеселилась в ту ночь, скажу я тебе. Уцелевшие на Арвайе, вероятно, до сих пор рыдают над свежевальными ямами.
        Ответ Севатара прерывал очередной скрежет открывающейся двери. Новый гость вошел с большей опаской, чем Товак. Покрытая шлемом голова поворачивалась от капитана к капитану. На висящие тела он почти не глядел.
        — Капитан Севатар, — приветствовал вновь прибывший. — Капитан Товак.
        — Капитан Офион.
        Тот воспринял это как приглашение и вошел, не отводя рук от рукоятей оружия. Проходя по залу, он старался не касаться трупов — осторожно обходил их, а не отпихивал плечом в сторону, как Товак.
        — Признаюсь, я понятия не имею, зачем меня пригласили на этот совет.
        — Подозреваю, что мы еще не раз вернемся к этой теме, — ответил Севатар. — Остальные скоро будут здесь. Нам нужно решить судьбу легиона.

        Глава IV
        Рукокрылые

        Вар Джахан, капитан двадцать седьмой роты. Уроженец Терры, как и многие в легионе. Воин старшего поколения, известный своей осторожностью, скорее тактик, чем убийца. Он служил в Восьмом легионе с самых первых дней Великого крестового похода, когда Повелители Ночи впервые отправились к звездам. Севатар питал к нему огромную симпатию, хотя сам не смог бы объяснить почему.
        Следующим был Нарака, капитан тринадцатой роты. Нарака Бескровный, как без тени улыбки называли его братья. Он заслужил это имя во время приведения к Согласию Восемьсот-Девять-Пять, пятого мира, покоренного Восемьсот девятым экспедиционным флотом. Тринадцатая рота захватила целую планету, не пролив и капли крови. Как именно они это проделали, было дозволено узнать лишь немногим офицерам легиона. Когда Нараку спрашивали об этом, он всегда уклонялся от ответа. Его рота поклялась хранить тайну, и их клятва оставалась нерушимой уже долгие годы.
        Севатар знал, что там произошло. И ему это нравилось.
        После Нараки шел Товак Тор, капитан сто четырнадцатой. Товак Однорукий вступил в легион одновременно с Севатаром, а детьми они принадлежали к одной банде. Прозвище досталось ему из-за врожденного уродства — он родился одноруким. Однако увечье не помешало Товаку пройти испытания при вступлении в Восьмой легион, а в легионе он немедленно получил аугментический протез. И все же тот не был так надежен, как настоящая конечность — апотекарии сказали Товаку, что в его культе мускулатура не развилась должным образом, поэтому аугментический протез всегда будет вести себя слегка непредсказуемо.
        За Товаком следовал Офион. Он не сумел ничем отличиться на должности капитана тридцать девятой, если не считать обычного послужного списка офицера, с честью выполнявшего свои обязанности целый век. Все записи о нем — не то чтобы Восьмой легион славился тщательностью при их ведении — рисовали портрет ветерана-ностраманца, лучше всего проявлявшего себя на передовой, в авангарде, во главе своей роты, и облеченного лишь умеренной ответственностью при ведении более обширной кампании. И все же… Офион приказал своему кораблю «Саван заката» оставаться на месте и отражать атаки Темных Ангелов, помогая Севатару и «Сумеречному» выиграть время для бегства не столь быстроходных судов. Так что Офион, очевидно, не был мыслителем. Севатара это вполне устраивало. В легионе, где трусость в бою считалась одной из первейших и наиболее почетных добродетелей, редкое проявление храбрости всегда заслуживало внимания.
        Крукеш, капитан сто третьей, был истинным сыном Восьмого легиона. Подростком его забрали с Терры, и он вырос до капитанского чина благодаря смертельному поединку, в котором снес голову своему бывшему капитану. Что бы подумали Ультрамарины или Имперские Кулаки, если бы слухи о подобных варварских обычаях среди Повелителей Ночи выплыли наружу до Великого Предательства? К дикости такого рода приводило естественное развитие честолюбия воинов, свободных от моральных ограничений. А в гангстерских войнах Нострамо Квинтус были сотни разновидностей поединков чести и ритуалов наследования, основанных на убийстве предшественника. Братья называли Крукеша «Бледным». Геносемя примарха делало белой кожу любого, кто выдержал имплантацию, и зачерняло радужку их глаз. Крукеш, однако, был худ до истощения, а бледность его казалась уже не просто нездоровой, а неестественной. Он выглядел, как закованный в керамит цвета полуночи мертвец с черными глазами, пылавшими в провалившихся глазницах. Севатар подозревал, что дело тут в легкой форме вырождения геносемени: такое встречалось нечасто, но и исключением не было. Так
или иначе, Севатара и Крукеша многое связывало. Прошлые долги, до сих пор не уплаченные. Даже воспоминание об этом вызывало у первого капитана оскомину.
        Последним был Аластор Рушаль, рожденный на Терре, но не от общей генетической линии Восьмого легиона. Он все еще носил доспехи своего легиона — синевато-черные с зубчатой белой окантовкой. Благородную эмблему на его наплечнике — ворон на белом фоне с широко распростертыми крыльями — разбили ритуальные удары молота, нанесенные рукой самого Аластора. Все знаки различия исчезли с брони, содранные после смертных полей Исстваана. Как у Повелителей Ночи, лицо его было бледным, а глаза темными. Однако Аластор отличался от окруживших его воинов тем, что на шлеме, который он держал на сгибе руки, не было гребня в форме крыльев летучей мыши — знака принадлежности к внутреннему кругу капитанов Восьмого легиона. В этой стае он, никак не помеченный, держался наособицу.
        Севатар кивнул Аластору, прежде чем обратиться ко всей группе:
        — Вы поможете мне руководить этим разгромленным легионом. Отныне вы — Рукокрылые Повелителей Ночи. Вопросы есть?
        Несколько капитанов переглянулись. Трез в углу улыбнулся в свой респиратор. В конце концов заговорил Товак.
        — Это и есть твое приветствие? Так ты нас встречаешь?
        — Да, — не мигнув, ответил Севатар. — А ты ожидал торжественную речь?
        — Не знаю, чего я ожидал.
        — Тогда почему я слышу разочарование в твоем голосе?
        — Я…
        Севатар склонил голову к плечу.
        — Вопросы по существу будут?
        — У меня есть один, — сказал Офион. На месте лица у его была мешанина свежих стежков и кожаных трансплантатов. — Почему мы?
        — Потому что остальные Рукокрылые мертвы, за исключением Вар Джахана и меня самого.
        — Это ясно. И как же они погибли? — поинтересовался Офион.
        — Некоторых убили темные Ангелы. Остальных убил я. Или, точнее, их по моей просьбе убили Чернецы.
        Офион, ничуть не удивившись, фыркнул.
        — Но почему мы?
        Несколько секунд Севатар молча смотрел на остальных капитанов.
        — Ты очень подозрителен, Офион.
        — Так и есть.
        Севатар не видел вреда в том, чтобы сказать правду.
        — Все вы более-менее верны мне, умны, надежны и начисто лишены той слабости, которые смертные называют сочувствием. Легиону нужна твердая рука. Ему нужны мы.
        — Что ж, пусть я буду тем, кто это скажет, — Крукеш, ухмыляясь усмешкой мертвеца, указал закованной в перчатку рукой на Аластора. — Как здесь оказался Ворон? У него под началом нет роты. Нет людей. Он не может быть одним из Рукокрылых.
        — Может, потому что я так сказал. Если только примарх не восстанет и не отменит мой приказ, Ворон останется с нами. А теперь к делу.
        Севатар снова вызвал гололитический дисплей.
        — Братья, сейчас вы видите больше трети флота легиона. Мы получили сообщения из точек сбора в Икреше, Тауре и Соте. Потери такие, что впору волком выть.
        — Не томи душу, — проворчал Вар Джахан.
        — В засаде Темных Ангелов погибло больше двадцати пяти процентов флота. За три часа они прикончили четвертую часть легиона.
        Новоявленные Рукокрылые переглянулись. Никто не пожелал ничего добавить, и Севатар продолжил:
        — Прошло всего две недели. Возможно, несколько десятков судов все еще находятся в варпе или вышли далеко от резервных позиций. Однако даже подтвержденные потери удручают. Каждый капитан видел, как гибли другие корабли. Сверив их показания и составив список, мы обнаружим, что пятая часть легиона погибла либо в космосе, либо на поверхности Шеола. Так что…
        Севатар вновь развернулся к братьям.
        — Так что вопрос состоит в том, что нам делать дальше?
        — Отмстить, — откликнулся Вар Джахан. — Отплатить Ангелам.
        — Не заставляй меня убивать еще и тебя. Крестовый поход против Первого легиона будет бессмысленной затеей. Я пытаюсь быть настолько демократичным, насколько возможно, но не испытывай мое терпение.
        Крукеш постучал по гололиту костяшками пальцев.
        — Что слышно о примархе?
        — Все еще в коме, — ответил Вар Джахан. — На борту «Свежевателя».
        — А что означает… — Нарака чуть повел рукой в сторону развешенных вокруг тел, — …все это?
        — Это, — ответил Севатар, — последствия того, что маленький телепат нашего примарха больше не выполняет свою работу. Не так ли, Трез?
        Старик заморгал, жадно сглатывая кислород из маски, пока семеро воинов разворачивались к нему. Его сбивчивая попытка возразить не увенчалась успехом. Слова застыли у него на губах.
        — Пожиратель грехов нас подводит? — спросил Нарака.
        — Похоже на то, — отозвался Севатар.
        — Повелители… — поперхнулся Трез.
        — А, так теперь мы «повелители», — хмыкнул Севатар. — До этого я был просто «Яго».
        — Повелители, прошу вас. Перед тем, как мы попали в засаду, сны лорда Курца делались все более темными и отравленными. Мне стоило большого труда убрать из них всю боль.
        Крукеш приблизился к сморщенному архивариусу. Мертвенное лицо нависло над человеком.
        — Ты не справляешься со своими обязанностями, маленький псайкер?
        Трез сглотнул. Кадык на его горле судорожно дернулся.
        — Прошу вас… я делаю все, что могу… Я удвою усилия, когда он вернется к нам, клянусь вам своей душой.
        Нарака присоединился к Крукешу, глядя с высоты своего роста на согбенного ученого.
        — Ты уже давал легиону слово прежде, телепат. И теперь ты подводишь нас.
        — Севатар… — сумел прошептать Трез между хриплыми вдохами.
        — А ведь я предупреждал тебя, что лучше тебе быть подальше отсюда, — заметил Севатар.
        Слова повисли в воздухе, и таившаяся в них угроза добавила остроты взгляду зловещих черных глаз, насмешливо уставившихся на архивиста.
        — Оставьте его, — сказал, наконец, Севатар. — Он нам нужен.
        Два капитана отступили: один посмеивался, другой сохранял молчание.
        — Деградация примарха представляет серьезную опасность для всех нас, — проговорил Вар Джахан с другого конца комнаты. — Одно дело — водружать головы на пики, чтобы предостеречь смертных против неповиновения. Но жить среди тел мертвых легионеров и рабов легиона — совсем другое.
        Севатар мягко отпихнул один из ближайших трупов, заставив его закачаться на звенящих цепях.
        — Деградация — слишком жестокое слово. Я сожалею о том, что сам использовал его прежде. Нашего господина терзают видения, это правда. Однако он не сломлен. Нет, но его отравляет эта война, изгнание в самые глубины мрака. Он ощущает свою ненужность.
        — Это только предположение, — отозвался Нарака.
        — Ты просто гадаешь, — в ту же секунду произнес Крукеш.
        — В самом деле?
        Крукеш со свистом втянул воздух сквозь окрашенные кровью зубы.
        — Просто изложи нам свой план, Севатар. Мы не идиоты. Ты что-то замышляешь.
        — Не план. Намерение. Я собираюсь разделить остатки легиона. Я рассею Повелителей Ночи по Галактике, чтобы они вели войну, как им заблагорассудится. Каждый из вас возьмет те силы, которые сможет собрать, и сформирует одну из шести Великих Рот. А потом делайте, что хотите. Мне все равно, лишь бы вы пускали кровь Империуму. Отрежьте себе по сочному ломтю от империи человечества. Отправляйтесь со мной в долгий крестовый поход к Терре, — Севатар пожал плечами. — Выбор за вами. Вар Джахан, если ты все еще упорно желаешь сразиться с Темными Ангелами, можешь остаться здесь со своими ротами и задержать их наступление, как и собирался.
        Вар Джахан не ответил. Севатар видел, как в глубине его черных глаз мечутся беспокойные мысли.
        — Шесть Великих Рот, — сказал Товак. — Ворон станет одним из Рукокрылых, но ему не дадут людей под начало? Зачем тогда вообще включать его?
        Аластор ничего не сказал, лишь натянуто улыбнулся.
        — Родился он на Нострамо или нет, он один из нас, и неважно, какая кровь течет в его венах. Восьмой легион — это больше, чем кости и плоть. На Исстваане он заслужил место среди избранных. Вы хотите это оспорить?
        — Я — нет, — Товак кивнул Аластору. — Всем здесь известно, что я не держу зла против Ворона.
        — Нам нужно время, чтобы это обдумать, первый капитан, — сказал Вар Джахан.
        — У вас есть три ночи до того, как я начну собирать свои корабли для похода на Терру.
        — Если мы не согласимся с этим… разделением… ты убьешь нас? — спросил Офион.
        Севатар вновь улыбнулся своей, словно растянутой крючьями, улыбкой.
        — А мне говорили, что ты не мыслитель, капитан Офион.

        Севатар высадился на «Свежеватель» в сопровождении Вар Джахана. Экра Трез тащился за ними по пятам. В других легионах прибытие на борт первого капитана и командира судна было бы отмечено хотя бы небольшой церемонией. В Восьмом рабочие ангара и рабы склонили головы в почтительном молчании и постарались как можно незаметней выполнять свои обязанности.
        Пока капитаны шагали по темным коридорам крейсера Вар Джахана, Севатар негромко заговорил:
        — Я только что понял, что кое-чего не знаю.
        Задумчивый тон брата немедленно встревожил Вар Джахана. Он покосился влево.
        — Да?
        — Что чувствовали терранские воины легиона в тот момент, когда мы все наблюдали за гибелью Нострамо в огне? В конечном счете это не был их родной мир.
        Вар Джахан задумался над вопросом, не зная, что ответить.
        — Половина легиона — терранцы, Севатар. Ты ни разу не говорил об этом ни с одним из них?
        Первый капитан промолчал. Иногда ему приходилось напоминать себе, что у других людей может быть иной взгляд на вещи, отличный от его собственного. Конечно, Севатар знал, что те прожили жизнь по-иному, и их характер сформировался под влиянием другого опыта, но он с трудом мог представить их систему ценностей. Если кратко, он не мог взглянуть на мир их глазами.
        Проблема отчасти состояла в том, что он очень редко ошибался. Из-за этого трудно было принимать всерьез взгляды и суждения других людей. Он всегда был таким, даже ребенком. Мать говорила ему, что он перерастет это и станет уживчивей.
        Не перерос и не стал.
        То же самое происходило и в бою. Он не знал, почему и там отличается от других. Не знал, почему бегает и убивает быстрее, а устает медленней, чем они. Однажды он встретился в поединке с Сигизмундом из Имперских Кулаков — единственным воином за целый век сражений, который оказался равен ему. Схватка продлилась почти тридцать долгих, очень долгих часов, наполненных запахом пота, проклятьями и звоном железа о железо.
        Под конец он смухлевал. На глазах сотен воинов из обоих легионов он завершил поединок, ударив Кулака головой и заработав дисквалификацию. Это нарушило правила, а заодно положило конец непрерывной череде побед Сигизмунда.
        Верный своей природе, Сигизмунд тогда лишь рассмеялся. Горделивый стоицизм первого капитана Кулаков был столь знаменит оттого, что не лишал его юмор человечности. Севатар всегда завидовал этому, ведь ему самому было так сложно шутить, смеяться и непринужденно сближаться с братьями по оружию.
        — Забудь о том, что я сказал, — обратился он к Вар Джахану. — Удачи на совете капитанов, брат. Я займусь перемещением примарха.
        Два капитана разошлись в разные стороны. Трез по-прежнему молча поковылял за Севатаром.
        «Я знаю твой секрет, Яго». Воспоминание о словах старика неожиданно обдало холодом.
        Севатар вошел в апотекарион, отсалютовав трем апотекариям, дежурившим у хирургического стола с распростертым примархом. Те отсалютовали в ответ. Первый капитан приблизился к столу.
        — Есть изменения, Вальзен? — спросил он главного апотекария.
        — Нет. Он спит.
        — Какие-нибудь признаки сновидений?
        — Мозговое ауспик-сканирование пока ничего не выявило.
        Лицо Вальзена было отчасти аугметическим — серебро и сталь имитировали черты, утраченные после того, как его приласкал цепным кулаком воин из ордена Железных Рук на Исстваане. Черный керамитовый глаз не моргал, губы не шевелились. Севатар никогда не славился прилежанием в изучении истории, но полагал, что сверкающий лик происходит от смертных масок, распространенных среди примитивных культур Древней Терры.
        — Будь готов переместить примарха в апотекариум на борту «Сумеречного». Мы уходим через три ночи.
        — Разумеется, капитан, — Вальзен заколебался, хотя бесстрастность его хромированного лица не давала понять причину нерешительности. — Почему пожиратель грехов здесь? Я сообщал вам в каждом отчете, сэр, что примарх не видит снов. Присутствие Треза не требуется.
        — Я знаю. Не беспокойся об этом.
        — Как пожелаете.
        Севатар оглядел апотекарион, напоминающий сейчас гудящий пчелиный улей: сервиторов, рабов в хирургических халатах и передниках, и апотекариев легиона, остававшихся рядом с примархом. Он был знаком со всеми тремя воинами-медиками: Вальзен был его собственным апотекарием и офицером атраментаров. Другие двое были из третьей и десятой рот.
        — Оставьте меня, — приказал им Севатар. — Даже ты, Вальзен. Очистите апотекарион. Я хочу, чтобы все ушли.
        — Капитан…
        — У меня есть идея, как вернуть его обратно.
        — Сев, я должен остаться. Ты не вправе ожидать, что я уйду.
        — Я вправе ожидать, что ты выполнишь мой приказ.
        Тут Севатара посетило редкое озарение, и он смягчил свои слова, положив руку на наплечник Вальзена.
        — И я вправе ожидать, что ты доверишься мне, брат.
        Когда они остались вдвоем, Трез медленно выдохнул. Его сипящее дыхание сплеталось в тошнотворно-влажную мелодию с гудением доспеха Севатара и механическим пощелкиванием медицинского оборудования.
        — Так вот почему ты взял меня с собой, — сказал архивариус.
        Его голос гулко раскатился по пустой комнате.
        Севатар встал над дремлющим примархом. Сейчас, во сне, Курц выглядел не таким усталым и изнуренным тяготами партизанской войны в глубоком космосе, которую он вел на протяжении двух лет в сотнях звездных систем.
        Курц был рожден не для этого. Он был верховным судьей, человеком, глядящим прямо в глаза изменникам и предателям во время исполнения приговора. И в кого он теперь превратился? В генерала? В адмирала? В военного вождя, погребенного под грудами тактических и стратегических расчетов и обреченного прозябать вместе со своими сынами на самом краю Галактики.
        И, хуже того, он и сам стал предателем.
        Севатар ясно видел отчаяние примарха, его угасание, жажду придать хоть какой-то смысл этому одинокому существованию среди звезд и космической пустоты. Первый капитан видел, как эти чувства начали овладевать примархом, едва они выступили в поход к Трамасскому сектору. И сейчас ему нужны были ответы. Время догадок и терпеливого ожидания прошло.
        Закованная в перчатку ладонь Севатара остановилась всего в нескольких миллиметрах от бледного лба примарха. Согнутые пальцы словно не желали притрагиваться к лицу прародителя Восьмого Легиона.
        — Это может убить тебя, Яго.
        Он кивнул, показывая, что слышал слова Треза.
        — Я знаю.
        Архивариус с бульканьем втянул воздух в легкие.
        — У тебя хватит на это сил, но не умения.
        — Я знаю, — повторил Севатар. — Но я должен попытаться. Я не хочу, чтобы он умер.
        Он взглянул вниз, на окрашенную в багрянец перчатку — свидетельство его прегрешений.
        — Однажды я уже подвел его. Я не позволю, чтобы это случилось во второй раз.
        Трез вздохнул. Влага, собравшаяся на внутренней стороне маски, сверкнула капельками росы.
        — Обратного пути не будет. Если ты высвободишь дар, о котором так долго старался забыть… Некоторые двери закрыть нельзя.
        Севатар почти не слушал старика.
        — Мне уже и так трудно удерживать его в узде, — сказал он так тихо, что слова почти утонули в гудении вентиляторов на потолке. — Ты мне поможешь? Я не смогу сделать это один.
        Старик прошаркал к нему на кривых ногах, хрустя суставами. Подняв одну руку, усеянную пигментными пятнами и трясущуюся от артрита, он положил узловатые пальцы поверх красной перчатки Севатара.
        Первый капитан опустил руку, прикоснувшись ко лбу отца кончиками пальцев.
        — Ты говорил, что он не видит снов, Трез, — произнес Севатар безжизненно-ровным голосом, уставившись в никуда. — Ты ошибался.

        Часть вторая
        СЫН БЕССОЛНЕЧНОГО МИРА

        Глава V
        Мальчик, который станет королем

        Мальчик выбрался из-под горы обломков. На нем не было ничего, если не считать пятен сажи и грязи, налипшей на бледную кожу. Он взглянул на небо, черное, как космическая пустота, слепое без солнечного ока. Он посмотрел на груду металла, оставшуюся от его механической колыбели. Пар все еще со свистом вырывался из трещин обгоревшей, покрывшейся пузырями бронированной обшивки. Тонкое лицо мальчика оставалось все таким же бесстрастным, когда он всмотрелся в горизонт.
        Город. Город шпилей и куполов, чьи тусклые, приглушенные огни казалось в окружавшей его тьме ярким лучом маяка.
        Первое выражение, появившееся на лице мальчика, было чуть заметным, однако красноречивым. В ответ на убыстрившееся сердцебиение его глаза сощурились. Инстинктивно он знал, что найдет себе подобных в этом далеком, окутанном светом улье. Эта мысль заставила его потянуться к оружию. Белые пальцы сомкнулись вокруг зазубренного куска металла, остывшего в песке.
        Когда он почувствовал нож, зажатый в руке, на гладком мальчишеском лице появилось второе выражение.
        Он улыбнулся.

        Им никогда бы не удалось его поймать, как бы они ни пытались. Он был пятном мрака, клочком черной ткани, вырезанным из теней на уличных перекрестках. Когда он бежал, его дырявые ботинки едва касались земли.
        Его преследовали звуки стрельбы — пистолетные выстрелы отрывисто гавкали в ночи, словно спущенные с цепи псы. Пули назойливыми мухами с жужжанием проносились мимо его ушей. Он ухмыльнулся еще шире и помчался быстрее. За угол. В переулок. Перепрыгнув через грязные дождевые лужи, он крутанулся на месте и присел на корточки между двумя большими мусорными баками. Спрятав бледные руки в карманы, мальчик опустил голову, так что немытые черные волосы упали на лицо, и задержал дыхание.
        Там он принялся ждать, тень среди теней, недвижный, как камень.
        Его преследователи появились толпой, кашляя и задыхаясь от бега. Их хриплое дыхание отдавало отравленной водой, а от кожи несло чужой кровью. Кто-то побежал налево, кто-то направо, но все они пошлепали по лужам, превратившим переулок в болото с бетонными стенами.
        Мальчик постарался сдержать улыбку: выследить их по отпечаткам подошв на тротуаре будет легче легкого.
        Один из них остался в переулке. По сбивчивому дыханию и истошному стуку сердца мальчик понял, что лишний вес помешал человеку угнаться за своими товарищами по стае. Мальчик открыл глаза, встал на ноги и вышел из тени. Он повернул нож в руке так, чтобы лезвие отразило свет ближайшего фонаря.
        Человек обернулся и уставился в лицо тощего мальчишки, скалящего зубы в улыбке.
        Его друзья примчались обратно на крик. Самому быстрому из них понадобилось меньше двадцати секунд, чтобы снова оказаться у входа в проулок. Но, когда они вернулись, мальчишки и след простыл, а толстяк из их шайки лежал на спине в луже, помутневшей от горячей крови. Все пальцы у него были отрублены, а с лица ободрали кожу и мясо вплоть до костей.

        Его терзал голод.
        Он знал, что может обобрать мертвецов, забрать их монеты и банкноты, чтобы купить еду. Еще он знал, что может просто стащить еду с лотков уличных торговцев, взять фрукты и теплый хлеб — он был достаточно быстр, чтобы сбежать безнаказанно.
        Желудок связался узлом, скрутился, вопя о своих потребностях. В прошлый раз, когда мальчик был так голоден, он попытался пить собственную кровь. Это помогло чуть приглушить боль, но он стал еще слабее.
        Крыс уже не хватало. Ему нужно было больше. Он поймал одну пару часов назад, но она требовалась ему в качестве приманки для ловушки. Все силы ушли на то, чтобы не поддаться уговорам желудка и просто не съесть этого тощего грызуна со всеми его маленькими косточками, так аппетитно похрустывающими на зубах.
        Наконец показалась стая из трех бродячих собак, одна паршивей и худосочней другой. Они зарычали и затявкали, схватившись у входа в переулок за дохлую крысу, которую мальчик оставил там на виду.
        От прилива густой и горячей слюны зачесался язык. Потянувшись к ножу, мальчик сорвался с места.

        Скорчившись на краю крыши, словно пародия на торчащую рядом с ним чудовищную горгулью, он смотрел на город внизу. Одежду ему заменяло тряпье, не способное удержать холод снаружи. Он рос слишком быстро, так что почти каждую неделю приходилось снова что-то красть. По правде говоря, его и мальчиком уже назвать было нельзя. Он сравнялся ростом с теми людьми, которых резал, потрошил и убивал.
        Территория внизу принадлежала мужчинам и женщинам с вытатуированными на лицах красными слезами. Обычно мальчик избегал их владений, но этой ночью его привлекли крики. Он предостерегал их прежде, и уже неоднократно. Предупреждал их о том, что им придется платить кровавую цену всякий раз, когда они надумают заявиться в его часть города.
        И все же они приходили. Приходили группами по несколько человек, убивали мужчин из соседних районов, а женщин утаскивали с собой на потеху.
        Нет. Довольно. Бледный человек соскользнул с крыши, удерживаясь на весу лишь с помощью рук. Его ботинки коснулись тротуара внизу с призрачной легкостью — и, облаченный в нищенское тряпье, он отправился проверить, почему его предостережениям не вняли.
        Они оставляли часовых в зданиях заброшенных фабрик, стоявших рядами и отмечавших границу их территории. На первого — мужчину с облезлой шавкой — он наткнулся, спрыгнув вниз сквозь дыру в потолке.
        Часовой обернулся, поднимая ружье, но бледный человек сломал ему руку в локте и вогнал осколок стекла в его грязную шею. Собака, попятившись, зарычала. Она оскалила клыки, но явно не спешила вступать в бой. Бледный человек уставился на нее в ответ, сузив глаза и обнажив в оскале свои белые зубы.
        Собака, развернувшись, помчалась прочь, скуля и подвывая.
        Перед тем, как уйти, бледный человек отрезал убитому часовому голову и насадил ее на прут железной изгороди. Возможно, если оставить предостережение на вражеской территории, это сработает лучше. На сей раз он оставит дюжину. Или штук двадцать.
        Если не поможет и это, в следующий раз их число возрастет до сорока.

        Плач был для него музыкой. Стрельба — смехом. Горе и ужас сопровождали всю его жизнь неумолчным напевом. Не потому что он ими наслаждался, а потому, что в этом городе он не слышал ничего другого. Эти звуки вскормили его вместо материнского молока. Под крики мертвого и разлагающегося города он превратился в мужчину — а затем во что-то неизмеримо большее.
        О нем писали. Читать он не умел, но все же улавливал смысл в печатных строках на клочках газетной бумаги или в тексте, пробегающем по экрану. Он выучил местный язык без всяких усилий, сам не зная, как. Понимание просто пришло к нему, и он ощущал, что так и должно быть.
        Они называли его мстителем. Убийственным эхом Эры Нежеланных Законов, бродящим по городу. Призраком со Старой Земли, беспокоящим ночные улицы. Для начала они дали ему имя, чтобы их страхи обрели лицо. А вскоре имя превратилось в проклятье.
        Ночной Призрак.

        Призраком он скользил по собору, этому грандиозному обиталищу фальшивого божества. Он бесшумно полз по сводчатому потолку, скрываясь там, куда не доставал свет факелов. Королева-жрица, владычица этого монументального сооружения, обирала свою паству. Она лишала их денег, свободы и самой крови. Она забирала их детей. Она управляла их жизнями. И все за сомнительную честь оказаться под ее защитой — защитой от других королей улиц и королев переулков, которые делали то же, что и она.
        Бледного человека огорчало, что люди так слабы. Порой казалось, что они ничем не лучше собак, охранявших их дома. Они так же покорно принимали побои и носили ошейники, столь же тесные, пускай и не настолько материальные. Многие из них были вынуждены продаться в узаконенное рабство и носить татуировки своих хозяев, а другие просто носились по улицам дикими стаями, присваивая все, что пожелают, с помощью угроз или силы.
        Большинство из них — тех, что не были связаны рабской клятвой — работали на литейных заводах, чье вонючее дыхание отравило небеса, скрыв тусклое солнце.
        Он жил на задворках человеческого общества, не боясь наказания, и, следовательно, не имея представления о правосудии. В природу этих людей не была заложена необходимость подчиняться какому-либо закону, кроме права сильного — как и никаких сожалений по этому поводу. И даже это право делили сотни и сотни главарей мелких шаек и уличных банд.
        Едва ли их можно было назвать людьми. Скорее, животными. Обитателями улья.
        Однако он наблюдал за ними и учился. Лишь инстинкты заставляли их быть такими. А инстинкты можно контролировать. Хищников можно приручить. Добычу — пасти, как стадо.
        Бледный человек понимал, что ему придется предстать перед многими из них этой ночью — так сказали ему карты. Тысячи людей, собравшиеся в этом поддельном святилище, увидят его впервые. Необходимая уступка, не более того. Он учился у них. Теперь они будут учиться у него.
        Он крался все ближе, ближе, готовясь спрыгнуть с потолка.
        Падение убило бы любого из них, но бледный человек уже свыкся с мыслью, что принадлежит к иной породе. Разжав руки, он перевернулся в воздухе, и его лохмотья распростерлись рваными крыльями.
        Охи и ахи толпы заглушили шум его приземления. Их жрица, их хозяйка в великолепных одеждах, смердевших ружейным маслом и кровью невинных, задрожала и обмочилась от ужаса. Она умерла еще до того, как начала падать. Кровь потоком хлынула из дыры у нее в груди.
        Бледный человек раздавил сердце жрицы в руке. Растерзанная плоть громко хрустнула.
        — Ночной Призрак… — выдохнул кто-то — одинокий голос в застывшей толпе.
        И вдруг все они начали повторять это имя, шептать его и выкрикивать. Некоторые бросились бежать, другие тыкали пальцами, третьи потянулись за оружием.
        В этот момент он узрел истину — истину, которую чувствовал, но с которой ни разу не сталкивался лицом к лицу. Рабы ненавидели его так же сильно, как и их господа. Он был для них демоном, как и для их хозяев. Он угрожал им всем.
        Бледный человек развернулся и скрылся под их ошеломленными взглядами, все это время не переставая хохотать.

        Он понял, в чем ключ к переменам. Стаду надо было показать, что за грехи им грозит суровая кара. Они должны были увидеть правосудие собственными глазами, потому что только так их можно было чему-то научить.
        Страх был оружием чище всех прочих. Только страх удержит их в повиновении, ведь они столь ясно продемонстрировали, что сами не способны следовать даже простейшим нормам морали.
        Ночной Призрак узнал все это, наблюдая, изучая и совмещая результаты этих наблюдений с инстинктивным знанием о том, как должен работать мир. Не получив никакого образования, он был равнодушен к идеалам цивилизации и культуры; безнравственность людей поражала его на куда более глубоком и примитивном уровне. Насилие, которое они с такой легкостью применяли по отношению друг к другу, противоречило самой природе социальных животных, разумных или нет. Порознь люди никогда не возвысятся, ничего не достигнут и не смогут идти по пути прогресса. Даже ненависть к общему врагу не могла сплотить их. Она могла бы привести хоть к какому-то подобию согласия и развития, но жители города не способны были и на это. Их жизнью управляло лишь эгоистическое желание красть у ближних своих и убивать.
        Ночной Призрак размышлял об этом, сомкнув руки на горле вырывающегося человека. Эта ночь была такой же, как и все прочие, и ему предстояло пролить кровь грешников.
        — Пожалуйста… — прохрипел человек.
        Он был стар, что лишь ухудшало дело. Ночной Призрак невольно задумался о том, сколько лет этот старик сосал деньги, кровь и жизнь из горожан. Он занимал самую вершину преступной пирамиды и осквернял все, что находилось внизу.
        — Пожалуйста… — повторил человек. — Пожалуйста.
        «Пожалуйста». Сколько раз Ночной Призрак слышал, как в его присутствии, заикаясь, бормочут это слово? Неужели они и в самом деле надеялись, что он прислушается к их мольбам?
        — Я дам тебе все, что захочешь, — выдохнул старик. — Все. Все, что захочешь.
        В глубине глотки Ночного Призрака зародилось влажное, булькающее рычание. Он ненавидел мольбы, в основном потому, что не понимал их смысла. Они знали, что виновны, и что правосудие явилось за ними. Они это заслужили. К этому привели их действия. Так зачем же упрашивать? Зачем пытаться бежать от последствий своих же деяний? Зачем вообще грешить, если цена была для них слишком высока?
        Старик продолжал умолять о пощаде, и Ночной Призрак снова зарычал.
        — Ты это заслужил, — ответил он затем до странности мягким голосом. — Не проси. Не обвиняй меня. Это конец пути, который ты сам избрал.
        — Пожалуйста…
        Ночной Призрак содрогнулся от отвращения. «Пожалуйста». Опять это слово. Первое, которое он выучил, слыша, как оно срывается с губ бесчисленных трусов.
        — У меня есть семья…
        — Нет, у тебя нет семьи.
        Ночной Призрак оглядел пустой склад из-под завесы грязных волос.
        — Твоя жена и дочь уже мертвы. Дом сгорел дотла час назад.
        — Ты лжешь… Лжешь…
        Ночной Призрак отпустил горло старика, и тот распростерся на земле, не в силах шевельнуться. Его руки и ноги были переломаны в локтях и коленях. Сжимая в руке нож, сделанный из осколка стекла, Ночной Призрак нагнулся над своей жертвой. Острие прижалось к дряблой коже под правым глазом старика.
        — Каждый, кто был с тобой в кровном родстве, убит за соучастие в твоих многочисленных грехах. Это стекло из окна твоей спальни. Я взял его после того, как содрал кожу с твоей жены. При этом она все еще дышала.
        Он надавил на клинок, погружая его в широко распахнутый глаз человека. Вот когда раздались настоящие крики.
        Тремя часами позже старика нашли распятым на шпиле заброшенного здания городского ополчения. Опустевшие глазницы слепо смотрели на прохожих, дождь хлестал по ободранным мышцам. Освежеванный прожил еще почти двадцать минут, все это время крича настолько пронзительно, насколько это возможно без языка.

        Война и лето начались одновременно, когда никто их не ждал. На людской памяти еще не было такого долгого и жаркого лета. Облака над Нострамо Квинтус, разбухнув от кислоты, лопались воронками атмосферных бурь. Изъязвленному городскому ландшафту было не привыкать к кислотному дождю, неизбежному результату фабричных выбросов, но в этом году ливни оказались настолько едкими, что смывали краску со стали и оставляли болячки на незащищенной коже.
        Война, по замыслу, велась в тенях, но в мире без солнечного света это означало, что весь город превратился поле боя. Ночной Призрак знал, что охотятся на него. Он знал это и всячески приветствовал. Это было знаком того, что городская элита, опутавшая население цепями порока, осознала угрозу. И, что еще приятней, они начали ощущать страх. Они хотели убить его, прежде чем он явится за кем-то из них. Горожане ненавидели его уже долгие годы, еще с тех пор, как его имя произносили шепотом и считали городской легендой. Еще с тех пор, когда он не совершал ничего более впечатляющего, чем истребление и расчленение жалких подонков.
        Но теперь к игре подключились и власть имущие. Они тоже боялись его. Изменения происходили медленно, но верно.
        Последним из убитых им хозяев города был земельный барон, прибравший к рукам инвестиции в предприятия по очистке адамантия на южном конце города.
        — Люди — это животные, — сказал Ночной Призрак съежившемуся аристократу. — Без страха наказания все развалится. Центр не выдержит давления.
        — Пожалуйста…
        Опять это слово.
        — У тебя были все полномочия, все возможности, но ты так и не смог усвоить простейших истин касательно человеческой природы. У тебя был шанс. Теперь твоя смерть преподаст урок остальным.
        Ночной Призрак подвесил безголовое тело за лодыжки к силовому шпилю. Труп был обнажен, если не считать жуткого украшения из трехсот девяти разрезов на коже — по одному за каждого погибшего в недавнем пожаре на фабрике.

        Его не страшило то, что хозяева города открыли на него охоту. Пускай попытаются. Каждый рассвет заставал его спящим в другом логове — в те дни, когда он вообще решал, что сон необходим. Ночной Призрак отшвырнул в сторону содранную шкуру тупого головореза. Он застал бандита на крыше, где тот напал на женщину. Ободранная скотина сдохла еще до того, как свежевание было окончено. Спасенная женщина тут же сбежала, визжа и ни разу не оглянувшись.
        Ночной Призрак омыл лицо кровью мертвого насильника, запятнав кожу грехом, прежде чем умчаться в вечную ночь города.

        Повязка на предплечье потемнела от пота и грязной дождевой воды, но рана, по крайней мере, перестала кровоточить. Ночной Призрак проверил, как работает рука: повертел в запястье, поработал локтем, сжал и разжал пальцы.
        Пробита мякоть, и ничего больше. Пуля оставит шрам, но разве все они не оставляли следов? Он давно не видел себя в зеркале, но когда проводил кончиками намозоленных пальцев по груди и спине, ощущал множество бугров, оставшихся от пулевых отверстий. Уворачиваться каждый раз он не мог, несмотря на то, что был намного быстрее своих преследователей.
        Ему по-прежнему каждый вечер было холодно. И он по-прежнему был несчастен. Но это тоже вскоре изменится. У него была идея. Мечта, зародившаяся в самом сердце этого кошмарного существования.
        Ночной Призрак наблюдал за стайкой нищих ребятишек, еще не успевших вступить ни в какие банды. Они обирали мертвеца, которого он оставил в канаве, снимали драгоценности и деньги. Он мог бы убить их — искушение подступило к горлу — однако вид маленьких мародеров заставил его рассмеяться.
        Когда дети обернулись на звук, выпучив глаза от страха, он уже исчез.

        Теперь целые ночи проходили без запаха крови. Они оставались в домах и норах и редко выходили на улицу после вечернего закрытия фабрик. Городские кварталы больше не оглашались звуками перестрелки и воплями раненых, избитых и умирающих.
        Но Ночной Призрак по-прежнему следил за своим городом и людьми. Грехи стали бесшумней, преступления — скрытней, но город все еще не освободился от их пагубного влияния. Он хотел от них лишь страха, и получал лишь страх. Страх принес послушание. Страх заставил их подняться над своими низменными животными инстинктами и жить, как подобает людям.
        Охота на него продолжалась, но в городской верхушке осталось немного тех, кому это удовольствие было по карману. Бандиты и наемные убийцы все чаще отказывались преследовать его, а недалекие и трусливые мужчины и женщины, желавшие его смерти, никогда бы не решились выйти на улицы, чтобы сделать это своими руками.
        Ночной Призрак раздробил кость зубами и начисто обгрыз остатки мяса. Вкус прокисшей свинины уже не заставлял его морщиться. Годы нужды стерли все сомнения и колебания.
        Отбросив в сторону человеческую берцовую кость, он облизал зубы. Бывали ночи, когда он почти скучал по вкусу собачатины.

        — Леди, — начал он, — и джентльмены.
        Собравшиеся аристократы при этих словах напряглись. Их телохранители потянулись к спрятанному оружию. Ситуация балансировала на острие ножа.
        Он горгульей взгромоздился на спинку трона премьер-министра. Его огромное, но до странности изящное тело темным покровом окутывало тряпье, которое он носил поверх бледной, покрытой шрамами кожи, и завеса черных немытых волос, частично скрывавших лицо.
        — Нам надо поговорить, — обратился к ним Ночной Призрак.
        Его голос, шипящий и мягкий, пронесся над ними дыханием из-за края могилы. В полумраке его глазницы казались глубокими омутами на призрачном лице, а улыбка — щелью, прорезанной между двух молочно-белых губ.
        Телохранители, вместо брони нарядившиеся в дорогие костюмы, теперь направили оружие на него. Пистолеты. Винтовки. У него была целая коллекция шрамов, оставленных подобным оружием. При виде двух десятков стволов, нацеленных в него, он лишь улыбнулся шире.
        — Вы не можете убить меня, — прошипел он. — Даже не пытайтесь. У этой истории другой конец.
        Ночной Призрак подался вперед, и на его лицо упал серебристый отблеск маломощных осветительных полос на потолке. Эти заострившиеся черты могли быть вылеплены из алебастра — тепла и жизни в них было не больше, чем в камне.
        — Зачем ты здесь? — просил один из аристократов. — Чего ты хочешь?
        Ночной Призрак чуял кислую вонь страха в его дыхании.
        — Я мог бы потребовать этот город, так ведь? Но он больше не принадлежит вам. Я уже взял его.
        Он остался сидеть на спинке трона, окутанный лохмотьями и тенями. Он чувствовал, как давит на них его присутствие — слышал, как под роскошными одеждами текут на пол струйки мочи, слышал приглушенный гром убыстряющегося сердечного ритма, видел, как тонкие волоски встают дыбом у них на затылках.
        — Моя миссия состоит в том, чтобы заставить вас подняться над вашей низменной природой. Моя миссия, как высшего существа, превосходящего вас во всем. Я беру на себя грехи этого города, чтобы люди могли очиститься от греха.
        Самый храбрый из них вновь подал голос. Взгляд его оставался тверд, хотя пальцы дрожали.
        — Так вот в чем состоит твоя философия? На все убийства и святотатства тебя сподвигло… вот это?
        — Здравый смысл. Истина. Я постиг, как работают ваши сердца и умы. С помощью этого знания я принес в ваше общество мир.
        — Ценой свободы.
        Ночной Призрак медленно втянул воздух сквозь ножевой разрез своей улыбки.
        — Здесь правит мир, и правлю я. Я не жду от тебя понимания. Ты лишь ничтожный человечек с ничтожными мечтами.
        — Ты принес нам покой кладбища. — Аристократ осмелился приблизиться на шаг. — Мир, ценой отказа от свободы выбора, от любых свобод. Город живет в страхе, вынужденный существовать по тем законам, что ты нам навязал.
        — Да, — ответил Ночной Призрак. — Да.
        — Но каждый грех…
        — Карается.
        Ночной Призрак вслушивался в ток их крови, подгоняемый суматошными ударами сердец.
        — Карается смертью, независимо от преступления. Независимо от размера прегрешения. Горожане живут в молчании, боясь, что единственное сказанное против тебя слово принесет им смерть.
        — Да, — Ночной Призрак прикрыл черные глаза, как будто прислушиваясь к этому молчанию, плывущему над городом. — Послушай. Послушай, как звучит безмолвие. Разве это не умиротворяет?
        Молодой аристократ покачал головой.
        — Как благородно с твоей стороны, зверь.
        — Бальтиус.
        В устах Ночного Призрака имя прозвучало как шепот ласкающего плоть клинка.
        — Ты все еще жив благодаря потенциалу, который я вижу в тебе. Умолкни, и, возможно, я позволю тебе жить и дальше во славу моего терпения.
        — Ты — чудовище.
        — Нет, — пальцы Ночного Призрака сжались когтями хищной птицы. — Я — посланник цивилизации. Но, чтобы стать светом в вашей тьме, я должен принять на себя покров греха.
        Непрошенный гость поднял руку и медленно отвел волосы с запавших глаз.
        — Люди — это животные. Звери, если воспользоваться термином Бальтиуса. Но их можно пасти, контролировать, ими можно управлять. Угроза наказания вынуждает их жить в соответствии со строкой закона. Через страх они преодолевают свою животную природу. Я стою на пороге великих свершений, господа и дамы. Великих свершений. Я держу этот город за глотку. И теперь у нас есть мир. Есть спокойствие. Вы хотя бы понимаете всю важность этого слова? Нас ждут настоящие чудеса, если мы сумеем использовать мир, чтобы достичь прогресса.
        Он снова поднял руку и медленно сжал длинные бледные пальцы, похожие на венчик ядовитого цветка.
        — Но я хочу большего. Я хочу большего от этого города. От его жителей. От этого мира, который мы называем домом. Я хочу то, что принадлежит мне по праву, то, что стало моим благодаря грузу ответственности за стоящих ниже меня.
        Наконец-то усмешка Ночного Призрака исчезла. Его глаза обшарили толпу — глаза столь жесткие и холодные, что могли бы быть опалами, вставленными в глазницы черепа.
        — Я стану вашим королем.

        Глава VI
        Память

        Больше он не охотился. По прошествии лет нужда в этом отпала. Скованный молчанием улей его города был озарен светом прогресса — а также и вполне буквально освещен уличными фонарями и башнями маяков. Уже десятилетиями не совершалось никаких преступлений и грехов. Последние следы сопротивления и анархии исчезли вскоре после того, как он начал трансляции своих расправ на домашние пикт-экраны. Крики жертв разносились по планетарной коммуникационной сети.
        Эти казни, записанные в тронном зале, окончательно уничтожили ростки преступности. Его люди знали, что при малейшей провокации он вернется на улицы. Страх заставил даже самых упорных принять спасение из его рук.
        Нострамо Квинтус, столица мира без солнца, рос с каждым годом.
        Им были знакомы космические перелеты, хотя и в самой примитивной форме, без выхода в варп. В пределах их досягаемости была лишь горстка миров в ближайших звездных системах. Нострамо уже много поколений торговал с ними, поставляя адамантий из своих неисчерпаемых природных запасов, однако под властью Ночного Призрака планетарный поток экспорта возрос до беспрецедентных объемов. Также возросла и прибыль. Топки заводов и литейных фабрик запылали жарче, предприятия по переработке и очистке руды раскинулись по всему городу, а шахты вгрызлись еще глубже в бесценную кору Нострамо.
        С наступлением комендантского часа город безмятежно засыпал. На рассвете рабочие вставали в тусклых лучах умирающего солнца, чтобы вновь и вновь повторять трудовой цикл. Город пропитался промышленной вонью — жарким смрадом угля и химических примесей. От людей несло безнадежностью и страхом.
        Ночной Призрак стоял на балконе безликого серого шпиля, который считал своим замком, и вместе с осклабившимися каменными горгульями смотрел на свой город.
        Этот день наступит сегодня. Он знал это, как знал и все остальное. Ответы приходили к нему так же, как и всегда: в сновидениях. С тех пор, как он подчинил планету себе, его сверхчеловеческие чувства обострились до невозможности. Он знал, на каком-то подсознательном уровне, что преображается в нечто иное. Он созревал, эволюционировал в… в того, кем должен был стать от рождения. Впервые это стало проявляться, когда он начал предугадывать слова людей еще до того, как они были произнесены. А вскоре он привык видеть события предстоящего дня накануне ночью.
        Достаточно быстро он научился грезить наяву. Видения того, что должно было случиться, перекрывались с настоящим. Говоря с подчиненным, он порой терял нить беседы, потому что вместо этого слышал последние слова слуги, которому суждено было умереть через девять лет от инфаркта. Он видел лица своих губернаторов, изборожденные морщинами прожитых лет и покрытые шрамами — хотя им еще только предстояло прожить эти годы и заработать эти шрамы.
        Один сон, пылавший ярче всех остальных, поразил его особенно сильно.
        — Следите за небесами, — приказал он окружным губернаторам на последнем совете. — К нам приближается звездный флот. Этот флот будет так велик, что пламя его двигателей затмит наше жалкое солнце.
        — Грядет война? — спросил Бальтиус.
        — Да, — ответил Ночной Призрак. — Но не с теми, кто явится к нам. Война разразится позже, вдали от берегов Нострамо.
        — Кто они? — спросил другой губернатор. — Чего они хотят?
        — Это воины моего отца. Он идет за мной.

        Город рыдал при виде Посланников Света. Рыдали все: мужчины, женщины и дети, толпой вывалившие на улицы. Бледные лица были обращены к гостям в центре толпы, а небо озаряли фальшивые звезды двигателей космических кораблей.
        Чужаки двигались медленной, величественной процессией. Земля в самом буквальном смысле дрожала от их мерной поступи. Они шагали огромными лязгающими фалангами. Воины каждого отряда были облачены в доспехи разного цвета: черные, золотые, царственно-фиолетовые и землисто-серые. Их вели гиганты. Гиганты, возвышавшиеся над своими воинами так же, как те возвышались над смертными. А впереди гигантов шагало само солнце в человеческом обличии — божество во плоти, но эта бренная оболочка не способна была удержать рвущееся наружу пламя его духа. Слепота поражала всех, кто решался взглянуть на него. Пострадавшие провели остаток жизни, не видя ничего, кроме навеки выжженного на сетчатке образа живого божества.
        Жители Нострамо Квинтус наблюдали за наводнившими их город чужаками. Миллионы и миллионы губ сомкнулись в молчании, миллионы глаз расширились от благоговения. Тишина была столь полной и неестественной, что казалась потусторонней. Даже ливень прекратился. Сам сезон бурь затаил дыхание, когда парад инопланетной мощи достиг башни Ночного Призрака в сердце города.
        Он их ждал.
        Армия разом остановилась. Четверть миллиона солдат замерли в один миг. Вперед выступили четверо гигантов. Их возглавляло сияющее божество.
        Первый полубог, облаченный в кованое золото, склонил беловолосую голову в царственном приветствии, как король при встрече с равным себе.
        — Я Рогал Дорн, — сказал он.
        Ночной Призрак ничего не ответил. Мысленным взором он видел гибель гиганта. Сотня убийц навалилась на него в темном туннеле, их ножи и мечи влажно блестели от крови воина.
        На втором гиганте был серый доспех, покрытый узорами. В броне были вытравлены десятки тысяч слов, будто ученый решил писать пером по камню. Воин кивнул чисто выбритой татуированной головой, также изрисованной письменами, золотыми на загорелой коже.
        — Я Лоргар Аврелиан, — сказал он.
        Голос его был напевным и звучным, в то время как у Рогала Дорна — сдержанным и властным.
        — Мы искали тебя, брат.
        В его доброжелательных глазах застыла печаль — печаль, появившаяся при виде темного города, его заморенных обитателей и свидетельств их серого, безрадостного существования.
        И снова Ночной Призрак ничего не ответил. Он видел корону псайкерского огня, увенчавшую чело воина, и слышал его крик, обращенный к пылающим небесам.
        Третий гигант носил черную клепаную броню. Его руки были из твердого серебра, но выглядели и двигались, как живые конечности. В голосе его слышалось скрежетание стальной фабричной утробы.
        — Я Феррус Манус, — сказал он.
        Глаза его были темными, но не холодными.
        Ночной Призрак промолчал. Он видел, как голову воина держит на весу другой воитель, запустив бронированные пальцы в опустевшие глазницы.
        Доспехи последнего гиганта были окрашены в фиолетовый цвет нездешнего заката. На плечи волной падали длинные серебристые волосы. Он единственный улыбнулся, и единственный встретил испытующий взгляд Ночного Призрака теплотой в глазах.
        — Я Фулгрим, — сказал последний из вождей. — Рад наконец-то встретиться с тобой, брат.
        И все же Ночной Призрак ничего не ответил. Образ последнего гиганта оставался смутным — тот вечно смеялся и по-змеиному ускользал, никогда не показываясь целиком.
        Бог шагнул вперед, широко раскрыв объятия, и набрал воздуха, чтобы заговорить.
        — К…
        Первый же звук поразил Ночного Призрака, словно пронзившее сердце копье. Задыхаясь, он рухнул на колени. Слюна нитями потянулась с оскаленных зубов. Кровь хлынула из пробитого сердца и перерезанной глотки. Руки судорожно зашарили по горлу, не в силах остановить поток. Вся жизнь выплеснулась из него, обжигая заледеневшие пальцы. Видения убийства стучали ударами молота в пустом и гулком черепе.
        К его голове прикоснулась рука. Боль мгновенно утихла, и в этот благословенный миг разум вернулся к нему. Его горло не было перерезано. Сердце не разорвалось. Ночной Призрак взглянул вверх и увидел, как золотое божество, безликое и неподвластное возрасту, превращается в человека. Лицо богочеловека стало обычным мужским лицом — оно могло бы принадлежать любому из жителей миллионов миров. Любому — и всем им сразу. Он был апофеозом человеческой расы.
        — Успокойся, Конрад Курц. Я пришел, и собираюсь забрать тебя домой.
        Ночной Призрак поднял руку, чтобы смахнуть потные волосы с изможденного лица.
        — Меня зовут не так, отец. Мои люди дали мне имя, и я буду носить его до смертного часа.
        Не желая стоять на коленях, он выпрямился во весь рост.
        — И я отлично знаю, что ты собираешься со мной сделать.

        Сцена застыла. Ночной Призрак взглянул на вмерзшего в толщу времени Императора — божка, претендующего на роль отца своры безумцев и воинствующих фанатиков. Он взглянул на братьев и на легионы, замершие стройными рядами у них за спиной.
        Он посмотрел на толпу, застывшую в недвижном совершенстве стоп-кадра. В воздухе поблескивали пылинки, скованные той же магией, что и люди вокруг.
        Обернувшись, Ночной Призрак увидел фигуру, закованную в керамит цвета полуночи. Пластины брони рассекали нарисованные на них молнии. Воин стоял в стороне, молча глядя на происходящее. Взгляд его черных глаз не был ни оценивающим, ни осуждающим.
        — Севатар, — окликнул Ночной Призрак наблюдавшего за ним воина. — Ты не должен быть здесь.

        Севатар подошел ближе. Над улицей разносилось эхо его шагов, а взгляд черных глаз метался по застывшей толпе. Повелитель Ночи избегал прямо смотреть на Императора. Воспоминание или нет, он не желал, чтобы глаза выжгло расплавленное золото. Последний раз, когда он видел Императора во плоти, пришлось проваляться в апотекарионе семь недель, прежде чем восстановилось зрение. От нетерпения Севатар чуть не потребовал, чтобы вместо глаз ему вставили аугментические протезы.
        — Господин мой, — обратился первый капитан к отцу.
        — Ты не должен быть здесь, — повторил примарх.
        Теперь он был Курцем, а не просто Ночным Призраком.
        Он стоял, облаченный в полночь, как и его сын. На руках блистали убийственные когти длиной с лезвие косы, изготовленные для него в кузницах-лабораториях далекого Марса.
        — Объясни, зачем ты пришел.
        — Что за вопрос? — Севатар оперся на копье, упиравшееся цепным лезвием в рокрит дороги. — Вы мой примарх, отец. Разве я могу не рискнуть собой, спасая вас?
        — Потому что я твой примарх, — Курц покачал головой с улыбкой столь же мрачной, как и его дела. — И потому, что я возглавляю легион бессердечных ничтожеств, не способных на верность ни мне, ни друг другу.
        Севатар пожал плечами, скрипнув сочленениями доспеха.
        — И все же в популярности среди братьев мне не откажешь. Эта загадка не перестает меня мучить.
        Он снова окинул взглядом дорогу.
        — Почему вы задержались на этих воспоминаниях, господин? Что тянет вас в прошлое, когда будущее все еще под угрозой?
        Курц не ответил. Он сделал Севатару знак следовать за собой и зашагал по улице, обходя застывших, как статуи, воинов из легиона Детей Императора.
        — Ты не должен быть здесь, — снова сказал примарх. — Не потому, что это личное. На это мне плевать, Сев.
        — Тогда почему нет?
        — Ты знаешь, почему нет, — хмыкнул Курц.
        Звук получился такой, словно ящерица поперхнулась пылью.
        — За одну ночь ты свел на нет десятилетия усилий по подавлению твоего дара. — Курц оглянулся через плечо на следующего за ним сына. — Твоя душа больше не защищена. Я могу считывать тебя так ясно, как мне не удавалось уже долгие годы. Я вижу сквозь все твои защитные барьеры, потому что они перестали быть барьерами.
        Севатар знал, к чему тот клонит.
        — Я не хочу знать.
        — Нет, хочешь. Каждый хочет.
        Снова глядя вперед, Курц свернул в сторону, чтобы пройти сквозь отдельно стоящую фалангу Ультрамаринов во главе с их стойким командиром.
        — Я еще тогда просил вас не говорить мне, повелитель, — помрачнев, произнес Севатар, идущий следом. — Прошу, не нарушайте нашего прежнего соглашения.
        — Нет.
        Курц снова хмыкнул, будто подавившись пылью — так ветер свистит в пустой гробнице.
        — Ты умрешь в бою.
        Севатар сглотнул.
        — Это едва ли можно назвать неожиданным, господин. Я не хочу знать остального.
        — Тебе ничего не грозит, Сев. За исключением этой банальной истины, я вижу немного.
        Севатар еще минуту молча шел за ним.
        — Вы заставляете меня сожалеть о том, что я в это ввязался. Я надеялся найти вас и…
        Фраза повисла в воздухе. Первый капитан не был уверен, что хочет ее окончить.
        — И? — подстегнул его голос примарха.
        — И спасти вас, господин.
        — Вот почему я так ценю твое общество, Севатар. Ты всегда шутишь с таким невозмутимым лицом.
        Севатар нахмурился.
        — Я собрал треть легиона, лорд Курц, — он заговорил так, как говорил всегда, отчитываясь перед своим сюзереном — сухо и четко. — Рукокрылые снова готовы действовать. Я собираюсь рассредоточить флот и повести основные наши силы к Терре. Остальные рассеются в космосе, совершая диверсии на имперских путях снабжения, сжигая миры и украшая города новыми свежевальными ямами. Все как в добрые старые времена.
        Курц оглянулся через плечо. Теперь его зубы были заточены до кинжальной остроты, как в реальном мире.
        — Ты сказал «имперских», словно мы сами не принадлежим к Империуму.
        Севатар кивнул в ответ.
        — Я в этом больше не уверен, господин.
        Он еще несколько минут следовал за примархом, обходя воинов в царственном пурпуре Детей Императора.
        — Со мной Трез. Я слышу и чувствую его в глубине сознания. Он помогает мне, хотя я не знаю наверняка, как.
        — Он хороший человек, — тихо сказал Курц. — По крайней мере, настолько хороший, насколько возможно в нашем флоте. Никого из нас не назовешь хорошим человеком, ведь так?
        — Мы делаем то, что необходимо, господин.
        Севатар прошел мимо капитана Детей Императора со знакомыми гравировками на доспехах. На какую-то секунду он почувствовал искушение прикончить воина прямо здесь, в воспоминаниях примарха. Имей эта идея хоть малейший шанс на успех, он осуществил бы ее без капли сожаления.
        Пройдя сквозь ряды Третьего легиона, они зашагали мимо темных железных фаланг Десятого. Севатар поймал себя на том, что рассеянно шарит глазами по рядам, высматривая знаки различия воинов, убитых им на Исстваане.
        — Господин? — спросил он после того, как несколько минут прошли в молчании.
        — Говори, Сев.
        — Почему вы нас ненавидите?
        Он задал вопрос тихо и взвешенно, без всякого намека на оскорбление или злость. И все же его слова заставили Курца замереть на полушаге и развернуться. Длинные изогнутые лезвия, выступавшие из латных рукавиц над костяшками примарха, отразили золотой свет императорского нимба, оставшегося в нескольких кварталах позади.
        — Что?
        Севатар спросил так же небрежно, как и в первый раз:
        — Почему вы, единственный из всех примархов, ненавидите свой Легион? Чем мы перед вами провинились?
        Курц скупо улыбнулся.
        — Недавно я говорил с Ангроном и Лоргаром. Они рассказали мне о чистках в своих легионах, о том, как уничтожают неблагонадежные элементы в Двенадцатом и Семнадцатом. Услышав их слова, я расхохотался от абсурдности этой идеи. Убивая слабых, неверных или поддавшихся скверне потомков своей генетической линии, они точно знали, когда следует остановиться. А я бы даже не знал, с кого начать.
        Севатар пренебрежительно фыркнул.
        — В любой другой день, отец, такие слова могли бы ранить мои чувства.
        — Оглянись вокруг, — сказал Курц. — Ты родился на этой планете. Здесь ты вырос, так же, как и я. Император хвалил меня за то, как я управляю этим миром. Мной восхищался даже Фулгрим. Образец послушания. Покорный мир, говорили они. Были ли мои подданные счастливы? Имело ли это вообще значение? Я превратил их в людей, несмотря на животные страсти. Привил им цивилизацию, несмотря на низменные инстинкты. Я поднял их над уровнем звериного стада. В этом состояла моя ответственность перед ними — ответственность высшего существа. И я исполнил свой долг.
        Курц окинул взглядом серые шпили, вздымавшиеся повсюду вокруг. Смог заводов и мануфакториумов окутывал их верхушки ядовитой пеленой.
        — И посмотри, как люди отблагодарили меня. Не прошло и пары лет после моего ухода, и все пошло вразнос. Моя собственная планета отравила легион рекрутами, которых невозможно превратить в солдат. Насильники. Убийцы. Воры. Отбросы. Подонки. Шваль.
        Севатар почти рассмеялся.
        — Господин, но вы точно такой же. Легион поражен злом и анархией, потому что создан по вашему образу и подобию.
        — Нет, — это единственное слово было пропитано сожалением. — Нет, ты не понимаешь. Я никогда не претендовал на совершенство, Севатар. Но я стал грешником, чудовищем, Ночным Призраком ради того, чтобы моим людям не пришлось становиться такими. И полюбуйся на результат. Полюбуйся на рекрутов с Нострамо, набранных меньше чем через десять лет после моего ухода. Погляди на ту мразь, что они мне присылают. Посмотри на гнусные человеческие отбросы, которых апотекарии накачивают моим генетическим материалом и превращают в сверхлюдей. Восьмой легион отравлен, Сев. Целые поколения людей стали убийцами по моему образу и подобию, но у них нет моих убеждений. Они насильники и головорезы потому, что им это нравится, а не потому, что кто-то должен взять на себя эту роль.
        — Конечный результат один и тот же, — возразил Севатар. — Страх — наше оружие.
        — Страх должен быть средством, а не целью. Посмотри, сколько крови пролил мой легион за последние годы, еще до того, как Крестовый поход подошел к концу. Страх превратился в цель. Повелители Ночи не желали ничего другого. Они питались страхом. Мои сыны были сильны и пускали кровь слабым ради забавы. Так скажи мне, капитан, где тут благородство?
        — А что благородного во всем этом? — Севатар обвел рукой ближайшие улицы Нострамо Квинтус. — Вы могли бы претендовать на жестокое благородство, отец, только жестокости в нем куда больше, чем благородства.
        Бледные губы Курца раздвинулись, обнажив заостренные зубы.
        — Другого пути не существует.
        — Нет? — Севатар ответил усмешкой на оскал отца. — А вы пробовали другие пути?
        — Севатар…
        — Ответь мне, отец. Как ты обучал этих людей жить в мире? Как просвещал их, как смягчал их нравы? Насколько известно мне, в своем поиске идеального общества ты лишь пожирал бродячих собак да сдирал кожу с живых людей.
        — Это. Был. Единственный. Путь.
        Севатар рассмеялся снова.
        — Единственный путь к чему? К тому, чтобы усмирить население? А как же с этим справлялись другие примархи? Как мир за миром приходили к этому без расправ над детьми и трансляции их воплей по планетарной вокс-сети?
        — Их миры никогда не были такими… такими спокойными, как мой.
        — И все это спокойствие пошло прахом, стоило тебе отвернуться. Так что расскажи мне еще раз, как ты добился успеха. Расскажи, как замечательно все это работало.
        Курц в мгновение ока оказался рядом с ним. Рука примарха сжалась на горле, отрывая Севатара от земли и не давая вздохнуть.
        — Ты перешел все границы, первый капитан.
        — Как ты можешь мне лгать? — сдавленно прорычал Севатар. — Как ты можешь лгать себе самому? Я здесь, в центре твоего сознания. Все твои воспоминания разыгрываются передо мной, как на подмостках. Твой путь — это нынешний путь Восьмого легиона. Но он никогда не был единственным. Всего лишь самым легким.
        Курц сжал пальцы сильнее.
        — Ты лжешь.
        Севатар сузил глаза. Рука примарха давило на горло, воздух почти закончился.
        — Тебе нравился этот путь, — прошипел капитан. — Ты полюбил его… как и все мы… Власть… Правота…
        Курц отпустил его. Севатар рухнул наземь. Сочленения доспеха возмущенно взревели, керамит заскреб по рокриту дороги.
        — Ты, сын ш-ш… — он замолчал, судорожно глотая воздух.
        — Я — сын бога, — мягко поправил Курц. — Встань, Севатар. Оставь меня.
        Первый капитан поднялся на ноги. В глазах у него плыло.
        — Я никуда не уйду, господин. Не уйду без вас.
        Курц улыбнулся. По крайней мере, так показалось Севатару.
        — Я восхищаюсь твоим упорством. Всегда восхищался. Но ты — лишь моя тень, Севатар. Тебе не сравниться со мной. Уходи.
        — Не…

        Севатар сделал вдох, и стерильный воздух обжег его легкие холодом.
        Трез отпустил руку воина. Примарх все так же спал на столе перед ними. Клинок Льва оставил на его теле жестокие шрамы.
        Медленно пробуждались остальные чувства. Севатар ощутил хлорную, химическую вонь апотекариона, не способную до конца скрыть запах свежей крови. Первый капитан услышал натужное дыхание Треза и биение его сердца. И тревожные сирены.
        Сире…
        Севатар вновь настроился на вокс-сеть, и его немедленно оглушили пять сотен голосов, пытающихся перекричать друг друга. Он сфокусировал взгляд на рунах, проматывающихся по ретинальному дисплею, и включил прямой канал связи с флагманом.
        — Это Севатар, — сказал он.
        — Первый капитан!
        Голоса он не узнал. Определенно, ему ответил человек, но это мог быть любой из семисот офицеров мостика. Севатар с трудом различал их голоса. Говоря откровенно, он и лица их различал с трудом.
        — Что у вас происходит?
        — Темные Ангелы, сэр. Они нас обнаружили.

        Глава VII
        «Сумеречный»

        Тактический гололит замигал, когда двигатели «Сумеречного» заработали на полную мощность. Телепортировавшись обратно на флагман, Севатар за четырнадцать минут домчался от основного шлюзового отсека до стратегиума. Первый капитан опасался, что к его прибытию битва уже закончится. Пробегая по коридорам, он в спешке прикончил нескольких членов команды, не успевших убраться с пути.
        Некогда прежде он не испытывал такого облегчения при звуках сигнализации опасного приближения и звоне ауспика, оповещающем о подходе врага. Флоты еще не вступили в бой.
        Добравшись до мостика, первый капитан немедленно подключился к тактическому дисплею, запросил вывод данных о статусе корабля на левую глазную линзу и оценил ситуацию.
        Ситуация заключалось в том, что бой они проиграют. Севатар еще несколько секунд смотрел на гололит, определяя расстановку сил противника и возможные направления атаки.
        Затем первый капитан кратко вслушался в перепалку адмирала Юла с командирами легиона. Хотя формально адмирал и превосходил их по рангу, те начисто игнорировали его приказы.
        — Обращение к флоту, — распорядился Севатар.
        — Канал открыт, капитан! — прокричал в ответ один из вокс-офицеров, стараясь перекрыть скрежет корпуса.
        — Флот, говорит Севатар. Братья и сестры, скажу прямо: я не собираюсь дважды в месяц проигрывать этим ослепленным святошам, этим оборванным сукиным детям. Сосредоточить весь огонь на «Непобедимом разуме». Они искалечили нашего примарха. Давайте отплатим им той же монетой. Для атаки мне нужно по меньшей мере пятьдесят кораблей.
        — Севатар, — отозвался один голос, до неузнаваемости искаженный помехами в воксе, — это самоубийство.
        Ледяные губы Севатара вновь скривились в фальшивой улыбке.
        — Как я понимаю, на твою поддержку рассчитывать не приходится, Крукеш?
        — Ни за что.
        — Я надеялся, что ты так и скажешь, брат. Это избавляет меня от необходимости отдать тебе приказ о бегстве. Возьми свои роты и уходи во тьму. Встретимся у Торуса и оттуда отправимся к Терре.
        — Мы будем ждать, Сев. Удачи!
        Севатар вновь переключился на общий канал.
        — Вар Джахан, Нарака, Офион, Товак — отправляйтесь с ним или рассредоточьте свои силы и бегите по одному.
        Двое из перечисленных капитанов-Рукокрылых ответили подтверждениями. Один не ответил вообще. И только Офион наотрез отказался.
        — Я останусь, — передал он. — Я буду сражаться рядом с тобой, Севатар.
        — Мне нужно только пятьдесят кораблей. Рукокрылые должны выбраться.
        С командных палуб остальных кораблей хором прозвучало: «Да, сэр» и «Есть, капитан». Остаться вызвалось больше половины флота. Это была не демонстративная отвага Ультрамаринов и не железная дисциплина Имперских Кулаков, однако и с этим следовало считаться. Севатар отмечал идентификационные руны кораблей, мерцавшие золотом — это означало, что они решили остаться и прикрывать отступление.
        При виде одной из них по коже у него побежали мурашки.
        — Вар Джахан, — произнес он.
        — Брат? — протрещало в ответ.
        — Я приказал Рукокрылым бежать. Ты не можешь рисковать жизнью примарха, ввязываясь в это сражение. Уходи из боя вместе с остатками флота.
        Севатар ожидал, что ветеран запротестует или снова начнет упрямо оспаривать старшинство.
        — Севатар. Там… Лорд Курц зашевелился.
        — Он очнулся? Может встать? Может сражаться?
        — Нет.
        — Тогда это ничего не меняет. Прежде чем оторвешься, отправь Вальзена обратно на «Сумеречный». Я доверяю твоим апотекариям заботу о лорде Курце. Мои понадобятся мне здесь.
        — Будет сделано. Доброй охоты, Севатар.
        Севатар снова взглянул на гололит, на множество кораблей — своих и вражеских.
        — Адмирал Юл, — позвал он.
        — Первый капитан? — раздалось из вокса.
        — В чем состоит ваш план?
        Адмирал изложил свои соображения. Севатар молча выслушал и в конце кивнул.
        — Это мне нравится, — сказал он. — Вероятно, этот маневр назовут в вашу честь — остается лишь надеяться, что он сработает. Никому не хочется, чтобы его имя было связано с позорным провалом.

        Флот Восьмого легиона рассыпался в космосе — неторопливый танец, в котором танцорами в равной мере правили дерзость и себялюбие. «Сумеречный» обогнал «Клинок тьмы» и во главе армады двинулся наперехват кораблям Темных Ангелов.
        Остальные суда легиона бежали, поджав хвосты. Некоторые строем направились к точке варп-перехода в центре системы, а другие поодиночке уносились в космический мрак в направлениях, известных лишь их капитанам.
        Севатар отвел глаза от их редеющего роя, борясь с внезапным и странным приступом грусти. Возможно, Восьмой легион действовал сообща в последний раз. С тактической точки зрения его идея разделения имела смысл и идеально подходила для их методов ведения войны, но он невольно почувствовал укол сожаления.
        «Сумеречный» упрямо мчался вперед, содрогаясь на перегруженных двигателях.
        — Время до встречи с противником? — спросил Севатар, усаживаясь на костяной командный трон примарха.
        — Шесть минут и двенадцать секунд, первый капитан. Десять. Девять…
        — Выпустить истребители.
        — Выпускаем истребителей, — отозвался ближайший сервитор, немигающе глядя на первого капитана.
        — Хорошо. И свяжите меня с командиром крыла Каренной.

        Контуры космического истребителя модели «Гнев» напоминали тело стремительной молодой акулы. Он был пережитком той эпохи, когда гениальные конструкторы черпали вдохновение в формах древних обитателей терранских морей, и даже в облике вымерших существ, некогда населявших ее отравленные промышленными выбросами небеса. Этот корабль был раскрашен в цвета легиона, и молнии бежали зигзагами по его изящному корпусу.
        Говоря откровенно, «Гнев» был устаревшей моделью. Этот класс истребителей и раньше встречался достаточно редко, а теперь все больше и больше сдавал позиции «Ярости», поставленной в массовое производство. Говорили, что у «Ярости» более покладистый характер. Они лучше поддавались управлению и реже выходили из строя. «Ярость» воплощала будущее, современный лик космической войны. Никаких соперников. Никаких ограничений на модификации в разных субсекторах. Никаких технических проблем, от которых страдали предыдущие модели.
        И никакой души. По крайней мере, Тея ее не чувствовала.
        Полет для нее был не просто механическим взаимодействием с заводскими образцами машин. Она запросто могла обогнать «Ярость» и расправиться с ней в бою на своем медлительном старом «Гневе» — и уже не раз это проделывала.
        Как только сирены взвыли, Тея бегом бросилась вниз, в отсек предполетной подготовки, и, как и всегда, нетерпеливо натянула комбинезон. Затем застегнула и загерметизировала противоперегрузочный скафандр, предоставив сервиторам проверить и перепроверить резервные системы жизнеобеспечения и позвоночные разъемы интерфейса.
        — Кто на пятой очереди? — спросил ее стрелок, Винсент.
        — «Пепельный маскарад». Они уже должны были стартовать.
        Черные волосы Теи были острижены коротко, что избавляло ее от лишней нервотрепки — она взяла протянутый сервитором летный шлем и легко натянула на голову. В следующую секунду Тея уже подтягивала ремни кислородной маски.
        — Пошевеливайтесь! — рявкнула она.
        Винсент переглянулся со штурманом, Кайвеном, который тоже замешкался с переодеванием.
        — Победа достается медлительным и упорным, — парировал Винсент.
        — Медлительным и упорным просто достается. Давайте быстрее.
        — Позвоночное подключение, — пробубнил сервитор, — работает в оптимальном режиме.
        Лоботомированный раб вытащил штекеры из позвоночника Теи. Ее, как всегда, передернуло. Меньше чем через минуту весь летный состав крыла уже бегом мчался по палубе ангара к истребителям.
        Вой сирен наверху почти заглушал визг разогревающихся турбин и крики нескольких сотен рабочих. Для отправки в полет крыла истребителей требовалась четкая последовательность действий и координация, а «Сумеречный» запускал сразу несколько.
        Подошедший к ним диспетчер палубы был лыс и настолько изувечен за сорок лет службы, что живых органов в нем осталось меньше, чем аугментических. При ходьбе его тонкая бионическая нога громко стучала.
        — Командир крыла, — приветствовал он Каренну и, предупредив ее вопрос, добавил, — «Севио» и «Этус» еще не отремонтированы. «Релинкво» готов к выходу в космос.
        Ухмыльнувшись, она хлопнула диспетчера по нагромождению аугментических передач, заменявших ему плечо, и снова побежала. Двадцать два из двадцати четырех ее истребителей вот-вот должны были взлететь.
        «Нормально, — подумала она. — И даже более чем».
        Тея первой взбежала по трапу, плюхнулась на противоперегрузочный трон и прижала позвоночные разъемы к портам интерфейса в спинке кресла. Прежде, чем устроиться поудобней, она дважды постучала костяшками пальцев по борту на удачу. Злорадно щелкнув, иглы интерфейса скользнули в позвоночник.
        — Я на месте.
        Не дожидаясь остальных, Тея немедленно защелкала переключателями и взялась за рычаги управления. «Гнев» ожил, по корпусу пробежала дрожь.
        Кайвен крякнул, пристегнувшись к своему креслу, спиной к ней.
        — На месте, — отозвался он, и Тея услышала писк и пульсацию навигационных систем, опознавших заложенный в память трона био-отпечаток оператора.
        Еще она услышала, как он треснул кулаком по экрану ауспика дальнего действия.
        — Вот клятая хрень, — проворчал он. — И меня уверяли, что его наконец-то починили.
        Тея ухмыльнулась и промолчала. Винсент протиснулся к своему трону, расположенному ниже, в носу истребителя. Мониторов и рычагов перед ним было не меньше, чем перед Кайвеном, и куда больше, чем у нее. Откинувшись в кресле, стрелок напрягся, подключаясь к системе.
        — На месте, — пропыхтел он и потянулся к рычагам управления.
        Палубные рабочие захлопнули затемненный фонарь кабины, на чем предполетная подготовка была закончена. Тея слышала, как Кайвен стукнул костяшками пальцев по борту, и как Винсент последовал его примеру.
        — Командир крыла Каренна, — произнесла она в маску респиратора. — «Веспер» готова к запуску.
        Платформа подъемника дернулась и начала мучительно медленно выводить их на взлетную позицию.
        По кабине раскатился низкий и спокойный голос:
        — Тея.
        — Первый капитан.
        — Тактические данные уже загружаются, но тебе следует принять во внимание одну вещь. Я говорю об этом, потому что хочу, чтобы ты пережила следующий час.
        — Какую, сэр?
        — Будь готова к экстренной посадке, командир крыла. И позаботься о том, чтобы командующие эскадрильями тоже узнали об этом. План адмирала флота Юла потребует определенной скорости реакции ото всех, кто не находится на борту главных крейсеров.
        — Благодарю за предупреждение, сэр.
        Севатар не ответил. Связь уже оборвалась.
        — Я ему нравлюсь, — сказала Тея, когда их подняли на взлет.
        По обе стороны от них замигали палубные огни. Истребитель вздрогнул, останавливаясь в пусковой позиции.
        — Мы на месте, — отрапортовал Кайвен. — Готовы к запуску. Цилиндры со сжатым воздухом в норме, катапульта заправлена. Ускорители в рабочем режиме.
        Немного помолчав, он нарушил относительную тишину кабины приглушенным замечанием:
        — Не ты. Мы все ему нравимся.
        — Никто ему не нравится, — бросил Винсент через плечо. — Он обязан нам, и мы ему полезны. Разница очевидна.

        Севатар наблюдал за приближением армады — все еще слишком далекой для визуального контакта, но ярко сиявшей на тактическом гололите. Координаты ведения огня обновлялись каждые несколько секунд и передавались всем судам флота, а оттуда — кораблям сопровождения и эскадрильям истребителей. По мере того, как расстояние между флотилией Повелителей Ночи и Темными Ангелами сокращалось, их рассеянные порядки начали образовывать боевой строй.
        Надо было выиграть больше времени. Если Темных Ангелов не задержать, не пройдет и нескольких минут, как они вцепятся в загривок отступающему флоту.
        Одна из рун на дисплее все еще его беспокоила. Проблема была не в восьмикратном численном перевесе Ангелов. Если план Юла сработает, они нанесут максимальный ущерб с минимальными потерями, а если нет, большая часть флота Восьмого легиона все равно успеет скрыться. На досуге можно было подумать над тем, как Лев ухитрился с такой небывалой согласованностью перебросить через варп всю свою армаду, но сейчас Севатару явно было не до этого.
        Нет, проблема заключалась в этой единственной руне, обозначавшей один из его кораблей. Она все еще мерцала на голографическом дисплее, в то время как руны других отступающих кораблей гасли одна за другой — суда уходили в варп, отрываясь от преследователей. Поначалу руна перемещалась вместе с остальными беглецами, а затем остановилась. Сейчас она неподвижно зависла в пространстве, окруженная вспомогательными фрегатами и истребителями сопровождения.
        Севатар обернулся к мастеру вокса в темной униформе слуг легиона.
        — Вызвать их, — сказал он, указав на мерцающую руну.
        Раб защелкал по консоли так быстро, что его механические пальцы слились в размытое пятно.
        — Связь установлена, сэр.
        — Говорит «Сумеречный». «Свежеватель», объяснитесь. Почему вы отключили двигатели?
        Секунды текли.
        — Нет ответа, сэр, — сказал техник.
        — Благодарю, — огрызнулся Севатар. — Это я и сам заметил. Вар Джахан, вы меня слышите?
        И снова тишина в ответ. Севатар черкнул пальцем по горлу, приказывая оборвать связь. У него появилось чувство, что он знает причину остановки «Свежевателя» — и эта мысль была не из приятных.
        В стратегиуме «Сумеречного» все так и кипело. Рабы, слуги и сервиторы суетились у своих постов, и беспокойство волнами поднималось от их кожи вместе с запахом пота. Напряжение было физически осязаемо — Севатар почти ощущал его привкус. Выучка и привычка защищали команду от того страха, от которого у Севатара начинало пощипывать язык, но в дыхании смертных все же чувствовалась кислая вонь тревоги. Стук сотен сердец — и их механических заменителей из хрома и зубчатых передач — слился в единое, почти оперное звучание.
        — Время до входа в зону поражения дальнобойных орудий?
        — Двадцать девять секунд, капитан.
        — Всем постам, приготовиться к обстрелу. Бейте по каждому встречному кораблю, но основной целью является их флагман. Все, повторяю — все орудия должны быть направлены на «Непобедимый разум», когда мы поравняемся с ним. Уничтожьте его, и мы сможем покинуть Трамас с высоко поднятыми головами.

        Ярость отчаяния заставила обе стороны игнорировать все правила, принятые в космических поединках. «Сумеречный» и «Непобедимый разум» рассекали пространство, стремясь добраться друг до друга. Как будто позабыв о дальнобойных орудиях, они готовились схватиться лицом к лицу. Имперские космические баталии обычно велись на огромных расстояниях, и математика и логистика играли в них не меньшую роль, чем сноровка капитанов.
        «Сумеречный» прокладывал дорогу сквозь армаду противника. Его щиты переливались всеми цветами радуги под свирепым огнем. Крейсер Повелителей Ночи промчался мимо «Звезды Первого легиона», разметал суда сопровождения и расстрелял конвой, добираясь до сердца вражеского флота. Следующие за ним корабли Восьмого легиона ринулись в брешь, пробитую их раненым флагманом.
        Ярость лишила их всякой тонкости и здравомыслия. Два флагмана — одни из самых масштабных и тяжеловооруженных творений человеческого гения — неслись навстречу друг другу, не обращая внимания на суда поддержки.
        Севатар смотрел на ряд обзорных экранов, каждый из которых транслировал картины гибели кораблей. Черная сталь рвалась, как бумага, и призрачное пламя гасло в пустоте. Всем ностраманцам на мостике пришлось закрыть ослепленные глаза, когда на одном из экранов под обстрелом семи крейсеров Темных Ангелов погиб «Тенебор». Остатки его носовой части, все еще рассыпавшие в космос обломки и команду, врезались в корму «Клейма почета». От удара варп-двигатель корабля Темных Ангелов сдетонировал и взорвался, мгновенно уничтожив все судно во вспышке болезненно-яркого света.
        Пятьдесят кораблей Повелителей Ночи неслись прямо, словно копье, ни на йоту не уклоняясь от курса. Крейсеры Темных Ангелов отчаянно маневрировали, пытаясь избежать столкновения. Большие суда ворочались в пустоте с тяжеловесной грацией, а стайки мелких эсминцев без видимых усилий разлетались во все стороны.
        Севатар вздрагивал всякий раз, когда пытался сфокусировать взгляд на ярких вспышках, сопровождавших гибель очередного судна, или даже на ослепительных потоках массированного огня лэнс-излучателей. Пространство вокруг Восьмого легиона опалила огненная ярость трехсот батарей. Корабль за кораблем исчезали под обстрелом Первого легиона. Их корпуса были испещрены пробоинами от лазерного огня и рассечены лэнс-импульсами.
        Над трясущейся палубой вздохом разнесся голос, произнесший всего одного слово: «Сумеречный». Возможно, он сказал что-то еще, но все поглотила статика.
        Севатару был знаком этот голос. Его взгляд метнулся к нужному экрану как раз вовремя, чтобы увидеть гибель «Клинка тьмы» под натиском окруживших его вражеских эсминцев.
        «Нам понадобится новый адмирал флота», — с усмешкой подумал первый капитан.
        Еще один корабль, на сей раз принадлежавший Темным Ангелам, взорвался по левому борту от «Сумеречного». Настолько близко, что крейсер вздрогнул от ударной волны, а изображения на нескольких экранах сменились сеткой помех.
        Свет не просто резал глаза. Боль едкой кислотой бежала по нервам, проникала в череп и плясала в мозгу. Он вытер губы тыльной стороной перчатки. Кровь, внезапно хлынувшая из носа, была почти незаметна на красном. Ну вот, самое время. Как характерно.
        На основном обзорном экране показалась необозримая туша «Непобедимого разума». Его шкура была покрыта ожогами и шрамами от лэнс-излучателей Восьмого легиона. Севатар почти видел рой своих истребителей, кишевших вокруг вражеского флагмана, словно блохи на паршивой собаке.
        — Как только мы окажемся на траверзе… — начал он и вдруг замолчал.
        — Капитан? — окликнул его один из офицеров палубы.
        Севатар медленно выдохнул, устремив пристальный взгляд на один из сбоивших экранов. Там сквозь сетку помех пробивалось смутное изображение — изображение корабля, который должен был находиться где угодно, только не здесь.
        — Это, — заметил Севатар в пространство, — ничем хорошим не кончится.

        — Уходи! — выкрикнул Кайвен.
        — Еще пару секунд, — прошипела Тея.
        Она нажала на спуск, и из подвесных пушек вырвался энергетический луч, рассекший крыло «Ярости».
        — Уходи! — снова завопил Кайвен.
        Тея дернула за рычаги, бросив свое суденышко в штопор. Истребитель, силясь выполнить приказ, по-драконьи взревел двигателями. Лазерный луч прошел мимо, так близко, что перед глазами Теи заплясали пятна.
        — Он все еще у нас на хвосте! — проорал Кайвен.
        Выдохнув в маску ностраманское проклятье, Тея рискованно быстро и резко вышла из штопора, заложив крутой вираж вправо. Компенсаторы инерции среагировали так бурно, что всех троих приложило шлемами о боковины противоперегрузочных кресел.
        И в этот момент Тея увидела «Свежевателя». Борясь с тошнотой и ощущая вкус собственной крови на языке, она изо всей силы налегла на рычаги, уводя истребитель от надвигающейся стены темного железа.
        Крейсер пронесся мимо. Он был настолько огромен и прошел так близко, что у Теи захватило дух. Большая часть картины сражения скрылась за его охваченными пламенем бастионами. Мимоходом он разметал головокружительную схватку, в которую ввязалась Тея. Корабль Повелителей Ночи пер напролом сквозь космос, слишком громадный, чтобы его заботило мельтешение стальных мух над шкурой.
        Наушники Теи наполнил треск статики, и командир крыла потеряла связь с ведомым. Она ни на секунду не сомневалась, что его истребитель, «Релинкво», превратился в пятно на рябящих пустотных щитах «Свежевателя». Потом сквозь треск пробились крики боли, страха и гнева. Все они твердили одно. «Что нам делать? Что нам делать? Что нам делать?»
        Тее надо было сплюнуть, но снимать респиратор сейчас явно не стоило. Сглотнув густую кислую слизь, в которую превратилась ее слюна, она откинулась на спинку трона и перевела энергию со стабилизаторов обратно на двигатели.
        — Кто еще живой, бездна вас задери, — за мной!
        В голосе Кайвена, раздавшемся из-за спины, звенело напряжение. Он говорил не в вокс.
        — Мы только что потеряли половину эскадрильи, а из «Маскарада» я вижу на ауспике лишь четверых.
        — Мы все еще живы.
        «Веспер» мягко дрогнула, когда Тея вновь набрала скорость для атаки. Впереди разрастался «Сумеречный», жестоко искалеченный и до сих пор принимавший на себя основную часть вражеского огня.
        — И нам все еще нужно защищать флагман.

        «Свежеватель» не слушал ни друзей, и врагов. Требования судов Восьмого легиона встать в общий строй он игнорировал точно так же, как шквал огня с крейсеров Темных Ангелов.
        Севатар уставился на проходящий мимо корабль, изрешеченный настолько, что держаться он мог лишь на соплях и ослином упрямстве. Судя по его траектории, он даже не собирался протаранить какой-либо из вражеских кораблей. Он просто… умирал. Тяжело, медленно и устало он рушился сквозь порядки противника, разбив строй Восьмого легиона и положив конец первому и последнему плану адмирала Юла в качестве командующего звездным флотом.
        Севатар вздохнул. Несмотря на сотрясающую стратегиум дрожь, он спокойно уселся на трон примарха и подпер щеку бронированным кулаком. Жаль, действительно жаль. Это был хороший план.
        Он снова вытер кровь с лица — на сей раз потекло из уха. Какая досада.
        Вокс-динамики мостика заперхали и после нескольких неудачных попыток ожили.
        — Севатар, — произнес низкий, искаженный помехами голос — совершенно бесстрастный, если не считать легчайшей елейной насмешки.
        — С возвращением, отец.
        — Теперь мы можем с этим покончить. Присоединяйся ко мне.
        — Давай-ка я угадаю, — отозвался Севатар. — Ты собираешься телепортироваться на «Непобедимый разум», так?
        — Мне нужно закончить бой.
        — Ага, — сказал Севатар, потянувшись за своим копьем. — Кто б сомневался. И, конечно, тот факт, что через пару минут мы можем пробиться сквозь арьергард Ангелов и уйти в варп, ничего для тебя не значит?
        Ответ последовал через несколько секунд, заполненных приглушенными криками смертных, погибавших на борту горящего судна.
        — Идем со мной. Возьми Чернецов. Закончим это вместе.
        Севатар оглядел мостик со своего возвышения. Те офицеры и рабы, что не были целиком поглощены работой и не валялись на палубе с контузией и кровопотерей, таращились на него, словно слабоумные, потерявшие хозяина псы.
        — Это приказ, отец? — спросил он, уже зная ответ и уже потянувшись за шлемом.
        — Ты знаешь, что это приказ.
        Связь оборвалась с очередным взрывом статики.
        — Вот почему имперцы всегда побеждают, — сказал Севатар, размышляя вслух. — Они не путаются друг у друга под ногами. Дисциплина может быть скучна, но на войне она необходима. Когда мы сможем запустить абордажные капсулы?
        — Мы будем на траверзе «Непобедимого разума» чуть меньше чем через десять минут.
        Десять минут. Все Повелители Ночи на флагмане уже находились на боевых постах, готовые отразить абордаж. Чернецы должны быть в двух шагах от зала телепортации, а те, что нет, неподалеку от какого-нибудь из пусковых отсеков абордажных капсул.
        Севатар встал с трона, коротко взглянул на половодье ностраманских рун из отчета о повреждениях, и вышел из стратегиума, предварительно отдав одну последнюю команду.
        — Меня не будет какое-то время, — сказал он. — Постарайтесь не угробить мой корабль.

        Глава VIII
        Никчемный бой

        Корабли шли встречными курсами. Он мог сказать это, даже не глядя, лишь по характерной дрожи «Сумеречного». Палубы гудели от огня лэнс-излучателей совсем по-другому, чем от ударов снарядов или лазерного обстрела. Каждая мучительная судорога ощущалась по-своему. Сейчас это был скрежет и мощные толчки массированного обстрела бортовых батарей, терзающих незащищенную сталь. Все равно, что догнать жертву и вонзить ей нож под ребро — если бы речь шла не о космическом поединке, а об уличной драке.
        Если они когда-нибудь выберутся из этой передряги, «Сумеречному» придется встать на долгий прикол в ремонтном доке. Севатар подумал, что с тем же успехом можно было построить новый флагман — это займет меньше времени, чем ремонт старого. Отовсюду несло дымным запахом гибнущей техники: химической вонью горящих кабелей и расплавленным металлом. На палубах сверху и снизу кричали люди.
        Первый капитан спускался по содрогающимся коридорам, погруженным в привычную для Восьмого легиона темноту. Члены команды пробегали мимо, освещая путь фонарями или глядя сквозь фото-визоры. Они старались держаться подальше от Повелителя Ночи. Севатар не обращал на них внимания: он смутно понимал, что смертные ненавидят его, но не знал, почему, и не давал себе труда об этом задуматься. Ненависть или раболепие — для него не было никакой разницы. Они подчинялись, когда первый капитан требовал их подчинения. Все остальное время, едва заметив его, они спешили убраться с дороги. Идеальный расклад.
        На бегу он непрерывно выкрикивал приказы в вокс, во-первых, собирая Чернецов, и, во-вторых, раздавая ориентировки капитанам подчиненных ему рот. Из девяти рот, базировавшихся на «Сумеречном», он собирался рискнуть лишь одной. Своей. Чернецы пойдут с ним; остальные, несмотря на возражения их капитанов, останутся на борту «Сумеречного» и отправятся к Терре.
        Севатар не тешился иллюзиями насчет того, что они переживут этот штурм, и не желал тащить с собой тысячи воинов на верную и бессмысленную смерть. Пусть живут, как им хочется, и подыщут себе более достойную кончину.
        Он все еще бежал, когда командиры отделений атраментаров начали рапортовать о готовности к телепортации. Каждый отчет заканчивался механическим блеянием техноадепта, монотонно повторявшего: «Процесс переноса завершен».
        Корабль снова затрясся, и на сей раз так сильно, что несколько членов команды полетели на пол. Одна из них — женщина в форме техника — размозжила при падении череп о палубу. Севатар перепрыгивал через них на бегу. Ноздри щекотал запах льющейся из ран крови.
        Следующий толчок был не слабей предыдущего. Свет, и без того тусклый, мигнул и погас на несколько секунд. Это не имело значения: глазные линзы Севатара все равно раскрасили мир в одноцветную палитру «охотничьего зрения», и к тому же он был уже почти у ближайшей телепортационной платформы.
        Новый звук заставил его застыть на месте. Натужный и тоскливый визг истерзанного металла — крик кита, пронзенного гарпунами охотников. Свет снова погас, оставив его в знакомых с детства объятиях тьмы.
        — Отказ реактора, — провыл вокс. — Отказ реактора. Отказ реактора.
        Сжав цепную глефу, Севатар снова сорвался с места. Системы доспеха, считав его невысказанный приказ, открыли автоматический канал связи с мостиком.
        — Доложите! — рявкнул Севатар.
        — Мы заглохли, капитан, движемся вперед по инерции. Половина орудийных башен парализована, двери ангаров открыты и заблокированы, первичные и вспомогательные батареи лэнс-излучателей мертвы, а большая часть торпедных шахт не отвечает. Хребтовые укрепления по-прежнему ведут огонь за счет резервных генераторов. Системы жизнеобеспечения и искусственной гравитации также поддерживаются резервными генераторами, но пустотные щиты потеряны.
        — Системы навигации?
        — Не работают. Подводка к резервным энергоемкостям оборвана.
        У Севатара похолодело внутри. По крайней мере, стало холодней, чем обычно.
        — Абордажные капсулы?
        — Их запуск невозможен, капитан.
        — Телепортация?
        — По нулям.
        Севатар резко затормозил, втянув воздух сквозь сжатые зубы. Он, единственный из первой роты, застрял на гибнущем флагмане. Остальные были уже на борту «Непобедимого разума» — они сражались насмерть рядом с примархом, разя Темных Ангелов.
        — Я их не брошу, — прошептал он.
        — Капитан? Какие бу…
        Он отключил связь с мостиком и снова побежал. На сей раз он бросился вниз, по коридорам, загроможденным обломками, через горящие, тонущие в дыму залы. Куда бы он ни взглянул, повсюду валялись трупы смертных рабов легиона.
        — Тея! — прокричал он в вокс. — Тея, слушай меня.

        — Вон он.
        — Вижу.
        Тея скользнула между двумя башнями на хребте «Сумеречного» в погоне за улепетывающим «Корсаром». Под брюхом истребителя размытым пятном проносились укрепления, но выстрелить Тея не решилась. Спина флагмана и без того была охвачена пламенем, и по ней непрерывно хлестал шквал вражеского огня — так что Каренна не собиралась добавлять к этому неточный залп собственных лазпушек.
        Все это время на дисплее ее шлема пульсировала витая ностраманская руна, обозначавшая «Пусто». Надо было сесть и перезарядиться. Ракетные стойки «Веспер» опустели меньше чем через минуту после того, как они вылетели из ангара.
        — Пусть уходит, — одернул ее Кайвен.
        — Как бы не так.
        Она поддала еще, снова промчавшись между двумя бронированными шпилями.
        — Мы почти достали его.
        «Корсар» был широкозадым уродцем с хищным размахом крыльев. Тее никогда не нравился вид этих тяжеловесных чудищ. Зверюге не светило победное возвращение на базу — уж об этом она позаботится.
        «Пусто», «Пусто», «Пусто», — снова и снова жаловались ракетные стойки. У нее оставались пушки, но…
        — Винсент, — выдохнула она, — я пролечу над ним, когда он будет проходить Столбы Трависа. А ты переломай ему спину.
        — Считай, уже сделано, — он крутанул вращающееся кресло вперед и нацелил турель. — Я могу прикончить его прямо сейчас.
        — Обломки врежутся в надстройки, — проговорила Тея сквозь сжатые зубы, напряженно щуря глаза.
        По спине катился пот, позвоночные разъемы пощипывало. Орудийные башни под ними стегали космос лучами лазпушек. Некоторые палили по вражеским истребителям, другие покусывали шкуру «Непобедимого разума».
        Тея рискнула бросить короткий взгляд вверх, где на крышу кабины наползала матово-черная громада флагмана противника. Несмотря на тренировку, пилот ощутила секундную дезориентацию. Моргнув, она вновь сосредоточилась на мчавшейся впереди добыче.
        — Плазменные бомбы! — крикнул Винсент.
        Тея видела, как из бомбардировщика посыпались снаряды, и вдоль хребта «Сумеречного» начали расцветать венчики разрывов. «Веспер» все еще набирала высоту. Истребитель был уже почти над «Корсаром», но одновременно приходилось уворачиваться от потоков лазерного огня, которыми их поливала обезумевшая команда бомбардировщика.
        — Сбей его!
        Винсент нажал на гашетку, распоров «Корсара» пополам. Передняя часть с кургузыми крыльями рухнула на один из Столбов Трависа, разнеся вдребезги дистанционно управляемые зенитные установки на его стенах. Тяжелые двигатели бомбардировщика, давясь выхлопами, слепо понеслись в пустоту.
        — Нас атакуют, — передал Кайвен. — Еще одна «Ярость» преследует нас вдоль хребта. Похоже, им не понравилось, что мы сбили восемь «Корсаров».
        — Я могу оторваться.
        — Уходи от проклятого корабля. Нам надо убираться.
        Она не стала утруждать себя ответом. Щиты «Сумеречного» пали, и вражеские бомбардировщики налетели мушиным роем. Они липли к гиганту с упорством паразитов, осыпая уязвимые участки брони плазменными бомбами. Тея никуда уходить не собиралась.
        — Тея, — затрещал вокс.
        Голос заглушали воющие на заднем плане сирены.
        — Тея, слушай меня.
        — Первый капитан?
        Севатар снова произнес ее имя, а затем отдал приказ, которого она не поняла.
        — Я… Я не… Пожалуйста, повторите приказ, сэр.
        — Я сказал: «Сажай истребитель». Сейчас же.

        Севатар ждал их. Доспехи первого капитана исполосовали свежие ожоги, а в руке воин сжимал цепную глефу. Его спокойствие было сродни тому, что царит в зрачке урагана, а в ангаре вокруг бушевал хаос. Рабы тушили пожары, с потолка сыпались обломки, а вспышки ярко-желтых аварийных ламп предупреждали об угрозе разгерметизации.
        Он следил за ворвавшимся в ангар «Гневом». Мелкие обломки, всегда рассеянные в пространстве между двумя крупными сражающимися кораблями, содрали большую часть краски с корпуса истребителя, обнажив тусклый металл.
        «Веспер». Да, это она.
        Истребитель включил двигатели обратной тяги, расположенные под крыльями и у носовой лаз-пушки. По ангару разнесся визг турбин, пронзительный, как крик кондора. У Севатара дернулся левый глаз, прежде чем аудио-системы шлема приглушили звук.
        Тея не воспользовалась посадочной полосой. Она погасила скорость несколькими точно просчитанными импульсами двигателей обратной тяги и опустила истребитель по крутой спирали. Как только посадочные опоры лязгнули о палубу, Севатар пришел в движение. Он подпрыгнул, вцепился в скользкий акулий плавник крыла машины и подтянулся на одной руке.
        — Взлетай, — передал он по воксу.
        Ответа не последовало. Покосившись на кабину, Севатар обнаружил, что Кайвен пялится на него с заднего сиденья, широко распахнув глаза, а Тея вертится на своем троне, пытаясь разглядеть, что происходит. Он слышал их дыхание в воксе.
        — Вы… вы это не всерьез, — тихо произнесла капитан Каренна.
        Севатар прошелся по крыше истребителя и примагнитил подошвы ботинок к темной шкуре «Веспер» в нескольких метрах позади кабины. При виде глуповато-ошеломленного выражения лица навигатора он покачал головой.
        — Я сказал: «Взлетай».
        Низко пригнувшись, он трижды ударил кулаком по обшивке, пробив глубокую вмятину — как раз такую, чтобы можно было ухватиться за край. Копье он держал за плечом, подальше от корпуса истребителя.
        «Веспер», вновь оживая, загудела у него под ногами.
        — Севатар, это безумие.
        Он закатил глаза за алыми линзами шлема. Сколько можно повторять одно и то же? Иногда ему казалось, что слово «долг» для других людей было лишь пустым звуком, и его истинное значение до них попросту не доходило.
        Без пусковой катапульты истребитель медленно оторвался от палубы и скользнул к широко раззявленной пасти ангара, ведущей в пустоту. Бастионы вражеского флагмана проплывали мимо, дразняще близкие — и в то же время невероятно далекие.
        — Доставь меня на «Непобедимый разум», — передал он. — Там мои люди, и я скорей умру, чем брошу их в одиночестве на поле боя.
        Когда Тея ответила, он услышал в ее голосе улыбку, пробивающуюся сквозь первый шок.
        — Вы принимаете братскую клятву первой роты слишком близко к сердцу, сэр.
        Севатар промолчал. Он был Чернецом. Его братья были Чернецами. Этим все сказано.

        Следующие несколько минут Кайвен провел, таращась на скорчившегося на крыле первого капитана Восьмого легиона. Между ними было не больше пары метров. Увенчанный гребнем шлем Севатара все это время оставался повернутым вперед, в сторону корабля противника. Череполикая маска неотрывно глядела на флагман Темных Ангелов. Кайвену очень хотелось узнать, какое выражение скрывается под скошенными к вискам красными линзами.
        Что касается Теи, то она выжала из «Веспер» все до капли, разогнав двигатели до предела. Не вступая в бой, она закладывала спирали и мертвые петли, уходя от всех бросавшихся на нее истребителей класса «Ярость». Она прекрасно понимала, какие перегрузки испытывает ее «пассажир», но продолжала жечь двигатели ради большей маневренности.
        Подобравшись к «Непобедимому разуму», Тея развернула машину и пошла вдоль корпуса на бреющем полете, виляя между зубчатыми башнями.
        — Куда вы хотите попасть?
        — Как можно ближе к мостику.
        Голос Севатара в воксе отличался теплотой и душевностью замогильного волчьего воя.
        «Как можно ближе к мостику» означало войти в зону поражения как минимум сотни защитных турелей. Тея негромко выругалась.
        — Выбирай выражения, командир крыла.
        До предела раскрутив двигатели, она переключилась на общий канал эскадрильи.
        — «Перитус» и «Электус», прикройте меня, быстро.
        — Принято, командир.
        — Иду к вам, мэм.
        Тея прижалась ближе к корпусу — так близко, что при повороте ей бы срезало крыло. В такт с лихорадочным стуком собственного сердца она бросилась в самую дурацкую атаку за время своей службы.

        Глава IX
        Вороний Принц

        Следовало признаться, по крайней мере, себе самому, что это была одна из самых неудачных его идей. Ни обширные биологические модификации, ни даже самый передовой комплект брони класса «Максимус» не могли спасти его от тяжкого гнета гравитационных сил. Севатара затошнило впервые за сотню лет — ощущение настолько непривычное, что заставило его ухмыльнутся.
        Однако давление на череп и конечности веселило куда меньше. Летные костюмы Теи и ее экипажа из амортизирующей проволоки были в чем-то сродни одному из слоев его керамитовый брони, но это не избавляло от необходимости подчиняться законам физики. Первый капитан освежевал и расчленил на своем веку бессчетное количество смертных и воинов из пяти легионов, включая свой собственный — и сейчас, похоже, инерционные силы решили припомнить ему эти подвиги, причиняя такую же боль.
        Острые лучи лазпушек терзали зрение. Каждый был словно вонзившееся в глаз копье. Глазные линзы не справлялись с их яркостью. Истребитель Теи болтался и дергался под ним: Севатар чувствовал, как пилот пытается выжать из машины максимальную скорость, не стряхнув его и не угробив при одном из резких маневров. Несмотря на это, теперь, когда по обе стороны от него проносились черные башни, а укрепления внизу превратились в размытую неверную полосу, первый капитан почти проклял себя за поспешное решение.
        Но тогда требовалось признать, что он был неправ. При этой мысли Севатар презрительно фыркнул. «Самое время».
        Тея заложила очередной вираж, и звезды закувыркались по небу. Головокружение обручем сдавило череп. Это ощущение тоже было новым. В последние десятилетия имплантированные гены сделали его практически нечувствительным к дезориентации. Севатар тихо закряхтел, но это было единственным признанием слабости его плана, которое позволил себе первый капитан.
        Он почувствовал, как Тея снижает скорость. Истребитель принялся вилять и выписывать кривые, уходя от пиротехнического салюта, которым его приветствовала орудийная башня внизу. Первый капитан знал, что Тея не сможет полностью остановиться — однако если бы она просто замедлилась, уменьшая инерцию, ему бы хватило и этого. Несколько синяков и переломанных костей всяко лучше, чем перспектива быть размазанным тонким слоем по бронированной обшивке «Непобедимого разума».
        Однако истребитель пронес его вдоль хребтовых укреплений, нырнул к носу корабля — и тут Севатар наконец-то понял, что замышляет Каренна.
        — Это даже глупей, чем моя идея, — передал он по воксу.
        Ответ прозвучал напряженно и глухо. Внимание Теи было где угодно, но только не с ним.
        — Если сделать по-вашему, вас размажет по корпусу. А если по-моему, сможете поиграть в героя.

        Истребитель вплыл прямиком в ангар, озарив его вспышками двигателей обратной тяги. Работающие сервиторы немедленно выпрямились — мертвые глаза и фокусирующиеся глазные линзы следили за приближением судна. Вместо краски его корпус покрывали черные пятна ожогов. Знаки различия тоже были выжжены начисто.
        Ближайшим начальником боепитания оказался человек по имени Халлес Кореви. Он как раз направлял команду погрузчиков на перезарядку этого истребителя, последнего в бесконечном потоке, когда тот крутанулся над палубой и изрыгнул из лазпушек поток ревущего синего пламени, разорвавшего человека в клочья. Внутренние стрелковые команды открыли по «Гневу» огонь, однако у флотских короткостволок почти не было шанса поразить движущуюся мишень.
        На крыле истребителя встала во весь рост закованная в броню фигура с болтером в одной руке и копьем в другой. Сбегая по клиновидному крылу, воин начал стрелять. Четыре болта поразили четырех стрелков в грудь, обрызгав их товарищей кишками. Снаряды все еще продолжали стучать по полуночно-синему керамиту, оставляя на темной броне неглубокие серебряные царапины. Добравшись до конца крыла, воин спрыгнул вниз.
        Двигатели истребителя взвыли громче и выбросили струи огня в ту же секунду, когда подошвы «пассажира» оторвались от крыла. Машина умчалась, окатив ангар на прощание пламенем из турбин и оставив после себя грохот и щелочную вонь лазерных разрядов.
        Воин приземлился в полуприседе. Его ботинки оставили пару вмятин в железном настиле палубы. Зубья на метровом наконечнике цепной глефы начали перемалывать ледяной воздух ангара. Стрелки, следует отдать им честь, перебежали в укрытие и продолжали палить оттуда, невзирая на четкие указания никогда не ввязываться в схватку с воином Легионес Астартес.
        Севатар дважды вздрогнул, когда разлетающаяся дробь загремела по доспехам. Назойливые ублюдки. На ретинальном дисплее мерцали тревожные сигналы, а автоматические системы доспеха все дергали его за левую руку, пытаясь поднять болтер и открыть огонь по людям в укрытии. Вместо этого он примагнитил болтерный пистолет к бедру и, как только встал на ноги, бросился бежать, однако не к стрелкам, а к массивным открытым дверям, ведущим внутрь корабля. Хотя, конечно, его так и подмывало потратить чуть больше времени и разорвать этих наглецов на куски.
        — Живите, — прорычал первый капитан, не обращая внимания на непрекращающуюся стрельбу, — у меня есть добыча посерьезней.
        Нырнув в коридоры, освещенные вспышками тревожной сигнализации и вливавшиеся в общую кровеносную систему корабля, он настроился на вокс-сеть первой роты. Расстояние больше не был помехой.
        — Дамочки, — приветствовал их на бегу Севатар.
        — Где, бездна тебя задери, ты разгуливаешь? — огрызнулся в ответ первый голос.
        К нему присоединились еще несколько с тем же вопросом.
        — Вы и не представляете, — откликнулся Севатар. — Где примарх?
        — Сражается в пят…
        Севатар плечом протаранил толпу слуг в черной униформе, спотыкаясь об их тела и невольно круша кости под подошвами ботинок. Вскочив на ноги и выругавшись в вокс, в следующий миг первый капитан уже снова бежал.
        — Повторите, — потребовал он. — Какие-то идиоты полезли под ноги.
        — Примарх сражается в пятнадцатом атриуме, — ответил Вальзен. — Половина наших здесь, с ним.
        Пятнадцатый атриум. Севатар знал СШК крейсера класса «Глория» не хуже, чем собственный доспех. «Сумеречный» был той же породы.
        — Это безумие! — прокричал он в вокс. — К вам сбегутся все Темные Ангелы, оставшиеся на корабле. Там некуда отступать.
        Ответ Вальзена прервал раздавшийся в воксе человеческий крик и скрежет хирургической пилы, делавшей то, что она делала лучше всего.
        — Мы в курсе, сэр.
        — Я буду там через семь минут, — пообещал Севатар. — Через восемь, если встречу сопротивление. Или девять, если у сопротивления окажутся болтеры.

        Болтеры у сопротивления оказались. При осаде большого вражеского корабля всегда так — то густо, то пусто. Проходя коридор за коридором и зал за залом, захватчики могли по полчаса не встречать никаких противников, кроме перепуганных слуг и рабов — а в следующие полчаса бороться за каждый метр, прорубаясь сквозь отделения укрепившихся защитников. Суда класса «Глория» размерами не уступали густо населенному городу, так что на борту обитали не только офицеры и специалисты, но и десятки тысяч рабов. Большинство из них были обречены ютиться в темных глубинах корабля, дыша застоявшимся воздухом и выбросами топок, однако многие все же несли службу на верхних палубах.
        Севатар косил их направо и налево, почти не сбиваясь с шага. Его цепная глефа глохла каждые несколько минут, забитая клочками мяса. Те смертные, которым не хватало ума или трусости убраться с его пути, гибли под рев кромсающих их механических зубьев. За воином тянулась кровавая борозда изрубленных на куски и искалеченных тел.
        На борт телепортировалась сотня лучших воинов Восьмого легиона в полных комплектах терминаторской брони. Оставленный ими след был настолько кошмарен, что это граничило с буффонадой. Ботинки Севатара то и дело шлепали по болоту, состоявшему из пролитой крови и перемолотой человеческой плоти.
        Однако Темные Ангелы не были побеждены. Поражением тут и не пахло. Даже когда Чернецы полностью зачищали палубы, из других отсеков корабля устремлялись новые подкрепления. Они упорно пробивались к стратегиуму, чтобы защитить своего примарха. «Не то чтобы он сильно нуждался в защите», — подумал Севатар. Если судить по их последней встрече, точно нет.
        Он уже прикончил семерых Темных Ангелов. Один из них после смерти превратился в трофей, и его шлем теперь болтался на поясе Севатара. В Восьмом легионе это считалось высочайшей честью для противника. Такими реликвиями Повелители Ночи воздавали должное павшим врагам.
        На следующем перекрестке держали оборону еще трое Темных Ангелов в светлых плащах поверх геральдических черных доспехов. В их руках ритмично рявкали болтеры. Севатар, присев в относительной безопасности за углом, перезаряжал собственное оружие. Загнав в магазин последнюю обойму, первый капитан скривил губы. Он мог бы легко прикончить их в рукопашной, но взять в руки болтер означало уравнять шансы — а это ему никогда не нравилось. Он не солгал, сказав Трезу, что до мозга костей принадлежит Восьмому легиону. Как и его братья, Севатар не был приверженцем честного боя. Спорт — это одно, но преследовать беззащитную добычу куда приятней. По крайней мере, в этом он был создан по образу и подобию своего примарха.
        Первый капитан рискнул выглянуть за угол, однако тут же нырнул обратно — снаряд взорвался почти у его наличника, окатив ливнем осколков. Он слышал, как Ангелы перекрикивались друг с другом:
        — Это Севатар! Это первый капитан. Я его видел.
        Он ухмыльнулся, подумав, какое зрелище представляет собой — терминаторская броня и раскинутые над шлемом черные железные крылья. «Этот проклятый гребень», — мысленно выругался он. Враги всегда узнавали первого капитана по нему.
        Стрельба затихла. Севатар услышал сдавленное рычание и лязг металла по керамиту. Выбравшись из укрытия, он помчался вперед и на ходу врубился в схватку.
        Первым чуть не погиб Аластор Рушаль, облаченный в такую же черную броню, как и падавшие под его ударами Темные Ангелы. Ретинальный дисплей Севатара зафиксировал доспех Гвардии Ворона и вращающийся в руках воина молот-метеор. Ярко вспыхнула ностраманская руна «Угроза», но первый капитан, отвернувшись, уже вонзил свою глефу в спину последнего Ангела. Изголодавшиеся зубья немедленно принялись за работу. Севатар добил упавшего противника, наступив подошвой ему на горло.
        Первого капитана не заботила ни изукрасившая доспехи кровь, ни тела у его ног. Один из Ангелов, протянув слабеющую руку, бессильно заскреб пальцами по его ботинку. Севатар вытащил болтер и выстрелил вниз, даже не удосужившись посмотреть.
        — Ты не поверишь, на чем я сюда приехал, — сказал он Рушалю.
        Ворон не ответил. После Исстваана-V он вообще ни на что не отвечал. Сложно говорить без языка.

        Когда они подошли ближе, вокс-передачи превратились в мешанину воплей. Привыкнув за десятки лет слушать перекрывающиеся вокс-разговоры и разбирать потоки рунических данных на глазных линзах, Севатар отчетливо представлял, что ему предстоит увидеть — однако величие момента все же невольно его поразило.
        Запыхавшись, в покрытых вмятинами доспехах, Севатар ворвался в пятнадцатый атриум — один из множества магистральных узлов на верхних командных палубах. Все туннели по пути сюда были изукрашены трупами рабов, но масштабы открывшейся перед ним сейчас бойни заставили его засмеяться, что случалось нечасто. Чернецы и Повелители Ночи со «Свежевателя» сражались по колено в трупах, нагромождая вокруг себя груды убитых рабов, сервиторов, солдат и Темных Ангелов. Были тут и трупы их братьев. Воины Восьмого легиона дрались спина к спине, образуя все уменьшающиеся круги. Они бились до последнего против приливной волны Темных Ангелов, хлещущей из ближайших коридоров.
        Никогда прежде Севатар не видел столь безнадежного последнего боя на столь слабой позиции, однако причина была ясна. Здесь сошлись в поединке примархи, и поэтому здесь бушевала битва. Два сына Императора схватились над разъяренной толпой, над ревом болтеров и визгом цепных клинков, крушащих керамит. Их сражающиеся дети, вопящие, истекающие кровью и умирающие у них под ногами, были лишь тенями богов.
        Впервые со времен Исстваана-V Севатар увидел, как его генетический прародитель восстает в сиянии былой славы. Никто не назвал бы лорда Конрада Курца царственным, равно как красивым, или хотя бы здоровым на вид. Его слава ходила голодной и в лохмотьях; его величие было ледяным величием смерти.
        Серповидные когти цвета серебра вспыхивали на кончиках его закованных в броню пальцев, и по каждому из них бежали ослепительные энергетические молнии. В его движениях не было текучей грации — нет, он больше походил на дергающуюся марионетку. Казалось, его тянет за ниточки незримый и злой разум, заставляющий это могильное божество плясать под музыку, в которой было больше безумия, чем веселья. Севатар видел нескольких примархов в сражении, видел, как ярость заставляла их проливать кровь — но даже в ожесточении битвы их смертоносная грация была прекрасна. Все они растворялись в изысканном танце войны — даже Ангрон, несмотря на его приступы мучительной и несдержанной ярости.
        Но Курц сражался не так. Его движения, настолько быстрые и резкие, что за ними невозможно было уследить, чередовались мгновениями пугающей неподвижности. И каждый миг бездействия длился ровно столько, чтобы зритель мог убедиться в его реальности — после чего хохочущий убийца вновь начинал свою смертоносную рваную пляску.
        Таким был отец Севатара в первые годы после того, как принял на себя мантию примарха. Костлявое существо с ввалившимися щеками и глазами, чье тело питала неизвестная сила. Она разжигала искры в его глазах — предвестниц темного пламени. По плечам его рассыпались длинные черные волосы, омываемые лишь пролитой кровью врагов, и ничем другим. Его улыбка обнажала жуткий оскал заточенных зубов между двух мертвенно-белых, тонких, как нити, губ. Севатар видел, как Курц сражался с Кораксом на смертных полях Исстваана-V, когда примарх Гвардии Ворона был измотан многочасовым боем и сломлен осознанием того, что их предали. Он дважды видел Курца в поединке со Львом. В первый раз в пыли у подножия их крепости на далекой Тсагуальсе, и второй, всего лишь несколько недель назад — тот бой под проливным дождем никому не нужного мира длился меньше шестидесяти секунд.
        И здесь, впервые за все это время, его отец вступил в честный поединок. Он не бил ниже пояса, не бросался на ослабевшего или деморализованного противника и не нападал из засады, воспользовавшись преимуществом неожиданности.
        Движения Льва были экономными и хирургически отточенными: ни одна мышца не сокращалась впустую, каждый выпад и защита были доведены до совершенства, без лишней дерзости и желания покрасоваться. Курц, дергаясь, словно марионетка на нитях, кромсал воздух когтистыми руками. Каждое лезвие на секунду блокировало длинный клинок противника, а в следующую уже ускользало.
        Гудение молота-метеора Рушаля вернуло Севатара к реальности. Он оторвал взгляд от искрящихся божеств, пытающихся прикончить друг друга на платформе наверху. Ворон раскрутил свой цеп над головой, как лопасть пропеллера. Наполненный электричеством воздух трещал. Кровь шипела на железном шаре, свисающем с конца цепи — она сгорала в энергетическом поле оружия, испаряясь вонючим облаком.
        Ворон поднял свободную руку, указывая на что-то. Из двадцати коридоров, открывающихся в этот проходной зал с цепями на потолке и высокими мостиками, продолжали выбегать воины в такой же, как у него, черной броне.
        Севатар перевалился через перила и спрыгнул на нижний уровень. Он угодил прямо в гущу боя, где несколько его братьев-терминаторов сражались с превосходящими их числом Темными Ангелами. Первый противник тут же упал, обезглавленный единственным ударом цепной глефы первого капитана. Второй потерял руку, а затем и большую часть лица. Третий и четвертый рухнули на колени — Севатар вспорол им животы одним широким круговым движением.
        Это происходило вновь. Был ли он быстрее других, или они были медленней? Каждый враг выдавал себя какой-то малостью. Он видел, как чуть заметно напрягаются сочленения доспехов, предупреждая о следующем ударе. Севатар парировал с легкостью солдата, предвидящего каждый выпад противников, и бил прежде, чем те успевали ответить.
        Нет, это не просто происходило вновь — это было хуже, чем раньше. Или… лучше? Молочная кислота обжигала мышцы, и давление за глазами грозило взорвать череп, но с каждым биением сердца окружающие двигались все медленней и медленней. Он блокировал удар цепного меча древком глефы, крутанулся на месте, сжав зубы, вогнал наконечник копья в грудь паладина в белом плаще — и у него еще осталось время, чтобы развернуться и перехватить следующий удар первого противника. Он успел заметить, как тот слегка сместил центр тяжести, и это позволило точно определить направление грядущей атаки. Севатар насадил Ангела на копье еще до начала движения. Стоя лицом к лицу с умирающим, он смотрел, как цепная глефа прогрызает дорогу сквозь его внутренности.
        По его ретинальному дисплею поползла чернота. Прошло несколько секунд, прежде чем первый капитан понял, что виной не текущая со лба кровь. У него действительно потемнело в глазах. Что-то взорвалось в его черепе, лопнуло, как наполненный жидкостью волдырь. Его жизненные показатели на глазных линзах задергались не хуже бьющегося в бешенстве примарха.
        Он слышал, как братья выкрикивают его имя. Они решили, что капитан ранен, и, возможно, были недалеки от истины.
        Предостережение Треза вспыхнуло перед глазами, словно выжженное в его собственной плоти, а не вынырнувшее из памяти.
        «Это может убить тебя, Яго».
        «У тебя хватит на это сил, но не умения».
        «Обратного пути не будет. Если ты высвободишь дар, о котором так долго старался забыть… Некоторые двери закрыть нельзя».
        Пошатнувшись, он рухнул на одно колено — успев при этом подрубить ноги ближайшему Темному Ангелу. Воин вскрикнул и умер в следующую секунду, когда глефа Севатара пронзила его грудь.
        «Возможно, и я умираю», — подумал первый капитан и расхохотался.
        — Вальзен! — вопил кто-то неподалеку. — Вальзен, Севатар упал! Апотекарий!
        Повернув голову, Севатар увидел стоящего над ним Рушаля, стража в черном. Ворон раскрутил молот-метеор. Шар полетел по дуге, завершившейся вспышкой смертоносного света и разбитым шлемом еще одного Ангела.
        Воин Первого легиона беззвучно упал на палубу, потому что звук вообще исчез. Молот-метеор Рушаля больше не гремел при каждом ударе. Цепочки жизненных показателей Севатара на дисплее больше не сопровождались тревожным писком. В его мире больше не было грохота ботинок, взрывов болтерных снарядов и скрежета доспехов. Странным образом, там воцарился покой.
        Севатара стошнило в шлем. Ему пришлось давиться собственной желчью, потому что он никак не мог перестать смеяться.

        А затем он вновь очутился дома.
        Дома. В ночном городе. На крыше, куда приходил прятаться.
        Значит, мир без солнца все-таки не сгорел в напрасной и бессмысленной ярости примарха. Он был дома, и в облаках над ним собирался дождь — предвестник настоящей грозы. В висках давило так же, как когда он был ребенком: давление нарастало и грозило выплеснуться припадком, оставив после себя тошноту и дрожь.
        «Еда, еда, еда», — кричали они.
        Он обернулся к ним, клюющим рокритовую крышу. Их драные перья ворошил ветер.
        «Мальчик, мальчик, мальчик, — прокаркали они. — Еда, еда, еда. Сейчас, сейчас, сейчас».
        Яго сунул руку в карман и вытащил горсть хлебных крошек.
        «Вот, — сказал он воронам. — Еда на сегодня».
        «Мясо, мясо, мясо», — откликнулись они.
        Он рассмеялся, когда несколько черных птиц сели ему на плечи и вытянутую руку.
        «Мясо, — согласился он. — Мясо скоро. Крошки сейчас».
        «Мясо сейчас, мясо сейчас».
        Он слушал их жалобы, пока птицы хватали хлебные крошки, сухие и твердые, как камни.
        «Мясо сейчас, — сказал он, когда с крошками было покончено. — Подождите».
        Вернулся он довольно скоро, запыхавшийся и весь в поту. От веса другого мальчишки, труп которого он втащил по ступенькам, ныли мышцы рук.
        «Мясо, мясо, мясо», — закаркали вороны.
        Яго отпустил лодыжки убитого паренька и присел, переводя дыхание.
        «Мясо, — ответил он и добавил, обращаясь к слетевшим на труп птицам. — Оставьте немного и мне».
        «Да, Мальчик, — горланили они. — Да, да, да. Оставить немного Мальчику».
        «Можете съесть глаза, — предложил он. — Я не люблю глаза».
        Вороны раскаркались, хрипло смеясь по-вороньи над этой самой старой из их общих шуток. Они знали, что Мальчик никогда не ест глаза. Однажды он попробовал и начал бредить. Часами из носа и ушей Мальчика текла сладкая человечья кровь. Он проспал всю ночь, вздрагивая и подергиваясь на камнях.
        Во время вороньей трапезы Яго сидел молча, прислушиваясь к шороху темных крыльев и наслаждаясь прикосновениями облезлых перьев к щекам. Никакой другой звук его не успокаивал. Никакое другое ощущение не усмиряло головную боль настолько, чтобы он мог поспать.

        Эпилог
        ПРЕДАТЕЛИ

        Они швырнули его в камеру, лишив оружия и доспехов. Это было мудро.
        Они заперли его с девятью другими братьями, что было уже совсем не мудро.
        Севатар, прислонившись спиной к силовой стене, вслушивался в спокойное дыхание братьев. Звуки вплетались в пульсацию энергетического поля вокруг них. «Непобедимый разум» был в варпе. Куда они направлялись, Севатар мог только гадать.
        Он знал, что Курц бросил почти семьсот воинов со «Свежевателя» в эту скороспелую и неразумную атаку. Среди них был и Вар Джахан. Возможно, Рукокрылого брата заперли в другую камеру. Севатар тешил себя этой мыслью, но он был не из тех, кто слепо надеется.
        Им не удалось захватить примарха. Это он знал наверняка. Об этом говорили уцелевшие братья — о последнем сокрушительном ударе Темных Ангелов и о том, как лорд Курц, наконец, осознал, что ведет своих сынов прямиком в преждевременную могилу.
        В тот миг он развернулся спиной ко Льву, к сражению и… бежал.
        Если Курц все еще жив, он и сейчас призраком бродит по нижним палубам «Непобедимого разума». Возможно, он собирается прийти на помощь своим сынам, но, опять же, Севатар не цеплялся за несбыточные надежды.
        Он знал, что флоту удалось уйти: план адмирала Юла сработал хотя бы отчасти. Пятьдесят оставшихся кораблей пронеслись сквозь рассеянный строй Темных Ангелов, как игла, прокалывающая нарыв. Он видел, как по меньшей мере половина из них прорвалась на ту сторону, и видел, как некоторые начали варп-переход. Но кроме этого ему ничего не было известно. «Свежеватель», вероятно, погиб. «Сумеречный» погиб почти наверняка.
        Значит, Трез мертв, как и Тея. Первое огорчало, потому что примарх нуждался в своем маленьком пожирателе грехов. Последнее огорчало по причине настолько нелогичной, что Севатар ни за что бы не признался в этом никому из братьев, не говоря уже о самой смертной девушке. Его чувства распространялись и на четверых других смертных слуг легиона, и он заботливо присматривал за ними по той же самой причине.
        Можно было поразмыслить о давно умерших родственниках и об их сходстве со смертными, живущими больше века спустя — но здесь явно было не место для подобных размышлений. К тому же он не знал наверняка. Они могли быть его кровной родней — потомками двоюродных братьев, оставшихся на Нострамо — но точно выяснить это ни за что бы не удалось. В последнее столетие своего существования его родной мир погряз в городских войнах, и у его обитателей-падальщиков не осталось ни культуры, ни морали, не говоря уже об исторических записях. Однако Севатар не мог отделаться от чувства близости с этими людьми, как и от ощущения, что они очень похожи на оставленную им когда-то семью.
        Севатар без особого труда отогнал мрачные мысли. Он не был склонен к унынию, как, впрочем, и к оптимизму.
        По крайней мере, в плену у первого капитана было время поразмыслить, подвести итоги и составить план дальнейших действий. Трамасский крестовый поход закончился. Большая часть Восьмого легиона скрылась, рассеявшись на солнечных ветрах. Основные силы Повелителей Ночи присоединятся к походу на Терру, хотя Севатар сильно сомневался, что многие удержатся в первых рядах вплоть до осады Тронного Мира. Он предчувствовал, что в будущем легион ждет множество грабительских набегов. Это мысль заставила бы его улыбнуться, не сиди он в тюремной камере Темных Ангелов за четырьмя мерцающими энергетическими стенами.
        В первой камере, куда его швырнули, стены были из более традиционного железа. Не прошло и четверти часа, как Севатар плевками проделал в одной из них здоровенную дыру — кислотная слюна разъедала металл. Когда охранник явился с очередной проверкой, первый капитан просто ткнул пальцем в шипящее отверстие, куда почти уже мог пролезть.
        — Полагаю, это сделали крысы, — заявил он. — Большие такие крысы.
        Темные Ангелы перевели его в силовую клетку, где уже сидели несколько его братьев. Видимо, все они успели разрушить свои прежние камеры, как и он.
        Без брони, прячущей от посторонних глаз аугментические протезы, Вальзен выглядел крайне жалко — в нем было больше хрома и гемолюбриканта, чем плоти и настоящей крови.
        — Прекрати пялиться на меня, — бросил он Севатару, щуря живой черный глаз.
        Бионическая линза съехала набок и зажужжала, пытаясь скопировать движение.
        — Я просто размышлял, — откликнулся первый капитан. — Ты — живое свидетельство нежелания легиона чему-либо или кому-либо подчиняться. Ты оказался слишком упрям даже для того, чтобы умереть на Исстваане.
        Некоторые из узников фыркнули. Вальзен криво улыбнулся — не потому, что улыбка была саркастической, а потому, что половина его лица застыла неподвижно, как после инсульта.
        — Зачем ты приказал нам присоединиться к этой атаке? — спросил Тал Ванек. — Неужели Чернецы пережили Исстваан лишь затем, чтобы передохнуть до последнего в этой безумной попытке самоубийства?
        Севатар заломил темную бровь:
        — Думаешь, сейчас подходящее время для мелких свар?
        Тал Ванек широко ухмыльнулся в ответ, продемонстрировав все зубы и сверкнув широко распахнутыми черными глазами.
        — Самое подходящее время, Сев.
        — Приказ об атаке отдал примарх.
        Воины заворчали.
        — Примарх, — парировал Тал Ванек, — безумец и глупец. Те, кто не знал об этом раньше, теперь убедились сами.
        Это заявление вызвало одобрительный ропот. У Севатара не было ни терпения, ни желания ввязываться в философский спор.
        — Посмотрим, — только и сказал он.
        Единственным, кто все время хранил молчание, был Рушаль. Белую кожу Ворона, не прикрытую сейчас синевато-черной броней, пересекали десятки воспаленных рубцов — следы перенесенных под пытками мучений, а не шрамы, заслуженные в честном бою. Он глядел на Севатара с другого конца камеры, сидя в точно такой же позе, спиной к силовой стене.
        Севатар кивнул Ворону.
        — Я лишь сейчас понял, что ошибся, — сказал он. — Я обещал себе, что не проиграю Ангелам во второй раз.
        Покрытые рубцами, потрескавшиеся губы Рушаля изогнулись в жуткой улыбке. Другой ему не оставили ножи Севатара.
        — Сев, — окликнул первого капитана один из его людей, — у тебя кровь из носа идет.
        Он поднял руку, ощутив под пальцами горячий ручеек.
        — Так и есть.
        — С тобой все в порядке?
        «Нет. Секрет, который я хранил целое столетие, вырвался наружу — и все потому, что я не смог отказаться от увеселительной прогулки по сознанию нашего папаши».
        — В порядке, — ответил он вслух. — Лучше всех.
        — И из уха тоже течет кровь.
        — Это меня не убьет. Думаю, нам скоро пора будет отсюда выбираться, — добавил он.
        — И как ты планируешь это сделать? — поинтересовался Вальзен.
        Севатар глядел на него пару секунд, не понимая, всерьез ли тот спрашивает. По лицу Вальзена ничего нельзя было прочесть, но первый капитан не мог сказать наверняка, в чем причина: в пластических операциях или в какой-то шутке, смысл которой от него ускользнул.
        — Это действительно вопрос? — наконец проговорил он.
        — Конечно. Как мы отсюда выберемся?
        — Так же, как поступаем всегда, брат. Убьем любого, кто попытается нас остановить.

        Об авторах

        ДЖОН ФРЕНЧ — писатель и независимый гейм-дизайнер из Ноттингема. Примеры его работ можно увидеть в РПГ «Темная Ересь» («Dark Heresy»), «Аферист» («Rogue Trader») и «Караул Смерти» («Deathwatch») и во множестве книг, включая «Учеников Темных Богов» («Disciples of the Dark Gods»). Когда выдается время, свободное от раздумий о темных тронах и гибельных сущностях, желающих разрушить реальность и пространство, Джон любит порассуждать (под хорошее вино) о том, почему эта затея не так уж и плоха (выставляя свои легионы предателей на игровой стол)…

        Шотландец ГРЭМ МАКНИЛЛ в течение шести лет проработал в качестве разработчика игр в дизайн-студии «Games Workshop», прежде чем сделать решающий шаг и стать профессиональным писателем. Грэм написал множество романов в жанрах НФ и фэнтези. Его «Тысяча Сынов», роман из цикла «Ересь Хоруса», вошел в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс», а роман «Империя» из цикла «Время легенд» выиграл в 2010 году «David Gemmell Legend Award». Грэм живет и работает в Ноттингеме.

        ДЭН АБНЕТТ написал более сорока романов, включая серию о Призраках Гаунта, и знаменитые инквизиторские трилогии «Эйзенхорн» и «Рейвенор». Среди последних его книг «Сожжение Просперо» и «Не ведая страха» (серия «Ересь Хоруса»), вошедшие в списки бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс». Помимо работ для «Black Library» Дэн пишет аудиодрамы, сценарии, игры и комиксы для других издателей Великобритании и США. Он известен как автор авантюрно-приключенческого романа «Триумф, герой Ее Величества» и военно-космического боевика «Попутчик». Писатель проживает в Мэйдстоуне, графство Кент.

        ГЭВ ТОРП давно носится с мирами «Warhammer» и «Warhammer 40 000» и как автор, и как разработчик игр. Он родом из логова преступников, именуемом Ноттингемом, откуда совершает регулярные набеги, чтобы развязать кровопролитие и учинить хаос. Свое убежище он делит с Деннисом, аугментированным хомяком, поклявшимся поработить человечество. На данный момент Деннис находится под домашним арестом за попытку использовать Skype для взлома мировых ядерных арсеналов. Среди книг Гэва Торпа для «Black Library» полюбившиеся поклонниками «Ангелов Тьмы» эпическая трилогия Раскола и многие другие.

        ААРОН ДЕМБСКИ-БОУДЕН — британский писатель, начинавший карьеру в игровой индустрии. Он написал несколько книг для «Black Library», включая трилогию «Повелители Ночи», «Хельсрич» — роман из серии «Битвы Космодесанта», и вошедший в список бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс» «Первый еретик» из «Ереси Хоруса». Аарон живет и работает в Северной Ирландии, прячась там от всего мира со своей невестой Кэти. В качестве хобби читает все, что шуршит, и помогает людям произносить фамилию «Дембски-Боуден» без ошибок.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к