Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Ялкут Селим: " Братья " - читать онлайн

Сохранить .
Братья Селим Исаакович Ялкут

        Место действия нового исторического романа — средневековая Европа, Византийская империя, Палестина, жизнь и нравы в Иерусалимском королевстве. Повествование с элементами криминальной интриги показывает судьбы героев в обстоятельствах войны и мира.

        Селим Исаакович Ялкут

        СЕЛИМ ИСААКОВИЧ ЯЛКУТ.
        По специальности: врач-терапевт, доктор медицинских наук. В течение тридцати лет занимается литературой. Автор романов, повестей, рассказов, увидевших свет малотиражными изданиями. Живет: Украина (Киев), США (Бетезда).

        БРАТЬЯ

        Собирайся в дорогу, когда равнодушный рассвет
        Разметет и развеет коварные призраки ночи
        И лукавое да отличит от упрямого нет,
        И разбудит того, кто узнать и поверить захочет
        В то, что там, на краю нашей плоской земли,
        Где сомкнулись вода и огонь на последнем пределе,
        Поднимается город, куда до сих пор не смогли,
        Ни коварство, ни ложь дотянуться, еще не успели
        Растянуть свои сети, рассовать свои медяки
        И развеять по ветру священные строки Завета.
        Собирайся в дорогу, вставай и иди напрямик
        Все, что было — не в счет, остается лишь это.

        Лишь огарок свечи, будто сброшена старая кожа.
        Только эхо — прощай и прости на пустынном дворе,
        Только слово вослед — сохрани тебя Боже,
        И боярышник красный, как кровь, в октябре.

        ДОРОГА

        Франсуа

__ 

__

        В праздник Святой Троицы Франсуа Дюплесси был тяжело ранен в поединке с заезжими рыцарями из города Брюгге. Тупой конец копья, обтянутый из предосторожности воловьей кожей, скользнул по поверхности щита и ударил Франсуа в горло. Лошадь вынесла раненого к деревянному ограждению, отделявшему трибуну от вытоптанного в камень места поединка. У Франсуа еще хватило сил перебраться через барьер, и тут чувство стыда за поражение, острее, чем боль, поразило его. Франсуа потерял сознание и рухнул к ногам сеньора и благородной публики.
        Случилось это в последний третий день турнира. Кроме неудачливого Франсуа, еще один рыцарь из Труа, сражавшийся в шлеме с головой кабана, был тяжело оглушен ударом меча. В тот год сюда съехалось немало храбрецов. Еще много лет спустя герольды, открывая счет схваткам, кричали: — Рубите, рубите канаты, пускайте рыцарей. Пусть сойдутся и покажут себя, как тогда в дни Святой Троицы.
        Для Франсуа, однако, турнир закончился печально. Он не слышал прощальных звуков трубы и ударов большого барабана. Не ему достался венок из роз, который сеньора водрузила на голову победителя. Без него потянулись в город усталые всадники, чтобы на пиру уравнять победителей и побежденных. Все это было не для него.
        Франсуа не знал мать, умершую во время его рождения и рано потерял отца, павшего при штурме Иерусалима в достопамятный день освобождения христианами Гроба Господня. Он был младшим из трех братьев и не мог рассчитывать на наследство. Но род его был известен и у него был знатный сеньор, которому служил его отец. При его дворе Франсуа провел детство и прошел обучение воина. День посвящения в рыцари стал самым значительным в его жизни. Ночь накануне он провел в часовне, молясь на распятого Спасителя. Утром он возложил на алтарь свой меч, поклявшись посвятить жизнь своему господину во имя утверждения веры Христовой. Он отстоял утреннюю мессу и причастился Святых даров из рук епископа, который крестил его и исповедовал перед смертью его несчастную мать. Его сердце разрывалось от восторга и немедленной жажды подвига. Когда сеньор перепоясал его мечом и, завершая посвящение, хлопнул ладонью по затылку, властное прикосновение этой руки потрясло Франсуа. Во время праздника он сидел во главе длинного стола рядом со своим господином. Товарищи по оружию, с которыми он сравнялся в тот день, приветствовали его
радостными возгласами. Он был красивым юношей, но до сих пор смущался, ощущая на себе благосклонные взгляды дам. Он едва касался вина, а рука его сжимала рукоять меча.
        Шло время. Он жил жизнью счастливой и любимой собаки. Он не знал липкой зависти, пустых интриг и сомнений, скучал в дни мира, сторонился буйных забав своих одногодков и не искал легких любовных встреч. Он был равнодушен к радостям жизни и хранил свои желания, свою страсть для единственно благородного служения. Тут и подстерегла его беда. Как будто сам Дьявол задумал, чтобы он растратил свои силы впустую, не употребив для высокой цели.
        После турнира Франсуа тяжело болел. Сутками он метался в лихорадке, от которой судорогой сводило мышцы, а на губах выступала розовая пена. Он перестал есть, не узнавал лиц, в невидящих глазах стыло предчувствие близкой смерти. След от удара налился багровой синевой, расплылся опухолью. Под мертвой кожей открылась рана, исходящая кровью и гноем. Лучший врач был неотлучно приставлен к Франсуа. Он смешивал козий жир с медом и соком бальзамового дерева, привезенным из Египта. Он растирал больного камфорным маслом, поил мудреными настоями из восточных порошков и трав, прикладывал к ране пергамент с магическими письменами. Все было напрасно. Франсуа не мог глотать. Пена стекала с губ, оставляя на подушке ржавые пятна. Врач пустил кровь. Тяжелые капли падали с бессильной руки. Кровь была черная и неживая.
        — Он не встанет.  — Сказал врач.  — Гнилая желчь разливается внутри и поднимается вверх. Когда она коснется лица, он умрет.
        Позвали священника. Тот отслужил службу, крестя насыщенный испарениями больного тела воздух. Он приложил крест к губам Франсуа и возвестил: — Теперь жизнь его в руках Господа.
        Франсуа бредил. Черные пузыри всплывали из хаоса помраченного сознания. Они росли, разбухали, взрывались беззвучно, заливая все вокруг липкой жидкой грязью. Из грязи выплывали странные существа с пустыми отверстиями глазниц. Они тянулись щупальцами, брызгали слизью, пытались схватить. Франсуа сопротивлялся, дыхание его прерывалось, мышцы сводило от отвращения. Силы его были на исходе. Он изнемог, тьма была готова поглотить его. Но вдруг клокочущий пузырь взорвался, и Франсуа увидел белую стену, уходящую ввысь посреди залитой солнцем пустыни. Свет сменил тьму. Он увидел себя ползущим по бесконечной лестнице. Всем телом он ощущал жар раскаленного камня. Разбрасывая потоки искр, рядом с ним рушились горящие бревна, кипела смола. Одежда тлела и причиняла нестерпимую боль. Отдалившись от земли, он перестал слышать стоны и крики, он слышал только себя — хриплое клокочущее дыхание, как будто сам стал частью кипящего огня. Потом прямо над ним, заслонив небо, возникла черная от сажи и копоти голова и вместе с пронзительным воплем на Франсуа обрушился огромный камень. Пальцы его разжались, он стал падать,
погружаясь спиной, как в реку, в клубы густого дыма. Он падал долго, он запомнил эти мгновения, время тянулось светящейся нитью. Она готова была оборваться и вместе с ней обрывалась жизнь. Но огненный жар стал слабеть и сменился прохладным туманом. Туман замедлил падение, он был тяжелым, как вода. Ему казалось, он открыл глаза, но не мог разглядеть даже собственных рук сквозь плотную и липкую белизну. Он плыл сквозь нее, бессильно лежа на спине. Постепенно мгла истончилась и в просветах просияла небесная синева. Туман уходил. Франсуа увидел женщину, идущую к нему сквозь облачные разрывы. Она была одета просто, но розовый луч пробился поверх ее головы, и зажег венец из солнечного света. Женщина положила на лоб Франсуа прохладную руку. Он узнал Святую Деву.
        — Ты выздоровеешь.  — Сказала она — Я хочу, чтобы ты служил мне. Оставайся один и не слушай ничьих приказов. Я буду направлять тебя, и, чтобы ты не сделал, это будет во имя мое.
        Женщина убрала руку. Она уходила, плыла, рассеиваясь в мерцании света, и вспыхнула совсем далеко, прежде чем исчезнуть. Время замерло. Ни земли, ни неба, ни памяти, ничего…
        Франсуа открыл глаза. Он лежал слабый, в испарине, но тело было послушным и удивительно легким. Боль ушла. Наступал рассвет, мгла таяла. Франсуа повернул голову, наслаждаясь свободой движения. Пламя свечи уступало близкому дню. Спала сиделка, уронив с колен моток пряжи. Белый кот встал на скамье, выгнулся дугой. Издалека долетел звук охотничьего рожка. Франсуа вдохнул серебряный воздух осени. Болезнь отпустила его.

__

 __

        Прошло время, Франсуа окреп. Как только сеньор вернулся с охоты, Франсуа попросил встречи.
        Хозяин обнял его, повел поближе к горящему очагу.  — Ты заново родился, Франсуа.
        — Так и есть. Заново родился.  — Осунувшееся лицо сохраняло бледность. След раны был скрыт под воротником рубахи.  — Я пришел рассказать, сама Пречистая Дева явилась мне во время болезни. Она исцелила меня, и я дал обет верности.
        Сеньор уселся в кресло и продолжал доброжелательно рассматривать Франсуа.
        — Святые отцы объезжают округу и скоро будут здесь. Иерусалимский король Болдуин нуждается в помощи. Я помню его по старым временам и думаю над его предложением. Хотелось бы еще раз взглянуть на те места, но вряд ли смогу осилить дорогу. А люди пойдут, и ты вместе с ними.
        Франсуа склонил голову.  — Она велела мне быть одному и не слушать ничьих приказов.
        — Но стоит ли придавать этому большое значение.
        — Господин, это была Ее воля. Я слышал ее, как слышу теперь вас, я видел ее прямо перед собой. Она спасла мне жизнь. И приказала повиноваться, моя новая жизнь принадлежит ей.
        Сеньор смотрел на Франсуа из-под прикрытых век, будто засыпая.  — Ты принял решение?
        — Я ощущал ее ладонь на своем лбу. Она исцелила меня и сказала, как поступить.
        Синьор помолчал.  — Ты дорог мне.  — Сказал он, наконец.  — Ты этого не знаешь, но сейчас самое время. Твой отец спас мне жизнь. Я помню тот день, как сейчас. Два дня мы штурмовали город. Мы забросали глубокий ров перед стеной, для многих он стал могилой. Но башню удалось подтащить к стене. Язычники забрасывали нас огнем. Люди бросались вниз, пытаясь сбить с себя пламя, но земля была залита смолой и тоже горела. Казалось, все усилия напрасны, но тут случилось чудо. Язычники вывесили на стену мешки с хлопком, чтобы защитить ее от таранов. Мешки тлели, но налетел ветер, раздул огонь и погнал густой дым им в лицо. Он ослепил их, и этого хватило. Мы навели мост и, когда дым рассеялся, были уже на стене. Они набросились на нас. Башня пылала, нужно было время, чтобы наши успели придти на помощь. Мои руки были обожжены. И твой отец встал рядом. Он ранил одного, другие бежали, но прежде успели поразить твоего отца. Он умер последним в тот день, его глаза видели победу. Он просил заботиться о тебе. Я выполнил его волю, я сам занимался твоим воспитанием и сделал из тебя воина. Ты дал мне клятву, я бы не
отпустил тебя, если бы не твой отец. Он умер, оставив меня своим должником, теперь я отдаю этот долг. Ты можешь идти. И сможешь вернуться, если захочешь.
        Франсуа встал на колено.
        — Нет.  — Сеньор убрал руку.  — Я не стану благословлять тебя. Довольно того, что я не считаю тебя изменником. Пусть провидение или Святая Дева, которая, как ты говоришь, зовет тебя, укрепит твое чувство долга. Иди.
        Из-за кресла выскочил карлик и, приплясывая, прошипел в лицо Франсуа.  — Иди, тебе сказано. Иди.
        Синьор пнул карлика ногой. Тот ткнулся в лицо Франсуа желтым сморщенным личиком: — Иди. Оставь своего господина. Уходи.
        — Постой,  — распорядился сеньор.  — Возьми.  — Он снял с пальца перстень с плоской нашлепкой поверх драгоценного металла, повертел в руке, протянул Франсуа.  — Носи, тебе будет впору. Он достался мне в память о Иерусалиме.
        Выйдя во двор, Франсуа поднял голову. Стена, как занавесом, была затянута багрянцем осеннего винограда. За окном жила Алиса, которая, как и Франсуа, воспитывалась в замке. Девочкой ее привез с собой сеньор из Италии. Ее родители умерли там от моровой язвы. Болезнь пощадила Алису, но она осталась одна. Они были друзьями, и Франсуа не мог уехать, не попрощавшись.
        Она выслушала его, опустив голову. Говорила она медленно.  — Я рада, что ты выздоровел. Я молилась за тебя все это время. Хотя, что значат мои молитвы перед заступничеством Святой Девы. Я могла бы ждать, если бы ты ушел в поход. Я ухаживала бы за тобой, если бы ты был ранен. Возможно, когда-нибудь… когда мы станем другими. Но не сейчас. Возьми этот шарф. Я вязала его, когда ты был болен. Мне казалось, пока длится работа, ты не умрешь. Никто не знает прочности нитей, которые связывают нас с жизнью. Но они не должны рваться. Теперь ты выздоровел. Прощай.
        Снаружи, в глаза Франсуа, привыкшие к полумраку, резко ударил солнечный свет. Спустя несколько дней в канун праздника Святого Михаила он приехал в аббатство и был принят епископом.
        — Я рад видеть тебя здоровым. Поешь. Сытый и голодный не разумеют истины. Она не здесь и не здесь.  — Сухая рука поочередно прикоснулась к голове и животу.  — Мысли о хлебе и тяжесть в желудке не должны отвлекать от размышлений.
        Франсуа рассказал о чудесном исцелении. Епископ подошел к окну и долго стоял молча, спиной к Франсуа. Был виден двор аббатства. За оградой лежали убранные виноградники, за ними на холмах стеной стоял сверкающий золотом осенний лес. Дорога была оживлена. Люди готовились к празднику. Шли принаряженные крестьяне из соседних деревень, тянулись повозки, немало было конных и пеших. Народ сходился, чтобы отблагодарить Господа за прожитый год и завершение осенних трудов.
        — Завтра день Святого Михаила,  — сказал, наконец, епископ,  — покровителя нашего воинства. Тебя воспитали, чтобы ты защищал этих людей и нашу веру. Но ты избрал другой путь. Я знаю, что ты скажешь в ответ, и сам спрашиваю себя. В чем наше назначение? На ответ может уйти вся жизнь. Того, кто задал себе этот вопрос, уже не остановить. Однако, на этом пути Бога можно не только найти, но и потерять. Во время похода в Палестину некоторые гнали впереди гуся и козу, которые, как они верили, исполнены благодати. Возможно, глупость и простодушие — самые распространенные из ересей. Когда я думаю так, то гоню Дьявола молитвой, но он не уходит далеко. Он терпелив и ждет. Ты сам должен пройти свой путь. Куда он заведет тебя? Я буду молиться за тебя. Но я не могу благословить тебя.
        Епископ достал из ларца простой металлический крест. Он подержал его на ладони, будто испытывал тяжесть, и протянул Франсуа.
        — Сто лет назад венгры захватили этот монастырь. Монахи успели укрыться в лесу, спрятав в тайнике реликвии из алтаря. Но венгры схватили отшельника. Он жил неподалеку в пещере и знал про тайник. Его пытали весь день. Братья сидели в лесу, видели, но не могли помочь. Он умер. В его руке нашли этот крест. Сейчас он будет тебе нужен, он убережет тебя…
        Франсуа испытывал неведомое прежде чувство. Он был солдатом. Приказ освобождал его от сомнений. Следуя ему, он не знал колебаний. Он был равнодушен к благам, которые манили его товарищей, ради которых они готовы были терпеть голод и лишения. Богатства этого мира не вызывали у него алчного воодушевления. Мечта о волшебной стране, рассказами о которой были полны странники, вернувшиеся из Палестины, оставляла его безучастным. Земля, которой он был лишен — младший безземельный отпрыск, не будила в нем завистливого желания. Он ничего не боялся потерять. Разве его доблесть оправдана дележом добычи и разгулом победителей? Разве его чувство повиновения не отличается от корыстного холопства наемника или рабской лести? Разве не именем Бога освящено его оружие?.. Все это было так просто. Но нечто изменилось, и это нечто стало теперь главным. Он остался один. Никто не приказывал ему, не направлял. Он мог делать, что хотел, и идти, куда хотел. Он стал свободным. Но не знал, что делать с этой свободой, не знал, как быть…
        Он провел в аббатстве еще несколько дней. Будто при полном безветрии, он застыл посреди огромного моря. Он ждал того, что должно открыться. Он не знал часа, но в нем жила уверенность, что Голос существует. Однажды, когда он вспоминал родительский дом, темнота сгустилась вокруг пламени свечи. Огонь стал мерцать, и застыл, обозначив ответ. На следующий день он отбыл из аббатства в отцовский замок, где жили его братья.

__

 __

        Три дня Франсуа находился в пути. Он ночевал в монастырских гостиницах, которых немало было выстроено вдоль дорог Клюнийским братством. По дорогам шли в Святую Землю паломники, но сейчас гостиницы стояли пустыми. Осень выхолаживала кровь, не располагала к путешествиям. Только самые отчаянные купцы — невольники собственной выгоды продолжали рисковать жизнью. Темное разбойное время — осень.
        Четвертый вечер застал Франсуа в лесу. Голые деревья отбрасывали колючую тень, мертво шелестела сухая листва. Франсуа дремал в седле, не рассчитывая найти пристанище для ночлега. Вдруг сквозь мерный шум леса до него донесся крик, за ним еще один, еще. Навстречу ему, отчетливо заметный в свете луны, бежал человек. За ним гнались двое. Завидев Франсуа, беглец заорал во все горло. Преследователи остановились и кинулись в лес. Оттуда раздался пронзительный свист. Еще поворот, замерший обоз и ловко снующие тени. Они застыли, захваченные врасплох, но навстречу Франсуа уже мчался всадник. В полутьме он казался огромным. Черный плащ и ничего больше. Преступление не терпит свидетелей. У разбойника была сильная рука, и Франсуа, еще не оправившийся от болезни, стал уставать. Они сошлись плотно, Франсуа слышал хриплое дыхание. Враг поднял на дыбы лошадь. Лицо Франсуа осветилось все сразу и вместо последнего удара всадник сильно толкнул Франсуа, развернул коня и умчался прочь. Лежа на земле, Франсуа услышал свист разбегающихся разбойников.
        Потом из леса стали выходить люди. Благословляя судьбу, они сошлись вокруг Франсуа. Убит был только купец. Он лежал с проломленной головой на уцелевших от разграбления мешках. Даже мертвым, он не расстался с ними.
        Франсуа не стал задерживаться. Он защитил этих людей, а его самого спасло великодушие врага. Уставший, без отдыха, к полудню следующего дня он добрался до родных мест.
        День был холодный и ясный. Замок стоял на пригорке над деревней. Река, мельница, скошенное поле, лес, закрывший линию горизонта,  — все это, будто вернулось издалека, отозвалось ожившим воспоминанием детства. Казалось, ничто не изменилось. Ворота были распахнуты. Мальчик в меховом колпаке кутался в рубаху, протер глаза, рассмотрел гостя, и ударил в колокол. Рослый сутулый человек, тронул рукой седеющую бородку, оглядел Франсуа и заспешил навстречу. Это был старший брат Раймунд. Они не виделись уже несколько лет, с тех пор, как Раймунд в последний раз навещал сеньора. Но Франсуа, обделенный памятью о родителях, хорошо помнил брата. Они были похожи, сравнение полезно для тех, кто хочет поразмышлять над работой времени, переплавляющей юные черты в обличье зрелого мужа. Было видно, Раймунд искренне рад брату. Они обнялись, от души отлегло, сомнения, одолевавшие Франсуа, рассеялись. Он вернулся в дом, издавна хранящий жизнь его рода. Теперь дом был малолюден, большая часть его пустовала, в коридорах тянуло сыростью. За обедом они встретились в огромном зале. Огонь гудел в очаге, но углы были укрыты
сумраком. Братья были вдвоем. Раймунд был молчалив, и Франсуа не расспрашивал. Рука болела после ночного поединка, он снял перстень. Раймунд пил много, а Франсуа едва притронулся к вину. Потом в дверях появилась жена Раймунда.
        Раймунд привез ее из Иерусалима. Она была одной из немногих тамошних христианок и пережила осаду, когда крестоносцы брали город. У нее было смуглое лицо и настороженный беспокойный взгляд птицы, лишенной сил и неспособной взлететь. Неуверенность проявлялась в медленных запинающихся движениях рук, в остановленном жесте, в виноватой и жалкой улыбке, которой она встретила Франсуа. Они молча продолжили трапезу.
        — Она не разговаривает,  — пояснил Раймунд.  — Несколько лет назад она видела, как молния ударило в дерево. С тех пор она потеряла дар речи. Но и до того она редко пользовалась голосом. Она армянка и не очень хорошо говорит по-нашему.
        Женщина закончила есть, улыбнулась Франсуа и, не дожидаясь мужчин, встала из-за стола. Едва она вышла, как появилась служанка. Эта чувствовала себя гораздо увереннее, прислуживая, налегала на Раймунда грудью. Тот заметно повеселел.
        — Это — Товита,  — пояснил, когда женщина ушла.  — Она управляет домом. Карина часто чувствует себя нездоровой и не успевает следить за хозяйством.
        После еды братья сели у огня. И Раймунд заговорил.
        — Я рад тебе, Франсуа. Хорошо, что ты вернулся. Тебя удивляет, почему я живу так одиноко. Часто я сам задаю себе этот вопрос.
        — Ты выбрал.
        — Это не слишком утешает. Мы никогда не говорили откровенно. Когда я видел тебя в прошлый раз, ты был еще слишком молод. А мне хочется рассказать. Ведь все это происходило в дни смерти нашего отца.
        Раймунд заговорил. Как многие одинокие люди, долго не находившие слушателя, он рассказывал подробно, не избегая малозначащих подробностей. Рассказ был важен для него самого, он часто останавливался, будто заново всматривался в прошлое, и определял ему цену.

        Раймунд

__

 __

        Я был моложе тебя, Франсуа, когда сопровождал отца в том походе. Мы прошли долгий путь сквозь варварские страны. Наконец, мы пробились к Святому городу. Радости нашей не было предела. Мы плакали от счастья и целовали землю, по которой шли босыми, как когда-то прошел здесь Господь. Святые отцы говорили, что стены падут от звуков наших труб. Мы сразу пошли на приступ, но язычники легко отогнали нас, смеялись и кричали вслед: — Коран торжествует, а Евангелие плачет. Их было не меньше, чем нас, но мы знали, что войдем в этот город. Плели щиты для защиты от стрел, строили орудия для метания камней и возводили штурмовые башни. По ночам выходили к стенам и забрасывали ров землей, чтобы было легче преодолеть его днем. В этой работе не делали различий для богатых и бедных, трудились все, уповая на милость Божью, ниспосылаемую за усердие. Не было воды. Ручьи пересохли, а колодцы были завалены дохлыми лошадьми. Каждое утро люди слизывали влагу с камней и старых гробниц, пока солнце не превращало землю в раскаленную жаровню.
        Когда приготовления были закончены, епископ велел творить милостыню и молиться. За день до приступа крестный ход отправился вокруг Иерусалима. Тысячи босых людей шли, распевая приди, приди, о, Дух Всевиждущий. Если бы язычники догадались сделать вылазку, они легко перебили половину и разогнали остальных. Мы ведь были совсем близко от городских ворот. Но они не решились, и только пытались достать нас стрелами и камнями. Поднялись на Масличную гору, где последний раз молился Спаситель. Город стоял, как остров посреди огромного моря. Отец сказал: — Вслед за победой Господь посылает нам испытание корыстолюбием. Что значит вера без милосердия? Если мы победим, я не хочу, чтобы ты был жесток.
        Ночью накануне приступа наши приняли важное решение. Две башни тайно на руках перенесли и установили рядом с воротами Святого Стефана. Так удалось обойти главные укрепления, которые язычники строили, не жалея сил. Ров засыпали уже при дневном свете под сильным обстрелом. Все вышли: женщины, дети, старики, никто не остался в лагере. Башни пошли вперед. В воздухе было тесно от стрел. Потом загорелась земля. Язычники разлили под стенами нефть. Огонь перекинулся на дерево, хоть его укрывали сырыми кожами и постоянно засыпали пламя землей. Горело все вокруг. Когда стало темнеть, башни отвели назад, и сами вернулись в лагерь. Много было обожженных и раненых. Ночью на стенах жгли факелы. Язычники были уверены в победе и боялись не силы, а хитрости. Мало, кто смог заснуть. Утром пошли опять. В этот день все должно было решиться. Лестницы падали вместе с людьми. Башни горели. Знамя Готфрида было изодрано в клочья. Сил не осталось. Наши враги вопили от радости, предчувствуя близкую победу. И тут случилось чудо. Внезапно густой дым рассеялся. Всего на мгновение, и на Масличной горе, там, где возносили
молитвы, мы увидели всадника. Он упирался головой в небо, играл щитом, ловил им солнце и посылал знак. Все видели его совершенно ясно. Это был Святой Георгий, который пришел, чтобы вернуть нам силы. Готфрид обратился ко мне. Он просил немедленно объехать стены и известить о чуде.
        Я уже подходил к Сионским воротам, откуда штурмовали город люди Сент-Жилля, когда услыхал страшный крик. Крик ужаса и торжества. Наши ворвались в город. Пятница, скорбный день для всех христиан и время — восемь часов с восхода солнца, когда распинали Господа.
        Я шел наугад по незнакомым улицам. Впереди вставало черное облако дыма, следуя навстречу ему, я выбирал дорогу к своим. Вдруг передо мной из распахнутых ворот, пятясь, появился один из наших. Жертва ползла на коленях, повинуясь движению его руки. Он обернулся, я разглядел лицо, залитое жирной копотью. Я прошел мимо. Каждый был волен распорядиться добычей по своему усмотрению.
        Но сзади раздался крик. Я обернулся. Грабитель стоял, по бычьи склонив голову и держась руками за живот. Его пленница отползала к стене. Мальчишка отступал, держа окровавленный нож. Я не видел, откуда он появился и не могу понять, почему не убил его в первое мгновение. Он был готов умереть. Но я увидел его глаза, страх близкой смерти, и крупные капли пота на белом лице. Если бы он сделал хоть одно движение. Ногой я отшвырнул выпавший нож. Он стоял, не двигаясь, я чувствовал, как острие меча дырявит кожу на его груди. Девушка обхватила мои колени. Она умоляла о пощаде. Я промедлил и этим решил их судьбу. Мальчишка не пытался бежать, и я не смог убить его. Все трое мы втянулись во двор. Раненый ввалился следом.  — Чего ты ждешь?  — Хрипел он.  — Убей собаку.  — Он сделал шаг, как слепой, и повалился лицом в землю. Грязные окровавленные пальцы скребли ее, будто пытались удержать, потом медленно разжались.
        — Это он?  — Я обернулся. Незнакомец с бледным от возбуждения лицом потянулся в сторону мальчишки. Во мне что-то вспыхнуло. Я не смог убить сам и не дам ему.
        — Нет.
        — Нет? Он убил моего товарища.
        — Это не он.  — Сказал я твердо.  — А этот — мой пленник, и она тоже.
        Люди Сент-Жилля, провансальцы. Этот нагнулся над телом, перевернул. Грязное лицо мертвеца исказила судорога.  — Ты хочешь сохранить жизнь убийце?
        — Говорю, это не он. За них я хочу выкуп. За него и за нее.  — Девушка стояла на коленях.
        — Отойди, я спрошу сам.
        — Повторяю, нет. Они мои. Я пришел первый, а первый получает все. Поспеши, если хочешь успеть. Но не здесь.
        — Ты лжешь.  — Сказал провансалец.  — Идешь против своих. Мы еще встретимся.
        Он ушел. Я поспешил захлопнуть ворота. Мы остались одни. Я огляделся. Двор был большой, не похожий на те, что я потом видел в Иерусалиме. Дом в глубине был окружен невысокими деревьями, прямо перед нами был водопой, его каменный желоб был пуст. Но на вопросы не было времени, враги могли вернуться. Снаружи неслись крики, теперь все небо заволокло дымом, горело сразу во многих местах. И еще я услышал колокол. Я не понял, что значили мерные удары — торжество или знак беды. Потом я узнал, язычники не трогали церкви, но запретили звонить. И теперь наши старались во всю.
        А что пленники? Мальчишка потерял силы и смотрел, как смотрит собака, ожидая приказа хозяина. Девушка поднялась с колен и стояла, размазывая по лицу слезы. Нетрудно было догадаться, это брат и сестра. Она была молода и очень красива, будто из сказки. И она была живой.
        Даже среди нашего войска было много разноязычных. Артенак — товарищ отца, о котором еще пойдет речь, говорил: чтобы исполнить Его волю, Господь вернул нас во времена Вавилона. Я не думал, что они поймут меня. Но девушка вытащила из-под платья крестик и приложила к губам.
        — Прячьтесь.  — Приказал я.  — Не покидайте дом. А его уберите… я кивнул на убитого.  — Дайте краску. Красную краску.  — Девушка убежала в дом и вернулась со старухой, та несла краску, которыми красят здесь ткани. И я надписал на воротах большую букву Д. Это был знак. Перед штурмом князья дали друг другу слово. Каждый метит свою добычу, и никто не смеет оспаривать. Люди поклялись не допустить крови среди своих. Я был волен сделать со своими пленниками, что угодно. Убить, продать или отпустить на волю — никто не мог помешать. Знак стерег мою добычу надежнее любой охраны. Но я запомнил угрозы провансальца. Брат, сестра и старуха молча наблюдали за мной, и когда поняли, что я ухожу, заговорили все сразу. Они не хотели меня отпускать. Я глянул в глаза девушки и пообещал вернуться тем же вечером.

__

 __

        Город был отдан во власть грабителей и убийц. Солнце плавало в черном дыму. Люди метались. Тот, кто хотел убить, гнал того, кто не хотел быть убитым. Женщины ползали по земле, обыскивая мертвецов, стены были забрызганы кровью. Готовы были поживиться куском окровавленной ткани, даже сандалией с мертвой ноги. Ворота и двери были распахнуты, за ними сновали быстрые тени. Потом хвалились, что лошади ходили в этот день по уздечки в крови. Так было в мечети, где язычники хотели укрыться, и во многих других местах. Была пятница, третий час пополудни. То самое время и место, где Господь закончил свою земную жизнь.
        Я добрался до своих и узнал, что отец убит. Скорбь погасила мои желания. Его похоронили рядом с церковью Святого Гроба, где служат теперь бедные рыцари Христа.
        На следующий день грабеж кончился. Толпы отправились на Голгофу дорогой, которой восходил Христос. Пели гимны и сами дивились чуду. Не иначе, Божья воля привела нас под эти стены и помогла преодолеть. Шли все разом. Рыцари, владевшие мечом, крестьяне, отдавшие последние гроши, чтобы собраться в путь и не знающие другого оружия, кроме палок и камней, моряки из Генуи и Англии, разобравшие по бревну свои корабли, чтобы построить из них осадные башни, святые отцы, и простые монахи, как муравьи, взобравшиеся на стену, знатные дамы, терпевшие лишения со своими мужьями, и грешницы, за плату вдохновлявшие солдат, калеки и убогие, потому что Слово служило всем. Шло множество мужчин и женщин, слезы текли из воспаленных от солнца глаз, а души теперь были спасены. Франки, номанны, англичане, итальянцы, фламандцы, немцы, откликнувшиеся на Папский призыв, а вместе с ними греки, армяне, по своему чтущие Христа и примкнувшие к общему делу. Впервые за множество лет свободно били колокола христианских церквей. В прежние дни мира мусульмане изредка позволяли звонить вполсилы, чтобы унизить Евангелие. И те, кто
побывал здесь простыми паломниками, клялись, что никогда этот звон не раздавался так торжественно как сейчас. Тысячи ног попирали святые камни, по которым прошел Христос. И когда взошли к церкви Святого Гроба, из дверей был вынесен Животворящий крест, на котором Господь принял муку за грехи рода человеческого. Крест этот был чудесным образом сохранен здешними пастырями, и теперь явился христианскому народу для обозрения.
        Служил епископ Адальберт. В первых рядах стояли предводители воинства. Готфрид, Сент-Жилль, Танкред, оба Роберта — Фландрский и Нормандский, а за ними множество других мужей. Никто не уступал другому в доблести, но вели себя по разному. Танкред ужаснул многократными убийствами, язычники сдались ему, надеясь на обещанную милость. А Готфрид, наоборот, только вошел в город, положил оружие, доверив другим добывать победу. И хотя рядом еще отчаянно дрались, снял обувь и первым взошел на Голгофу. Всем, кого пленили его люди, подарил жизнь и не тронул даже пальцем. Граф Сент-Жилль не принимал участия в грабеже, но его рыцари отличились, чему я сам был свидетелем. Говорили, что граф так богат, что может умыть руки и спокойно дожидаться дележа добычи. Впрочем, всегда найдется тот, кто, питаясь собственной низостью, усомнится в чужом благочестии.
        Покоренный город разделили между князьями. Каждый мог выбрать место, не стесняя других. Наш лагерь был с северной стороны в районе бывшего Патриаршьего города, где жили прежде бесправно немногие христиане. Между нашими пошли разговоры о близком будущем. Некоторые, выполнив обет, спешили вернуться в родные края, чтобы первыми донести благую весть. Другие собирались остаться в городе и уговаривали сомневающихся.
        Ко мне подошел Артенак и предложил разделить с ним кров. Артенак был ровесником отца и слыл среди наших человеком скорее умным, чем деятельным. Он знал больше, чем остальные, и мог дать дельный совет. Герцог Готфрид дорожил его обществом и просил сопровождать его на переговорах. К тому же Артенак вел себя с подобающей скромностью. В его нынешнем жилище не было ничего кроме большой охапки сена, из которого нужно было сделать постель. Артенак оставил меня за этим занятием, а сам поспешил к Готфриду. От него я узнал, как складываются отношения между князьями.
        Епископ настаивал, отдать Иерусалим под опеку Папского престола. Его доводы были понятны, ведь Папа воодушевил и организовал этот поход. Но князья справедливо полагали, что Иерусалим придется защищать оружием не менее, чем молитвой, и хотели, чтобы светская власть, по крайней мере, не уступала духовной. Потому верховную власть предложили сначала Сент-Жиллю. Здесь был умысел, граф получил благословение прямо из Папских рук и еще в Испании совершил первые подвиги за веру. Но упрямый кривой старик — так Артенак неуважительно назвал графа — отказался, сказав, что не станет носить лавровый венок там, где на Господа надели терновый.  — Гордыни более, чем ума,  — сказал Артенак,  — но многие вздохнули с облегчением, зная сварливый характер провансальца. И теперь предложили корону Готфриду. Причем от души, заслуги Готфрида были известны, и его чтили все — простые люди не менее рыцарей. Готфрид по примеру Сент-Жилля отказался, но (тут Артенак, усмехнулся и, видно, о чем-то умолчал) потом уступил многим просьбам. И только высказал условие — называться не императором, а защитником Святого города. Он не хотел
обидеть подозрительного Сент-Жилля, который решил, что Готфрид показной скромностью заманил его в ловушку. После первой встречи князья расстались не вполне довольные друг другом, и окончательное решение не было принято.
        — Я посоветовал Готфриду держаться с Сент-Жиллем, как можно мягче,  — сказал Артенак.  — Но я буду убеждать его не упустить власть. Если Сент-Жилль станет королем, мы завтра перегрызем друг друга и потеряем город быстрее, чем приобрели. Среди наших только Готфрид обладает холодным умом, только у него хватит мудрости утвердиться и укрепить власть.
        На следующий день меня позвал к себе наш сеньор. Пока лекарь делал перевязку, он, кряхтя от боли, рассказал, как мой отец спас ему жизнь. Он спросил, что я хочу. И я не знал, чего желать.
        — Ответь,  — спросил он.  — Знал ли ты такого Редживаля? Есть люди, которые говорят, что этого Редживаля убили на твоих глазах. А ты спас его убийцу, объявив его своим пленником.
        Тут я вспомнил наставление Артенака.  — Ты не видел, кто убил.  — Говорил он мне.  — И впредь ты должен говорить только это. И ничего другого. Ничего.
        Перед сеньором я повторил.  — Когда я обернулся на крик, Редживаль был уже ранен. Он бы не дал себя убить жалкому мальчишке. Тот, кто убил его, скрылся.
        — Они говорят, было иначе — Сказал сеньор — Что ты не помог своему, и теперь защищаешь его убийцу. Сам Готфрид узнал об этом. Что скажешь?
        — Только то, что сказал. Люди мои, я сам хочу ими распорядиться.
        — Тогда я прошу тебя. Подари их. Готфрид просит тебя об этом. Мы сможем расплатиться, ты будешь доволен.
        — После смерти Редживаля я оставил их в доме, который отметил своим именем. Я пришел сюда, и я здесь.
        Лекарь закончил перевязку и вышел. Сеньор долго молчал.
        — Значит, ты отпустил их.  — Сказал он, наконец.
        — Я должен был идти. Но дом принадлежит мне. Мой знак стоит на нем. И я собираюсь вернуться.
        — Редживаль был одним из людей Сент-Жилля. Теперь, когда идут переговоры о судьбе города, и могут вспыхнуть старые обиды, герцог хочет оказать Сент-Жиллю услугу. Его люди требуют отомстить за убийство Редживаля. Они настаивают на своем, как и ты. Что скажешь?
        — Позволь мне вернуться туда и решить.
        — Пусть так. Учти, провансальцы злы на тебя. Ты находишься под нашей защитой, но будь осторожен.
        Разговор был закончен.
        — Я не мог поступить иначе.  — Объяснил я Артенаку.  — Но почему он не хочет подтвердить мое право?
        — Ты имел право не уступать. Он защищал тебя, как в шахматах защищают пешку. Но есть и другие фигуры. Он дал тебе выбрать. И ты должен сам отвечать за этот выбор.
        Что я мог ответить? Лицо девушки стояло передо мной. Оно звало меня.  — Я вижу, ты действительно хочешь вернуться.  — Сказал Артенак, читая мои мысли.  — Я пойду с тобой. Не будем откладывать. К тому же, я вижу, тебе не терпится.
        На рассвете мы отправились в путь. Нужно было использовать недолгое время, отделяющее ночную прохладу от удушливой дневной жары. Город был прибран. Уцелевших язычников заставили вывезти и сжечь мертвых. Грабеж закончился, теперь убийство наказывалось. Шатались беспокойные пьяницы, не отличавшие дневной свет от ночи. Появились старики, им нечего было терять, остальные еще прятались по убежищам и подвалам. Говорили, под Иерусалимом прорыты подземелья и многие обитают там, дожидаясь, пока остынет наш гнев. Везли в кожаных мешках воду. А чуть в стороне слышались мирные звуки городского базара. Он остался от нас по правую руку. Нам не нужно было таиться, но и не следовало без нужды попадаться на глаза нашим врагам. Улицы здесь представляют сплошные стены и трудно узнать, что происходит за ними. Но сам город лежит на холмах и часто открывается сразу весь. Сверяясь по башне, которую, как я узнал позже, называют Давидовой, я мог быть уверен, что иду правильно. Ближе к цели, я отыскал еще одну примету. Несколько кипарисов, которые здесь редкость, служили хорошим ориентиром. Так мы оказались на месте. Мой
знак блестел и был заново наведен. Кто-то позаботился о моем владении. Улица оставалась пустынной, люди только просыпались. Слышались голоса и фырканье лошадей. Отсюда было уже недалеко от городских ворот, и улица стала намного шире и ровней.
        Двор был тих, хранилище для воды казалось пустым целое столетие. Место, где лежал убитый, было прибрано. Артенак обошел вокруг, присматриваясь к каждому камню, осмотрел лавки вдоль стен, коновязи и показал мне выбитое над входом в дом изображение корабля.
        — Это купеческий дом.  — Сказал он.  — И богатый.
        Внутрь войти он отказался. И не пустил меня.  — Хватит для первого раза.  — Объявил он громко, взял за руку и вывел на улицу.
        Редкие прохожие глядели равнодушно. Артенак высмотрел место, передохнуть. Закоулок уводил в глубокий овраг. Чахлые маслины не давали тени.
        — В доме кто-то есть.  — Пояснил Артенак.  — Они следили за нами, и я не хотел попасть в ловушку. Думаю, это хозяева, они подновили твой знак, прячутся, и теперь, когда мы явились, решают, что делать. На дорогах полно солдат. Бежать трудно и некуда. Я думаю, они где-то рядом и нуждаются в твоей защите. Они боятся. Подождем немного.
        — Да, это они.  — Сказал Артенак, когда мы продолжили путь.  — Та старуха и раньше шла за нами.
        Я оглянулся. Солнце слепило глаза — Идем, идем. Она сама найдет тебя. Пора возвращаться.
        Старуха провожала нас до дома и устроилась неподалеку. Она, казалось, дремала, не обращая на окружающих никакого внимания. Увидев меня, она встала, приглашая за собой. Я хотел вернуться за Артенаком, но она подняла палец, и я понял, что должен быть один. Она показала рукой в небо, приложила ладонь к щеке и голову склонила на бок, показывая, что спит. Потом она показала себе под ноги. Я должен был быть здесь, когда стемнеет.
        — Можешь идти,  — сказал довольный Артенак.  — Но будь осторожен. А я буду знать, где искать, если ты не вернешься.

__

 __

        Вечером стало прохладней. В отличие от северных краев, жизнь здесь не замирает с темнотой, а ищет новые таинственные формы. Городские стены были обведены лунной каймой. Стража перекликалась небрежно, скорее, для вида, и, похоже, сплошь была пьяна. В городе осталось много вина и не меньше желающих выпить его, как можно быстрее. Таких сладких и замечательных вин, как здесь в Палестине, нет даже в Константинополе. От городских ворот доносились крики, люди пытались ночью попасть в город. Это были христиане, сбежавшие перед осадой. Но возвращались и язычники, уцелевшие после избиения. Задерживали всех и пропускали того, кто мог выставить угощение.
        Старуха, молча, кивнула, приглашая за собой. Кое-где горели факелы, но дорога была хорошо освещена луной. Мы шли, стараясь держаться в тени. Здесь в северной части города многие улицы перекрыты арками, под ними стояла непроглядная тьма. Приходилось двигаться наощупь с выставленными вперед руками. Из-за оград и оконных решеток слышались тихие голоса. Женщина, неразличимая во тьме, притянула меня к себе, я чуть не упал ей на грудь, она громко рассмеялась вслед. Старуха была настороже. Иногда останавливалась и долго прислушивалась, прежде чем двигаться дальше. Когда я в темноте натыкался на нее, она ворчала, а когда отставал, выговаривала шепотом непонятно и зло. Дорога долго вела между стен, до них можно было дотянуться, разведя руки. Потом вышли на склон холма и в лунном свете стали видны два больших кипариса, застывшие черными свечками на противоположном склоне оврага. Ночью путь кажется намного длиннее, чем днем, но теперь мы были на подходе к нужному месту. И вновь погрузились во тьму. Внезапно старуха насторожилась. Она остановилась, выжидая, ухватила меня за руку, и потянула за собой в щель,
откуда с громким писком выскочила крыса. Я услышал голоса. Старуха прижала ладонь к моим губам, призывая молчать. Вскоре пространство улицы, которое угадывалось из нашего укрытия, стало светлеть. Шли с огнем, большой компанией. Пьяные голоса старались перекричать друг друга. Людей было более десятка, и говорили все разом. Возможно, мне не подобало прятаться и обтирать спиной пыль, но выходить было поздно. Старуха вцепилась в меня изо всех сил.
        — Далеко еще?  — спросил голос.  — Не мешает облегчиться. Эй. Мы скоро. Идите вперед. С этим мы справимся в темноте.  — Человек громко рыгнул. Они устроились в нескольких шагах от нас и стали освобождаться от выпитого.
        — Эй, Хромец, ты скоро?  — окликнули издалека.
        — Погодите. Успеем.  — Парочка устроилась неподалеку, говорили вполголоса.  — Пора решать, что дальше. Старый дурак отдал трон из ослиного упрямства. А сам хочет ехать на Иордан обламывать пальмовые веточки.
        — Ага. Он думает, веник заменит ему корону.
        — Мог иметь одно и другое. Надутый святоша. Ты бы слышал, как он поминал Редживаля. Прямо, белая овечка. Смех и только.
        — Сам виноват. Все можно было сделать тихо. Но ему хотелось забежать вперед и перехитрить всех.
        — Зеленый петух — не та птица, чтобы сидеть спокойно. А Редживаль хотел успеть. И спугнул птичек.
        — Ничего. Завтра они начнут слетаться.  — Голос снова набрал силу.  — Эй, там. Темно, как в преисподней. Подождите. С моей ногой, не хватало теперь еще сломать шею…
        Голоса стихли, мы выбрались из укрытия, Глаза мои привыкли к темноте, и, хотя луну затянуло облаками, света оставалось достаточно, чтобы видеть тропу. Дно оврага было заполнено грудами мусора, колючим кустарником и сотнями камней, но шли мы легко. Деревья застыли прямо над нами, впереди тянулась длинная изгородь, мы подходили к дому с тыльной стороны. Впереди стал различим темный силуэт, похожий на наконечник копья. Старуха что-то буркнула и перекрестилась. Потом я узнал, это была армянская церковь, выстроенная на месте, где был привязан к дереву Иисус. Рядом с церковью кучно жили иерусалимские армяне, именно здесь я столкнулся с тем, кого звали Редживалем. Так я решил, обдумав подслушанный разговор. Церковь стояла в стороне от улицы, по которой я бежал, и потому осталась тогда незамеченной. Зато теперь она была хорошо видна, замыкая дальний конец оврага.
        Здесь мы свернули и стали взбираться по откосу. Старуха отыскала в изгороди невидимую дверцу, и потянула меня за собой. Я оказался на знакомом дворе. Было тихо. Мы зашли в какой-то сарай. Возможно, это был склад, помещение для хранения разных трав и припасов, потому что от пряного запаха я стал чихать. Старуха издала непонятный звук, похожий одновременно на бульканье воды и кудахтанье рассерженной курицы, я догадался, что она смеется. И тут же внизу под самыми ногами появился свет, тонкая полоска, которая становилась ярче, видно, снизу шли с огнем, потом раздался скрежет, запора и под моими ногами открылся вход. Старуха подтолкнула меня в спину. Я спустился в подземелье, и плита над моей головой легла на место.
        Светлое пятно плыло впереди, постепенно удаляясь, я следовал за ним, согнувшись, чтобы не разбить голову о каменный свод. Я не чувствовал опасности и шел за невидимым провожатым, коридор вел вниз, постепенно становился шире и выше. Так я оказался в большой комнате. Под стенами густо стояли бочки. Было прохладно.
        — Привет тебе.  — Человек низко поклонился. Он был моего роста. Темные глаза смотрели пристально. В густой черной бороде проступала проседь. Говорил он медленно и не совсем верно.  — Я хочу поблагодарить тебя. Ты спас моих детей.
        Я кивнул, а он продолжал.  — Ты не должен опасаться меня. Я христианин. Армянский купец, старший среди наших купцов в этом городе. Я знаю многих в Венеции, Генуе, в городах франков. Я говорю на вашем языке. Много лет я веду здесь дела одной торговой компании. Ты мог видеть изображение корабля на дверях дома. Это наш знак. Я говорю, чтобы ты знал, я могу быть полезным тебе. И я в долгу перед тобой.
        Я молчал, и он продолжал.  — Мы торгуем не только в Иерусалиме, но повсюду в Палестине. Большие склады в Яффе. Наша семья живет здесь двести лет. Мусульмане знали нас и не чинили никаких препятствий. Потому мои дети вели себя так беспечно. Еще раз, хвала тебе. Если бы не ты, они бы погибли от руки насильников.
        Купец подошел ко мне и взял за руку. Его лицо было совсем близко от моего. Глаза его блестели и, мне показалось, увлажнены слезами.  — Ты больше, чем гость, ты — хозяин. Я пленник в своем доме и должен скрываться. Они охотятся за мной и рыщут, как собаки, которые идут по следу. Они обыскали все вокруг, об этом убежище они не знают. Другие христиане уже вышли из укрытий. Объясни, что происходит. Разве мы не одной веры?
        — Твоя дочь с тобой?  — Я ощущал, как стучит мое сердце.
        — Нет. Я боюсь за нее. Она прячется в церкви. А сына я отослал еще дальше.
        — Ты говоришь, они приходят сюда.
        — Они рыщут здесь три дня. Сначала я думал, они ищут убитого. Мы отнесли его к церкви. Его похоронили как христианина. Но эти люди приходят снова. Они обыскали весь дом. Мы собираемся бежать, но нужно выждать. Слишком опасно. А сегодня я видел тебя с товарищем. Или это твой родственник?
        — Нет, это мой друг.
        Он вздохнул.  — В такое время за близких болит душа.
        Я перевел разговор: — Это ты подновил мой знак на воротах?
        — Да. Они должны думать, что ты бываешь здесь, чтобы не утратить право на владение. Хочу сказать, будь осторожен. Дом твой по праву. Но я вижу, как эти люди ведут себя, они злы. Я должен предупредить. Возможно, ты решишь отказаться.
        — Ты хотел бы, чтобы я остался?
        — Ты — хозяин, твое решение. Я буду рад, когда смогу достойно отблагодарить тебя.
        Я вспомнил его дочь и сказал твердо.  — Это мой дом, и я останусь. Ты будешь помогать мне. Скажи — тут я вспомнил подслушанный разговор.  — Что ты знаешь о Зеленом петухе?
        — Зеленый петух?  — Купец удивился — Есть богатая компания в Марселе. Они торгуют по всему морю. У них свои наемники. Они очень богаты.
        — Твоя компания ведет с ними дела?
        — У нас не было больших споров. Хотя недавно мы опротестовали их обязательства там, в Венеции. Они продали испорченную пшеницу. Весь товар пришлось сжечь.
        — Они враждуют с вами?
        — Купцы не дружат между собой. Но мы должны соблюдать правила. К тому же, честная игра много значит для наших клиентов. Венеция защищает наши интересы, с ней должны считаться.
        — Только не во время войны. Когда можно ударить, прячась за чужой спиной.
        — И еще.  — Купец говорил медленно — Мы не советовали иметь с ними дело нашим клиентам в Константинополе. Те отказали им в большой партии ковров и предложили мне перепродать ее в третьи руки.
        — Значит, Зеленый петух мог быть заинтересован в твоем разорении?
        — В разговорах между собой мы никогда не употребляем этих слов. Учти, их торговый дом есть в Венеции. И если только известие дойдет туда…
        — Но не сейчас, во время захвата города и грабежа.
        Купец промолчал. Про себя я решил, что все было именно так. За время осады к нам подоспели десятка три кораблей. Среди них были марсельские. И многие люди Сент-Жилля были родом из Марселя. Если так, вполне можно было подговорить головорезов поживиться, а заодно свести со света неудобных конкурентов. Подходящий случай. Пока я отмолчался. Я хотел посоветоваться с Артенаком. Купцу я сказал.  — Я приду завтра и останусь. Я возьму на себя торговые дела компании. Ты хочешь быть полезным мне?
        Вместо ответа купец схватил мою руку в свои и прижался к ней щекой.  — Я буду служить тебе. Ты спас моих детей.
        Я освободил руку. Я был молод, он был старше моего отца. Но я знал, только я могу защитить его. И его дочь.  — Завтра я буду здесь. Я возьму вас под защиту. И никто не посмеет угрожать вам…
        Старуха проводила меня до дверей моего дома. Артенак не спал и держал на углях горячую еду.
        — Ты нажил сильных врагов.  — Сказал он, выслушав мой рассказ.  — Подумай еще раз, хочешь ли ты бросить им вызов?
        — Не сомневайся. Теперь я знаю все, и могу принять решение. Я думаю, на кого положиться. Сеньор хочет остаться в стороне, хотя отец спас ему жизнь. Всего три дня назад.
        — Это не так.  — Возразил Артенак — Это он просил сопровождать тебя. И просил в случае опасности сообщить обо всем Готфриду. Нам трудно. Старику Сент-Жиллю приходится угождать. Ему представили смерть Редживаля, как предательство. И это теперь, когда речь идет о власти над городом. Ты понимаешь, как важно быть осмотрительным.
        — Дело не во мне. Они добираются до купца. У него в руках дела огромной компании. Видно, он очень богат.
        — Их намерения неизвестны. Достаточно, что мы понимаем это. Учти, они готовы оставить тебя в покое, если ты откажешься. А Готфрид позаботится о твоем вознаграждении. Ты получишь его без всяких усилий.
        — Завтра я возвращаюсь. Один. И я останусь там.
        — Хорошо.  — Сказал Артенак.  — Ты решил. Учти, если я правильно понял, эти люди будут искать ссоры. Так они смогут расправиться с тобой. Ты не должен брать в руки оружие. Твои намерения должны быть мирными. Немедленно созывай всех вокруг. Чужие глаза защитят тебя лучше всего.
        Утром я погрузил мешок на осла, которого подарил мне Артенак, и погнал его посреди улицы к своему дому. Я бы удивился, если бы кто-то напомнил мне о недавнем намерении покинуть Иерусалим и ехать домой. С тех пор все изменилось. Небо, земля, воздух — все стало другим. Несмотря на близкую опасность, я находился в восторженном состоянии, и так вступил на знакомую улицу. Время близилось к полудню, жара набирала силу, но было людно. На меня посматривали с интересом. Наши расселились по городу, как пришли, каждый со своими, и знали друг друга в лицо. Здесь я был чужаком. Я уже подходил к дому, как путь мне преградили двое. И явно не спешили уступить дорогу.
        — Один осел на поводу у другого. Эй. Подними голову…  — Сзади стоял тот, что призывал меня расправиться с купеческим сыном. Лицо его было белым, как зимняя луна.  — Вот и ты.  — Сказал он тихо, будто боялся растратить раньше времени свою ненависть.  — Ты пришел. Кого ты хочешь предать теперь? Трус, на глазах которого убивают христиан.
        Он разогревал себя злобой и хотел заразить ею меня. Второй молчал, но глядел презрительно. Он был, пожалуй, опасней первого. Лицо его было перекошено шрамом. Все это я успел заметить. Странно, но я был спокоен. И рассмеялся. Это остановило моего обидчика, как если бы я плеснул воду в разгорающийся огонь. Часто неосознанные движения тела и души спасают нас. Я улыбался. Вокруг стали собираться любопытные.
        — Ты не сможешь опять убивать своих.  — Закричал мой враг, обращаясь к толпе.
        — Слушайте, слушайте.  — Отвечал я.  — Я шел в этот город два года. От самого Константинополя. Не для того мы брали город, чтобы проливать кровь. Я подчинюсь тому, что решит суд. Пусть передадут Готфриду, что его люди подвергаются оскорблениям. Пусть те, кто готовят расправу, знают, что дела их станут известны.
        Видно, эти люди всерьез рассчитывали, что я стану сопротивляться, и они найдут повод для ссоры.  — Ведите его к графу.  — Подсказали из толпы — Пусть разберется. А мы проследим, чтобы все было справедливо.
        Окруженные толпой мы подошли к распахнутым воротам. За ними был устланный коврами двор. Меня вытолкнули вперед. На возвышении у входа в дом под навесом стоял длинный стол, за которым, судя по беспорядку, пировали. Все это я запомнил смутно. Мне предстоял суд.
        За время похода я видел Сент-Жилля лишь издали. Граф отправился в поход с благословения Папы. Он первым откликнулся на призыв церкви. Сент-Жилль был намного богаче любого в нашем войске, но все владения в Европе передал взрослому сыну. Сам он поклялся отвоевать восток у врагов Христа и закончить здесь свои земные дни. Многих людей, в том числе весьма знатных, он содержал на собственные деньги. В отличие от многих, графа нельзя было упрекнуть в корысти. Но характер у него был несносный. Он мог обидеть так же незаслуженно, как и приблизить к себе. Потому даже за деньги служили ему неискренне. Покупая новых наемников, он не мог рассчитывать на преданность старых. Обиды, злословие и подозрительность среди его людей были известны. Ранее злейшим врагом Сент-Жилля был Боэмунд Тарентский — хитрейший норманн, немало потрудившийся для того, чтобы перессорить наших между собой. Но теперь Боэмунд выторговал себе Антиохию и удовлетворился этим, вместо того, чтобы идти дальше и брать Святой Город. Сент-Жилль перекупил себе на службу его племянника — храбрейшего и вероломного Танкреда, который и не думал
скрывать преданности своему дядюшке. В войске смеялись, что Танкред получает деньги Сент-Жилля за то, что слушает его врага. Теперь в Иерусалиме Сент-Жилль капризно отказался от титула первейшего, но перенес свою подозрительность на Готфрида — наиболее достойного, который заслужил эту честь не только знатностью, но мужеством, не только благородством, но и похвальным стремлением к скромности и милосердию. А что Сент-Жилль? Не зря говорили, его невозможно уговорить, но очень просто перехитрить.
        На вид Сент-Жилль был стар, с капризным лицом и розовыми губами, которые он постоянно протирал кончиком языка, будто облизываясь. Один глаз был закрыт. Сент-Жилль потерял его в бою с маврами, защищая христианскую Испанию. Заслуги его в этой войне были общеизвестны, даже теперь пели песни, сложенные в его честь. Король Альфонсо отдал за Сент-Жилля любимую дочь, которая годилась графу в дочери. Молодая жена делила со всеми трудности похода. Ее доброта примиряла многих с несносным характером мужа.
        Сейчас Сент-Жилль сидел, погрузив расплывшееся тело в глубокое кресло, вынесенное прямо над покрытым ковром ступенями. Он был так близко, что я мог дотянуться до него рукой. Голова графа постоянно находилась в тени, но было заметно, ему жарко. Красное лицо было мокрым от пота. Он постоянно гладил голову, поднимая с висков редкие седые волосы. Он был явно раздражен, я появился некстати. Стражи отпустили руки и застыли по бокам. Сент-Жилль долго рассматривал меня, ворочая головой, как сидящая на ветке птица. Единственный глаз грозно сверкал, словно хотел просверлить во мне дыру.
        — Чей ты?  — Обвинения были ему, как видно, известны.  — Что ты можешь сказать в свое оправдание?
        — Я невиновен.
        Граф пожевал губами, помолчал и распорядился: — Повтори еще раз, чтобы все слышали.
        — Я невиновен.  — Повторил я отчетливо и услышал за спиной гул возмущения.
        — Значит, ты сказал — невиновен.  — Медленно, цедя слова, повторил граф.  — Я понял. Ты позволил мусульманам убить нашего брата. Ты не помог ему. Ты мог схватить убийцу, ты мог лишить его жизни. Ты этого не сделал. Нашим людям ты объявил, что убийца — твой пленник. Ты спас его и, как видно теперь, отпустил. Его не могут найти. А пока ты утверждаешь, что невиновен.  — Граф замолчал. Зловещие слова не оставляли сомнений. Лицо его побагровело, кровь, казалось, готова была проступить сквозь кожу.  — Что скажешь?
        — Невиновен. Я не видел убийцу. Он бежал. Я видел мальчишку и молодую женщину. За что мне было казнить невинных? Я был один. Никто не может опровергнуть мои слова.
        — Пусть пройдет испытание.  — Подсказали графу из-за моей спины.
        Граф думал медленно.  — Ну, ты готов? Если невиновен, огонь не тронет тебя.
        К этому испытанию у нас, среди людей Готфрида относились с насмешкой, в отличие от провансальцев и других южан, которые верили в него свято. Наши каноники утверждали, что выдумано это испытание по наущению дьявола. Утверждавший невиновность должен был прилюдно миновать огненный коридор, и огонь не смел его тронуть. Недавно такому испытанию подвергся монах Бартелеми, чтобы доказать подлинность священного копья, найденного им в Антиохии. Монах сам вызвался на испытание и прошел сквозь него невредимым, что было признано бесспорным свидетельством его правоты. Те, кто продолжали сомневаться, не поверили бы и Иисусу Христу. А сам Петр Бартелеми скончался через две недели после испытания от ран и ущерба, нанесенного ему восторженными зрителями.
        — Господь не даст ответа.  — Будто кто-то подсказал мне.  — Он будет затруднен в выборе.
        — Почему?
        — Эти люди — христиане. Те, на которых поднял руку мертвый. Любая овца угодна пастырю.
        Сент-Жилль откинулся в кресле и глянул на меня с явным недоверием. Вытянул губы, как обиженный ребенок. Я видел, как быстро меняется его настроение и как трудно доходят до него разумные доводы. Похоже, он привык действовать наугад, и это не сулило мне ничего хорошего. Советчики могли подтолкнуть его к любому решению, а гонор помешал бы его исправить. Пока он размышлял.
        Но тут за его спиной появилась женщина. Она была в длинной до пят белой рубахе. Несмотря на свободный покрой, был хорошо заметен большой круглящийся живот. Женщина подошла к графу, двигаясь вразвалку, как ходят, когда плод уже велик и носить его трудно. Это была Эльвира — молодая жена Сент-Жилля, дочь испанского короля Альфонсо. В войске с похвалой отзывались о ее стойкости и доброте. Поистине, она была украшением для своего мужа. Лицо ее, ранее сверкавшее красотой, теперь было бледным, черные волосы перехвачены через лоб широкой золотой лентой. Бегом принесли обитую бархатом скамейку. Эльвира уселась, вытянув вперед ноги, и граф завладел ее рукой. Они выглядели счастливой парой. Непонятно, впрочем, какой. Скорее всего, отцом и дочерью, в войске много злословили на этот счет. Эльвира оглядела меня с веселым любопытством, тронула мужа за руку и зашептала ему в ухо.
        Прошло несколько минут прежде чем Сент-Жилль снова обратил взгляд на меня, еще помешкал, как будто вспоминая предмет нашего разговора, пожевал губами и, наконец, спросил.  — Ты говоришь, они были христиане. Ты не лжешь?
        Я почувствовал, с появлением Эльвиры мое положение улучшилось. Я рассказал историю того дня, как излагал ее прежде, не упомянув, впрочем, что хозяин дома был купцом. Сент-Жилль недоверчиво относился к чужому богатству. Поэтому я закончил просто.  — Они христиане. Клянусь в этом.
        — Ты думаешь, твоей клятвы достаточно?  — проворчал Сент-Жилль и искоса глянул на жену. Я понял, она управляет его настроением.
        — Никто не сомневался в моем слове.
        — Ты из людей Готфрида?  — Сент-Жилль неожиданно сменил тему.
        — Да. Готфрида.
        — А как оказался здесь?  — Подозрительность графа вспыхивала мгновенно.
        — Готфрид послал меня. Мы видели знамение. Он приказал обойти стены и рассказать.
        Сент-Жилль надолго замолк. Он явно не знал, как поступить. Его сомнения были сомнениями подозрительного человека, и пожар мог разгореться с новой силой. Говорили, графа можно уговорить в чем угодно, а потом также легко убедить взять свои слова назад. Жена подняла глаза. Она явно старалась поддержать меня, хоть взгляд ее тут же погас. Так солнце в ветреный день вдруг выглянет из тучи, мелькнет и исчезнет. Но мгновения достаточно.
        — Мне кажется, я уже видел тебя.  — Сказал Сент-Жилль.
        — Ты мог видеть меня везде, где был сам. Я иду от самого Константинополя.
        — Ты был под Никеей?
        — Да и там. Под Дорилеем. Под Антиохией.
        Победа давалась там с большим трудом и мужество Сент-Жилля многое решило. Он тяжело встал и осмотрел всех нас, толпящихся внизу.  — Отпустите его. Иди. Ты свободен.  — И пояснил, обращаясь к толпе, явно недовольной исходом дела.  — Редживаль уже не скажет. А у нас нет оснований не верить этому человеку. Пусть решат между собой, когда встретятся на небесах.
        — Если он там будет.  — Я вспомнил дьявольскую ухмылку.
        — Может, ты хочешь присоединиться к нам и занять место Редживаля?
        — Там мои друзья.  — Сент-Жилль не терпел прямых возражений. На счастье, трудный разговор на этом прервался. Протиснувшись сквозь толпу, к Сент-Жиллю подобрался озабоченный человек, один из скороходов, которых князья держали для срочной связи. Сент-Жилль выслушал и встал.
        — Сейчас я должен отправиться на совет. Когда вернусь, придешь еще раз.  — Последние слова были обращены ко мне.  — Будешь жить рядом, и мы лучше узнаем друг друга. А вы,  — он обратился к моим стражам.  — Отпустите его. И не пытайтесь остановить. Я хочу, чтобы здесь был мир.
        Я ушел, ощущая ненавидящие взгляды. Конечно, мои враги будут думать, как вновь натравить на меня графа. Но несколько дней я мог держаться спокойно и решить, что делать. С этими мыслями я поймал осла, который дожидался так преданно, будто служил мне всю жизнь, и отправился к дому. Некоторое время я бесцельно бродил по пустому двору. Я был осторожен и не пытался среди дня обнаружить укрытие, куда отвела меня старуха. Я знал, что за хозяевами идет охота, и не хотел подвергать их жизнь опасности. Я дожидался темноты. Видеть девушку, было единственным желанием. Мой опыт общения с женщинами был малоинтересен. Два года назад в Константинополе друзья устроили мне посвящение. Я прошел его с любопытством, естественным в моем возрасте, и еще несколько раз посетил некую Леону. Я даже запомнил это имя, хотя к самой обладательнице не испытывал ничего, кроме чувственного порыва в начале и желания расстаться, едва успевало схлынуть плотское возбуждение. Леона вела счет деньгам не хуже процентщика и спешила воспользоваться нашим пребыванием в городе. На благое дело, так сообщила она мне без смущения. Она уже
присмотрела дом, где рассчитывала сойти за приличную даму, а пока знала, чем себя занять. Чем более я зависел от чувственных желаний, тем более разделял убежденность наших монахов о том, женщина — сосуд греха. Мы всегда ищем на кого переложить вину за свое несовершенство и непреодолимость искушения. Потом мне пришлось наблюдать, как сарацины испытали на наших это оружие во время многомесячного стояния под Антиохией. С языческих времен в роще с храмом в честь Диониса молодежь и зрелые женщины, жаждущие любовного разнообразия, затевали игры. Теперь сарацины намеренно засылали в эту рощу своих фурий. Остатки языческого храма и близкий ручей (хоть к осени он разбух от грязи) разжигали желания. Коварные сарацины вырезали наших людей, когда на тех не было даже фигового листка, чтобы прикрыть наготу. Так глупо найти свою смерть. Смесь распутства, лжи и корыстолюбия — вот что я вынес, глядя на блудниц. Теперь, однако, было иначе. Все, что неотступно и полно владело мной в эти дни, сплелось в один образ. Я был поглощен этим порывом, а его название еще предстояло определить. Наши увлечения, наши желания, всегда
обгоняют расчет и размышления, которые завершают работу чувства.
        Сейчас я торопил наступление вечера. Бездействуя, я зашел в дом. Здесь было сумрачно и прохладно. Стоял запах пыли, который замещает воздух жилья с его запахами еды, дыма из очага, сена, коз в загоне. И этот тревожащий дух запустения вдруг напомнил мне о своем доме. Странно, именно там я испытал томление по далекой родине, о которой успел забыть. Все эти годы я жил настоящей минутой, и память о прошлом, о доме, который я покинул почти подростком, истончилась, истлела, как одежда бедняка. Но теперь мне захотелось крыши над головой, постоянства собственного дома. Это не были зрелые мысли, просто ощущение, все, что уже случилось со мной за эти годы, близится к концу, а впереди меня ждет новая жизнь.
        В комнате, которую я определил, как контору, царил беспорядок, который сопутствует поспешным поискам. Стол, стулья были разбросаны и перевернуты, сундук отодвинут от стены. Совсем недавно здесь бесцеремонно хозяйничали. Картина разорения напомнила мне об опасности.
        Я прошел на другую половину. Странно, грабители оставили все в целости. Здесь, судя по обстановке, жила та, которая поглотила теперь мои мысли. Я замешкался на пороге, потом, преодолев робость, вошел и стал осматриваться. Волшебная игра узнавания. Все здесь принадлежало ей — столик, зеркало, гребень, вещи, которых совсем недавно касалась ее рука, сумеречные формы флаконов, за толстыми стенками которых мерцала таинственная жидкость. Я открыл пробку, и стоял, не в силах оторваться, вдыхая будоражащий аромат, от которого голова пошла кругом. Я замер, не шевелясь. Сладостный дурман подарил причудливое кружево видений. Я смотрел во тьму и в тусклом отраженном блеске зеркала угадывал сплетение теней, равнодушие чужого наблюдающего зрачка, тонкую, но прочную паутину одиночества, ползущую из углов, готовую покрыть эту тьму и пустоту, и подтвердить: люди ушли, время остановилось. Потом я расслышал звук, почти неслышный шорох. Я обернулся. Глаза привыкли к мраку, и я различил на пороге тень. Я был уверен, это лишь призрак, отблеск света, который еще длится в закрытых глазах. Голова моя закружилась. Я
шагнул, взял ее лицо в ладони. Я был удивлен, когда ощутил ее дыхание на своих руках. Она не противилась, но и не ответила мне. Она просто замерла в моих руках, как замирает подобранная на дороге птица.
        Так оно и было, когда мы очнулись спустя несколько часов, свет померк. Был вечер, почти ночь. Стояла тишина, будто в мире остались лишь мы двое. Я рассказываю обо всем и, преодолевая смущение, хочу сказать, она оказалась женщиной. Робкой, застенчивой, но женщиной, уже познавшей мужчину. Позже она рассказала о своем браке и быстрой смерти мужа. Но и тогда, в ту нашу первую ночь я нисколько не усомнился в ее чистоте. Скажу только, более полного слияния я не испытывал никогда.
        Было уже совсем темно, и Карина — так ее звали, принесла свечи. Мы сидели, не размыкая рук, когда вошел ее отец. Казалось, он был смущен, обнаружив откровенные признаки нашей близости. Но я был счастлив и не хотел скрывать этого.
        — Мы не сможем здесь жить.  — Сказал он, выслушав рассказ о допросе у Сент-Жилля.  — Мы устанем прятаться, и они доберутся до нас.
        — Сент-Жилль не допустит произвола. Он признал меня невиновным. Теперь я могу требовать заступничества у Готфрида.
        Говорил я легко с той самоуверенностью, которая сопутствует удаче в любви.  — Пройдет несколько дней, и мы найдем выход. Все время я буду здесь. И вместе решим, как быть.
        Купец глянул на меня, и я поразился мудрой печали в его глазах.  — Хорошо. Но я думаю, нам будет лучше покинуть этот дом.  — И с этими словами он положил свои руки поверх наших.
        — Я буду с вами, чтобы не случилось,  — обещал я.  — Я не отойду ни на шаг. Все, что вы скажете, я приму без колебаний. Вы под моей защитой, никто не посмеет коснуться вас…
        Боже, как я тогда ошибался. Как быстро все закончилось. Я проснулся от звука трубы. Он не звучал со времени взятия города, это был сбор по тревоге. Я выглянул на улицу. Трубач и глашатай, покачиваясь в седлах от усталости, объезжали город. Голоса их были сорваны от крика.  — Воины Христа. Готовьте оружие и собирайтесь. Время не терпит. Собирайтесь и выходите.
        Что-то случилось в эту ночь. Но что? Расспрашивать я не стал. Я надеялся прожить, не привлекая к себе внимания. Но тут во двор зашел Артенак. И принес новости. Египетский султан собрал огромную армию и пообещал отдать Иерусалим на разграбление. Он поклялся не оставить от христианских святынь камня на камне. Сейчас он движется на нас, числом выше сто пятидесяти тысяч. Против наших двадцати. Еще столько же наберется женщин и калек, неспособных носить оружие.
        Артенак, как всегда, говорил меньше, чем знал. Это был умный молчун, потому Готфрид советовался с ним перед тем, как принять решение.  — Хорошо, что мы успели взять город. Была надежда, что они не решатся напасть. Но они идут сюда. Сейчас они стоят под Аскалоном на морском берегу. Что делать? Оставаться на месте и защищать город, либо выйти им навстречу. Стены сильно разрушены, мы не знаем как пользоваться водой из подземных источников. Мы не выдержим осады. Они заставят нас умереть без боя. Потому Готфрид предложил, а князья подтвердили. Завтра мы выступаем.
        — Это время я решил пробыть с тобой,  — продолжал Артенак,  — поглядеть, как ты обжился на новом месте. Я слышал, ты выдержал экзамен у Сент-Жилля. А старик способен разъярить даже ангела.
        — Откуда ты узнал об этом?
        Артенак ухмыльнулся.  — От графини Эльвиры.
        — От жены Сент-Жилля?  — я вспомнил беременную, рядом с графом. Ее интерес к моей особе я склонен был объяснять женским любопытством.
        — С помощью женщин можно уладить многие дела. Главное, чтобы они успели сговориться, прежде чем их мужья разорвут друг друга на части. Я был представлен Эльвире. Пока ты утверждал перед графом свои права, я объяснил ей, как было дело. К счастью, она легко поняла. Беременность делает женщин чувствительными. Даже жену графа.
        Видно, я выглядел несколько разочарованным. Артенак засмеялся.
        — Благодари себя. В молодости игра случая помогает свойствам характера. Мы часто переоцениваем себя, и это справедливо, небо покровительствует молодым. Зато потом, когда благосклонность слабеет, мы испытываем разочарование. Греки это понимали. Благословен тот, кто не теряя времени зря, направляет усилия по правильному пути. Но отложим эту беседу до лучшего дня.
        — Что мне делать?  — Может быть, в связи с учением греков, о котором говорил Артенак, но я стал суеверен. Я даже побоялся назвать Карину по имени, что бы не привлечь внимание злых сил.
        — Они дождутся нашего возвращения. Если мы останемся живы. А если нет… лучше не думать об этом. Потому что султан восстановит власть над городом. А пока мы выходим. Не теряя ни часа. Все, и люди Сент-Жилля тоже. Нужно переждать, пока не решится общая судьба. Тогда мы сможем размышлять о будущем. А сейчас собирайся.
        Купец нашел мои доводы разумными и обещал не покидать убежища. Уходить было тяжело, и я не стал затягивать прощание. Я должен был вернуться. А сейчас следовало поспешить.
        Весь город, птичий, мясной, овощной, рыбный рынки, пространство вдоль торговых рядов, лавок менял, вся Храмовая улица, Скорнячная, Испанская, Цветочная и многие прочие — все они были заполнены народом. Отовсюду стекались вооруженные люди. Собирались с тыла больницы, которую основали странствующие монахи. Свое братство они назвали Иоанновым по имени Иоанна Милостивца — александрийского патриарха, известного деятельной помощью убогим и увечным. Здесь собирались рыцари в черных плащах с белым крестом на правом плече. Это были монахи ордена, предназначенного для защиты христиан в пределах Палестины и для помощи всем, страдающим от ига магометан. Перед ними восседал на лошади их предводитель Геркгард — провансалец с необычно белым лицом. Он еще не оправился от ран, полученных при взятии города. Тут же толпились пешие в доспехах поверх монашеского одеяния. Эти шли за епископом Дагобертом, в дни мира они служили в Церкви Гроба, потому и назывались — рыцари Гроба Господня. Теперь пришло их время. Только чудо могло спасти нас всех. И удивительно, никто ни на миг не усомнился в его силе. Разве не чудо
помогло нам пройти сквозь враждебные земли, подобно тому, как нож протыкает мякоть спелого плода, разве не чудо позволило отвоевать наши святыни у стократ превосходящего врага. И сейчас все усилия сокрушить нас будут тщетны. В это верили.
        Когда все собрались и протрубили сбор, глашатаи зачитали послание Готфрида. Было приказано готовиться и выступать завтра с утра. И все прокричали троекратно: — Так хочет Бог. А над Гробом Господа ударил колокол. Отныне служба должна была идти непрерывно, вплоть до нашей победы.
        Появился Артенак.  — Герцог отправляет меня вперед. И еще пятерых. Мы выступаем немедленно, нужно до вечера спуститься на равнину и понять, что происходит. Поспешим.
        Мы выехали из города. Приходилось двигаться осторожно, в окрестностях бродили разбойники. Многие жили среди камней, опасаясь возвращаться в занятый нами город, и дожидались язычников. Но были и христианские отшельники. Как ни странно, все эти люди уживались между собой, новости распространялись среди них, как степной пожар. Мы расспрашивали, не обращая внимания на злорадные ухмылки. Войско султана стоит на равнине вблизи Аскалона. Их люди похвалялись, что скоро вывесят нас на стенах и будут сушить живыми, как рыбу. Можно не сомневаться, так и будет, если они победят. Аскалон — город, известный еще со времен священной истории. Там большой порт, и постоянно прибывают подкрепления со всего мусульманского мира. Потому они не спешат, ждут всех, кто захочет насладиться победой. В этом у них нет сомнений.
        Поздним вечером мы выехали на равнину. Луна взошла, и мы издалека увидели стены города. Мы спешились. Артенак потянул меня за собой, а остальным приказал оставаться на месте и хорошо укрыться. Хоть стражи на городских стенах были беспечны. Кого им было бояться?
        Мы пробирались среди виноградников, рассчитывая каждый шаг. Чуть слышен был ровный плеск моря, а потом над морем и равниной встал ровный мерцающий свет. Теперь стены были совсем рядом, если бы стража добавила огня и осветила подножие, нам бы пришел конец. Но удача была с нами. Судя по запаху нечистот, где-то неподалеку была городская свалка. Мы проскользнули рядом и вновь выбрались на равнину. И остановились. Равнина полыхала пламенем тысяч костров. Их свет сливался с лунным светом, отраженным от поверхности моря, и был похож на сияние громадной морской раковины. Армия покрыла собой равнину, как разлегшийся на отдых великан.
        Теперь нас отделало от врага не больше полета стрелы, мы были, как на ладони, зажатые между городом и вражеским лагерем. Ни мы, ни они не щадили шпионов, наши безжалостно рубили голову, а эти — заживо сдирали кожу. Мы затаились, за камнем, завороженные грозным зрелищем. Поверхность равнины была наклонена в сторону лагеря, но яркий свет вставал не прямо, а отраженным, как огромное зарево. Несмотря на опасность, я был заворожен ночью, светом и тайной, которую мы хотели разгадать. Совсем рядом шумело море, и множество звезд смотрели сверху. А потом заржала лошадь, затем еще и стало ощутимо дыхание огромного стада. Это его масса перегородила равнину. Мы подобрались близко, и она закрыла от нас лагерь.
        Отходили мы осторожно, со стен нас заметили, когда опасность осталась позади. К счастью, они приняли нас за бродяг. Артенак помахал рукой, показывая, что мы свои. Стрела, рассыпав искры горящего хлопка, полетела вслед, но преследовать нас никто не думал. Артенак молчал, размышляя об увиденном.  — Я понял.  — Объявил он.  — Вот почему они не спешат. Они ждут. Они хотят выманить нас, потом огнем направят на нас обезумевшее стадо. А уцелевших перебьют. Они ждут, чтобы мы оказались здесь, прямо перед ними.

__

 __

        Сутки мы дожидались подхода своих. Артенак принял участие в совете, на котором князья утвердили план битвы. Лагерь разбили ввиду городских стен и выслали вперед охранение. Но султан не спешил. Он ждал нашей атаки. Десятка два мусульманских рыцарей, постоянно вертелись, выманивали. Нетерпеливая молодежь рвалась показать себя. Но Готфрид запретил покидать лагерь, нужно было беречь силы. Следующий день должен был решить все.
        Вечер посвятили молитве, приводили в порядок оружие, и мало, кто спал, несмотря на трудный переход. Утром стали готовиться. По правую руку встал Сент-Жилль, по левую Танкред и оба Роберта — Нормандский и Фландрский. Готфрид должен был ударить первым, в центре. Перед войском пронесли животворящий крест и сосуд с молоком Богоматери, которым был вскормлен Иисус. Чудом оно сохранилось до наших дней. Вынесли знамена и расставили перед князьями. День обещал быть жарким, потому поспешили двинуться вперед. Множество язычников столпилось на стенах Аскалона и, захлебываясь от проклятий, желали нам смерти. Наши не отвечали, только ближние прикрылись щитами от летящих стрел и камней. Впрочем, жители города особенно не старались, полагая, что султан сделает свое дело. А сами готовились насладиться зрелищем и принять участие в грабеже, когда битва будет закончена. Сверху из пыльных туч слышались их молитвы. Становилось жарко, горло сохло, металл жег тело.
        Наступило томительное время, когда все нужное сделано и остается ждать. Я видел, как беззвучно шевелятся губы Артенака. Мы здесь, вы этого хотели, и мы перед вами. Белое знамя с золотой лилией купалось в небесной синеве. Еще недолго, и придется отступить, чтобы не сгореть живьем в собственных доспехах. Вся надежда на то, что султан не захочет упустить случай, когда мы оказались так близко и можно покончить с нами одним ударом. Мы были хорошей добычей, и пришло время разорвать нас в клочья. Ну, давай, чего медлишь?
        И вот вся растянувшаяся впереди линия вражеского войска вдруг дрогнула, стала набухать густыми столбами пыли и темного дыма. И оттуда, будто вырвавшись из глубин преисподней, раздался рев тысяч испуганных обезумевших животных и вопли погонщиков. Земля задрожала. Я заметил, как Артенак облегченно вздохнул. Он оказался прав. Язычники начали атаку.
        Впереди, над линией наших епископ Монферрантский поднял Святой крест, благословляя войско, и стал торопливо отъезжать в сторону. Готфрид взмахнул рукой, прокричал: — Делайте, как решили. И глашатаи разнесли приказ вдоль линии. Левое крыло войска, вытянутое в сторону гор, стало торопливо забирать назад, строй свернулся, так что оба крыла прижались к морю, а путь между городом и горами оказался открыт. Аскалон послужил защитой от несущегося стада. И налетел ураган. Десятки тысяч обезумевших от огня животных неслись сплошной стеной. Табуны лошадей, стада верблюдов, приведенных из глубины пустынь, черные быки, ревущие от ярости, промчалась совсем рядом. Но смели только пустоту и нескольких безумцев, увязавшихся за войском и не понявших приказ. Их тела остались лежать смятыми комьями плоти, крови и песка. Когда гул стих и улеглась пыльная буря, мы увидели, какой опасности подвергались. Люди закричали от гнева. Пришло наше время. Глашатаи прокричали: — Делайте, как решили. И войска стали строиться заново. Главные силы были на острие, направленном в сердце врага. По малочисленности мы не могли окружить
его. В тылу находилась враждебная крепость, которая могла под держать своих. Расчет строился на силе первого удара туда, где находилось знамя султана. К нему нужно было пробиться во что бы то ни стало. Мусульманское войско собиралось из разных мест, они не смогут долго действовать сообща и станут смотреть туда, где стоит султан. Если упадет его знамя, будет знак остальным.
        Два года назад мы сошлись со всех концов Европы, за это время стали единой силой, никто не мог нарушить общего уговора. А они собрались только сейчас — разноликие, разноцветные, говорящее на разных языках, не знающие общих команд. Дикие бедуины на верблюдах, замотанные по самые глаза в белое полотно, полуголые черные эфиопы, блестящие от пахучего масла, с легкими копьями и ножами на длинных бамбуковых шестах, которыми готовились перерезать сухожилия наших лошадей, арабы на сильных скакунах с точными, бьющими наповал луками, сельджуки, обильно красящие лица, чтобы испугать врага, берберы с морского побережья, пираты в поисках легкой наживы, наспех собранное крестьянское ополчение с палками и мотыгами. И среди всех — с десяток тысяч агуланов, личная гвардия султана, закованная вплоть до копыт лошадей в легкую, не стесняющую движения черную дамасскую сталь, настоящие рыцари с саблями, превосходящими по силе удара наши тяжелые, утомляющие в долгом бою мечи. Часто и дробно били сотни малых барабанов, протяжно и тонко завывали трубы, звенели бубны, ухало огромное чудище — барабан, обшитый воловьей
кожей, выставленный на возвышении в глубине войска рядом со знаменем султана. Они увидели нас, как только стало расходиться тяжелое облако, и крик злобы вырвался из тысяч глоток. Не так они рассчитывали, и потому еще до боя узнали вкус досады и разочарования.
        И снова Готфрид остановил нетерпеливых. Вперед пошла пехота. Много разных людей, безлошадных солдат и просто мужчин и женщин. Мужчины несли пращи, а женщины корзины, полные камней. Так было задумано, чтобы справиться с конными лучниками, разъезжающими впереди мусульманского войска. Эти целили в лошадей и стрелами могли сбить силу атаки. Наши должны были рассеять их градом камней, и стрелы, которые назначались нам, они должны были принять на себя. Все смотрели, как они выходят, не защищенные ничем, кроме божьего благословения. Шли в затылок друг другу, не торопясь, как идут в церковь. Епископ благословлял каждого и давал целовать крест. А потом передал крест монахам, в глубину линий, надел доспехи и взял в руки окованную железом дубину. Ею он собрался крестить неразумных язычников. Готфрид еще раз оглядел всех, поднялся в стременах и помахал рукой князьям. Трубачи пропели готовность. А впереди завязался бой. Наши бросали камни, пытаясь разогнать вражеских всадников. Опустошив запасы, разбегались, открывая дорогу другим, спешили, чтобы не попасть под копыта собственной конницы. Многие падали,
сраженные стрелами, и оставались лежать на пути будущей атаки. Живых поспешно оттаскивали, а мертвых оставляли, как есть. Время тянулось бесконечно долго, но таков был замысел. Нужно было выждать, пока первая линия сарацин израсходует стрелы.
        — Так хочет Бог.  — Прогремел епископ. Голос его сорвался и тут же был подхвачен звуком трубы.
        — Так хочет Бог.  — Прокричали в ответ тысячи. Готфрид поднял руку. Еще раз прозвучала труба.  — Эйа, эйа, эйа,  — кричали рыцари, разгоняя лошадей. Пришло время. На плоской, как стол, равнине было легко разгонять силу удара. Путь был открыт. Наверно, так ударяет о землю, сброшенный с небес ангел. Все вокруг наполнилось яростными звуками работы, когда одни люди убивают других. Стоны раненых, пронзительные крики, пугающие лошадей, храп, смертные рыдания, гулкие удары металла о металл, проклятия, кровавая пена над обжигающей страстью битвы, многотысячный вопль, не различимый на отдельные голоса, бьющий в уши и оглушающий до спасительного бесчувствия. Все кричали, но никто не слышал себя, это был общий вызов и мольба небесам, во имя возмездия, во имя веры, во имя победы.
        Любой ценой нужно было пробиться, разорвать их ряды, расколоть, подобно топору, врубающемуся в дерево. Только бы не разбиться об эту скалу, не растечься по ней, как растекается дождевая капля. А они должны были задержать, остановить нас, растащить по сотням и тысячам схваток, окружить, задушить грудой собственных тел. Движение постепенно замедлялось, хоть еще шли вперед на шаг, на полшага, на движение вытянутой руки. А штандарт султана по прежнему был далек и также вставали, закрывая его, одна за другой линии смуглых лиц с вытянутыми в щелку блестящими глазами.  — Аала, алла.  — Вопили они.  — С нами Бог.  — Орали христианские воины.
        Теперь, когда ненависть слила воедино, только Бог мог разделить всех нас на победителей и побежденных. Князья или султан были не в силах ничего изменить.
        Легкие мусульманские сабли звенели, отскакивая от рыцарских доспехов, но их было больше и жалили они все сильнее. Впереди пошатнулась и стала заваливаться набок фигура епископа. Крик торжества раздался из глоток. А-алла. Идущие впереди исчезали в кипении человеческих тел, но сзади мы подпирали, и тяжело, натужно ползли вперед. А впереди застыли ряды отборных вояк. Они стояли, дожидаясь, сильные молодые воины, живущие ожиданием близкого боя. За ними, далеко впереди лениво колыхалось под ветром египетское знамя. Оно казалось недостижимо.
        Так пловец, пытающийся добраться до далекого берега, вдруг ощущает сонное безразличие, и оно заполняет его целиком, до самых кончиков пальцев. Остается равнодушие, механическое повторение усилий и удивление, обращенное к самому себе, как долго это продлится. Но ты еще жив, и тогда возвращается азарт и злоба, и вновь разгорается огонь надежды. Только бы пробиться. Я оказался под толщей, я тонул, вырываясь последним усилием, чтобы проститься с небом, и вдруг услышал со всех сторон.  — Христос за нас. Христос за нас… Что-то произошло, но не было сил поднять голову. Я только ощутил, что стянувшая петля стала слабеть. Враги попятились, заворачивая лошадей. Крики становились все громче, все радостнее, пока не слились в рев. И тогда я увидел, что знамя впереди пошатнулось и полумесяц, будто соскользнул с него, как падает, кружа на землю, мертвый осенний лист. Мы побеждали, ряды врагов распадались, охваченные паникой. Действительно, случилось чудо. Неведомая сила вырывала из их рук близкую победу и вручала ее нам. Я въехал на невысокий пригорок, где минуту назад развевалось зеленое знамя. Наши подхватили
его и волочили на сломанном древке. Набок был свален громадный барабан, который не стихал ни на минуту, а сам барабанщик лежал, уткнув голову в его разорванный бок. Из раны, отделившей голову от шеи, еще сочилась кровь и стекленела на выбитой в камень земле.
        Враги бежали, давя друг друга. Их не преследовали, без сил мы встали передохнуть. Я обернулся. За время боя мы пробились далеко вперед, и теперь я видел, как открытые ворота крепости поглощают толпы беглецов. Там они еще могли спастись.
        — Не туда. Не туда — Прокричал Артенак в самое ухо.  — Я перевел взгляд на равнину. Клокочущая стена, достигая вершин близких гор, неслась на нас. Будто легионы всадников спустились на землю и неслись на выручку. Иначе не объяснить, во всей Палестине кроме нас не было ни одного вооруженного христианина.
        Все это я охватил взглядом в одно мгновение, до того, как последний отряд египтян бросился на нас. Эти были солдаты, обученные умирать в бою, они должны были задержать нас, выгадать султану время для отступления. Сразу несколько бросились на Артенака, развернули его лошадь, чтобы вернее подставить под удар. Он качнулся в седле, повис мешком. Я перехватил движение нацеленного в него копья и с размаха ударил. Голова сарацина дернулась, из под металлической кисеи, прикрывающей шею, хлынула кровь. Я перехватил бессильное тело Артенака и, осадив лошадь, выбрался из схватки. Враги бежали. Видно было, как наши раскачивают царский шатер, он рухнул под торжествующие крики. Поднимали над головой захваченные знамена, размахивали ими, чтобы все видели — победа у нас. Огромное воодушевление охватило людей. Отовсюду громко славили Христа. Я оглянулся и увидел остывающую в клубах пыли и дыма лавину. В ней не было всадников, лишь море лошадиных спин. Артенак попросил, чтобы я помог ему сесть в седле. С мучительной усмешкой боли он оглядел бегущих врагов, счастливые лица победителей, праздничное сияние неба и
моря. Потом поднял руку, показал на равнину. И тут я понял. Это была вторая часть задуманного им плана. Наши пропустили стадо, остановили и погнали назад в гущу битвы. Сарацины приняли его за подкрепление и бросились бежать.
        Я отвез Артенака к раненым, как смог, укрыл от солнца, и бросился искать врача. Тут распоряжались греки, помощь оказывали они. Один, стоя на коленях, осматривал епископа. Я не дал ему времени выразить скорбь, которой врачи отмечают собственное несовершенство, и потащил к моему другу. Там он принялись за работу, а я смог оглядеться.
        Наши собирали брошенное оружие, делили лошадей. Гнали пленных. Люди кричали и поздравляли друг друга, победа пьянила сильнее вина. Среди толпы разъезжали глашатаи и призывали всех, кто еще мог сражаться, собираться у стен Аскалона. Туда подтягивали отбитые у сарацинов осадные орудия. Их предполагалось направить против Иерусалима, но Бог распорядился по другому. Пользуясь паникой, царящей а Аскалоне, его следовало взять немедленно. Ворота в город были теперь закрыты, на стенах толпилось немало народа, но чудо повергло в уныние почитателей Аллаха. Уже тащили к стенам лестницы, над городом подняли флаг. Я не сразу разглядел из-за бьющего в глаза солнца, но раненый рядом с Артенаком, заорал от возмущения, попытался встать, после чего заорал еще громче. На знамени был красный крест — знак Сент-Жилля. Это значило, защитники города хотят сдаться именно ему. И просят защиты от всех остальных.
        У аскалонцев были резоны. Сент-Жилль, не иначе как по просьбе Эльвиры (согласитесь, у меня была причина так думать), отпустил на волю язычников из осажденной башни Давида. Теперь они оказались в Аскалоне и разнесли славу о великодушии провансальца.
        Теперь, вместо того чтобы завладеть городом, князья затеяли спор. Только на днях они приняли решение, дать Готфриду право на ведение переговоров, и он потребовал у Сент-Жилля отказаться от предложения в общую пользу. Но тот не желал уступать. Князья ссорились на глазах врагов, взирающих за решением собственной участи. Высокие стены Аскалона были сложены из прочного камня, рассчитанного на века. В основании уложены мраморные колонны со времени, когда город был одной из столиц филистимлян. Отсюда родом были Семирамида и сам Ирод.
        Наконец, Готфрид уломал Сент-Жилля и глашатай огласил условия. Наших должны немедленно впустить в город. Взамен мы обещаем не допустить крови. А между тем, пыль улеглась, толпа под стенами оказалась на виду, горизонт оставался чист. Горожане, не веря своим глазам, вдруг обнаружили, насколько малочисленны наши силы. Подобрали посланное для сдачи знамя Готфрида, и разодрали под торжествующие вопли. Также расправились с знаменем Сент-Жилля, которому прежде готовы были уступить. Плевали, мочились, показывали, что утирают им срамные места.
        — Они говорят, что отдадут твое знамя женщинам.  — Перевел Готфриду смущенный толмач.  — Приходи за ним через несколько дней. Получишь кровь и хватит с тебя. Они тебя не боятся.
        Язычники упражнялись в непристойностях. Сент-Жилль расхохотался и отправился прочь. Так из-за глупой ссоры мы потеряли город, а вместе с ним удобную гавань. Но нельзя получить все сразу. И без того добыча оказалась огромной. Собирали ее целый день. К вечеру половина войска уже не стояла на ногах, к зависти тех, кто должен был охранять и поддерживать порядок. Готфрид завел строгие правила, хоть мусульмане рассеялись и не думали угрожать. Я постоянно находился при Артенаке. У него была перебита ключица, ранено плечо, он сильно страдал от боли. Лекарь обложил руку дощечками и взял на повязку. Я получил пузырек с белой жидкостью и наставление по лечению. Еще два дня мы простояли под Аскалоном. Было много раненых, которым нужно было помочь на месте. Епископ находился при смерти. Готфрид приказал ждать. Сент-Жилль со своими отправился в город сразу после ссоры, его не стали останавливать.

__

 __

        Какое счастье возвращаться победителем. Весь город сошелся навстречу. Звонили во всех церквях. Впереди везли тело епископа. Наших погибло немного, но раненых считали на тысячи. Я оставил Артенака у братьев-иоаннитов. Госпитальный двор был переполнен, и продолжали везти. Монахи падали от усталости, а ведь они сражались наравне со всеми. Велики силы на пути служения добродетели. Многие женщины последовали примеру доброй самаритянки. Я доверил Артенака одной из них, а сам поспешил в известный дом. Двигаться приходилось медленно. Все улицы были заполнены народом. Шла отчаянная торговля — лошадьми, оружием, всем подряд. Сейчас был самый легкий день, когда покупали и продавали, не торгуясь, пытаясь поскорее сбыть трофеи с рук и предаться долгожданному веселью. Сделки завершались быстро и с каждым часом все больше становилось пьяных.
        Наконец, я добрался до цели. Здесь было тихо. Уже потом я узнал, что граф не стал задерживаться в городе и днем раньше отбыл на Иордан. Тишина и безлюдье настораживали. Я твердо решил уговорить купца переехать под мою защиту, на север города. Я любил эту женщину и хотел, чтобы она стала моей женой. Только теперь я понял, насколько чувство способно переменить жизнь. Оглядываясь, видишь другого человека и удивляешься самому себе. Кто он, этот незнакомец? О чем он думал, чем жил. И можно ли то, что прежде, назвать жизнью?
        Я вошел во двор и застыл. Дом стоял мертвый, храня следы недавнего пожара. Он был еще теплым, как тело только что погибшего человека. От гари было трудно дышать, я закашлялся, и это были единственные звуки. Стояла тяжелая тишина. Поджигали наспех, и внутри дом не пострадал. Огонь не добрался сюда, тем более страшен был разгром. В комнате Карины все было перевернуто, растоптано, осколки стекла хрустели под ногами. Налетчики не церемонились. Я обошел дом. Я открыл кладовку, окно, выходившее во двор, было здесь почти на уровне земли. Оно было заткнуто комом. Я подошел ближе, то, что было похоже на мешок, оказалось человеческим телом. У меня перехватило дыхание. Старуха пыталась бежать, но сделала это недостаточно быстро. Ее раздавили ударом ноги, как давят мышь. Я отшатнулся и вспомнил про сарай. Я нашел его и нашел лаз, он был прикрыт небрежно. Крышка легко подалась. Я захватил с собой свечу, но так волновался, что долго не мог выбить огонь. Потом я обошел подземелье. Сухой запах пыли сопровождал меня. Я не обнаружил никого, люди исчезли. Их не было. Только тут до меня дошла тяжесть потери. Я
выбрался наружу. Мысли путались. Артенак — единственный человек, который мог дать совет, был далеко. Как я проклинал себя за то, что оставил их без защиты. Мир распался, рассыпался на куски, разбился, как зеркало в сгоревшем доме. И я стал одним из этих осколков. В висках стучало. Как будто демоны слетелись к несчастной голове, а я не в силах поднять руку, чтобы отогнать их прочь. Потом я понял, что сижу так давно. Быстро темнело. Я еще раз обошел дом, искал следы, знак, оставленный для меня, хоть что-нибудь. Отчаяние захлестнуло меня, как захлестывает море тонущий корабль. Сердце мое разрывалось. И тут ударил колокол. Ударил коротко, звук тут же оборвался. Хоть, может быть, он звонил долго, но я расслышал его только сейчас. И этот последний удар был предназначен мне. Я выбежал на улицу и направился в сторону армянской церкви. Ее острый, похожий на шлем, верх был еле заметен в густых сумерках. В церковном дворе я осмотрелся. В углу стоял большой каменный крест с затейливыми незнакомыми буквами. Церковь была открыта, я вошел. Горело несколько свечей. Было пусто, хоть в глубине со стороны алтаря
слышались шаги. Я свернул в боковой придел. Под стеной смутно белели очертания тел. Сюда сносили умерших. В городе не было дерева и христиан часто хоронили без гробов, зашитыми в саван, как мусульмане хоронят своих. Я подошел, их было четверо — длинных вытянувшихся под белыми накидками тел. Отчаяние вело меня, в нем не осталось даже проблеска надежды. Я искал подтверждения тому, что знал заранее. Я приподнял покрывало. Под ним оказалась женщина преклонного возраста с распухшим лицом, в глубине приоткрытого рта виден был язык. Я вернул покрывало на место и взялся за следующее. Молодой мужчина, с крестом, запутавшимся в клочьях черных волос на голой груди. Третьим был купец. Он лежал спокойно, будто спал. На нем была белая чистая рубаха, возможно, кто-то переодел его после смерти. Шея была укутана белым платком. Я приподнял край и увидел страшный след, идущий поперек горла от уха до уха. Кисти рук были замотаны. Повинуясь странному любопытству к мертвому телу, я размотал тряпку. Пальцы были отрублены, так поступают грабители, когда не хотят тратить время и усилий, чтобы снять кольца и перстни. Я
заглянул под рубаху. Видно, его пытали, грудь и живот были исколоты ножом. Кровь стерли те, кто обмыл тело. Я натянул простыню. Я испытал странное чувство холодного почти отстраненного равнодушия, я вдруг увидел себя со стороны, откуда-то сверху из под церковного свода. Одинокого, отчаявшегося, застывшего над телами людей, в смерть которых отказывался верить. Следующей была она, сквозь покрывало я угадывал линии ее тела. Рядом с грузным телом отца оно казалось особенно хрупким. Мне показалось, что она смотрит на меня сквозь саван. Душа будто покинула меня и, как чужую, я увидел собственную руку, взявшуюся за край покрывала. Я отдернул завесу. Под ней был незнакомый подросток, он лежал, вытянув вдоль тела тонкие руки и будто спал. Я видел мертвых, недавно пережил гибель отца, но то было иное. Не знаю, что случилось со мной в эти минуты. Меня бил озноб, по спине тек холодный пот. Я стоял среди мертвых, я был пуст и ощущал себя одним из них. Чужой мальчишка, их тех, кто пасет коз за городскими стенами. Какой ценой мы возвращаем себе надежду. Кто-то всегда умирает вместо нас. Прошло время, прежде чем я
очнулся. Сзади стоял монах. В полутьме я не мог разобрать выражения его лица. Я не помню, что я спросил. В ответ он повел головой, выказывая непонимание. Я принялся объяснять, приподнял покрывало с тела купца. Я тыкал пальцем в него, потом себе в грудь, я пытался что-то объяснить про девушку и ее отца. Он должен был знать, но стоял молча. Он не понимал или не хотел понять. Я попробовал обойти его и проникнуть в алтарь, рассчитывая найти кого-нибудь, с кем мог объясниться. Он преградил мне путь и движением руки пригласил к выходу. Там он придал лицу выражение участия. Я сел на скамью и показал, что хочу остаться. Он вежливо кивнул и исчез за углом. Я остался. Я решил, что должен быть здесь, рядом с телом купца. Он здесь, и она придет. Не может не придти.
        Я сидел долго. Мир погрузился в ночь. Протянув руку, я ощутил камень. Крест еще хранил дневное тепло. Когда-то на этом месте был дом первосвященника. Христа привели сюда после ареста. Его привязали к дереву, пока синедрион принимал решение. Мне казалось, ничто не кончено, все еще длится, буквально у меня за спиной. В воздухе был разлит аромат цветов. Еще недавно, в сумерках церковный двор оставался пустынным, теперь он ожил. Лицом я ощущал движение, не ветер, а легкое прикосновение, будто мир пытается говорить со мной.
        В небе горели звезды. Они усыпали все огромное пространство над моей головой. Я давно не ел, от страшных потрясений этого дня голова моя шла кругом. Звезды качнулись и закружились прямо надо мной. Они плыли легко, как падают в наших краях первые хлопья снега, медленно, поднимаясь и оседая в эфирных волнах. Чем больше я глядел, тем более быстрым становилось их кружение, затем все слилось в сверкающее облако. У нас верят, что души умерших переселяются на звезды и общаются между собой по ночам. И я понял. Множество смертей сопровождало нас в походе. А последние дни — осады, покорения и новой битвы добавили новые, будто смерть шла вдогонку и пригоршнями разбрасывала зерна в борозду. И сегодня те, что ушли ранее, встречали пополнение, затевая в его честь восторженный хоровод. Наши смерти веселят звезды. Оспаривая друг у друга землю, мы будоражим мертвецов, и те хохочут над тщетой наших усилий.
        Там наверху лопнула туго затянутая петля. Я закрыл глаза, чтобы не потерять сознание. Может быть, я задремал. Потом я услышал шаги. Прямо ко мне, раздвигая мрак, плыла тень. Еще не осознав отчетливо, лишь по колебаниям этой тени, я узнал ее. Когда она приблизилась, я встал, раскрыл руки и обнял ее, застыв так, не двигаясь, не шевелясь, вместе — один и одна на всей земле, согретый принятым в себя светом, неверным пламенем свечи среди могучей обжигающей холодом звездной поступи…

        Раймунд договорил отрывисто, будто обжигаясь словами. Видно, что воспоминания растревожили его. Он много пил, постоянно подливая себе вино, но оставался трезвым. Франсуа не прерывал брата он готов был слушать бесконечно.
        Никто не побеспокоил их, только в углу у огня ворочалась и повизгивала во сне собака. В комнату вошла хозяйка, улыбнулась братьям и села за стол. Во время еды все трое молчали. И ушла она также молча, кивнув на прощанье.
        — Это она?
        — Да. Это — Карина. Все объяснилось просто. Они прятались в доме, когда прибыл приказчик из Яффы и сообщил, что их склад разграблен. Так они выманили его из укрытия. Война, постоянное движение людей — все оказалось убийцам на руку. Купец был найден мертвым возле базарной площади. Брат Карины исчез, сама она успела укрыться в церкви.
        Было бесполезно искать негодяев. Сент-Жилль разругался с Готфридом и покинул на эти дни город. Обращаться было не к кому и вряд ли бы он захотел помочь. Первым делом я навестил Артенака. Ему стало лучше, руку взяли в лубок. Он принимал лекарство от боли, глаза были затуманены, но голова оставалась ясной.  — Здесь тебе нечего делать. Несчастье будет постоянно напоминать о себе. Я знаю, ты не можешь не думать о мести. Но кому? Они действуют из-за угла. Ты ведь хочешь сберечь эту женщину. Уходи. Возможно, когда-нибудь ты вернешься.
        После победы и утверждения святой веры в Иерусалиме многие сочли обет выполненным и теперь собирались домой. Найти попутчиков было легко. С тех пор мы живем здесь…
        Потом они сидели молча. Видно, Раймунд не привык к долгим рассказам и теперь все еще оставался во власти воспоминаний.
        На следующее утро Франсуа осмотрел руку, поврежденную в схватке с разбойниками, вернул на палец перстень и вышел к столу. Беседуя с Раймундом о мелочах сельской жизни, Франсуа глянул на Карину и застыл, не договорив. Глаза ее были широко раскрыты, а взгляд, не мигая, устремлен на его руку. Губы беззвучно шевелились. Потом проявился голос. Похожий на глухое мычание.
        Раймунд схватил жену за плечи: — Что? Что с тобой?
        — Перстень отца.  — Медленно, прислушиваясь к вновь обретенному голосу, выговорила Карина. Она была готова лишиться чувств.
        — Где? У него?  — Раймунд показал на Франсуа.
        — Да. Я узнаю.
        — Где ты взял этот перстень?
        — Сеньор подарил.
        — А откуда у него?
        — Из Иерусалима. Он не сказал больше.
        Карина вновь заговорила, неуверенно, будто пробуя языком слова.  — Погляди на нем должны быть буквы. Армянские, это — инициалы отца. Он запечатывал этим перстнем свои письма.
        Франсуа стянул перстень с пальца. Так и есть.  — Карина подержала его на ладони, будто пробуя тяжесть, и вернула Франсуа. И что-то сказала мужу.
        — Он твой.  — Объявил Раймунд.
        — Нет, я не могу взять.
        Раймунд показал на жену.  — Она заговорила, благодаря ему, после нескольких лет молчания. Перстень оказался счастливым. Он твой.
        Карина встала и, прежде чем уйти, одарила Франсуа печальной улыбкой.
        Днем у ворот ударил колокол. Он отзвучал несколько раз. Во двор медленно втягивался отряд стражников. Братья поспешили навстречу. Командир в красном плаще представился и, не сходя с лошади, обратился к Раймунду.
        — Недавно наши люди вернулись из Иерусалима и привезли почту. Сразу два письма — ваши. Мы взяли приятную обязанность, доставить.
        Письма перешли в руки Раймунда.  — Возможно, вы захотите передохнуть.  — Предложил обрадованный хозяин.
        — Мы торопимся. Но я хотел бы задать вам несколько вопросов. Мы побывали на месте недавнего ограбления. Возможно, вы о нем слышали. Это недалеко.
        Раймунд кивнул.
        — Мы осмотрели место.  — Стражник сидел на лошади, прикрыв глаза рукой, будто защищал их от света, и внимательно разглядывал Раймунда.  — Посмотрите, что мы нашли — Он порылся в сумке и достал из нее рукавицу. С тыла она была защищена металлической пластиной, выше у кисти был вышит стоящий на задних лапах медведь.
        Стражник молчал, глядя, как Раймунд вертит в руках находку.  — Это ваша?
        Раймунд молчал.
        — Мы нашли ее рядом с местом, где прятались грабители. Нам хотелось бы получить объяснения.
        — Я могу дать их,  — вмешался Франсуа.
        — Вы?
        — Я — его брат. Это наш герб. Я был там и разогнал грабителей. Расспросите тех, кто уцелел, они подтвердят.
        — Прекрасное объяснение.  — Хлопнул в ладони стражник.  — Значит, это были вы. Люди вспоминают вас, как своего спасителя.
        — Теперь, когда есть объяснение, я приглашаю еще раз.  — Сказал Раймунд.
        — Мы должны ехать. Надеюсь, в письмах хорошие новости.
        Расстались дружески. Братья поднялись в дом. Одно из писем было адресовано Карине, за другое Раймунд взялся сам.  — От Артенака.  — Коротко пояснил он.  — Жив. Здравствует. Готов принять, если я надумаю присоединиться.
        — А ты?
        — Прежде Карина собиралась. Уговаривала меня. Но теперь свыклась. А я, пожалуй, готов переменить место.  — Раймунд старался не смотреть на брата.
        — Я думаю о том,  — сказал Франсуа после паузы,  — что мы могли убить друг друга ночью на дороге. Ты узнал меня, но боюсь подумать, если бы я оказался сильнее.
        — А сегодня ты спас мне жизнь. И честь. Хотя, что значит честь для разбойника. Всего лишь удобное оправдание для него самого. Идем, я кое-что покажу тебе.  — По темной лестнице они спустились в подвал. Раймунд вынул из тайника ключ, открыл дверь, поднял над головой свечу. Под стеной грудой были свалены мешки. Густо пахло пылью. Раймунд небрежно ткнул мешок ногой.
        — Я еще не видел содержимого. Ты помешал. Сукно. Или нет. Последнее время они возят шелк. А назад они повезут шерсть. По крайней мере, так было в прошлый раз. А что здесь?  — в воздухе распространился дурманящий аромат — Ага. Гвоздика. Верный товар. Ты знаешь, как различать настоящий бальзам Египта от подделки? Нужно поддеть на кончик ножа и вынести на яркий свет. Настоящий бальзам тает без следа. Чем быстрее, тем лучше. А козье молоко прокисает от капли бальзама. Можно проверить.  — Раймунд говорил со злостью.  — А что тут?  — Он поднял мешок и сунул его в руки Франсуа.  — Стоило нам из-за этого драться. Открывай, не смущайся. Только глянь, что сверху.  — Он поднес свечу. Франсуа увидел клеймо, четко выбитое на кожаной ткани. Белый круг с зеленым петухом внутри.
        — Это они.  — Сказал Раймунд.  — Процветающий торговый дом в Иерусалиме. Артенак написал прошлый раз, пять лет назад, они занимали там целую улицу. Как раз там, где был дом Карины. Наш дом. Они все прибрали к рукам.  — Раймунд говорил яростно.  — Когда Карина болела, я часто ездил в город, искал врачей. И наткнулся на них. Потом еще раз. Они везут и везут. Я пытался не думать об этом. Но не мог. Я закрывал глаза и видел, как они ползут, обоз за обозом, я видел их корабли, теснящиеся в портах Марселя, Амальфи, Венеции, я видел разграбленные и отстроенные заново склады в Яффе и Иерусалиме, я видел караваны, идущие сквозь пустыни. Я сжимал голову руками, чтобы остановить видения. Но чаще всего я видел то, что было явью, ночную церковь и растерзанное тело купца. И все беды, которые свалились на нас потом. С тех пор четыре раза я грабил их. Я забирал, что мог, а остальное жег. До сих пор обходилось без крови, люди разбегались, никто не хотел оплачивать головой чужую выгоду. И вот теперь этот безумец. Через месяц, когда волнение стихнет, мои люди перебросят содержимое этих мешков в свои, и отвезут их на
ярмарку, куда-нибудь подальше. А мне пора остановиться.
        После ужина братья сидели у огня. Дерево постепенно прогорало, рассыпалось и вспыхивало там и тут отдельными огоньками. Они оживали в глубинах жара, завораживая дремлющее сознание. Под пушистым слоем пепла ярко проступил цветок. Он пробился наружу, раскрыл алые лепестки и исчез, подернувшись багровым сгустком. Затем расцвел еще один, они густо покрыли поверхность пепла, и угасли все разом с тихим шелестом, унося в себе последнюю вспышку огня. Пламя ушло, когда из-под золы мигнул таинственный глаз, блеснул тусклым отсветом кошачьего зрачка, выпустил багровую полосу, она проползла, извиваясь, обозначила хищный звериный профиль. Он развернулся навстречу, обозначив маску странного карнавала. Ощеренная полоса огненно белого рта, лихорадка втянутых щек, заросший густой шерстью лоб. Маска с шипением съежилась и исчезла, оставив вьющийся шлейф дыма. Франсуа очнулся.
        — Где Михаил?  — Спросил он тревожно.
        Раймунд глядел сонно, убаюканный коварной игрой огня.  — Он ушел с актерами. Сначала давал о себе знать. Редко, время от времени. Но уже несколько лет о нем ничего не известно.
        В ту ночь Франсуа долго лежал без сна.
        Утром Раймунд сообщил.  — Карина получила привет из Иерусалима. Теперь там мир, женщины чувствуют себя спокойно. Она хочет ехать. А я буду рад изменить свою жизнь. Наши желания совпали. Мы выезжаем весной.
        — Значит, мы встретимся.
        — Где?  — Раймунд и Карина глянули удивленно.
        — Я отправляюсь туда завтра.  — Объявил Франсуа.

        Михаил

__

 __

        Он знал о себе все, и он не знал ничего. Он не задумывался об устройстве мира, о природе зла, его тяготило перетекание слов, холодная игра ума, лишенная обжигающего страстного опыта. Книжное знание он воспринимал мимоходом, как берут из корзины яблоко. Он не копил премудрость впрок. Его ощущение жизни было сильнее тяги к многодумью, которое само по себе подкашивает ноги, делает человека рассеянным, вгоняет в сон, как осенний холод муху. Ему было четырнадцать, когда он ушел из дома. И никогда не жалел об этом. Все, что осталось там, не тяготило его память. Драгоценные обрывки детских впечатлений, которых кому-то хватает сполна на всю жизнь, возникали перед ним лишь изредка, на пороге сна и длились недолго, засыпал он крепко и быстро. Он был слишком мал, когда его отец примкнул к христианскому воинству и отправился отвоевывать у язычников Святую землю. Тогда он остался в большом доме на попечении слуг, а мать вскоре исчезла навсегда, подарив ему брата и одно из первых смутных воспоминаний. Детский мозг, поглощенный узнаванием, не остановил, не задержал внимание на том, что должно длиться долго, год
за годом — на общении с матерью. Он вспоминал ее теперь отдельными проблесками, выхваченными наугад, и сам образ проступал бесплотным, ничем не связанным с реальными событиями, которые определяют достоверность воспоминаний. И вместе с тем было в них нечто, что осталось, закрепилось прочно, как точка отсчета, с которой и началась сама жизнь, как рубеж для других более зрелых и точных впечатлений. С них пошло движение маятника. Скользнувший по лицу лучик света, легкий будоражащий запах дыма, растекшийся в сырости осеннего воздуха, частицы звука, дробящиеся в звоне колокольцев, прохлада руки, замершей на горячем лбу. Это было понятно. Старое, забытое, что было связано с матерью, больше не могло повториться, и потому было убрано, спрятано навсегда среди таинственных образов детства и являлось нераспознанным среди других ощущений, вызывая смутные будоражащие толчки несостоявшегося чуда, беспокойства и тоски. Одно он запомнил. Постепенно круглящийся живот, под которым он стоял, уткнув голову в ее ноги, прислушиваясь к тайне, вызревающей изнутри и освобожденной на свет ценой ее собственной жизни. Всю ее
сразу, отстраненно чужую, вне связи с этими обрывочными воспоминаниями, он увидел уже мертвой. Плита над ее телом, и чуть раньше разрытая яма и были тем завершением, которым отметило его раннее детство, обрывом, над которым застыло неподвижное и белое лицо. И еще отблеск огня, который после отъезда мужчин стали разводить более скупо, так что темнота собиралась под сводами жилья и отзывалась пронзительным писком летучих мышей. Этот резкий звук странным образом слился с неподвижностью мертвого лица.
        Именно потому, что смерть матери закрепились в его сознании отчетливее всего, Михаил не любил вспоминать. Был крошечный завернутый в белое комок кричащей плоти, который пришел на смену покойнице, как бы насмехаясь и подчеркивая захлебывающимся плачем всю несправедливость подмены. Михаил случайно услышал, как кормилица Франсуа, удрученная отсутствием аппетита у младенца, поделилась таким рассуждением с подругой, и с тех пор потеря матери навсегда слилась в его сознании с появлением младшего брата. Пришедший в мир Франсуа стал для Михаила источником первого сильного разочарования. Следующим незабытым впечатлением осталась болезнь шестимесячного брата и огорчение, когда она разрешилась благополучно. Тогда он не сумел скрыть недостойных помыслов от своего первого воспитателя монаха Бенедикта. Святой отец заклеймил его мысли, как недостойные, подкрепив проповедь напоминанием о неисповедимости путей Господних и о женском назначении давать новую жизнь любой ценой.
        Отец Бенедикт приезжал из монастыря учить маленького Михаила. Мать просила об этом епископа, который и нарек ее сына в честь покровителя Франции и близости даты рождения с днем празднования этого святого, приходящегося на середину осени. Отец Бенедикт с удовольствием проводил время в педагогических трудах вне монастырских стен. Он был не стар, но имел отчетливо краснеющий нос и во время занятий часто находил глазами графин с вином. Графин постоянно пополнялся, благодаря заботам ключницы, питавшей к святому отцу расположение, с которым женщины относятся к людям, которые не колеблются отпустить мелкие прегрешения и не смущаются выставить себя не только примером поучающей добродетели, но и терпимости к слабостям человеческой натуры.
        — Богу следует служить в том состоянии, когда способен ощутить его полнее всего.  — Благодушествовал отец Бенедикт — Служить не из страха, а в состоянии умиротворения, которое также достигается по разному. Искренность помыслов может быть омыта мелкой слабостью человеков, которую Господь понимал и принимал, не отвергая. Потому и звал за собой слабых, что бы сделать сильными…
        К тому же латынь — язык прозрачной чистоты, выразительности и силы так часто взывала к Бахусу, что сохранила сходную интонацию для молитвы, а в сравнении крови и вина скрыто не только догматическое тождество обеих жидкостей, но и прямой мистический обряд приобщения к благодати при помощи… гм, гм горячительных напитков. Именно в таком духе наставлял отец Бенедикт маленького Михаила, обучая его латыни не только по требнику, но произведениям куда менее нравственного содержания. Однажды, не без смущения он даже открылся мальчику в приверженности к еретической фантазии, выведенной из рассуждения о природе человеческой натуры. Соображение это состояло в том, что Христова святость была подкреплена незаурядным актерским талантом, поскольку для обретения учеников и последователей недостаточно лишь силы убеждения, чудес и личной жертвы, а необходимо вдобавок нечто скрытое, таящееся в человеческой натуре под маской лицедейства.
        Отец Бенедикт часто рассуждал на эти и сходные темы, уже отдав должное вину и отложив в сторону ученые книги. Он даже похлопывал по ним рукой, как бы в размышлении, чему в данный момент отдать предпочтение — графину либо продолжению педагогических усилий. В конечном счете, одно удачно сочеталось с другим.
        Выслушав признание своего ученика в неприязни к младшему брату, отец Бенедикт был явно смущен, Возможно, он узрел в дерзком заявлении плоды собственного вольного воспитания, смешавшего воедино проповедь и актерский монолог, путающего слова единожды принятой в сердце истины и лицедейские реплики, изрекаемые ради денег, устами соблазна, направленные на смущение душ и языческое веселье. Свят, свят, свят. Уже одно то, что отец Бенедикт попытался пространно рассеять злое колдовство братского недоброжелательства, а не предал его решительной анафеме, не заклеймил, как искушение Сатаны, не вырвал, как гнилой зуб, а лишь попытался урезонить благодушными рассуждениями, было явным следствием его языческой терпимости. Таковы они — плоды чревоугодия и пьянства. Расплывчатость представления о грехе, желание подвергнуть его оправдательным сомнениям и комментариям особенно опасны для незрелого ума. Потому нелепые разговоры сделали из Михаила скептика, хоть и не склонного по свойствам натуры к увлечению пустыми софизмами, но зато готового по любому поводу усомниться во всех и во вся. Про таких принято говорить,
что они не желают пускать Господа в душу. Здесь это было правильно лишь отчасти. Скорее можно было говорить об упрямом нежелании доверять кому-либо править в собственной душе от имени Господа, а, значит, настороженности и недоверчивости, так что и сам Иисус, явись он, как Павлу на пути в Дамаск, мог бы остаться неузнанным.
        Михаил равнодушно наблюдал, как малыш Франсуа учится ходить. Он не любил развлекать его, несмотря на то, что кормилица часто оставляла младшего брата на попечение старшего. Когда Франсуа исполнилось два года, в замок заглянул епископ. Он провел в доме несколько дней и внимательно ознакомился с воспитанием мальчиков. Хотя Михаил бойко отвечал на большинство вопросов и показал живой ум, нечто в его образовании смутило епископа. Во всяком случае, с тех пор отец Бенедикт перестал появляться в доме, место его занял другой учитель, не склонный рассуждать на отвлеченные темы. А Франсуа отбыл ко двору сеньора для надлежащего воспитания. Тогда же речь шла о Михаиле, и трудно сейчас найти объяснение тому, что он не последовал за братом. Наверно, было решено не разорять вовсе родовое гнездо и оставить дома хоть бы одного из отпрысков. Незадолго до того было получено послание от их отца, который вместе со старшим сыном Раймундом находился на востоке. Письмо оказалось впоследствии утраченным, хоть содержание его было широко известно и обсуждалось в округе. Там подробно описывалось взятие Антиохии, последующие
испытания в осажденном городе и чудесное избавление от султана Кербоги, многократно превосходившего христианское воинство во всем, кроме Божьего промысла. Вспоминали из написанного, что найденная после битвы голова одного из сарацин содержала расстояние полфута между глазами. Восторги слушателей мешались с ужасом. Возможно, в послании содержались указания насчет судьбы братьев. К тому времени весть о смерти драгоценной супруги уже достигла автора письма, и сам текст содержал скорбные слова, при зачтении которых лишь немногие могли сдержать слезы.
        Итак, Михаил остался дома, предоставленный заботам нового воспитателя. Скажем по секрету от епископа, что этот новый оказался не намного строже предыдущего, и к тому времени Михаил уже сам нашел себе занятие. Подсказанное вначале одиночеством и скукой, оно заполняло все больше времени и стало предметом постоянного увлечения. Стоя перед единственным зеркалом, Михаил часами разыгрывал сценки и монологи, заимствованные из рассказов отца Бенедикта, а после стал повторять увиденное, из которого выделял смешное и забавное, что не было заметно другим. Тут он преуспел и неожиданно обнаружил восторженных зрителей среди слуг. Эти люди были готовы глазеть на его представления часами. С каждым месяцем он совершенствовался, придумывал костюмы, маски, учился раскрашивать свое лицо и проделывать еще многое, из чего состоит ремесло бродячих жонглеров. Более предосудительное занятие для знатного юноши трудно себе представить, будь присмотр и воспитание чуть получше.
        Так миновало несколько лет и как-то, вернувшись с прогулки верхом, он увидел, что во дворе разгружается коляска, а за ним с веселым удивлением наблюдает некий бородач. Это вернулся его старший брат. Вести в то время шли медленно, и Михаил сразу узнал многое. Про смерть отца, женитьбу брата. И познакомился с женой — черноволосой красавицей с печальными глазами.
        Вскоре прибыл посланец от сеньора с пожеланием забрать Михаила к себе. Но Раймунд переговорил с братом, и Михаил остался дома. Известие о том, что их младший брат Франсуа здоров, живет в окружении сверстников, и, совершенствуясь в рыцарском искусстве, проводит время с гораздо большей пользой, чем он сам, не вызвало в Михаиле зависти. Чувство свободолюбия избавило его от желания подражать кому бы то ни было. Этот краткий визит оставил в нем лишь опасение, что обстоятельства могут измениться и тогда ему не миновать участи Франсуа.
        Молчаливая Карина — жена Раймунда наполнила дом печалью, будто привезла с собой призрачных домовых, и они, расселившись в полутемных комнатах, заполнили их тихими вздохами и влагой пролитых слез. Ее присутствие Михаил ощущал более скрыто, чем явно, по легким шагам, теряющимся в глубине коридора, движению воздуха, колебанию пламени свечи, потревоженному открываемой дверью. После сильной грозы она вовсе перестала говорить и, будто даже с облегчением, утратила возможность общаться, погрузилась в одиночество, как в прочную скорлупу. Впрочем, она оставалась одним из самых внимательных зрителей и часто наблюдала за его представлениями. Но и здесь она никак не выдавала своих чувств.
        А Михаил уже готовил целые спектакли, которые изрядно скрашивали однообразную жизнь. Он отличался ловкостью, мог ходить на руках, жонглировал, умел подражать голосам животных и птиц, затевая между ними смешные перебранки. Он изготовил несколько масок, расхаживал в них по дому, вживаясь в каждую, придумывая для нее характер и поступки. Он жил теперь странной жизнью — реальной и вымышленной одновременно. К четырнадцати годам он стал актером и сочинителем сюжетов, которые сохранились анонимно и разыгрывались по субботам на базарных площадях в течение многих десятилетий. Для человека его происхождения он совершал несколько предосудительных действий сразу, не овладев толком ни одним из семи искусств, обязательных для светского образования (грамматика, арифметика, диалектика, риторика, астрономия, геометрия, музыка), не говоря уже о знании богословия, юриспруденции, медицины и даже первейшего среди прочих — рыцарского искусства, к которому был вполне пригоден по здоровью и уму. Вместо того, Михаил предпочел использовать плоды образования и навыки на благо собственным прихотям и на потеху простонародью,
от тяжких трудов которого сам был избавлен.
        Будто было услышано. От сеньора вновь прибыл гонец. Он рассказал об успехах подростка Франсуа. Он вновь подтвердил приглашение сеньора, подкрепленное желанием их покойного отца. Нужно было собираться и ехать. Предстоящие перемены были Михаилу не по душе. Благодаря содействию Раймунда, он выхлопотал последнюю отсрочку на шесть месяцев. Казалось, деятельная натура должна была торопить его в мир, за пределы родного дома. Он часто наведывался в ближайшие городки, поглазеть на незнакомую жизнь. Молодость требовала новых впечатлений. И чем более он искал их, тем более желал иной судьбы, не той, что была уготована ему в силу происхождения. Ведь оно — это происхождение не только награждает привилегиями, но требует исполнения обязанностей и благородного подчинения чужой воле — назначения столь же определенного и будничного, как крестьянский труд и повседневное усердие ремесленника. Его участью можно было гордиться, но заведомая определенность этого будущего казалась ему унылой и однообразной. Он не желал следовать чужим распоряжениям и приказам, он хотел оставаться свободным в выборе решения. Характер его
уже сложился, и, хоть намерения не были окончательно определены, они искали лишь случая, подсказки судьбы, чтобы обнаружить и проявить себя.
        Как-то раз на поляне близ ворот замка остановился возок бродячих актеров. Вечером они дали представление. Актеров было двое. Мужчина средних лет, густо заросший черной бородой. Он объявлял номера зычным голосом и хлопал в ладони, показывая их публике. Ладони покрывались чем-то красным, похожим на кровь, а, может быть, действительно, кровью, потому что жонглер тут же брал нож и прокалывал себе язык. При этом он тяжело мычал и тряс головой. Косматые волосы его разлетались. Он брал партнершу — хрупкую девочку, одетую в разноцветные панталоны, ставил ее вниз головой на свою и удерживал так, без помощи рук, балансируя корпусом, а потом подбрасывал точным движением, помогая худенькому телу перевернуться в воздухе и встать на ноги. Для здешних обитателей это было редкостное представление, хоть Раймунд и его жена немало повидали на востоке бродячих фокусников. Здешние зрители были щедры на проявления восторга. Стоя верхом на осле, девочка ездила по кругу, перебрасываясь со своим партнером разноцветными палками, потом встала в седле на руки, а мужчина продолжал жонглировать сам. Еще была комедия с масками
про неуклюжего медведя, гоняющегося с завязанными глазами за юркой обезьяной, которая в конце концов запрыгнула ему на голову и облила водой. Смеха было много. Потом, когда веселье улеглось, фокусник дал понять, что комическая часть закончена и вынес небольшую виолу. Девочка затянула тонким срывающимся голосом грустную песню: Вот ее слова:
        Давно закончилась война,
        Но всходит белая луна
        Над домом брошенным твоим
        И как усталый пилигрим
        Ползет в те дальние края,
        Где с пеплом смешана земля,
        И тусклый свет льет, роковой
        На холм под старою сосной.
        Там, шумом битвы опьянен,
        Ты спишь. И вечен этот сон…

        Публика осталась довольна. Актеры отказались от приглашения Раймунда переночевать в доме и остались у себя. Рано утром они собирались ехать дальше, в городе начиналась ярмарка. Вечером Михаил прокрался к огню. Актер уже отправился в фургон, спать, а девочка еще сидела у костра.
        — Ты кто?  — У нее было худое узкое лицо, соломенные прямые волосы, схваченные лентой. Без румян в полумраке лицо казалось мертвенно-бледным.
        Михаил показал рукой в сторону замка. Она пригляделась, узнала в нем одного из зрителей и кивнула. Михаил приложил палец к губам и вышел в круг, освещенный пламенем. Он встал на руки и обошел костер. Она засмеялась и подправила его ноги, которые сгибались в коленях и заваливались назад. Он ловко перекувыркнулся назад и вперед, почти не коснувшись руками земли, прошелся колесом и, не переводя дыхания, стал жонглировать тремя каучуковыми мячиками. Потом сунул мячики за щеки, оттянул руками уши, вытаращил глаза и уставился на зрительницу. Та смеялась, не переставая. Он натянул на голову капюшон из козьей шкуры с прорезями для глаз и подведенными усами. Он был готов встать на четвереньки, но тут подошел актер.
        Расспросив Михаила, актер, казалось, был разочарован, но попросил продолжать представление. Михаила не нужно было долго уговаривать. Когда он выдохся, костер почти прогорел.
        — Смотри сюда.  — Актер водрузил себе на затылок красный нос, другой приставил поверх собственного, снял чепец, под которым оказалась совершенно лысая голова, приладил на его место знакомый уже черный парик, делающий его похожим на мрачного цыгана, затем подложил под рубаху подушку, оттопырившую спину, подпоясался и, двигаясь взад и вперед, предстал в обличье сразу двух монахов — унылого горбуна и веселого толстяка и обжоры.
        Михаил пришел в восторг.
        — А теперь иди домой.
        — Я хочу остаться с вами.
        — Нет. Ты нам не товарищ. Нас поймают, изобьют и посадят в тюрьму.
        — У меня только старший брат.
        — Все равно я говорю — нет.
        — Ладно. Я догоню вас, когда вы будете далеко.
        — Нет. Даже не думай. Я сказал.
        Девочка помалкивала. Она была огорчена. А Михаил побрел домой, раздумывая, как добиться своего.
        Раймунд дожидался его возвращения.  — Ты помнишь, что должен скоро отправляться на службу?
        Наступила решающая минута.  — Я не хочу ехать. Я хочу уйти с актерами.
        — А они?
        — Они против — боятся, ты будешь преследовать их.
        Раймунд помолчал.  — Ты знаешь, кто носит островерхие колпаки?  — Спросил он, наконец.
        — Знаю. Они. Я видел на ярмарке.
        — Жонглеры. Еще евреи. Отверженные человеческого рода. Так о них говорят. Евреи и жонглеры. Упоенные гордыней собственного избранничества. И потому презираемые всеми. Ты хочешь стать одним из них?
        — Я знаю еврея, который меняет в городе деньги.
        — Это одно из их занятий. Потому гнев направлен против них. Хотя в гневе мало общего со справедливостью.
        — У жонглеров нет денег.
        — В их смехе — легкомыслие. Оно искажает картину мира и отвращает от высоких мыслей. Иисус не улыбался.
        — Но ты громче всех смеялся сегодня.
        — Я смеюсь так же, как поглощаю пищу. Там для насыщения, здесь для удовольствия. Но разве в этом наше назначение? Расслабляя себя едой и смехом, мы отвращаем душу от более высокого. Наши руки слабеют от смеха.
        — Я не согласен с тобой.
        — Не спорь. Я говорю о том, что ждет тебя, если ты решишь присоединиться к этим людям. Стать одним из них. Тебе будут хлопать, бросать медяки, но тебя не усадят за стол наравне со всеми, тебя не пустят в дом с парадного крыльца. Слуга сможет безнаказанно дать тебе пинка. Суд откажется защищать тебя, потому что у тебя нет прав. Ты — никто, просто шут. Когда тебя ограбят или убьют, для тебя не найдется места на кладбище. И на небесах с тобой поступят не лучше. Ты будешь изгоем при жизни и останешься таким после смерти. Подумай. Ты этого хочешь?
        — Я хочу уйти с ними.
        — И еще. Наше происхождение дает нам не только права, но обязанности. Одно немыслимо без другого. Сейчас пришло время исполнять свой долг.
        — Я никому не должен.  — Отвечал Михаил упрямо.
        Несмотря на трудный разговор, в отношениях между братьями ничего не изменилась. Жизнь после отъезда актеров шла, как и прежде.
        Спустя несколько дней Михаил отправился в город на ярмарку. Терзаемому сомнениями, ему не хватало последнего усилия воли, чтобы принять решение.
        Около въезда в город на земле сидел нищий. Голова его была похожа на тыкву. Когда-то он был солдатом, попал в плен к язычникам, и те отпустили его, отрезав уши. Он стал безумен и шел повсюду за войском, бормоча малопонятные слова, пугающие людей. Потом к ним стали прислушиваться и обнаружили немало таких, которые сбылись. Он предсказал быструю смерть кавалеру Жюни, который находился в полном здравии и наслаждался любовью недавно овдовевшей госпожи Каллисо, родом из Нормандии. Он предсказал ей стать кладбищем мужей, за что был нещадно высечен, а кавалера Жюни спустя два дня лошадь сбросила в пропасть. Потом он помог отыскать тайный колодец близ Иерусалима, который сарацины оставили до лучших для себя времен. И еще немало сбывшихся слов числила за ним молва. Все, кто верил в Дьявола, спешили дотронуться пальцем до его одежды, чтобы отвести от себя сатанинские козни. Когда же епископ Адальберт строго потребовал разыскать бродягу и представить церковному суду, тот исчез и спустя несколько лет объявился в Европе. Легенда шла впереди него. Находились люди, которые утверждали, что черная лихорадка
отступала от города, где он находил себе пристанище. Многие готовы были услужить ему, но он продолжал жить милостыней, бродяжничая летом, и коротал зиму на задворках постоялых дворов, заползая, как в нору, в мешок на подстилке из гнилой соломы. Сейчас он сидел, бормоча, возле городских ворот и глядел на мир пустыми глазами. Ранее он не обращал на Михаила никакого внимания. Но тут вскочил, водрузил на голову мохнатую шапку, остановил идущую шагом лошадь. Бездельничающие возле городских ворот стражники, придвинулись поближе. Но нищий махнул на них рукой и увлек Михаила за собой. Там в тени на куске холста были свалены горой куски хлеба, которым одаривали его прохожие. Он потянул Михаила, усадил перед собой и забормотал, тяжело дыша и тыча в юношу грязным пальцем. Выражение его глаз постоянно менялось. Чаще они были отрешенным, устремленным куда-то в пространство, не видя никого рядом. И вдруг этот взгляд обретал точность, будто распознав нечто невидимое, и тогда пронизывал Михаила насквозь, как стрела, пущенная из арбалета.
        — Ты будешь таким, как я.  — Бормотал нищий, глотая слова.  — Луна ложится в море, когда люди начинают свой день. Я видел. Море слизывает куски луны по частям. Она тонет в воде. Морская соль — вот что остается от луны. Каждое утро она отдает свою соль воде, а вечером взбирается на небо, чтобы повторить все сначала. Соль остается на руках и губах. Ты облизываешь их, когда хочешь умерить жажду, но никогда не утолишь ее до конца. Потому что луна — это и есть соль. Ты будешь тяготиться светом луны, и никогда не сможешь напоить себя. Твоя жажда заставит тебя скитаться, уходить все дальше. Солнце — не для тебя. Оно для других, но ты не такой, как они. Ты уже выбрал, хоть не хочешь признаться себе. Следуй своему выбору. Все решено. Ты будешь невиновным попадать в тюрьму. А когда убьешь, останешься безнаказанным. Ты будешь обласкан, ты переживешь потери. И, может быть, ты сумеешь рассказать об этом. Однажды ты войдешь в волшебный город Азгард. Там лунный свет последний раз коснется тебя. И ты останешься один в темноте.
        Нищий замолк. Несколько раз, находясь в сильном возбуждении он снимал и вновь надевал грязную шапку. Стриженая голова его была покрыта крупными каплями пота, длинный белый рубец рассекал ее поперек.
        Михаил вытащил монету, протянул ее нищему, а тот, тыча пальцем, показал на изображение солнца.  — Видишь, ты сам отдал мне.  — Он спрятал монету внутрь ветхой рубахи.  — Твой выбор сделан.
        — Я не могу решиться.
        — Ты сильный — Нищий заговорил рассудительно и спокойно.  — За сильных решает судьба. Это слабые не могут преодолеть ее. Ты дозреваешь, как яблоко. Первый порыв ветра сорвет тебя. Ты можешь упасть, чтобы сгнить в траве. Такова общая участь, и они не задумываются над ней. Но ты можешь преодолеть силу падения. Ты просто станешь другим.  — Нищий поднес руку к губам, глубоко втянул в себя воздух, долго сидел, качая головой и пристально глядя на Михаила. Взгляд его был полон сочувствия, а потом стал расплываться, как будто там внутри в глубине уродливого черепа медленно гаснул свет. Глаза его стали незрячими. Он медленно встал, вернулся на прежнее место близ дороги и уселся в пыль, подложив под себя шапку.
        В городе было время большой ярмарки. Бесконечной чередой товары шли сюда из всех стран запада и востока. Здесь в самом центре огромного пространства Европы легко ощущалась жизнь далеких окраин, почти недоступных для игры воображения, и вместе с тем узнаваемых зримо, наощупь, на вкус. Здесь можно было увидеть персидские ковры и размять руками тончайшую, как пух шерсть армянских коз, упиться темным палестинским вином, объесться до тошноты засахаренными сирийскими фруктами, сравнить достоинства дамасских и миланских клинков, полюбоваться дешевым шелком из итальянской Лукки, контрабандными тканями Византии, запрещенными к вывозу за пределы империи, примерить арабский плащ с золотым орнаментом, ощутить щекой русский мех, полюбоваться прозрачным рисунком фризских кружев, убедиться в прочности брабантского полотна, вдохнуть аромат бальзамических смол, фимиама — высушенного сока дерева, которому до сих пор поклонялись в далекой Аравии, попробовать и сравнить масло греческой и иорданской оливы, оценить по достоинству кипрский ладан и высушенный сок алоэ, прицениться к китайскому ревеню и камфаре,
используемых для лекарственных нужд, насладиться цветом пурпура, добываемого из финикийских улиток, выползающих на берег в часы прилива, надкусить твердый мускатный орех, вздрогнуть от резкого запаха мускуса, добытого из желез тибетского быка, увидеть, прощупать, обнюхать, попробовать немало других невиданных диковин, а заодно присмотреться к товарам своим, каждодневным, без которых в жизни не обойтись — к хлебу, к домашнему скоту, к птице, утвари, да мало ли еще к чему, лишь бы деньги не переводились и звенели в кармане. Все это было здесь открыто, щедро, за распахнутыми дверьми купеческих лавок и складов. Подходи, смотри, выбирай.
        Михаил оставил лошадь на постоялом дворе и стал кружить по примыкающим к площади улицам. Толпа жила ощущением праздника. Наконец, он увидел тех, кого искал. Девочка шла по кругу внутри огороженного веревкой пространства. Она только что закончила представление и теперь собирала деньги в плетеную корзинку. Михаил щедро бросил туда монеты, девочка подняла глаза и по тому, как радостно вспыхнули ее глаза, он понял, что узнан, и она рада. Впрочем, она не стала задерживаться, кивнула ему, как всем остальным, и пошла дальше — тонкая, угловатая, как спустившийся по невидимой нити осенний паучок. Михаил отправился в ближайшую харчевню. Она была забита людьми. Нынешний год оказался удачным в череде нескольких предыдущих — голодных, многие поправили свои дела и готовы были теперь воздать хвалу Бахусу. Михаил быстро нашел, кого искал.
        — Нет.  — Сказал актер. Он доел фасоль, не отрывая взгляда от глиняной миски, допил вино, забросив его одним махом в разинутый рот с несколькими уцелевшими зубами, встал, толкнул ногой табурет и вышел, не оглянувшись. Михаил посидел еще немного — одинокий среди царящего кругом веселья и отправился домой. Место нищего при въезде в город было пусто.
        Раймунд отсутствовал. Он отправился к соседу по имени Артенак. Сам Артенак был сейчас на востоке, и Раймунд на правах старого друга наезжал к нему, чтобы присмотреть за домом. Это значило, несколько дней брат будет отсутствовать. Михаил обошел пустые комнаты и вдруг понял, что решение зависит только от него. Выбор он должен сделать сейчас. Именно теперь он должен решить судьбу. Он услышал, как голос сказал ему. Выбирай. Все зависит от твоего решения. Твой выбор не даст тебе преимуществ, не даст тебе славы, не принесет успеха. Ты волен остаться и стать таким, как все. Этот выбор не сделает тебя хуже. Быть таким, как все, не стыдно, так указывает долг. Но ты можешь уйти. Ты порвешь со своим миром, который воспитал тебя и требует выполнения обязательств. Но ты — свободный человек. Ты сам, один, по собственному решению и выбору. Или ты со всеми. Выбирай.
        Больше он не колебался. Времени на сборы ушло немного. Он взял с собой лишь одежду и собственные деньги — ничтожную сумму, которой должно было хватить на несколько дней. Он стоял посреди комнаты, где вырос, и медлил, прежде чем переступить порог. Казалось, стены притягивают и удерживают его. Потом он зашел к жене брата. Он не испытывал к ней особой привязанности. Просто он нуждался в человеке, чтобы скрасить последние минуты.
        Она сидела, глядя в окно. Был поздний вечер, уже взошла луна. Карина повернула к нему белое от призрачного света лицо. Он сказал, что уходит, просит брата простить его и не разыскивать. Она выслушала молча, потом встала и прикоснулась губами к его лбу. Это было последним воспоминанием, связавшим его с домом.
        Несколько часов он бежал, добираясь до города. Он бросил монету сонному стражнику, и тот отворил ворота. По темным улицам бродили кошки. Он нашел постоялый двор и узнал, что актеры уехали несколько часов назад, не дожидаясь закрытия ярмарки.
        Хозяин ничего не знал об их планах, но деньги слегка освежили его память. Днем они расспрашивали выезд на южную дорогу. Михаил бросился прочь. Он бежал ночью один по пустынной дороге среди леса, теряя последнюю надежду. Они могли свернуть, затеряться, он мог не заметить место их ночлега. Он потерял их, еще не успев найти. Задыхаясь, он выбежал на пригорок, здесь дорога раздваивалась, растекаясь, как река, в лунном свете. Дальше он двигался наугад, туда, где мерцающий свет был ярче. И, казалось, ошибся. Воздух посветлел. Лес по сторонам дороги, отделившись от тьмы, хранил загадочное молчание. Подступало утро. Он бежал без отдыха всю ночь, и он устал. И когда в отчаянии он уже готов был остановиться, впереди проявилось пятно, будто слепленное из остатков ночи. Он сделал последнее усилие, еще не веря глазам, и пошел рядом, ухватившись за край возка. Верх его был поднят, была видна голова девочки, зарывшейся в одеяло. Она спала. Дремал и актер, доверив дорогу лошади. Некоторое время Михаил шел незамеченным, с трудом сдерживая шумное дыхание. Потом он тронул актера за рукав.
        — Я хочу остаться с вами. Ты можешь прогнать меня, но назад я не вернусь.  — Объявил Михаил вместо приветствия.
        Актер помолчал, размышляя, а потом кивнул на место рядом с собой. Михаил забросил тощий мешок и запрыгнул в повозку.
        Пока еще внешние силы распоряжались его судьбой, но как мало нужно, чтобы они изменились, если плод дозрел и готов сорваться с питавшей его ветви. Казалось бы, случайные обстоятельства меняют жизнь, но они не для всех. Они изменяют тех, кто готов, и равнодушны к другим, кто сыт, доволен или малодушен, чтобы принять вызов. Не жалуйся на время, вглядись в себя.

__

 __

        В трактире было грязно. Не верилось, что еще длится, склоняясь к вечеру, долгий солнечный день. Маленькое окошко неохотно пропускало свет, из кухни густо тянуло чадом. От дыма слезились глаза. В нише за хозяйским местом скупо тлел светильник, выбрасывая под черный потолок извивающуюся струю копоти. Хозяин принес Михаилу вино и взял деньги вперед. Это правило строго соблюдалось на выезде из города среди бродяг и прочего подозрительного люда. Не зря хозяин прикармливал в своем заведении городских стражников. Двое и сейчас сидели, составив под стеной оружие, и пили, судя по хмельным голосам, уже не первую кружку. Хозяин находился при дорогих гостях неотлучно, пил вместе с ними и громче всех хохотал в ответ на пустые шутки. А Михаил терпеливо ждал, пока они наконец, разойдутся. Нужно было поговорить с хозяином, но сделать это пока не удавалось. Он сидел, уставясь в стену, и размышлял. Прошло более трех лет, как он ушел из дома, и теперь ему вновь предстояло сделать выбор.
        Все эти годы он провел с Люэной и ее отцом. Люэна стала его женой. Тогда им было по пятнадцать. Там, где они жили, нельзя было иначе. Слишком плотно соприкасались их тела во время выступлений и руки обнимали, удерживая друг друга. Спали они рядом, укрываясь от холода одним большим одеялом. И главное, они были молоды. Отец отдал ему дочь, не требуя взамен клятв и обещаний. Уже потом, когда Люэна оказалась беременной, бродячий монах сочетал их при свете костра. Когда Люэна избавилась от плода за два золотых у бабки-ворожеи, она вспоминала со слезами свой брачный обряд. Впрочем, она легко переживала неудачи, и слезы на ее щеках высыхали быстро. Не зря он ворчал, упрекая ее в легкомыслии. Даже угрозу, что Михаил бросит ее, она встречала со смехом. Один раз он собрался уходить. Было это, когда он застал ее с бродячим студентом, присоединившимся к ним по дороге на Париж. Студент клялся, что Люэна сама прихорашивалась перед ним и распускала волосы. Михаил избил его и бросил в реку. Он знал за собой вспышки ослепляющего гнева. Но тогда он не ушел. Слишком много времени он провел с ними. Все решил ее отец.
Пожалуй, к старому актеру Михаил был привязан больше, чем к его дочери. Тот уговорил Михаила остаться. Михаил был серьезной подмогой. И дело даже не в том, что благодаря Михаилу, их выступления стали гораздо интересней. Путешествия по дорогам и частые стоянки в пути вне городских стен таили серьезную опасность. По лесам бродило немало народа, охочего на поживу. Впрочем, актеров трогали не часто, заставляя расплачиваться даровым зрелищем. Не раз им приходилось давать представления для лихих людей. Но зато актерам могли заплатить щедро, и такое иногда случалось. Помимо опасностей, поиска зрителей и денег, жизнь в постоянных переездах и скитаниях давала ощущение легкости и свободы. Михаил не раз вспоминал предупреждение брата и теперь мог подтвердить его сам. Да они не такие, как остальные — приросшие к месту, связанные обязательствами и привычками, живущие в унылых трудах между церковью, рынком и кладбищем. Они были другими. Не хуже и не лучше, но другими. Жизнь выталкивала их из грязных городов, из сырых землянок и дымных хижин под солнце, под звезды, под холод и дождь, и что же она давала взамен?
Способность видеть иначе, думать и даже молиться по-своему, чтобы слова слагались и звучали особо, так, как только они могли увидеть и ощутить этот мир. Природа дала им способность творить.
        Они странствовали летом, а зимой въезжали в город и пристраивались на подворье у богатых людей. Пищу и ночлег они отрабатывали своим искусством. За последний год стали появляться свободные деньги. Актер сделал под днищем возка малозаметный ящичек и копил там сбережения.  — На случай,  — грустно шутила Люэна,  — когда муж сбежит от меня. Свойства, присущие гордым натурам, заставляли ее торопить события и искать перемен в ущерб собственному благополучию. Лучше бросить вызов судьбе, чем ждать пока она найдет тебя сама, и запустит когти. Люэна чувствовала, что однообразная жизнь стала тяготить Михаила. Прошлой зимой, еще до истории со студентом, во время зимнего сидения в замке некоего барона, Михаил соблазнился хорошенькой служанкой. Актеру пришлось объявлять выезд прежде обычного, до того, как дороги высохли от весенней распутицы.
        Но молодые союзы часто страдают от подобных недоразумений и успешно преодолевают их, есть сумеют набраться терпения и мудрости. За годы совместных странствий, времени лишений и невзгод, за дни и ночи, которые они делили друг с другом, у Михаила появилось ощущение единого целого, ветви, привитой к другому дереву и развившемуся на нем, повадки человеческого младенца, подброшенного к волкам, и ставшего одним из них. Подчиняясь истории, которую часто рассказывали в этих краях, Михаил сочинил представление о трех волках. Из кожаных масок, которые сшил Люэн, одна изображала плутоватую ухмыляющуюся волчицу, а две других — совершенно одинаковых — ее ухажеров, молодого — Михаила и старого — Люэна, проникающих в таком обличье к своей возлюбленной, обманывающих не только ее, но друг друга. В этой волчьей истории, где каждый старался выгадать для себя, обмануть соперника и расчетливую, жестокосердную кокетку-любовницу, оказалось немало поучительного, и зрители, вдоволь нахохотавшись по ходу зрелища, расходились озадаченными и смущенными, будто сброшенные в финале маски позволили им увидеть не только лица
актеров, но и самих себя. Теперь эти маски лежали под столом, и время от времени Михаил трогал мешок ногой, как бы желая убедиться, что случившееся — не сон.
        Полмесяца назад они впервые подъехали к этим воротам. Тогда они были широко распахнуты. Где были горожане — умерли все до единого или бежали, оставив город пустым? Пока актеры настороженно осматривались, ударил колокол и в воротах появились монахи, несущие крест, а следом одна за другой две крытые телеги.
        Ясно, что было скрыто под белым покрывалом. В городе свирепствовал мор. Им повезло, что они не явились раньше. Замечено, что бич божий особенно беспощадно карал горожан после того, как они предавались развлечениям с заезжими скоморохами. И эти не избежали бы расправы. А пока они остановились рядом, в пригородной деревушке. Еды было много, теперь, когда торговля замерла, отдавали ее почти даром. И стояли так, пока один из городских, пережидавший по соседству тяжелые дни, сообщил, болезнь пошла на убыль и за последние дни городская стража не обнаружила новых мертвецов. Окуривали дома, можно надеяться, нынешние похороны станут последними, и смерть, насытившись, отпустит уцелевших восвояси. Самое время для праздника. Люди нуждаются в нем, чтобы отметить избавление и забыть побыстрее о пережитых испытаниях. Стоило задержаться в городе на несколько дней.
        Поначалу так и было, городская стража объявилась на своих местах, а сами ворота стали запирать на ночь. Жизнь, как видно, налаживалась. Приехали перекупщики. У горожан появился аппетит. Еще день-два и актеры будут кстати. Но тут их опередили. Они уже укладывались, как в город въехал большой отряд. Одних конных рыцарей Михаил насчитал более ста. А сверх того множество простых солдат и прочего люда, который легко снимается с места. Таким кажется, что жизнь вдалеке легче и мед слаще. Пришли они, видно, издалека, и путь им предстоял неблизкий, что следовало из количества поклажи. Они еще не успели обноситься, и поход не тяготил. Проехали знатные дамы, путешествующие для развлечения верхом, кавалеры, тесня друг друга, развлекали женское общество. Шествие заняло несколько часов. Город отметил прибытие радостным звоном колоколов. Михаил узнал новости от простолюдина, ловившего сбежавшую козу. Герцогиня Миллисента выехала в Иерусалим для соединения с мужем, пребывающим там уже несколько лет. И увлекла за собой немалое число знатных людей, очнувшихся, как от спячки, при будоражащих вестях из
христианнейшего Града. Примкнули и другие, жаждавшие посвятить себя службе Господу в Святой Земле, и устроить заново жалкую жизнь, придав ей цель и смысл. Так составился этот поход. Пока, впрочем, обходилось без трудностей. Испытания ждали впереди.
        Город ожил. Для актеров это было удачей. Решено было, сначала Михаил отправится в город один, присмотрит места для ночлега и будущих выступлений. Он и сам любил такие вылазки. Теперь, когда Михаил стал сочинять, одиночество увлекало его.
        Горожане было поглощены заботами, связанными с размещением паломников. Те собирались задержаться на несколько дней и передохнуть. Это сулило актерам неплохие заработки. Михаил присмотрел место для выступлений, пора было отправляться к своим, возвращаться в город и браться за работу.
        Теперь на городской площади возле огромного старого дерева толпились люди. Из ветвей неслись истошные вопли. Зевак было предостаточно, Михаил узнал, что переполох подняла обезьянка — любимица герцогини, сбежавшая из рук фрейлины. Теперь проказница никак не хотела возвращаться и кричала откуда-то сверху, невидимая с земли. Сама фрейлина была тут же. Ее васильковые глаза были заполнены слезами. Принесли лестницу, но обезьянка забралась высоко и спускаться не хотела. Видно, она была испугана собравшейся толпой. Ветви дерева почти ложились на крыши соседних домов, и обезьянка могла сбежать. Понятно, почему плакала фрейлина. Молодой хорошо одетый господин, судя по виду, благородного происхождения, утешал ее, но и сам был растерян, не зная, как поступить.
        — Ты знаешь, чей это дом?  — Молодого человека не смутила простота обращения Михаила, хоть тот одет был бедно, и лицо — загорелое обветренное походило на лицо крестьянина.
        — Дом городского головы. Два этажа он уступил герцогине.
        — Если поможешь войти, я готов попробовать снять обезьяну.
        Они поднялись на верхний, третий этаж. Узорчатый переплет окна был распахнут, ветви дерева находились всего в нескольких метрах и среди них мелькал рыжий комок. В отличие от многих, Михаил не боялся высоты. Он сбросил веревку и подтянул за нее лестницу. Медленно, выдвигая из окна, он положил ее на ветви дерева и проверил устойчивость нажатием рук. Один конец крепко застрял среди ветвей, другой лежал на подоконнике. Похоже, можно было действовать. Михаил показал молодому человеку, как держать лежащий на окне конец, закрепил его для надежности веревкой и пополз над площадью. Обезьянка была занята собой, не обращая на него внимания. Михаил двигался осторожно, ощущая угрожающие колебания опоры. Наконец, оказался рядом. Медленно и осторожно, чтобы не спугнуть, протянул руку. Он ловил воздух раскрытыми пальцами, но дотянуться не мог. Тогда он попытался втиснуть свое тело между перекладинами, но плечи не пускали. Ветви все ощутимей проседали под тяжестью тела. Он чувствовал безмолвное оцепенение глазеющей снизу толпы. Еще раз проверив устойчивость лестницы, он решился на отчаянный шаг, перекинул тело
через боковую перекладину. Лестница шатнулась, а он повис вниз головой прямо над площадью. Обезьянка оказалась совсем рядом, но перескочила на другую ветку, не думая сдаваться. Глаза ее смотрели бессмысленно.  — Стоило рисковать.  — Подумал он, а вслух попросил.  — Ну, иди ко мне. Скорей, скорей.  — И обезьянка неожиданно откликнулась. Она легко вскарабкалась по руке ему на плечо, царапнула щеку острым коготком и, перескакивая по перекладинам, заскочила в комнату. Все это он увидел, зависнув головой вниз. Он сделал резкое движение, пытаясь вернуть тело в исходное положение, успел сесть верхом, но тут лестница дрогнула и поползла. Косо мелькнули ахнувшие люди, исчезли искаженные лица за окном. Но он не упал, лестницу вынесло на стену. Он принял удар, ощутив боль в разбитых локтях и коленях, но удержался, повис на стене и теперь мог не торопиться. Он даже помахал на прощанье взволнованной толпе. А сам медленно взобрался по перекладинам и спрыгнул в комнату.
        На него смотрели с восторгом. Фрейлина подбежала первой и сжала его руку. Глаза ее сияли. Михаил нашел взглядом молодого человека и кивнул. Удержав лестницу, тот спас ему жизнь. Было шумно, но люди расступились, и Михаил увидел в глубине комнату женщину. Черты лица ее были спокойны, она была бледна, будто давно не видела света. Красота ее скорее отпугивала, чем привлекала, столько надменности и холода было в застывшей улыбке. Светлые волосы были гладко зачесаны назад и перехвачены лентой из сверкающего серебра. Обезьянка сидела на коленях.
        Михаил назвал себя. Путешествует в одиночку. Он не назвал свое ремесло. Зачем? Во время будущих выступлений они успеют разглядеть его, как следует. Успех обеспечен. Они узнают, что имели дело всего лишь с жонглером.
        Ничто не изменилось в лице герцогини. Она осталась все той же замороженной до бесчувствия куклой.
        — Не хочешь присоединиться к нам?
        Михаил поклонился, стараясь, чтобы отказ выглядел вежливо. Он никогда не чувствовал себя зависимым от мнения женщины, но тут что-то сковало его волю. Герцогиня приняла его ответ равнодушно. Не оборачиваясь, она протянула руку, и стоящий за плечом дородный мужчина с поклоном вложил в нее кошелек.
        — Вот тебе за труды. Ты рисковал жизнью.
        Михаил еще раз поклонился.
        — Бери.  — Приказала она.
        Он покачал головой, не сводя взгляда с ее лица. В глубине глаз мелькнул проблеск света, малая искра, заметная лишь ему одному. Внешне она осталась холодна и спокойна. Она откинулась в кресле и связь между ними оборвалась.
        — Тогда еще раз благодарю тебя. Ты хочешь уехать из города?
        Михаил подтвердил. Он рассчитывал вернуться в самом скором времени, но решил ничего не прояснять.
        — Можешь присоединиться к нам, когда захочешь. Я буду рада.
        На лестнице Михаила догнала фрейлина. Она была счастлива и красива. Молодой человек, удержавший лестницу, выбежал следом. По тому, как он взял девушку за руку, было понятно, он имеет на нее права, но она вспыхнула и засмущалась, откровенное проявление чувств было ей сейчас не по душе. Отнеся эту досаду за счет собственных достоинств, Михаил выслушал заверения в дружбе и вышел из дома. Толпа уже разошлась. Возвращаться к своим пока не хотелось и остаток дня он с провел в трактире, где его быстро узнали и даже угостили за счет недавних зрителей. К вечеру он не стоял на ногах, а, как следует, пришел в себя только утром. Ночевал он, как и прошлую ночь, в каком-то сарае. Бродячая жизнь сделала его неприхотливым.
        Возвращаясь после двухдневной отлучки, Михаил напряженно размышлял, как поступить. Идти в город на представление казалось теперь невозможным. С каким удовольствием те самые люди, с которыми он стоял вровень по праву рождения, станут швырять монеты к его ногам. С какой радостью и издевкой они примут его поклоны. Как будет им сладостно его унижение. До сих пор спесь богатства и знатности не задевала его, он был безлик и безымянен. Он был один из многих людишек, о которых тут же забывали, посмеявшись, отрыгивая после сытной еды, дополнив зрелищем радости чревоугодия. Но теперь он взглянул в лица этих людей, он взглянул в лица их женщин, он назвал себя и вышел на свет из собственной тени. Он стал виден и собственная гордость предъявила ему счет. Тому, кто продолжал жить в нем все эти годы. Кто владел наследием его отца, далеких предков, которые дали ему славную фамилию.
        Размышляя, он добрался до знакомой поляны и застыл в недоумении. Актеры исчезли. Михаил не мог ошибиться. Здесь они простояли более двух недель. Каждый куст, каждое дерево были знакомы. Он глядел в черный след от костра, и не мог поверить собственным глазам. Они оставили его, как грозилась Люэна во время недавней ссоры. Ушли тайком. Недавние сомнения были забыты, их сменила обида. Он бросился было к дороге, но за два дня они должны были уйти далеко. Догонять бессмысленно. Полный горечи, он вернулся на поляну. Ощущение предательства было нестерпимым, ничто — ни вновь обретенная свобода, ни желанное еще недавно одиночество не были достаточной платой. По поляне ползли тени, он сел, бессмысленно уставясь в ветви кустарника. И прямо перед собой увидел обрывок яркой ткани. Он поднял его и тупо разглядывал материю, которая еще недавно была одним из платьев Люэны. Он еще раз обвел взглядом поляну. Застывшее молчание казалось зловещим. Он справился с дурным предчувствием. Люэна легко относилась к одежде, могла порвать и выбросить. Он убедил себя и вдруг увидел, след от возка, он тянулся вглубь леса. Земля
здесь была песчаная, сухая, следы исчезали быстро и, тем не менее, были видны. Он встал на колени. Теперь он ясно видел сломанные ветви, мятую траву. Он полз по следу вглубь леса, наткнулся на старый туфель Люэна, который сам подшивал, потому что глаза стали подводить актера. Михаил повертел его в руках и отбросил. Двигаться вперед было труднее, лес густо зарос кустарником. След вывел его на край глубокого оврага, внизу густо росла ежевика. Колея оборвалась на краю обрыва, Михаил разглядел внизу торчащий из зарослей задок возка. Зелень поглощала его, как вода. Он спрыгнул, с головой погрузившись в темную яму. Царапая руки, он подобрался к возку и стал обшаривать его почти наощупь, он вел руками, как слепой, и пальцы его ощутили тягучую липкую массу. Он поднес руку к глазам и увидел кровь, много крови. Ветви деревьев сомкнулись над оврагом, было почти темно. Он заполз под днище возка и нащупал обрывки веревки. Тайник, где актер прятал деньги, был пуст. Волосы Михаила слиплись, пот катился по грязному лицу. Он поднял глаза и увидел прямо над собой в сумеречном проблеске неба зацепившееся за ветви
тряпье: одеяло, старый занавес для представлений, который Люэн подкладывал на кучерское место. Он выбрался наверх. Город был рядом, лес подходил к нему почти вплотную. Грабители уходили налегке, следы их затерялись, но они были там в городе. Нога его ткнулась в мешок, который, видно, выпал с возка. Он подобрал его, раскрыл и вытащил одну за другой три волчьи маски. Он разложил их рядом, все три. В середине маску молодой волчицы. Белые острые зубы в ощеренном рту, торчащие уши, игривая ухмылка суки — смесь похоти, алчности и полудетского удивленного ожидания. С обеих сторон — морды матерых зверей, готовых перегрызть горло, страшные в злобе и вместе с тем странно тщеславные, глупые, возбуждающие не только страх, но и жалость. Все маски дружно уставились в Михаила дырами на месте глаз. Он долго сидел, оплакивая судьбу друзей, потом очнулся, пришел в себя. Он глянул вокруг с удивлением, будто открывая мир заново, собрал маски в мешок, закинул за спину и пошел к городу. По дороге он спустился к ручью, тщательно вымыл лицо и руки, пригладил растрепанные волосы. В таком виде он зашел в трактир. День угасал,
предстояло решить, как быть дальше.

__

 __

        Стражники встали, разобрали оружие и отправились на пост. Прямо напротив, через дорогу от трактира, они были видны через распахнутую дверь. А здесь наступила тишина. Тоскливо жужжали мухи. Зашел крестьянин с пустыми корзинами, спросил вина, выпил и отбыл дальше. Должно быть, выгодно сбыл товар в ожившем городе, и теперь спешил домой. Лето — крестьянская пора. Пора было собираться Михаилу. Он прикидывал, стоит ли расспросить трактирщика. Плутоватое лицо не внушало доверия, хоть ясно, тот знал здесь каждого. Нет, сначала нужно было идти в город, осмотреться там. Давно пора, но пустота внутри мешала встать. Вино было кстати, лекарство от боли. Он забылся, как ушедшая в темные глубины рыба.
        Тут и зашли двое.
        — Что, нет работы?  — Спросил хозяин, подавая вино.
        — Можем обойтись. По крайней мере, на время.
        — Лучше, когда ты сидишь без работы.  — Трактирщик подмигнул Михаилу. Или тому показалось.
        — Зато у тебя дела всегда идут хорошо. Твой товар сгодится и в праздник, и на поминки.
        — Лучше, чтобы на праздник.
        — Ага. Каждый из нас найдет, чем угодить другому. Ты налей без денег, а мы похороним тебя так, что жена останется богатой вдовой.  — Посетители дружно расхохотались. Они уже были навеселе.
        — Тогда мне не будут нужны ваши деньги. Потому платите сейчас.  — Рассердился трактирщик.  — Ты знаешь порядок. Деньги вперед.
        — Заплатим. Держи. Или хочешь еще?
        — Ого. С каких это пор? Сколько дадите, много не будет. Если заплатишь вперед, то полюбишь жизнь еще больше. Легко жить, когда уплачено.
        — Старый сквалыга. Знаешь нас всю жизнь и боишься доверить хотя бы грош.
        — Потому что завтра снова явитесь. Оставим долги до худших времен, а теперь платите.
        — Давай, давай.  — Один из посетителей достал из-под стола сумку, вытащил хлеб и несколько луковиц.  — Лук — лучшее лекарство. Лук и вино. А как же иначе, когда приходится иметь дело с благородными клиентами.
        Хозяин и гости дружно расхохотались. Но этого Михаил уже не слышал. Все его внимание было привлечено к сумке. Это была сумка Люэна. Он сам сшил и подарил ее актеру. Даже инициалы актера были видны. Михаил сдержал себя. Вдвоем собутыльники были явно сильнее, да и стража оставалась рядом. Он был здесь чужаком. Казалось, удары сердца разносятся на весь трактир. Но внешне он оставался спокоен.
        Могильщики принялись за еду. Пили они много, разговор стал бессвязным. Впрочем, ничего интересного Михаил не узнал. Эпидемия кончилась, и могильщики, не стесняясь, прикидывали, на сколько им хватит заработанного.
        Михаил показал хозяину, что хочет заказать еще. Сумка приковывала взгляд. Внезапно один из могильщиков — невысокий широкоплечий с заросшей многодневной щетиной лицом уставился на него, что-то сказал хозяину сумки, и теперь они принялись разглядывать Михаила вдвоем.
        — Эй. Иди к нам. Я угощаю. А ты налей. Я как раз рассказывал о тебе.  — Могильщик тыкал в Михаила пальцем.  — Нужно было видеть, как он снимал с дерева тварь, которую Господь создал по ошибке. Я был уверен, он свернет себе шею. Он чуть не разбился в лепешку.
        Его собутыльник, здоровяк с большим голым черепом, навалившись грудью на стол, разглядывал Михаила с явным подозрением.  — Ты кто? Актер? Из этих, из жонглеров?
        — Что ты?  — Михаил сделал удивленное лицо.  — Я догоняю своих. Иду со всеми в Палестину. Лошадь сдохла, проклятая скотина. Хочу заскочить в деревню. Может, там удастся найти.
        — Здесь нет. Можешь не искать.
        — А ты мог бы помочь?
        — Нет.
        — Ты же вчера спрашивал покупателя.  — Подсказал приятель. Считай, что нашел. Так что угощай.
        — Я плачу.  — Денег у Михаила было в обрез, но разговор того стоил.
        — То было вчера. А сейчас нет. Завтра можно поговорить, если у тебя есть чем платить.
        Вместо ответа Михаил похлопал себя по бедру.  — Будешь доволен.
        — Если есть деньги.  — Тупо повторил могильщик.
        — Он же сказал.  — Поддержал Михаила его товарищ.  — Чего он станет врать.
        — Ладно. Приходи к полдню на рыночную площадь. Там, где вчера. Через дом от ратуши живет мой хозяин. Спросишь дом господина Сабана. Понял? Сабана. Это хозяин. Я буду внизу. Зовут Жак. Там поговорим.
        — Как раз напротив дома, где остановилась эта.  — Приятель взбил вокруг головы воображаемую прическу и выпятил губы.  — Там, где ты ползал за обезьяной.
        — А кто такой Сабана?  — Переспросил Михаил, будто прикидывая, как лучше запомнить имя.
        — О-о, важный человек.  — Разговорчивый могильщик вертел головой.  — Не пропустит ни одну. Пока жил в деревне, бегал за каждой.
        — Не болтай.  — Рявкнул верзила Жак.
        — Конечно, конечно. Преданная собака всегда защитит хозяина.
        — Но у тебя свое ремесло?  — Михаил старался расположить к себе слугу господина Сабана.
        — Это у меня.  — Закричал его приятель, тыча себя в грудь.  — Его я уговорил потрудиться, потому что никакая смерть его не берет. Все они.  — Он обвел рукой трактир.  — Все обходят меня стороной. Кроме одного единственного раза.  — Он торжественно поднял палец.  — Они знают. Они не обнимаются со мной возле церкви. Но я могу обойтись без них, а они без меня — нет. Придет день, и я являюсь в их дом. Я не гордый…
        — Хватит — Прервал его Жак — Опять придется тащить тебя домой.
        — А я еще думал уговорить его в напарники — Не унимался могильщик.  — Но тут даже покойники против.
        — Не болтай.  — Жак стукнул приятеля по затылку.
        — Эй,  — закричал трактирщик,  — подраться успеешь на улице.
        — Зато мы платим.  — Верзила обернулся к Михаилу.  — Надумаешь, приходи завтра — И потащил приятеля за дверь.
        Михаил выждал. Стояли густые сумерки. Возле городских ворот сидели полупьяные стражи. После захода солнца они пускали чужаков по своему усмотрению. И, конечно, не бесплатно.  — В городе и так хватает народа.  — Пояснил стражник.  — Утром не опоздаешь.
        — Я иду к герцогине.  — Михаил отвечал спокойно — Я ее гость.
        Стражник расхохотался.  — Для такого приглашения ты не слишком торопишься. Не знаю, какой вкус у этой дамы, а потому рассчитываю на свой. Ты будешь сидеть с нами, пока не докажешь, что ты — святой Петр.
        — Пропусти его.  — Михаил обернулся и увидел недавнего знакомого, кавалера фрейлины.  — Возьми,  — молодой человек бросил стражнику монету.
        — Ну, что же, важная птица.  — Стражник поднял монету и посторонился.
        Лошадь нового приятеля шла шагом, и Михаил поспевал без труда.  — Решил присоединиться к нам?
        — Я меня дела в городе. Но думаю пойти с вами.
        — Замечательно.  — Молодой человек радовался от души.  — В городе много пустых домов, но лекарь возражает, чтобы мы занимали места умерших. Поэтому можешь переночевать у меня. Ты — мой гость. А завтра отправимся дальше. Ты когда-нибудь видел море? Нет? И я нет. Говорят, от Венеции плыть не меньше месяца. А до того еще нужно перейти горы. Потому мы спешим.  — Все это Альберт — так звали нового знакомого выбалтывал с детским простодушием. Михаил — по виду его одногодок ощущал себя стариком. Наверно, так и было. Он вспомнил погибших друзей и замолчал, что бы не выдать себя рыданием.
        Между тем, они добрались. Углы улиц, выходящих на площадь, были освещены факелами, окна ратуши светились. И люди толпились.
        — Герцогиня дает прием. Сейчас я покажу тебе комнату, а потом вернемся сюда.  — Мати, Мати.  — Альберт заметил фрейлину, соскочил с лошади, подхватил девушку под руку, показал на Михаила.  — Он идет с нами. Девушка кивнула и убежала.  — Мы обручены,  — пояснил Альберт, с восторгом глядя вслед.  — Свадьба будет в Иерусалиме. Поэтому мы так спешим. Пойдем, герцогиня обрадуется тебе.
        Михаил подхватил мешок с масками — единственным своим имуществом и пошел за Альбертом. Знакомство с комнатой не заняло много времени, они вновь оказались на площади. Здесь было шумно.  — Среди городских есть желающие присоединиться к нам.  — Сказал Альберт.  — Дали обет в честь чудесного избавления от мора.
        Прислушиваясь к приятелю, Михаил отыскал глазами дом, где могильщик назначил встречу. Увидел у коновязи рядом с распахнутыми воротами грузную фигуру Жака. Они прошли рядом, Михаил постарался остаться незамеченным. Теперь он был охотником — расчетливым и осторожным.
        Время было подходящее. Свет мешался с тьмой, делая удобным наблюдение. Множество людей были беспечны и заняты праздником. Ударил колокол. Прошли монахи, сохраняя в ладонях пламя свечей, молиться об облегчении пути. В домах вокруг площади разгорались огоньки.
        В зал ратуши стекались горожане и паломники. Герцогиня восседала на возвышении. Городской голова уступил ей свое место, а сам стоял за креслом и представлял именитых горожан. Приятели присоединились к длинной череде желающих выразить почтение блистательной Миллисенте. Она встретила появление Михаила прохладным взглядом, кивком отметила его пожелание присоединиться к походу и отвернулась.
        Альберт был огорчен приемом. Он относился к породе юнцов, болезненно переживающих собственную молодость. Такие только и мечтают, как совершить подвиг, чтобы утвердиться во мнении старших. Голова Михаила была занята другим.
        Заиграла музыка, в зал понесли вино. Веселье, впрочем, было чинным. Герцогиня не любила пьяных. Михаил поспешно решал, как отвязаться от Альберта.  — Сейчас она сядет играть в шахматы.  — Предсказал тот. И, действительно, герцогиня выбрала для себя партнера, а возле фрейлин замелькали кавалеры, готовые занять их своим обществом, пока Миллисента станет передвигать фигуры. Мати пользовалась вниманием, Альберт должен был постоянно находиться рядом.
        Все решилось, как можно лучше. Михаил выскользнул на площадь. Здесь находилось немало народа, желающего издали поглазеть на праздник. Михаил нырнул в густую темень, отыскал нужный дом. Ворота в нижнем этаже были открыты. За ними был склад или мастерские, там шла работа. Верзила Жак старался успеть сразу во многих местах. Оглядевшись, Михаил проник внутрь и затаился за горой плотно набитых мешков. Жак стоял возле стола на расстоянии вытянутой руки, спиной к нему и был занят. Михаил расстегнул рубаху, вытащил волчью маску, надел. Теплый запах кожи вернул ему спокойствие. Глаза его нашли короткую дубинку, которой мешают варево в котле. Неслышный, он подкрался к могильщику, примерился, ударил коротко и сильно. Голова глухо стукнулась о стол. Найденной веревкой Михаил туго связал руки и ноги, плотно заткнул тряпкой рот. Все это он делал быстро, перебежал к двери, убедился, что остался незамеченным, закрыл ворота и запер их изнутри на засов. Жак лежал, похожий на большую спеленутую куклу. Михаил плеснул водой в лицо. Могильщик замычал, открыл глаза и уткнулся в склонившуюся над ним волчью маску. Он
задергался с такой силой, что, казалось, готов был обрушить склад. Михаил взялся было за дубинку, но увидел заготовленный загодя факел. Михаил разжег его и поднес к лицу могильщика.
        — Говори,  — приказал он,  — что ты сделал с мужчиной и женщиной в лесу.  — Михаил старался говорить глухо, и сама маска изменяла голос.
        Жак попытался уйти от близкого огня, Михаил поднес факел вплотную.  — Если закричишь, я сожгу тебе глаза и лицо.  — Михаил вытащил тряпку изо рта.
        — Я не убивал их.
        — Где они?
        — В общей могиле. Я хоронил, но не убивал.
        Михаилу стало трудно дышать. До сих пор он надеялся найти друзей живыми.  — Кто убил их? Кто?  — Жак извивался по полу, Михаил прижал тело ногой и поднес огонь.  — Кто? Говори.
        — Мне дал господин Сабана.
        — Что дал?
        — Сумку. Немного денег. Еще. Сказал, чтобы я подобрал тела и похоронил. Там, где не будут искать.
        — Что он еще говорил? Что? Кто был с ним?
        — Не знаю. Он зашел сюда.
        — Почему? За что он убил их.
        — Я не знаю, кто убил. Я не видел.
        — Врешь. Ты не раз убивал вместе с ним.
        — Нет. Клянусь. Я работаю на него всего два года. Женщина…
        — Что женщина? Ну?
        — Я знаю, он становится жесток, когда ему перечат. Он теряет голову от ярости. Я слышал рассказы на этот счет.
        — Что слышал?
        — То, что говорю тебе. Но он осторожен. Наверно, потому он велел спрятать тела. Я невиновен.
        — Ты? Который пользуется награбленным. Говори, как найти твоего хозяина.
        — По той лестнице.  — Могильщик кивком головы пытался показать дорогу.  — Дальше. На третий этаж. Там его комнаты. Но сейчас его нет. Он в ратуше вместе со всеми.
        — Дверь к нему открыта?
        — Да, да. Слуги поднимаются. Это черный ход. А он заходит с улицы.
        — Ты запираешь эту дверь изнутри?
        — Да. Иногда я сплю здесь.
        — Сегодня останешься со мной. Будешь лежать тихо или я суну тебя лицом в крысиную нору.  — Михаил вновь заткнул могильщику рот, для надежности примотал кляп к голове, натянул поверх мешок, проверил крепость веревок, оттащил тело в угол и завалил мешками. Потом обследовал помещение, и нашел, что искал. В глубине склада обнаружилось окошко, забранное железной решеткой. Он открыл его изнутри, выбрался наружу и плотно прикрыл за собой. Окно выходило в тупик. Отсюда можно было проникнуть в дом, не привлекая внимания. Маску он снял еще раньше, тщательно отряхнул одежду, еще раз прошел мимо запертых ворот. И вернулся на площадь.
        Людей там и в самой ратуше поубавилось, но прием еще продолжался. Герцогиня была занята шахматами. Михаил устроился в дальнем углу и окликнул Альберта. Тот обрадовался.
        — Я все время здесь. Но, пожалуй, собираюсь идти спать.  — Михаил зевнул.
        — Что ты. Здесь весело.
        — А где хозяева? Счастливцы, которые уцелели от болезни.
        — Вон тот — городской голова.
        — А тот в зеленом?
        — Того не знаю. А этот с черными усиками — господин Сабана. Живет через дом от нашего.
        — А рядом с ним?
        — Откуда я знаю? Они вернулись в город вслед за нами. Прятались по деревням. А с этим Сабана мы пили вчера вечером. За любовь. Какая-то красотка расцарапала ему лицо.
        — Ты, видно, был рад выслушать его рассказ.  — Михаила захлестнула злоба.
        — Нет.  — Просто сказал Альберт.  — Было скучно. Мати была занята у герцогини. Я случайно попал в их компанию.
        — Я слышал, кое-кто из здешних собирается идти с нами. И этот Сабана?
        — Нет. Он станет замаливать старые грехи, когда не сможет делать новых. Так он сказал. Зачем он тебе?
        — Мне? Это ты начал разговор. Какое мне дело до него?
        Между тем, герцогиня встала. Музыка смолкла. Миллисента кивнула всем сразу и двинулась к выходу. Гости потянулись следом. С площади стали расходиться. Часть паломников остановилась в гостинице, заполненной теперь до отказа. Людей помоложе и попроще разобрали зажиточные граждане, бедняки заполнили постоялые дворы. Денег с пилигримов почти не брали, церковь запретила наживаться за их счет. Все делали Божье дело. Опустевшие после мора дома не занимали. Герцогиня отдала на этот счет строгое распоряжение.
        Михаил соображал, как ему избавиться от привязчивого Альберта, но тот сам пришел ему на помощь.  — Иди спать, мой друг.  — Сказал он с тщеславной гордостью юнца, спешащего на свидание.  — А меня ждут.
        — Очень кстати. Сразу завалюсь,  — Михаил притворно зевнул.
        Тайком он вышел к знакомому переулку. Несколько раз натыкался в темноте на прохожих, но люди спешили и избегали друг друга. В другом конце площади мелькал свет, это обходил город ночной дозор. Потом из облаков выбралась луна, каменная мостовая заблестела, как рыбья чешуя, дома покрылись туманной пленкой. Нельзя было терять времени. Михаил неслышно распахнул окно, оттолкнулся от земли и заполз внутрь склада. Несколько минут он приучал глаза к темноте. Потом наощупь нашел место, где оставил связанного Жака. Тот не терял времени. Путы ослабли. Михаил достал нож и несколько раз сильно кольнул им сквозь мешок. Могильщик дернулся и замычал. Михаил затянул веревки, добавил новые узлы. Постоял рядом, потыкал ногой замершее тело, показывая, что он здесь. Потом натянул маску, приготовил нож и неслышно отправился туда, где черный ход вел вглубь дома. Нащупывая ступеньки невидимой лестницы, он осторожно поднялся на второй этаж. Запах склада сменился запахом жилого дома, совсем рядом раздавалось сонное мычание, видно, спали слуги. Михаил беззвучно нашел поворот лестницы и, ощупывая ступеньку за ступенькой,
двинулся дальше. Сабана должен был находиться где-то здесь. Коридор вел в сторону, вдалеке мерцал квадрат окна. Ковер под ногами скрадывал звук шагов. Неожиданно голос совсем рядом сказал.  — Иди. Ты мне не нужен.
        — Прислать, согреть постель?
        — Нет. Я хочу спать.
        Михаил успел свернуть за угол, вжался в стену, человек прошел совсем рядом, спустился по лестнице, которую Михаил только что миновал. Оставалось ждать. Некоторое время он простоял за неплотно прикрытой дверью, чутко ловя тишину, пока не расслышал протяжное, всхлипывающее дыхание спящего. Он потянул дверь на себя и отпрянул, оказавшись в столбе лунного света. Встал на колени и заполз в комнату. Смутно белели простыни, на подушке. Он разглядел голову спящего. Михаил присел на кровать, прижал острие ножа к горлу, другой рукой крепко зажал рот. Сабана замычал. Михаил навалился всем телом. Глаза открылись. Прямо на Сабана в лунном свете скалилась злобная волчья морда. Сабана рванулся, тело его изогнулось, голова заметалась, пытаясь уйти от ножа, коленями он ударил Михаила в спину. Сдернул маску. Страшный крик разбудил дом. Сабана хрипел и дергался, сбивая ногами простыни. Нож проткнул горло, Михаил еле успел уклониться от хлынувшей крови. Сабана затих. Михаил бросился к двери и остановился. На крик должны были подниматься, путь был закрыт. Он метнулся к открытому окну. Выглянув, Михаил увидел карниз и
крышу ближнего дома. Он зацепился рукой за выступ, сделал шаг, вжимаясь в стену, и спрыгнул, оказавшись этажом ниже, перебежал через открытое пространство на другую сторону дома, повис на руках, оказался на земле и ушел в глубокую тень подворотни. Прислушался. Пока было тихо. Он быстро прошел к своему дому, и уже входил в комнату, когда услышал крики. Удача сопровождала его, кровать Альберта пустовала. При свете луны он осмотрелся. Рукав рубахи был запачкан кровью. Михаил лег и укрылся, стараясь не касаться постели окровавленной рукой. Почти сразу явился Альберт, наклонился над Михаилом. Помедлив, тот открыл глаза и сонно оглядел приятеля.
        — Убили этого Сабана. Которого я тебе сегодня показывал. Помнишь?
        — Не помню. Я сплю.
        — Идем. Поглядим. Что творится в городе.
        Пряча руку, Михаил натянул рубаху и пошел вслед за Альбертом. Под стеной стояла бочка с водой. Их держали полными на случай пожара.  — Я догоню.  — Сказал он Альберту — Умоюсь, раз встал.
        Альберт убежал, Михаил тщательно вымыл руки, застирал рукава, подвернул их до локтя и еще раз внимательно осмотрел себя. Потом вернулся домой и снова лег. Когда Альберт вернулся, он уже спал. Действительно спал, а не притворялся, предыдущий день оказался самым долгим в его жизни.
        Утром он был готов к походу. Несмотря на ночной переполох, герцогиня приказала трогаться в путь. Люди садились в седла, смущенные дурным предзнаменованием. Впрочем, задерживаться по такому случаю тоже не хотелось. Михаил был безразличен к слухам. Он видел, как стражники вели Жака — слугу господина Сабана в ратушу. Там велось дознание.
        В двенадцать выступили. Прошли через город, провожаемые колокольным звоном, вышли за ворота. Дорога шла вдоль стены. Невысокая часовня из красного камня пряталась среди деревьев. Бил колокол, птицы чертили небо. Шли молча, осеняя себя крестом мимо свежей насыпи.
        — Городское кладбище. Тут хоронили всех, кто умер за недавние дни.
        Михаил сел на обочину, поправляя обувь. Дождался, пока остался один. Подошел к могиле. Опустился на колени, взял в ладони горсть земли, поднес к губам, подышал на нее и бережно положил назад.  — Их похоронили в одной могиле со всеми.  — Подумал он.
        — Их похоронили, как людей.  — Он прислушался, чем отзовется в нем эта мысль, и не почувствовал ничего. Только пустоту. Он встал, отряхнул одежду и, уже не оглядываясь, бросился догонять ушедших вперед паломников.

__

 __

        После того, как дож Доменико Сельво сочетался браком с дочерью византийского императора, Венеция обрела восточную утонченность и блеск. Обе страны, казалось, устали от многолетнего соперничества и вражды и, наконец, скрепили союз узами достойного брака. Теперь они открыли друг для друга торговые пути, связали жаркие глубины востока и пространства европейского континента. Зависть и злость генуэзцев, марсельцев и других соперников Венеции была бессильной. Им доставались объедки со стола новых союзников. Венецианцы теперь могли без помех придушить амальфийцев — давнего и настырного торгового конкурента, а византийцы — осадить сицилийских норманнов — многоликое чудище, превзошедшее по вероломству и жестокости варварские народы.
        Роскошь Венеции затмила Константинополь. И понятно почему. Великие христианские воины Востока — так гордо называли себя византийцы — не успевали отбиваться от набегов и нашествий, которые, как тяжелые волны, накатывались на стены города. Они шли с севера — из глубин причерноморских степей и юга — оттуда, где цветущие долины Романии сменялись отрогами малоазийских гор. Год за годом Византия сражалась и побеждала, более преуспевая хитростью, чем мощью, и теряя силы в этой борьбе. А Венеция, не знающая военных угроз, свободно могла распорядиться богатством, возводя все новые дворцы, сбрасывая в море, как ненужную скорлупу, остатки старых стен и одевая в мрамор набережные и пристани. Теперь там разом стояли десятки кораблей со всего Средиземноморья и далее, вплоть до далекого Кавказа. Город рос бурно — надменный он каждый день умножал свое великолепие. Благодарность небу была благодарностью богача, не знающего меры собственному тщеславию. Базилика Святого Марка, вставшая над его мощами, не уступала великолепию византийской Софии, а во многом превзошла ее выставленными напоказ драгоценными реликвиями.
Когда-то эти мощи похитили из Александрии и тайно вывезли, прикрыв соломой, венецианские купцы. Их лукавством гордились, разве торговля не та же хитрость. Евангелист Марк стал небесным покровителем, охраняющим Венецию, а его знак — ее гербом. Именно здесь, более чем где бы то ни было на аскетичном христианском Западе, богатство служило утверждению красоты, как понимали ее сами венецианцы — красоты щедрой, пышной, обрамляющей священные реликвии в золото и драгоценности. Бог явился сюда не босым странником, а богатым купцом, заключившим, как удачную сделку, союз неба и земли и освятившим его во имя державного процветания. Для утверждения служило серебро огромных соборных лампад, беломраморные колонны, великолепие вертепа (мыслимо ли?), выложенного россыпями жемчуга и драгоценных камней, блеск мозаик, золото свода с устремленным ввысь сонмом ангелов. Но, переняв у Византии это почти пугающее великолепие, смешавшие воедино Божьи заповеди и авторитет кесаря, Венеция не без лукавства добавила к ним нечто свое, лишив византийский образ надменной чопорности и нерассуждающего повиновения. Не зря благообразие
старцев соседствовало здесь с блеском роскошных туалетов, а запах ладана неизменно дополнялся ароматами благовонных смол, вытяжек и растираний, которыми знатные дамы умащали цветущую плоть.
        Сладкоголосые напевы с бесшумно снующих лодок, прозрачные тени, скользящие по мостам, серебряное сияние лагуны и розовое свечение мраморных плит таили в себе чувственную энергию, не желавшую мириться с монашеской аскезой и смирением. И чем более громко звучали здесь призывы к покаянию, тем необузданнее и сильней проявляли себя желания, утверждавшие языческую страсть жить и наслаждаться.
        Уже более месяца Михаил жил в Венеции. Они прибыли сюда в начале зимы, когда дальнейшее морское путешествие стало невозможным. Михаил бродил по городу озабоченный, как раздобыть денег для сносного существования. Изношенная одежда еле держалась. Небольшие деньги, с которыми он выходил в дорогу, кончились. Оставались надежды на близящийся карнавал. Тогда, укрывшись под маской, он рассчитывал поправить свои дела. Пока он скрывал актерские способности. Теперь, когда дорога растянулась на несколько месяцев, каждый был занят собой. Из многочисленных попутчиков Михаил сошелся лишь с Альбертом. Но молодой человек утомлял его чрезмерным изъявлением чувств и желанием преданной дружбы. Михаил не любил торжественных признаний. Как актер, он по-своему относился к словам, считая их достойным оружием Януса. Сказать можно, что угодно, высокие слова были нужны для игры, в обычной жизни он предпочитал обходиться без них.
        Молодые люди постоянно посещали дом герцогини. Сам Альберт бывал там ежедневно, оказывая знаки пылкой привязанности своей невесте. Михаил присоединялся к нему редко и со скуки. Его никто там не ждал. Герцогиня встречала его равнодушно, не желая простить разочарование, которое он доставил нежеланием следовать в ее свите. Казалось, несколько раз, когда взгляд ее задерживался на Михаиле, в нем можно было рассмотреть неясные огоньки. Они вспыхивали и гасли, как светлячки в глубине темного леса. Спокойное и молчаливое наблюдение за собственным окружением было в характере Миллисенты. Она была не только любопытна, как все женщины, но умна, и пыталась разбавить скромными развлечениями зимнюю скуку. Когда ждешь весны и продолжения путешествия, время тянется особенно долго. Впрочем, жаловаться на невнимание Михаилу долго не пришлось, герцогиня предложила навещать ее регулярно и читать книги, любезно предоставленные самим дожем. Она же доверила ему выбор. До этого Миллисента проэкзаменовала Михаила в искусстве риторики и осталась довольна. Актерское умение придало его голосу выразительность. Перелистывая
книгу, Михаил украдкой следил, чтобы ветхость его одежды не бросалась в глаза. Герцогиня никак не обратила на это внимания, но через казначея выдала денег в счет будущего расчета. В новом более достойном виде Михаил стал являться по утрам, когда герцогиня собирала своих фрейлин. Часто он посещал библиотеку дожа, где, пытаясь угадать вкус слушательницы, подбирал книги. Впрочем, большого труда это не стоило, он остановился на старых комедиях и не ошибся. Что касается зрелищ и удовольствий, все женщины одинаковы. Он уносил книги под плащом и стал похож на студента, с чем и поздравил его Альберт.
        Если герцогиня была спокойна, ровна и, казалось, почти не обращала внимания на его присутствие, узнавая более по голосу, чем виду, то многие фрейлины проявляли к Михаилу интерес. Он часто ощущал не себе их взгляды. К тому же Михаил оказался единственным мужчиной, допущенным во внутренние покои герцогини. Уж это был повод для пересудов, скрашивающий безделье. Впрочем, сплетни и досужие шутки быстро гасли, как огонь, не имеющий свежего воздуха для горения. Репутация герцогини не знала сомнений, а муж, дожидающийся ее на востоке, известен был вспышками ревности и гнева. Да и сам Михаил — достаточно замкнутый и малообщительный не мог служить хорошей мишенью для двусмысленных намеков.
        Так миновала эта зима и приближался весенний карнавал, после которого следовало собираться в путь. За вязанием в покоях герцогини, в паузах, когда Михаил прочищал горло, фрейлины оживленно делились планами. Участие самой госпожи не обсуждалось, она была равнодушна к праздникам, хоть не мешала веселиться другим. Готовился и Альберт. Он советовался с Михаилом по поводу маски. Сам Михаил рассчитывал надеть свою — волчью, а пока давал советы приятелю, из которых тот, впрочем, не мог выбрать наилучшего. О своих планах Михаил умалчивал. Он уже присмотрел место на набережной, где рассчитывал выступить с жонглированием шарами и акробатическими упражнениями. Это то, что он мог делать один, а маска давала возможность остаться неузнанным. На большой заработок он не рассчитывал — на праздник съезжались актеры со всей округи, но все же… Ведь путь предстоял длинный.
        Так было, пока жизнь не нарушила его планы. За день до праздника, когда он проходил темным коридором в покои герцогини, женская рука цепко ухватила и притянула к себе. Сама особа находилась за занавесом, которым были прикрыты стены. Сбивчивым шепотом, изменяющим голос, ему назначили свидание. Все было неожиданно, хоть он ощутил на лице горячее дыхание. И тут же, едва договорив, неузнанная обольстительница оттолкнула его и исчезла за скрытой дверью, оставив лишь адрес дома, куда он должен придти на следующий вечер. В день начала карнавала, когда на площади развернется праздник.
        Утром Михаил украдкой рассматривал лица фрейлин. Та, что назначила свидание, должна быть среди них. Почти все нетерпеливо ждали наступления вечера. Лишь герцогиня никуда не собиралась, оставаясь с двумя степенными и не склонными к развлечениям дамами. Остальные были взволнованы и не скрывали своей радости. Михаил переводил взгляд, пытался разгадать неожиданную тайну, пока герцогиня не сделала ему замечание за сбивчивое чтение. Только тогда Михаил перестал гадать о своей воздыхательнице и предоставил событиям идти своим чередом. Конечно, он был не прочь пуститься в приключение, махнув рукой на участие в карнавале. Тайное признание разбудило его чувства. Он был готов влюбиться, но не знал в кого, а спокойствие делало его хорошим охотником.
        Совсем иначе чувствовал себя Альберт. Он был огорчен. Мати кокетничала и до сих пор не открыла будущего наряда, предпочитая сама отыскать его в толпе. Не раскрывая доверчивому Альберту своих планов, Михаил предложил ему свою маску. Альберт примерил и остался доволен.  — У меня есть еще — успокоил его Михаил и похлопал по мешку, где оставалась маска волчицы.  — Клянусь, она другая, нас не спутают. А в этой ты можешь оставаться до конца праздника.
        Когда на площади уже гудела праздная толпа, Михаил оделся неприметно, прикрыл глаза черной полумаской, чтобы не слишком выделяться среди возбужденных горожан, и вышел из дома. Теплый воздух дышал сыростью, болотистым запахом стылой воды и близкой весной. Михаил завернулся в плащ и зашагал в глубину улиц. Назначенное место было удалено от карнавальной суеты, дорога была безлюдна. Дом выходил на набережную, было тихо, лишь вода чуть слышно касалась камней. Три раза, как было условлено, он тронул дверь бронзовым молоточком. Она приоткрылась всего на треть, женская рука взяла его за край плаща и ввела внутрь. Сзади лязгнула задвижка, он оказался в полной тьме. Он протянул вперед руки, взял женщину за плечи, почувствовал упор ее рук на своей груди и нашел губами ее лицо.
        На рассвете дверь выпустила его обратно, так и не раскрыв тайны. Женщина осталась незнакомкой. Она сама подсказала Михаилу время прощания, когда он поглядывал в угольный квадрат окна, дожидаясь близкого рассвета. Он пытался заговорить, но она молчала, прижав палец к его губам. Так же молча, наощупь, она проводила его и выпустила на улицу. Только так они могут встречаться. Это он понял и не настаивал на большем.
        Он вернулся домой, когда начало светать. С площади Святого Марка неслись шум, крики, музыка, по каналу чередой плыли гондолы, заполненные хохочущими полупьяными людьми. Женщины тянули к нему руки. Он возвращал им воздушные поцелуи, любовная удача сделала его — обычно сдержанного — шумным и щедрым. Дома он сразу уснул.
        Утром Михаил едва дождался приема у герцогини. Ему казалось, что по лицам фрейлин, он сможет угадать возлюбленную. Не может быть, чтобы она не выдала себя. Первый, кого он встретил по пути во дворец, был Альберт. Михаила поразило его бледное, огорченное лицо.
        — Я не смог найти Мати.  — Пояснил он.  — Я был на том месте, где мы договорились. Но она не пришла. Она сама должна была подойти ко мне. Я показал ей маску. Она знала, а я не мог отыскать ее, если бы даже хотел. Она не открылась мне. Я искал ее повсюду, до самого утра. И не нашел.
        Михаил молчал. Мати вышла к ним навстречу, Альберт побледнел еще больше, но она даже не взглянула на него и взяла за руку Михаила. И он тут же узнал. Конечно, это была та самая рука, то самое движение, которым она увлекла его в глубину коридора. Ошибиться было нельзя, сомнений не оставалось. Это Мати назначила ему свидание. И тут же, когда он глянул на ее руку, она, вспыхнув, отдернула ее. Опустила глаза, показывая, что ее тайна раскрыта.
        — Что это значит?  — Взволнованно спросил Альберт.
        Мати глянула холодно.  — Тебе следовало вести себя достойно.  — И повела Михаила в покои герцогини, оставив позади растерянного, оскорбленного жениха. Потом, когда они повернули за угол, она еще раз улыбнулась Михаилу, приложила палец к губам и пригласила в комнату, где их уже дожидались. Несмотря на праздник, герцогиня соблюдала обычный распорядок.
        Михаил был смущен, подавлен и рассеян. Мысль, что он стал виновником несчастья приятеля, привела его в смятение. И вместе с тем, он нисколько не жалел о проведенной ночи. Прелесть объятий Мати, воспоминание о свидании заглушали упреки раскаяния. Он знал, что сегодня вечером вновь будет стоять у знакомой двери. Сейчас его мысли путались.
        — Если так пойдет дальше,  — сказала герцогиня, прерывая сбивчивое чтение,  — мне придется подыскать более выразительного чтеца. Который не запинается на каждом слове. Мати, подойди. Я хочу, чтобы вы оба читали по очереди. Тогда наш декламатор не будет таким рассеянным.
        — За скромный нрав свой получил Пелей Фетиду в жены…  — неуверенно начала Мати.
        — Громче.  — Приказала герцогиня.  — Неужели всем сегодня отказал голос.
        — Теперь его слова — Мати казалась рассеянной и чуть не плакала. Он ледяного спокойствия, с которым она давала отповедь Альберту, не осталось и следа. На Михаила она не смотрела.
        — Значит, ты читай.  — Разгневалась Миллисента.  — Одна бессонная ночь лишила вас обеих голосов. Будьте внимательны.
        — Она ж и бросила его. Сбежала. Был он скромник.
        Был увалень. И не умел играть в постели ночью…
        — По сердцу женщине наглец.  — Запинаясь, Михаил дочитал реплику до конца.
        — Теперь ты.  — Приказала герцогиня фрейлине.  — Не спи. Ты должна подхватывать его слова.
        — Когда ж ощиплют там его и сзади редьку вставят, питомец твой докажет чем, что он не толстозадый.
        — А пусть и толстозадый, что плохого в этом?  — Торопливо закончил Михаил.
        — Хватит.  — Приказала герцогиня.  — Что за бесстыдство? Кто выбрал эти комедии?
        — Их дал смотритель библиотеки. Он сказал, во время карнавала хочется чего-нибудь повеселее. Самое время посмеяться над старой сатирой.
        — И все же.  — Герцогиня обвела взглядом фрейлин.  — Это не для наших ушей. Посмотри на нее. Она с трудом выговаривает слова.
        Мати, действительно, покраснела и выглядела смущенной.
        — Притворщица.  — Думал Михаил — Изображает невинность. А сама назначает любовные встречи, отослав жениха на другой конец города.
        Так он думал еще не поверженной окончательно и протестующей частью сознания. А сам нетерпеливо дожидался вечера.
        — Сегодня я объяснюсь. Нужно это сделать.
        Но объяснение не удалось. Каждый миг их встречи был полон. На каждый поцелуй, каждое объятие его возлюбленная отвечала с такой благодарностью и восторгом, что Михаилу казалось, собственное тело не принадлежит ему, оно лишь сосуд с пробужденным пылающим огнем. Все, что не касалось теперь их обоих, утратило всякое значение. Судьба несчастливого Альберта, казалась малозначащим недоразумением, которое он, не колеблясь, готов был преодолеть.
        Когда он хотел объясниться, женщина закрыла ему рот ладонью. Она предпочитала оставить все, как есть. Розовый привкус ее дыхания смирил его. Она приблизила свою грудь к его губам, он ощутил укол и отпрянул от неожиданности. Она тихо рассмеялась и поднесла к его губам невидимое распятие, хранящие тепло ее груди. Драгоценный камень, оцарапавший губы, был вставлен в терновый венец.
        Время для объяснений так и не пришло. Еще в темноте она выставила его за дверь. Следующую ночь — последнюю ночь карнавала они должны были провести вместе. Он шел домой, когда с проплывающей гондолы женщина бросила ему букет фиалок и рассмеялась громко и счастливо.
        Он повалился на скрипучую кровать, закрыл глаза и погрузился в сладостные воспоминания. Трудно сказать, сколько времени он провел так. Это был не сон, но что-то близкое, что отрывает от привычных повторяющихся картин бытия, каким видится оно из утренней хмурой мглы: поисков хлеба и тепла, и так каждый день, все дальше от начала, ближе к концу. Это было одно из редких воспоминаний, которые не даются умом, которые нельзя предсказать, которые вбирают в себя весь мир и удивляют, потому что само ощущение равно прозрению, рождению заново, пониманию, как и во имя чего дается жизнь.
        За дверью раздались крики, топот ног и в комнату ворвались люди. Михаил знал всех. Его попутчики, они и раньше не жаловали его. Михаил — с репутацией любимчика герцогини — не вызывал дружеских чувств. Но теперь лица были налиты тяжелой хмельной злобой. Михаил очнулся от грез и сел на кровати. Один из вошедших схватил его за воротник рубахи и рывком поставил на ноги. Михаил ударил его в лицо и отскочил к стене, пытаясь защититься. Но десяток ударов, сыплющихся со всех сторон, опрокинули его на пол. Очнулся он уже на набережной. Его окатили водой прямо из канала, и он встал, шатаясь и дрожа от холода. Вдалеке над заливом вставал густой белый туман. Руки его были связаны.
        — Иди.  — Удар в спину, и толпой они отправились к дому герцогини. Его вытолкнули к креслу, на котором восседала Миллисента. Последний удар поставил его на колени. Герцогиня рассматривала, будто видела его впервые — безразлично и холодно. Стояла напряженная тишина. Наконец, Миллисента произнесла, медленно выговаривая слова.  — Объявляю тебе и всем, кто слышит меня сейчас. Ты обвиняешься в убийстве кавалера Альберта. Отвечай, правильно ли ты понял мои слова.
        Михаил попытался вскочить, но новый толчок бросил его лицом вниз.
        — Пусть встанет.  — Распорядилась герцогиня.  — Не мешайте ему говорить. Пусть защитит себя во имя справедливости.
        Стоять было трудно, он шатался. Тяжелый гул стоял в голове, мешал пробиться к помраченному сознанию. Он ощущал за спиной толпу негодующих людей, обернулся и первое, что увидел — оплывшее от слез лицо своей возлюбленной. Мати рыдала, не скрываясь, в голос. Ни капли сочувствия или снисхождения не нашел Михаил в ее взгляде. Только злобу.
        — Говори.  — Приказала герцогиня — Тебе, должно быть, есть, что сказать.
        — Не знаю. Я не видел Альберта со вчерашнего дня.
        Герцогиня, не спеша, оглядела его.  — Ты говоришь, нечего сказать. Так?  — Михаил молчал.  — Кавалер Сальмон повтори свои слова.
        — Сегодня, только начало светать, мы обнаружили Альберта без чувств, раненого на ступенях площади Святого Марка. Мы привели его в сознание. Он очнулся только на мгновение, прежде чем умереть. И назвал имя своего убийцы.
        — Ты можешь повторить его?  — Бесстрастно спросила герцогиня.
        — Он здесь.  — Михаила толкнули в спину.  — Альберт умер, едва мы попытались поднять его.
        Михаил протестующе замотал головой и рванулся вперед, будто искал защиты у герцогини, но его держали крепко.
        — А что говорит кавалер Дергуа?
        — То же самое.
        — Ты слышал это со слов Сальмона.
        — Нет. Я слышал своими ушами. От Альберта. Раненый прямо указал на Дюплесси. Он назвал его отчетливо.
        — И ты готов поклясться, что не ошибся.
        — Я готов дать клятву.
        — А ты, Вольпик.
        — Слово в слово. Я готов подтвердить слова обеих. Альберт назвал Дюплесси. Я слышал своими ушами.
        Герцогиня молчала, пристально разглядывая Михаила.  — Что ты можешь ответить на слова этих достойных людей? Их трое, они слышали твое имя. Ты можешь опровергнуть их?
        — Нет.  — Михаил был в отчаянии. Голова его мутилась.  — Но я не могу объяснить. Я не видел Альберта со вчерашнего вечера. Мы были приятели.
        — Хорошо. Может быть, ты хочешь представить свидетеля в свою пользу?
        Михаил склонил голову. Единственным человеком, который мог подтвердить его невиновность, была Мати. Но она молчала.
        Герцогиня выдержала паузу.  — Итак, в присутствии этих людей я подтверждаю, тебе нечего сказать в свою защиту.  — Она подняла руку. Вперед, отодвинув Михаила в сторону, вышел статный мужчина в длинном плаще. На рукаве был нашит лев с вскинутой лапой.
        — Передай Совету и правителям Венеции, что мы нашли убийцу. Ты видел сам. Мы накажем его своим судом.
        — Я хотел высказать пожелание наших судей, справедливость должна восторжествовать.
        — Таково и наше намерение.  — Подтвердила Миллисента.  — Мы оплатим долг убитому до того, как покинем город.
        Венецианец поклонился и, пятясь, отошел вглубь зала. Герцогиня ровным голосом объявила.  — Кавалер Дюплесси. От имени всех наших людей объявляю, ты обвиняешься в убийстве кавалера Альберта Персье. Хорошо подумай, что ты можешь сказать в свою защиту. Подготовь эти слова для справедливого и честного суда. После этого у тебя не будет возможности оправдаться.  — Она обратилась ко всем.  — Кавалер Дюплесси будет заключен в подвале этого дома. Завтра, когда закончится карнавал, мы дадим ему возможность выступить перед судом. Если он не сможет оправдаться, свидетельства этих господ будет достаточно для признания вины. Пусть решит суд. И мы поступим, как подобает поступить.
        Толпа ответила герцогине одобрительным гулом. Вслед за коридором, лестница вела в подземелья дворца. Со сводов густо капала вода. Одежда покрылась слоем влаги, обувь промокла. Факелы чадно дымили. Михаил был стиснут стражей. Но он и не думал бежать, он был потрясен и не мог понять, куда его ведут. Его втолкнули в каменный мешок, и двери с грохотом затворились. Наступила глубокая тишина, только капли продолжали стучать, будто шел редкий летний дождь. Михаил нашел лавку, повалился на мокрый камень и забылся в полусне.
        Вода попала в светильник, он вспыхнул, зашипел и стало совсем темно. Ни звука не доносилось из-за толстых стен. Он с горечью подумал, как нынешняя тьма отличается от темноты минувшей ночи. Еще раз, чуть успокоившись, он вспоминал недавние события и не мог найти им объяснение. Арест, ошеломляющее известие о смерти Альберта, обвинение в убийстве. Ему хотелось кричать, этого не может быть. Он не был на площади Святого Марка этой ночью. И тут он вспомнил, как еще недавно сжимал в объятиях невесту своего приятеля, как предавал его, как мечтал убрать со своего пути. Порывы, продиктованные страстью, казалось, давали повод для снисхождения. Но для живых. А для него свершилось возмездие. Справедливость восторжествовала. Ценой жизни обманутого приятеля, а теперь и ценой его собственной жизни. Оправдания ему не было. Странно, что в своих размышлениях, он ни разу не вспомнил недавнюю возлюбленную. Он видел перед собой глаза, исполненные скорби по убитому жениху. Он гнал эти воспоминания, чтобы не предаться ярости. Недаром, покойная Люэна любила говорить, каждая женщина рождается актрисой, хоть играет на свой
лад и готова превратить самую жизнь в сцену для лицедейства. Какое целомудрие и скромность она разыгрывала, удерживая возле себя несчастного Альберта, и сколь многоопытной женщиной показала себя в его объятиях. Он подумал об этом с внезапной горечью и тут же отогнал эти мысли, утешившись, что свидание оказалось последним. Было ясно, часы сочтены, он не сможет ничего объяснить. Слов умирающего было достаточно, чтобы осудить его. Он вновь забылся и очнулся от звука открываемого замка. Темная фигура вступила в клеть. Безразличный, он поднялся и пошел, ведомый двумя охранниками. На этот раз шли дольше, какими-то другими коридорами, поднялись по лестнице, и тут, к своему удивлению, Михаил узнал покои герцогини. Она сидела в кресле, недалеко от горящего огня. Она была одна, без свиты. Миллисента приказала начальнику караула усилить наружные посты и отправила его, оставшись наедине с Михаилом. Некоторое время герцогиня молчала, рассматривая его, будто впервые, и, наконец, заговорила.
        — В течение двух недель ты читал мне, и мне жаль потерять тебя. Но тяжесть твоего преступления слишком велика.  — Миллисента сделала долгую паузу, дожидаясь возражений. Михаил молчал, и она продолжила.  — Ты говоришь, что не убивал Альберта.
        — Нет. Не убивал.  — Михаил не узнал свой голос, он хрипел.  — Я не видел его этой ночью.
        — Как? Тебя не было на площади? Не было? Скажи. Тогда где? В такую ночь невозможно спать. Ты был пьян? Я прикажу отыскать место и расспросить людей. Может быть, они подтвердят твою невиновность.
        Михаил молчал, но герцогиня не обращала внимания на его нежелание говорить.  — Я, кажется, догадалась. У тебя было свидание. С кем? Пусть твоя возлюбленная подтвердит твои слова. Я хочу посмотреть ей в глаза, когда она будет оправдывать тебя. Может быть я поверю ей, а не твоим недругам.
        Михаил вспомнил мокрое от слез лицо фрейлины. Если бы она хотела, могла признаться сама. Но ее отношения с убитым делали происшедшее еще более отвратительным и не вызвало бы сочувствия к ним обоим. Да, Мати была права. Значит, и ему следует молчать.
        — Ты ничего не хочешь мне сказать?
        — Я сказал все. Мне нечего добавить. То же я скажу на суде. Я не убивал.
        Миллисента закашлялась и жестом попросила Михаила подать воды. Пила долго, пристально разглядывала Михаила, будто пытаясь проникнуть в его тайну. Он твердо выдержал взгляд.
        — Закрой глаза.  — Приказала. Михаил остался стоять, будто заснул на ходу. Потом он ощутил колючее прикосновение к губам и схватил руку, застывшую возле его рта. Это был крест, который он целовал прошлой ночью на груди возлюбленной. Теперь он лежал на ладони Миллисенты, а цепочка обвивала ее шею. Ворот платья, обычно застегнутый наглухо, сейчас был открыт. Он рванулся, но герцогиня жестом удержала его на месте.
        — Я бы не открыла тайну,  — в глазах ее зажегся ровный теплый свет.  — Но я хочу спасти твою жизнь.
        — Я не убивал.
        — Я знаю. Единственная, кто знает.
        — Я невиновен.
        — Для меня. А для остальных? Мы должны отыскать тебе замену.
        — Но как?
        — Не знаю. Твое имя названо под присягой достойными людьми. Они сами слышали его от убитого. Они не могли ошибиться. Скажи, не могло быть сговора, чтобы свести с тобой счеты?
        — Нет. У меня не было друзей, кроме Альберта, но не было и врагов.
        — Значит, они говорят правду. То, что слышали собственными ушами. Как ты можешь объяснить? Я не смогу помочь тебе, если мы не разгадаем тайну.
        Михаил пожал плечами. Некоторое время оба молчали.
        — А я думал, что…
        — Что? Говори.
        — Я думал, что это Мати была со мной. Я узнал ее. Она договаривалась о свидании.
        Миллисента рассмеялась, впервые за долгое время.  — Ты плохо знаешь, как женщины устраивают такие дела. Нужно думать о своем имени и не слишком надеяться на скромность своего друга. Я попросила ее от имени знатной венецианки, будто бы влюбленной в тебя. Она и сейчас уверена, ты был у нее, прежде чем явился на площадь. Меня учили с детства не доверять женщинам. Тем, кто моложе и кто старше. Кто ниже и выше по праву рождения. Значит, никому.
        — Но она невеста Альберта. Может быть, она знает, что не понятно ей самой.
        — Я спрашивала. Она грустна и безутешна.
        — Но еще вчера они были в ссоре. Я сам видел. Я думал…
        — Что ты думал?
        — Что это из-за меня. Что она была со мной, и Альберт ей безразличен. Но если нет…
        — Они любили друг друга.
        — Да. Но она не пришла к нему на свидание. Он сам сказал мне об этом. Он напрасно дожидался ее всю ночь. Где была она? Они ссорились на моих глазах. Мне казалось, я знаю причину. Но если она была не со мной…
        Миллисента задумалась.  — Пожалуй, стоит спросить. Не уходи. Стань за занавеской. Ты будешь у нее за спиной, а я буду видеть вас обоих. Слушай внимательно…  — Она позвонила. Вошел начальник охраны.  — Ты приведешь сюда сейчас фрейлен Мати. Будь с ней бережен, она потеряла близкого человека. Успокой ее и, главное, не говори, что у меня кто-то есть.
        Охранник поклонился и вышел.  — Еще раз прошу, будь внимателен. А теперь укройся и смотри, чтобы она ничего не заметила.
        Лицо Мати было заплаканно.
        — Ты думаешь, этот Дюплесси убийца?  — Спросила герцогиня.
        — Альберт показал на него.
        — Я знаю. А теперь скажи. Где ты сама была в эту ночь? Ведь ты должна была быть с ним? А если была, почему не помешала их ссоре. Может быть, ты знаешь что-то, о чем не говоришь? Скажи. Именем твоего Альберта.
        Мати помедлила, и вдруг разрыдалась. Герцогиня терпеливо выждала и приказала.  — А теперь скажи, где ты сама была в эту ночь?
        Мати с плачем уткнула нос в платок: — Я была одна.
        — Одна? Но почему?
        — Я думала, он не любит меня.
        — Это ложь,  — едва не вырвалось у Михаила. По-видимому, герцогиня почувствовала. Она перевела внимательный взгляд с лица плачущей фрейлины на занавес и приказала внятно.  — Успокойся. Хватит рыдать. Объясни, почему ты так решила.
        — Я видела его с другой.  — Запинаясь, выговорила Мати. Она смотрела в пол и терла глаза.  — Да, с другой. Он не захотел знать меня.
        — Ты говоришь, что была одна…
        — Накануне. В день открытия карнавала. Мы договорились, он будет ждать меня. Мне хотелось самой найти и удивить его. Я знала его маску, а он не знал мою.
        — Утри слезы и рассказывай. Все подряд. С самого начала.
        — Я вышла на площадь, чтобы встретиться с ним. Я знала, где он, он сам назначил мне место. И вдруг увидела его совсем не там. Я случайно заметила. Он обнимал женщину.
        — Какую? Где? Ты знаешь ее?
        — Нет, нет. Она была в маске. Он поднял ее на руки и посадил в лодку. Я стояла почти рядом, но он не узнал меня, ведь он не знал, как я выгляжу.
        — А дальше…
        — Они задернули занавеску, и лодка отошла.  — Мати громко разрыдалась.
        — И после этого ты отправилась домой.
        Мати подтвердила кивком головы.
        — Но ты пробовала объясниться с ним. Вчера.
        — Нет.  — Мати гордо вскинула голову.  — Он оскорбил меня.
        Некоторое время женщины молчали.  — Поэтому следующую ночь ты провела в своей комнате? Одна?
        — Да.  — Подтвердила Мати.
        — Ты — гордая девушка.
        И тут, будто молния осветила скрытые темнотой лица. Так ясно и отчетливо Михаил увидел разгадку. Он приоткрыл занавес и махнул Миллисенте.
        — Иди.  — Распорядилась герцогиня.  — Закрой за собой дверь, но не уходи далеко. Возможно, я позову тебя. Я должна подумать.
        Михаил еле дождался, пока Мати вышла — Кажется, я понял. Спроси, видела ли она лицо Альберта. Она говорит, что знала маску, но лицо. Лицо.
        Он укрылся. Герцогиня задумалась, пытаясь понять, потом встряхнула колокольчик, и фрейлина появилась снова.  — Ты уверена, что это был он? Альберт.
        — Да, это он.
        — Ты видела его лицо?
        Мати посмотрела удивленно.  — Я видела его в маске. Он показывал ее мне накануне. И был в ней. Я рассмотрела ее и не могла спутать.
        — Но могла быть еще одна.
        — Нет. Так сказал Альберт. Он выпросил ее у кого-то из друзей. Она не из Венеции, она издалека. Только одна. Альберт был уверен в этом. И я видела его в ней.
        Герцогиня украдкой перевела взгляд на занавес. Михаил дал знак.
        — Иди.  — Приказала герцогиня.  — Сегодня я ничем не могу помочь твоему горю. Есть один врач — время. И один верный помощник — справедливость. Для всех нас.
        Мати подняла на нее глаза.  — Да, да.  — Подтвердила герцогиня.
        — Иди. Я сделаю все, чтобы наказать убийцу.
        Едва Мати вышла, Михаил бросился вперед.  — Я знаю, что случилось, знаю. Была еще маска.  — И Михаил рассказал Миллисенте то, что сам хотел забыть. Про исчезновение и смерть друзей актеров. Про то, как нашел их убийцу. Про схватку с городским казначеем Сабана.
        — Значит, это ты.  — Сказала Миллисента задумчиво.  — Я помню, какой в то утро был переполох.
        — Маска осталась там. В его комнате. Но у него был сообщник. Он забрал маску с собой. А теперь надел. Он не мог знать, что встретит такую же. Он не знал, кто я. И что я присоединился к вам. А сам он — среди людей, которые шли вместе с нами. И теперь он здесь. Мати встретила его, когда искала Альберта. А Альберт дожидался ее в другом месте и не мог объяснить, почему она не пришла. Поэтому они поссорились на следующее утро. Я был свидетелем. Каждый считал виновным другого.
        — А вчера эти маски сошлись лицом к лицу.  — Задумчиво сказала герцогиня.
        — Да. Так и было. Альберт считал, что я укрываюсь под второй маской. Он не ждал ссоры и нападения. Зато тот, другой решил, что перед ним убийца его друга Сабана. Потому он ранил Альберта и скрылся. Подло ранил, ведь Альберт не ждал нападения. Потому он думал, что под маской был я.
        — Теперь понятно.  — Герцогиня задумалась.  — Но скажи, как мы можем узнать его. Ты говоришь, из того города присоединилось к нам не меньше десятка людей.
        — Сегодня последний день. Он не захочет пропустить праздник. Никто не знает его. Возможно, он догадывается о чем-то. Но я сижу в тюрьме и ничего не могу объяснить. Он выйдет в той же маске, он был в ней два дня и будет в третий. Ему ничего не угрожает. Я отыщу его.
        — Это невозможно.  — Сказала герцогиня, подумав.  — Я не могу отпустить тебя из тюрьмы. Но даже если ты найдешь его, как сможешь доказать его вину? Скорее наоборот, твой побег и новая ссора окончательно настроит всех против тебя. Твоя вина доказана и нет ничего, что могло бы ее опровергнуть. Если он убьет тебя, то останется без наказания, потому что убил преступника, если убьешь ты, станешь виновным в двух убийствах.
        Михаил молчал, он понимал, Миллисента права. Слуга внес свечи. Наступили долгие весенние сумерки. Рядом за стенами все громче раздавались возбужденные голоса. Пела флейта. Приближалась последняя ночь карнавала.
        — Ты сказал,  — задумчиво произнесла герцогиня,  — что масок было три. Две волчьи, и одна — волчицы. Я хочу, чтобы принесли ее.
        На звонок вошел стражник.  — Он расскажет тебе,  — Миллисента указала на Михаила,  — что искать в его комнате.
        Дожидались молча. Наконец, мешок принесли, они остались вдвоем, герцогиня вынула маску. Встала, надела ее. Михаил отпрянул. На мгновение ему показалось, прошлое вернулось, сейчас они разыграют привычную комедию, он сдернет маску и увидит смеющееся лицо Люэны. Герцогиня убрала волосы под маску и заговорила. Голос звучал повелительно.  — Я отправлюсь на площадь. Я хотела принять участие в карнавале. Быть в Венеции и не увидеть карнавал, я много пропустила… Хоть не жалею.  — Последние слова были сказаны специально для него.
        — Это опасно.  — Михаил говорил взволнованно.  — Он узнает. Твоя маска та же, что его.
        — Да. Но под ней женщина. Это он увидит. Чем он рискует? Ничем. Неужели он испугается меня, если не испугался Альберта. К тому же он смел и захочет понять, что происходит. Хороший случай рассчитаться со своими врагами. А я буду в его руках.
        — Именно так. Он не пощадит тебя, как не пощадил Альберта.
        — Я возьму тебя с собой.  — Сказала Миллисента.  — Но при одном условии. Ни голосом, ни движением не выдашь, не обнаружишь себя без моего приказа. Иначе, я действительно, окажусь в его руках. Ты согласен?
        — Да.  — Подтвердил Михаил.  — Обещаю.
        Миллисента позвала стражника. По-видимому, она полностью доверяла этому человеку. Молча, он выдал им плащи и полумаску для Михаила.  — Проследи,  — приказала герцогиня,  — чтобы фрейлина Мати находилась все время здесь. Безотлучно. Я захочу видеть ее, как только вернусь. Открой заднюю дверь. А ты,  — приказала она Михаилу,  — станешь следовать за мной, не приближаясь ни на шаг. Если ты сделаешь лишнее движение, охота сорвется, добыча ускользнет.
        Они вышли с тыла дворца. Миллисента с головой была закутана в плащ. Вот так же,  — подумал Михаил,  — она спешила к нему на свидание… Сам он держался поодаль, не забывая глядеть по сторонам. Досужий любитель приключений — так он хотел выглядеть. Стоял густой сумрак. От воды поднимался сладкий запах гнили. Площадь была заполнена шумной полупьяной толпой. Гуляющие прибывали непрерывно. Их лица были укрыты масками. Герцогиня сбросила капюшон и стала одной из них. Разогретые вином, крикливые, хохочущие венецианцы искали развлечений и любви. Молодые люди подхватили Миллисенту, она с трудом вырвалась, ее осыпали конфетти, обдали водой, пока она ловко пробивалась сквозь приплясывающих от возбуждения гуляк. Какой-то кутила шутливо схватился за сердце, потянул Миллисенту за собой. Она выскользнула, легкая и манящая, она притягивала к себе взгляды и руки, и так же ловко освобождалась от них. Она прошла над ступенями, которыми обрывалась площадь, она была вся на виду — с берега и подплывающих одна за другой гондол. Горели факелы. Звездные отражения светлячками плясали по темной воде. Кавалеры несли дам на
руках под взрывы смеха. Звучали несколько оркестров, заполненные музыкантами гондолы шли вдоль берега. Михаил шел за Миллисентой, не пытаясь приблизиться, следил издали. Пока все было напрасно. Герцогиня ушла с набережной и пошла прямо на толпу. Она пробивалась с трудом, праздник достиг кульминации. Следовало быть поближе, чтобы вовремя придти на помощь. Это требовало усилий, но актерская ловкость Михаила помогала ему держаться, не обнаруживая себя. Он был таким как все — веселым и беспечным гулякой, он даже обзавелся бутылкой, которую держал над головой и отхлебывал по глотку. И тут он увидел ее — волчью маску. На какое-то мгновение человек отрезал его от герцогини, и Михаил мельком глянул под опущенный капюшон плаща. Это была она — маска, знакомая ему до последнего пятнышка, которая была на нем в ночь смерти Сабана. Казалось, оскал стал еще грознее. Маска явно выделялась. Сама она была занята другим, ее владелец увидел Миллисенту. Маска обошла Михаила и теперь вплотную следовала за герцогиней. Приманка сделала свое дело. Даже в толпе Михаил заметил сходство фигуры преследователя с несчастным
Альбертом. Тот же рост, ничего другого под плащом и маской было не разглядеть. Неудивительно, что Мати ошиблась. Теперь Михаил подобрался к незнакомцу и почти вплотную следовал за ним. В толчее это было несложно, толпа волновалась, раскачивалась из стороны в сторону и оставалась на месте. Они протиснулись к центру площади, где вовсю кипели страсти. Город сходил с ума. Михаил мог бы коснуться плаща незнакомца. Но тот не замечал, его внимание было поглощено Миллисентой. И вдруг та развернулась навстречу. Всего несколько шагов, и они сошлись вплотную, маска к маске, глаза в глаза. Миллисента намеренно завлекла преследователя в толпу. Туда, где он должен был подобраться к ней вплотную. И сама стала охотником.
        Вокруг смеялись, паясничали, плясали и хохотали десятки других масок — обезьян, клоунов, причудливых носов любой формы и цвета, темных кругов вместо глаз, загадочных вуалей, спадающих до подбородка, фальшивых бород и усов, окрашенных кровью клыков, рогов на лбу и затылке, огромных париков, похожих на снопы соломы, шляп размером с журавлиное гнездо, чертей, свиней, лошадей, собак и среди них две волчьи маски, тесно сошедшиеся друг с другом, будто для любовной игры. Миллисента что-то сказала, и они вдвоем стали выбираться из толчеи. Михаил еле поспевал следом. Те — впереди не замечали его. Герцогиня держала своего спутника за руку, а он тянул ее к себе, пытаясь увлечь в одну из стоящих рядами гондол. Михаил подобрался совсем близко. Но герцогиня освободилась от настойчивых объятий и указала вглубь улицы. Она звала следовать за ней. Михаил показалось, что волк хочет столкнуть свою спутницу в воду. Пьяным голосом, прикрыв лицо плащем, он затянул песню. Волк отпрянул, и они пошли дальше. За поворотом очутились на задворках дома герцогини. Отсюда дом был неузнаваем. Миллисента остановилась на пороге,
взяла незнакомца за руку и увлекла вглубь. Она манила любовным свиданием. Немного выждав, Михаил пошел следом. Впереди слышны были шаги. Они зашли в комнату, Михаил остался за порогом. Волк потянулся, пытаясь сорвать маску с лица Миллисенты, та отстранилась, будто играя, подожди, жарко, открыла окно и взяла колокольчик. Стражник пробежал в комнату мимо отпрянувшего в сторону Михаила. И следом вошла Мати. Волк метнулся к стене, ближе к окну.
        — Альберт.  — Закричала Мати.  — Это он.
        — Сними маску.  — Приказала герцогиня.  — Карнавал закончился.
        Еще не понимая, чем грозит ему западня, человек открыл лицо.
        Вольпик — один из тех, кто обнаружил Альберта. Взгляд его метался. Он увидел Михаила, и все понял.
        — Это ты убил Альберта.  — Сказала Миллисента.  — Говори. Это ты. Ты заманил его и убил.
        Вместо ответа Вольпик еще раз обвел взглядом комнату, ища спасения, вскочил на подоконник и, не раздумывая, прыгнул. Глухо плеснула вода. Герцогиня выглянула и, не давая никому подойти, закрыла окно.
        — Все могут уйти.  — Объявила она.  — А ты останься.
        — Я не стала останавливать его.  — Сказала она Михаилу.  — Чтобы ничего не объяснять. Открыв окно, я подсказала ему путь.
        — И он ушел.
        — Я гляжу в это окно каждый день. Год назад, как мне рассказали, вода стала подмывать стены, и это место завалили камнем. Они чуть заметны под водой. Потому здесь нет лодок. Когда я выглянула, тело еще было там. Мне не нужно проявлять излишнее любопытство.
        — Ты все рассчитала.  — Михаил замер.
        — Да.  — Миллисента пожала плечами.  — Мне нужно быть расчетливой. Оставаясь женщиной. А карнавал, действительно, закончился. Погода наладилась, и корабли стоят, готовые тронуться в путь. Пора.

        Карина

__

 __

        Испытания лишь укрепили мою веру в Господа. Никогда я не позволяла ни слезам, ни отчаянию заглушить Его голос. Он давал мне терпение и надежду. Превратности судьбы и страх перед неизвестностью не смогли поставить меня на колени, а смирение помогло сохранить веру в Его заступничество. Хоть были минуты, когда Дьявол подступал совсем близко. Пока время не заглушило память, я решила перевести на язык письма то, что кажется почти невероятным для устного рассказа. Прочтя, недоверчивый усомнится еще более. Но не для таких я описываю события прошлых лет, которые вижу так ясно, как если бы они случились вчера. Кажется, как много отпущено за жизнь одного человека. Я не хочу развлекать людей равнодушных и черствых. Страдания, как и сочувствие, отпущены каждому своей мерой. Алчные, ненасытные желания, за которыми я вижу страсть к недостойному самоутверждению, и противные этому заботы о спасении для вечной жизни, все они перетекают в сосуде нашей души, подобно песку в часах. Каждая такая песчинка — след исчезающего времени, достойного размышления о цене наших приобретений и наших потерь. Когда я представляю
себе глаза, которые будут просматривать эти страницы, пробегать по описанию моей судьбы, я не могу сказать, что отношусь к будущему читателю с безразличием. Я ищу в нем сопереживания и даже оправдания, которое не могу дать себе сама, потому что (и я не боюсь в этом признаться) более всего страшусь Страшного Суда. Уповая на Его милосердие, сама я стараюсь судить себя примерно и строго. Звездочеты утверждают, что есть линия судьбы, записанная в небесах и зависящая от расположения светил при рождении. Но есть, как я убедилась, и линия предназначения, указанная Высшей волей. Внешние обстоятельства в ней — всего лишь знаки, диктующие время и место выбора, а несчастья и испытания — вехи, позволяющие зрячему найти путь. Многое из того, что я описываю, я чувствую более, чем могу объяснить с достаточной степенью убедительности. Здесь следует употребить определение, которое латиняне называют словом юститиа. Оно означает, что любому событию следует давать ту оценку, которое оно заслуживает, и помнить, что нет на свете ничего более достойного, чем любовь к Богу. Живи с ней, молись, не пытайся загадывать, и Он
явит свою волю. Так бы я ответила на главный вопрос.
        Прожив столько лет на родине моего мужа, могла ли я думать, что вновь увижу родной Иерусалим и множество других городов, лежащих, как острова в море, на пути к нему. Теперь же, преодолев немыслимые расстояния, побывав в странах, которые в детстве давали пищу воображению, преодолев в обе стороны море, которое разделяет народы, я так отчетливо ощущаю участие Всевышнего в моей судьбе, как движение руки, которая переставляет на доске шахматные фигуры. Это знание дает мне мужество.
        Я выросла в семье армянского купца, владевшего торговым домом в Иерусалиме. Тогда этот город был под властью мусульман. Хотя они ограничивали нас мелочными запретами, но никогда не ущемляли в делах и тем выигрывали, в сравнении с нашими единоверцами. Прискорбно, но это так. Наша жизнь изменилась, когда христианское войско подошло к Иерусалиму. Мы не знали, радоваться или предаваться печали. Мусульмане потребовали, чтобы христиане носили на шее каменные кресты — символ смирения, многих изгнали из города, а остальных заставляли трудиться на унизительных работах. Потому отец велел нам не выходить из дома и постоянно держал ворота запертыми. Мусульмане не столь любопытны, чтобы лезть в закрытые дома. Сравнивая их порядки с тем, что мне пришлось вскоре пережить, я не могу не признать их вполне терпимыми. Отца они заставили помогать, ум и достоинство сделали его имя известным. Возвращаясь домой, он рассказывал нам, что франки упорно готовятся к штурму и положение города становится все опаснее. Впрочем, отец считал, что мусульмане должны выстоять. Сил у них не намного меньше, чем у франков, а стены
города сами по себе служат хорошей защитой. Первый день приступа подтвердил его предсказание. Всем нам отец велел спрятаться в старом складе, который использовали для хранения масла и вина. Вечером, когда поднялись наверх, узнали, что город устоял, а силы нападающих на исходе. Потому на следующий день мы были менее осторожны. Небо над городом было сплошь закрыто облаком из горящей смолы и нефти, которыми мусульмане обильно поливали несчастных франков. Тогда внутри этого облака я отчетливо разглядела черного ангела, который грозил своим мечом. Еще ранее я часто видела такие знаки. Особенно эта склонность усилилась после смерти моего первого мужа. Он скончался от лихорадки спустя всего два месяца после нашей свадьбы. Среди домашних лишь моя служанка Зира понимала эту сторону моей души. Сама она из Египта, мой отец подобрал ее совсем девочкой. Зира предана мне и полна всяких предрассудков, хотя выросла в христианской семье. Она принесла в наш дом кошку. Зира, как все ее соплеменники, осталась язычницей и свято верит, что кошка приносит в дом счастье. С предрассудками трудно спорить, сомнения лишь
усиливают их. В тот день кошка вырвалась у меня прямо с рук и выскочила со двора. Я сочла своим долгом отыскать ее, оказалась на улице, где была захвачена злодеем. О том, что случилось дальше, я и теперь не могу вспоминать без дрожи. Если бы не мой будущий муж Раймунд, мы бы погибли оба — мой брат и я.
        Тогда в городе погибло немало христиан, крестоносцы, грабя, убивали всех подряд. Едва закончилась резня, которой доблестные (употребляю здесь это слово с насмешкой и презрением) рыцари увенчали свою победу, как отец приказал старухе служанке выйти в город и отыскать нашего спасителя. Отец остался доволен знакомством. Желание было общим, Раймунд влюбился в меня и искал встречи. Такие чувства между спасителем и спасенной служат пищей для рыцарских романов.
        Я не осталась к нему безразличной, хотя само чувство питалось благодарностью. Женщины знают ему цену — более надежную и долгосрочную, чем цена безрассудной страсти. В первом случае, в отличие от второго, женщина умнеет, а не глупеет и может достойно управлять своим поведением. Но тут произошли события, которые решают судьбу вопреки нашему желанию. Именно потому, что они были игрой случая и пришли, когда опасность, казалось, миновала. Рыцари вышли из города для решающего сражения, а злодеи выманили отца из его тайника и убили. Судя по следам на теле, его пытали перед смертью. Мысль об этом нестерпимой мукой сжимает мое сердце. Подлым убийцам я шлю вечное проклятие. Вернувшись, Раймунд не смог требовать справедливости. Князья перессорились между собой и не стали бы разбираться. Потому мы покинули город, оставаться в котором было мучительно для памяти и опасно для жизни. Отец считал виновниками франкских купцов, которые наняли головорезов, чтобы устранить соперников по торговле. Они готовы перерезать горло, как только представится случай. Так и вышло. Потом, когда мы проезжали Яффу, я узнала, что и
там наши склады разграблены. Убийство отца, исчезновение брата, поджоги и грабежи дома, которым наши предки владели около двухсот лет, не могли не отразиться самым пагубным образом на моем здоровье. Я стала разговаривать, запинаясь, делая остановки между словами, в горле у меня постоянно что-то мешало. Когда я села на корабль, плывущий в Европу, то испытала большое облегчение. Но горе продолжало давить тяжким грузом, я чувствовала, что не могу доставить мужу той радости, которую он вправе от меня ждать. Я постоянно грустила, часто плакала, это было выше моего желания. К тому же, как выяснилось вскоре, я не могла иметь детей. Первый же плод извергся спустя три месяца после зачатия, а дальше оно не наступало вовсе. На то, как видно, были причины, в том числе, упомянутые выше. Сколько раз я молила Господа, чтобы он помог мне стать матерью и укрепил тем самым наш брак. Хоть Раймунд относился ко мне с подобающей почтительностью, я не могла не ощущать себя источником его огорчения.
        Единственный человек, который поддерживает меня, служанка Зира. Она выросла рядом со мной и мне не пришлось долго упрашивать ее, ехать. Зира верит в своих богов, чем смущает Раймунда, но не меня. Вразумил моего мужа наш священник странным доводом. Оказывается, Господь, не препятствует слугам оставаться при своих заблуждениях, предоставляя им свободу веры в обмен на усердие в службе. Преданность хозяину отличает многих язычников, и схожа с преданностью собаки. Я вижу в Зире живую душу, и благодарна, что она разделяет мою участь. Все прочее, ее дело.
        Минуло несколько лет в чужой стране. Я оказалась не очень хорошей женой своему мужу и не могла роптать, когда узнала, что он уединяется с дочерью нашего арендатора по имени Товита. Связь их со временем перестала быть тайной, и он взял эту женщину в услужение. Их связь длится годами и принесла Раймунду мальчика с именем, сходным с материнским — Товий. Конечно, Товита питает ко мне не лучшие чувства, хотя, видит Бог, я ей не препятствую. У Товия я тоже не чувствую подобающего почтения. Сама я со временем вовсе избавилась от супружеских обязанностей и была не слишком огорчена. По своей природе я отношусь к этой стороне жизни достаточно безразлично, и те удовольствия, которые, как я слышала, ценят в супружестве женщины, оставляли меня равнодушной. Страх потерять Раймунда и остаться совсем одной, затерянной в чужой стране, несколько лет владел мной, но и он перестал пугать. Теперь я отношусь к своей земной участи с полным спокойствием.
        Все эти годы мы жили замкнуто, не видя соседей. Брат Раймунда Михаил — юноша безрассудный ушел от нас несколько лет назад. Я относилась к нему хорошо и даже, как мне кажется, понимала его, хотя мне предпочтительнее жизнь созерцательная. От прочего, благодарю Бога, я была полностью избавлена. Даже болезни досаждали мне не слишком часто, хотя постепенно у сгиба левой руки проявилась шишка и несколько раз меня настигала лихорадка, связанная с горлом и животом. Но все разрешалось благополучно, я упоминаю об этом, не жалуясь. Несколько лет назад молния ударила в дерево, что против моих окон. Случилось это у меня на глазах. По странному совпадению, перед этим я несколько дней подряд вспоминала Иерусалим, хотя теперь думаю о нем намного реже. Может, потому, я сильно испугалась, и, глядя на пылающий столб, в который обернулось огромное дерево, утратила дар речи. К тому времени мой муж и я были предоставлены собственной судьбе. Уединение мое стало полным, не вызвав большого огорчения. Все эти годы я и так была достаточно молчалива.
        За прошедшие годы Раймунд несколько раз наезжал к сеньору, повидаться с младшим братом. Я счастливо избегала этих утомительных путешествий. Наконец, в прошлом году Франсуа сам приехал к нам. Я видела его однажды малым ребенком, теперь это высокий красивый юноша с внимательным выражением лица, которое можно видеть у музыкантов, когда они настраиваются свои инструменты. Этот Франсуа одержим странной идеей, путешествовать в одиночку, и ездит по стране, подвергая свою жизнь опасности. Недалеко от нас он наткнулся на грабителей и вступил с ними в схватку. Раймунд выезжал тогда же. Я часто не сплю по ночам и размышляю у окна, будучи особо чувствительной к свету луны. Господь лишил меня речи, но оставил зрение и слух, так что потеря первого чувства лишь укрепила два других. По тому, что я вижу, я могу строить разные догадки, но предпочитаю ничего не замечать. Я не устаю благодарить судьбу, за то что она послала мне доброго человека. Чтобы он ни сделал — Бог ему судья, я всегда буду молиться за него.
        На следующий день после приезда Франсуа произошло мое чудесное исцеление от немоты. Случилось это, когда я узнала на его пальце перстень моего отца. Это был он. Перстень Франсуа подарил сеньор, а тот, по его словам, обменял его перед возвращением из Палестины. Я оставила перстень Франсуа, хотя он выражал твердое намерение немедленно его вернуть. Отец, я помню, говорил, что этот перстень приносит ему удачу, но он не смог спасти ему жизнь. Зачем тогда он мне? В тот же вечер, как помню, меня особенно взволновал писк летучих мышей, налетевших сквозь окно и рассевшихся под сводом. Их горящие глаза, глядящие из тьмы, взволновали меня так, будто в комнату пробрался сам дьявол. Я ушла к себе и долго не могла успокоиться, потом разожгла свет и стала изучать себя в зеркале, чего не делала давно. На меня глядело испуганное бледное лицо, которое когда-то было красивым. Сердце колотилось. Я услышала шаги в коридоре и, почти сходя с ума от страха, дала себе приказ успокоиться. Товита шла пожелать моему мужу счастливых сновидений. Лежа в постели, я вдруг поняла, что впереди меня ждет быстрая смерть или
решительные перемены. Я не испытала страха перед будущим, положившись, как всегда, на Его волю. С тем и заснула.
        Два года назад с пилигримами я передала письмо в Иерусалим настоятелю армянской церкви и другу моего бедного отца. Писала я наугад, никак не рассчитывая застать в живых человека, от которого не имела вестей пятнадцать лет. Но, хвала Иисусу, он оказался жив, и именно теперь я получила от него послание. Это могло бы показаться невероятным, если бы я не верила твердо в предназначение, ниспосылаемое свыше. В письме говорилось, что брат мой жив, хотя более подробно о его судьбе сказано не было. Я приложила драгоценное послание к губам, когда вошел Раймунд и сообщил, что с этой же оказией получил послание от господина Артенака. Этому Артенаку я оставалась благодарной все эти годы за книги и свитки, который он оставил у себя в доме, отправившись на Восток. Теперь Артенак извещал Раймунда, что он, как и мой адресат, жив, и будет рад встрече. По причине возраста он не способен сделать шага из города, зато от всего сердца зовет нас. Еще он писал, что Иерусалимский король нуждается в воинах для несения службы и каждый без различия гербов и титула может проявить себя достойней, чем собирая подать с нерадивых
подданных. По письму было видно, что Артенак не чужд насмешки, но Раймунд выглядел взволнованным и не в меру серьезным. Тогда я и предложила отправиться в Иерусалим. Я не рассчитывала на согласие, но лицо мужа осветилось, и я поняла, что угадала. Поцеловав меня — еще одна приятная неожиданность,  — он пообещал, что начнет новую жизнь. Я вовсе не требовала этого, в нынешней жизни я нахожу немало хорошего, но, не скрою, слушать эти слова было приятно. Пока он, волнуясь, говорил, я еще раз думала о стечении обстоятельств, среди которых — теперь я уверена — не было случайных: приезд Франсуа, отцовский перстень, мое исцеление и два письма, соединившихся для того, чтобы каждый из нас принял решение.
        Мы проводили Франсуа и стали с нетерпением дожидаться весны, чтобы отправиться в путь. Раймунд со смущением объявил, что хочет взять с собой маленького Товия и его мать. Одиннадцать лет мальчика — возраст вполне достаточный для долгого путешествия. Конечно, я была задета, но дала согласие. Сама я вижу теперь прошедшие годы, как неволю, к которой привыкают, смиряются и не видят в ней ничего необычного. Я уже присмотрела место в церкви и опускалась коленями на ту плиту, под которую должен был лечь и мой прах. Так я думала еще вчера, а сегодня муж снова удивил меня. Я уже писала, что он оказывает мне подобающие знаки внимания, но супружеских отношений избегает и спит один. При этом я стараюсь не думать про Товиту, которая, почти не скрывая, спешит согреть ему постель. Все это благодаря Товию, которого старается держать поближе к отцу. К счастью, я переношу свое положение легче, чем она, обуреваемая страстями, свое. И вот Раймунд впервые за несколько лет пришел и лег со мной. До сих прохладный темперамент позволял мне с достоинством переносить супружескую неверность. И теперь я была больше удивлена,
чем обрадована, его приходом, но решила, если Господь однажды направил его к моему ложу, он сделает это еще не раз. И действительно, спустя несколько дней я вновь обнаружила мужа рядом с собой. Утром я долго молилась о нас обеих. Товита теперь глядит на меня, как побитая собака. Смешно, но я — госпожа отвечаю ей виноватым взглядом, несмотря на то, что именно я вернула себе похищенного мужа. Человеческие страсти захватывают всех одинаково, без различий, и горе побежденному, кто бы он не был. Ведь счастье, дарованное по Его милости, часто бывает оплачено ценой чужих бед.

__

 __

        Весной мы отправились в путь. С тихой грустью я простилась с приютившим меня краем, но глаза мои теперь открыты, и не затуманены слезами. Большую часть дороги я ехала в повозке и всего несколько раз садилась в седло. Дорога вызвала появление давних болей в спине и прекращение выделений, о которых я из стыдливости хотела бы умолчать. Двигались мы намного медленнее, чем предполагали, и рано становились на ночлег. Раймунд не торопил. Я люблю наблюдать состояние природы, и это путешествие доставило мне настоящую радость. Мы выехали ранней весной, едва сошел снег, но двигались к югу, так что весна, словно на крыльях, спешила впереди, открывая свои волшебные картины. Деревья покрылись листьями прямо на глазах, цветы распустились, мы ехали по сплошному ковру альпийских фиалок и маков, а, спустившись с южных склонов гор, оказались на больших плантациях цветущих роз. Арабы знают и давно пользуют волшебные свойства этого замечательного цветка, а теперь мода на него пришла в Европу. Голова кружится от наслаждения. К тому же путешествие проходило на редкость спокойно, хотя шли мы небольшим отрядом и могли
представить соблазн для всяких грабителей. Но Бог милостив. У одного из слуг Раймунда схватило живот, и мы оставили его в каком-то из альпийских монастырей. Если ему суждено встать, он догонит нас. Лошадь Зиры сломала ногу и досталась местным пастухам. Все остальное было так спокойно, что я при своем вялом темпераменте, живущем предчувствием невзгод, стала волноваться, как бы испытания, не обрушились на нас все сразу, как камни в горах. Следы страшных обвалов мы постоянно встречали.
        Вначале мы собирались двигаться по берегу Дуная, чтобы выйти к границам греческой империи. Но встречные предупредили, венгерский король не ужился с буйными немецкими рыцарями и теперь задерживает правого и виноватого по собственной прихоти. Это может коснуться и нас. Не обошлось, видно, без Византии, которая вечно строит козни, чтобы препятствовать движению сквозь свои земли. Они не могут сделать это открыто, зато хитрят на каждом шагу. Когда стало ясно, что путь через Константинополь опасен, решено было двигаться морем. Потому мы перешли Альпы и со временем оказались в Венеции.
        Был май, когда мы туда добрались. Несмотря на красоту и величие этого города, увиденного мной в его самую прекрасную пору, впечатление осталось двойственным. Люди здесь одержимы торговлей, купцы и банкиры поглощают огромные богатства, плывущие навстречу друг другу — из Европы и Востока. Лихорадка, которая поднимается туманом из глубин окрестных болот, лежащих на границе моря и суши, вполне соответствует горячечному духу, царящему на складах и в конторах. Венеция торопится жить, наряжаться и праздновать, как перезрелая красотка, готовая хватать все без разбора, безумствовать и спешить в погоне за удовольствиями. Впрочем, до этого мне дела нет. Я спасаю свою душу и не могу, подобно праведникам, искупать грехи рода человеческого. Женщину Бог испытывает по-своему, иначе, чем мужчину.
        В Венеции заболела Товита. Странно, ее болезнь стала проявляться, когда я почувствовала себя лучше, а мои привычные недомогания стали понемногу исчезать. Я давно подмечала недобрый блеск в ее глазах и улыбку, которую она не могла скрыть, при моем нездоровье. Ее чувства мне понятны, ведь я стою у нее на пути. Раймунд должен разрываться, чтобы угодить обеим. По отношению к ней я старалась оставаться доброй и даже угождать, забывая, кто из нас госпожа, а кто служанка. Бог видит мое отношение к ее сыну Товию, которого я, как могла, старалась полюбить. Этот мальчик помогает моему мужу обрести душевный покой. А мне прислуживает Зира — человек, разделяющий все мои невзгоды. Она предана мне больше жизни.
        Пока Товита болела, мы отдыхали и готовились к морскому путешествию. Хоть жили мы замкнуто, скупясь на расходы, я могла оценить роскошь этого необычного города. Наш дом был недалеко от строящегося собора Святого Марка, на который ушло столько камня, сколько бы хватило на десяток дворцов. Я могла лишь удивляться тщеславию венецианцев, готовых утверждать роскошью силу своей веры. Местные купцы вывезли из Александрии мощи святого Марка, выдав их местной страже за мешки с соломой. В здешнем соборе они служат мирской власти сильнее, чем евангельской проповеди. Потому я осмотрела собор без душевного волнения. Роскошь алтаря, собрание картин и бесчисленных сокровищ, золото мозаик и эмалей со сценами из священной истории — все это вызывало отстраненное любопытство, но оставило меня равнодушной. Мне захотелось вернуться, войти в нашу маленькую церковь, опуститься на колени, предаться долгим размышлениям и молитве. Здесь я сделать этого не смогла.
        Воодушевляла меня музыка, которая доносится отовсюду. Вечерами — прямо под окнами нашего дома, с каналов, по которым плывут длинные лодки с загнутыми носами. Все, что внутри, скрыто шелковыми занавесками, и, пока гребец, стоя на корме, отталкивается длинным шестом, пассажиры услаждают слух дивными мелодиями. Впрочем, судя по свободным нравам этого города, услаждают здесь не только слух. На балконах сушат простыни из тончайшего реймского полотна — я специально узнавала название этой мануфактуры — и замечательные одеяла, расшитые золотой нитью. Огромные ковры, свисающие из окон, держат, не снимая, месяцами, потому что один праздник здесь сменяется другим. Венецианцы любят украшать свои дома не менее пышно и ярко, чем себя. Утром можно наблюдать, как слуги собирают с мраморных плит в серебряные кувшины капли росы. Вместо воды, они служат для туалета местных красавиц. А что за чудо занавеси из сирийской парчи, укрывающие богатые покои. Когда они волнуются под ветром, видно, как свет играет на поверхности цветного стекла и тонет в зеркалах. Мне кажется, я родилась при свете луны и питаюсь им более, чем
светом солнца. Как-то во время прогулки я подобрала перчатку из нежной кожи, такие, независимо от погоды, носят здесь богатые люди. Я поднесла перчатку к лицу и ощутила забытый аромат бальзамического дерева, его смолу везут из Аравии и Египта. Помню, в нашем иерусалимском доме такая смола хранилась в специальных сосудах и для меня — тогда еще девочки не было большего блаженства, чем приподнять крышку и вбирать в себя головокружительный дурман. Я будто жила в сладком сне и могла оставаться в нем часами. Здесь у моря, в Венеции ко мне стали возвращаться приметы и образы давней родины. Сначала понемногу, а потом, когда я распознала их, все больше и сильнее.
        Тогда же я узнала о том, чему предстояло стать главным в моей жизни. Здесь не обошлось без знамения, которые часто указывают мне на будущее. Вечером, когда садилось солнце и я вышла прогуляться к собору, ко мне подлетел голубь. Их немало вокруг, но этот пришел прямо ко мне, будто ждал, и уселся на руку, хоть у меня не было и крошки угощения. Он переступал по ладони, царапая острыми коготками. Я же терпела, пока он не улетел. Что-то он хотел сообщить. Догадалась я об этом ночью, когда поняла, что ношу ребенка. Можно было понять и раньше, но я была настолько уверена в своем бесплодии, что мысль просто не приходила мне в голову. Знаки, которые распознает даже неопытная женщина, я готова была приписать трудностям долгой дороги.
        Зато теперь удивление граничило с испугом. Тридцать пять лет — этот возраст считается запоздалым для деторождения. Теперь мне нужно было заботиться о себе, чтобы успеть вырастить мальчика. Я сразу решила и, как выяснилось в свой срок, не ошиблась, это будет мальчик. Я должна была оградить его от опасности, пока он не научится защищать себя сам. Спокойствие, с которым я еще недавно относилась ко всему, теперь показалось мне легкомысленным и преступным. Я, которая с безразличием наблюдала за буйством человеческих страстей, теперь представляла, как они рушатся на голову моего ребенка. Эти видения наполнили меня страхом. Мое новое состояние не давало спокойствия, которое должна испытывать будущая мать. Я затаилась, как зверь, забившийся в нору и дожидающийся конца охоты. Теперь мне более, чем когда-либо, хотелось поскорее добраться домой. Только там я буду в безопасности.
        Наш отъезд, между тем, откладывался, Товита была еще слишком слаба, чтобы продолжать путешествие. Как изменилось мое отношение к ней. Теперь ее болезнь казалась мне подлым притворством. Корабли на Восток уходили почти ежедневно, но Раймунд медлил. Я не открывалась ему. Именно в эти сроки мой организм однажды уже отторг плод. Мне не хотелось разочаровывать мужа, если мне суждено пережить это испытание снова. К тому же я боялась, что по слабости характера он не сможет удержать новость в тайне. В отличие от первой беременности, я чувствовала себя на удивление хорошо. Это был добрый знак. Но теперь, выходя к столу, я ясно видела за ним врагов моего ребенка. Каждодневное наблюдение и игра воображения давали мне все новую пищу. Товий был сильным и рослым мальчиком. Неясное положение сделало его характер дерзким и грубым. Я думаю, сама Товита воспитала его так, открыв раньше времени тайну рождения. Незрелый ум часто питается обидами, пытаясь оправдать ими собственное несовершенство. Товий часто грубил матери, которая время от времени покидала постель и, несмотря на недомогание, выходила разделить с нами
трапезу, а заодно напомнить о правах матери единственного наследника. Приступы болезни сменялись временным улучшением, и она использовала это время, чтобы подтвердить свои притязания. Еще недавно она не могла сидеть с нами за одним столом и получила это право лишь сейчас. Я сама подтолкнула Раймунда поступить так, чтобы Товий не испытывал смущения за собственную мать. Тогда мне было это почти безразлично, и я могла справиться с собственной гордостью ради блага мужа. Теперь мне казалось невероятным, что еще месяц назад я считала такое положение справедливым. Но тогда я решала лишь за себя. Сейчас же, глядя на мать и сына, которые дерзили мне почти в лицо, я терзалась, как это сможет отразиться на судьбе моего ребенка. Если бы Товита подавала еду, я не смогла бы есть ее без опасения. Пока же она упивалась своей ролью, а я наблюдала сразу за двумя и могла строить собственные расчеты. Тоже за двоих.
        Первой догадалась Зира. Она видит мое лицо без румян, которые я накладывала теперь дольше и тщательнее. Нужно было скрывать заметную желтизну. Она стирала мои простыни и рубахи, которые в известные дни могут многое сказать опытному взгляду. В моем признании для нее не было ничего удивительного. Она стала готовить мне особое питье и пищу. Я заметила, что она прячет платки, которыми я вытираю тело после омовения и собирает волосы с гребня. Все это она делала, по своему обыкновению, скрытно. Я знала, что Зира знакома с тайными обрядами, которые женщины используют для счастливого разрешения от бремени. Как правило, они связаны с молитвой, вознесенной самому Дьяволу. Еще недавно я бы решительно отвергла нечто подобное, но не теперь. Я молча разрешила Зире делать, что она сочтет нужным. Ничье заступничество не казалось мне сейчас лишним.
        Тогда же все мы стали свидетелями отвратительной сцены, которая может объяснить, что побудило меня к действию. Было это во время короткого ненастья, которые случаются в это время года довольно редко. В столовой было холодно. Товита сняла со спинки стула плащ Раймунда и, глядя мне прямо в глаза, накинула на Товия. Мальчик пришел в раздражение, еще бы, ведь он считает себя здоровым и сильным, и сбросил плащ. Тогда она сделала это снова. Раймунд, по причине мягкого характера, не возразил. И Товита дерзко заявила, что мальчик — единственная ценность, которая есть в доме, и заслуживает особой заботы. Кровь бросилась мне в лицо, а Товита, облизав губы — у нее начиналась лихорадка — объявила, что в нынешнем положении нет ничьей вины. Она открыто насмехалась надо мной. Все мы должны служить этому мальчику, чтобы угодить его отцу. И всему роду, который — тут она глянула на меня с вызовом — не имеет другого продолжателя…
        И правда, пока это было так. Я едва сдержалась, чтобы не опровергнуть ее слова. Этот неприятный разговор не только больно задел меня. Он показал, насколько опасно мое нынешнее положение. Муж, угождая всем, служит лишь собственному малодушию. Я сидела молча, уткнувшись глазами в стол, но и этого Товите показалось мало. Навалившись грудью на Раймунда, она взяла его хлеб с куском мяса, разломила и отдала половину Товию. Тот принял угощение, как должное. Мы разошлись в полном молчании, но, вернувшись к себе, я бросилась на постель и разрыдалась. Зира наблюдала за мной, а вечером исчезла, как делала несколько дней подряд. В городе у нее были таинственные знакомства. Вернулась она ночью, разбудила меня и позвала за собой.
        Закутавшись в плащи по самые глаза — обычай, принятый здесь среди ночных прохожих,  — мы почти бегом выбрались на улицу. Я шла, ни о чем не спрашивая, находясь под влиянием таинственных сил, которые вели меня, казалось, помимо собственной воли. Шли мы долго, я не смогла бы показать дорогу, даже если бы захотела. Товита толкнула дверь, и мы вошли в комнату, скудно освещенную единственной свечой. Встретила нас женщина, одетая во все черное. Она пристально оглядела меня и схватила за руку, цепко и бесцеремонно, так что всю меня передернуло. Она прошипела что-то непонятное, сверкнув (что было заметно даже в полутьме) глазами и потащила за собой. В темноте я мало что смогла разглядеть, пока, наконец, мы не попали в странное место. Потолок, круглясь, спускался почти до самого пола, белая сфера раскрылась над нами и на самом ее верху сошлись наши вытянутые тени. В углу ярко горел очаг. Было жарко, стоял удушливый запах, который перехватил дыхание. Сильно закружилась голова и захотелось сесть. Женщина, видно, почувствовала, подтолкнула к скамье и поднесла к носу пузырек с ароматической солью. Он привел
меня в чувство. Множество бутылок стояли рядами, под стеной густо висели, высвеченные пламенем, пучки сухих трав. В стеклянных шарах тускло светилась жидкость, длинные тени ползли, подобно змеям, ступы, мешки, блестящие тазы, в которых женщины обычно варят на зиму ягоды, были расставлены и разложены по углам. Конечно, я помню далеко не все. Тут женщина окликнула меня. Она была не молода, но и не старуха, хотя волосы были почти седыми и падали на лицо из-под платка. Она, не отрываясь, смотрела на меня требовательно и испытующе, буквально пронизывая взглядом. На кожу будто положили куски льда и, несмотря на жару, меня бил озноб. Женщина протестующе замотала головой. Зира быстро заговорила в ответ, достала из-под плаща кошелек, сунула мне в руку, показывая, что нужно заплатить. Я дала, не задумываясь, хозяйка, недовольно ворча, забросила монеты в подол платья. Потом сняла с полки маленький, как игрушка, квадратный флакон, показала его на свет, открыла пробку и поднесла Зире и мне. В нос ударил запах горечи и вместе с ним нечто пугающее до тошноты, рот мой заполнился слюной. Женщина убрала флакон и
смерила меня негодующим взглядом. Зира перехватила ее руку, и они снова заспорили. Видно, Зире удалось убедить рассерженную хозяйку. Та вложила флакон мне в ладонь, сжав на стекле мои вялые, холодные пальцы, а своими — раскрытой ладонью показала число пять. Затем длинной стеклянной трубкой достала из флакона и отмерила в стакан пять капель. Разбавила водой, посмотрела на меня вопросительно, еще раз показала рукой — пять, и вытряхнула содержимое в огонь. Пламя на мгновение вспыхнуло и зашипело. Хозяйка плотно закрыла флакон, сунула мне, показала — спрятать под плащ, а сама продолжала говорить, обращаясь к Зире. Я почти не улавливала смысла сказанного, но главное поняла. Во флаконе был яд, и хозяйка проверяла мою твердость. Отравительница, как видно, пугала Зиру опасностью разоблачения. Но теперь я была спокойна, несмотря на ужас того, что мне предлагалось. Ни возмущения, ни протеста, ни желания избежать страшного выбора. Наоборот, я обрела уверенность, теперь у меня было оружие. Я говорила себе, что владей им мои враги, они бы не сомневались ни минуты. И тем более, не искали бы себе оправдания. Страх
за будущее, который еще недавно владел мной, исчез. Лицо мое горело. Хозяйка, присмотрелась, и, видимо, осталась довольна. Похлопала меня по плечу, рассмеялась, будто залаяла, и шлепнула на прощание пониже спины. Будь у меня хвост, по нему бы и пришлось.
        За порогом Зира отобрала у меня флакон. На моих глазах она спрятала его в шкафчике с вещами. Почти без слов, знаками она показала, чтобы я не вмешивалась. Зира прислуживала за столом, разливала и подавала напитки, ей было нетрудно совершить задуманное, не вызывая подозрений. Каждый день мы заканчивали трапезу фруктовыми соками и подсахаренной водой. Отрава должна была действовать медленно и проявить себя, как обычная болезнь.
        На следующий день Зира сделала первый шаг. Краем глаза я видела, как она незаметно стряхнула в бокал Товия капли. Он вел себя с обычной развязностью, выпил все разом, утерся рукавом, ущипнул Зиру, которая собирала объедки, чтобы раздать нищим, и выскочил из-за стола. Я забыла сказать, Зира почти на десять лет старше меня, но сохранила худое подвижное тело. Большие черные блестящие глаза делают ее моложе своих лет. Не удивилась бы, если бы Товий вознамерился начать знакомство с женщинами именно с нее. Теперь он, как обычно, убежал в город, а мы разошлись по комнатам. Так прошел этот день. Я не находила в себе страха или раскаяния.
        На следующий день все повторилось. Я видела, как Зира вытащила из рукава пузырек, только на миг отвернулась, и дело было сделано. Оставалась она спокойной, заметить что либо было невозможно. Скорее мне нужно было следить за собой, но, как видно, я вела себя естественно. По крайней мере, Товита отпустила несколько привычных высказываний о мужчинах, которых в нашей семье меньше, чем женщин. Сам будущий преемник ел с большим аппетитом и даже забрал с собой со стола. Он, по своему обыкновению, собрался сбежать в город.
        И в третий день было то же. Зира легко разбавила питье ядом и подала мальчику. Я равнодушно наблюдала, как он пьет. Пока я не заметила перемен. Пожалуй, лицо еще более порозовело, а резвости ему было не занимать. Вскоре, однако, это должно было случиться. Я жадно пыталась разглядеть невидимые тени близкой болезни. Я медленно жевала, стараясь не попадать на порченый зуб — теперь они стали быстро разрушаться — и кровь стучала у меня в висках. Он будет умирать у меня на глазах, день за днем, он сляжет, опять встанет, вернется за стол, снова заболеет. Постоянно и безжалостно его будут настигать разящие удары. Трудно угадать, как быстро все кончится, но результат известен. Он будет погибать во имя моего спокойствия и торжества. С этой мыслью я вышла из-за стола, вернулась к себе в комнату и легла. Голову сдавило, будто обручем, стало трудно дышать, все, что происходило со мной сейчас, я испытывала как проявления уже не одной, а сразу двух жизней. И от имени этих двоих я пыталась укрепить свои силы. Я не испытывала сомнений. Лучше было сейчас перетерпеть, чем потом год за годом казнить себя. Мой путь
был темен, но я сделала выбор. Это я знала точно. За счастье своего ребенка я готова была заплатить любую, самую страшную цену.
        Я очнулась глубокой ночью. Головная боль прошла, я чувствовала себя легко. Я лежала без сна, глядя в темноту открытыми глазами. Как будто я умерла и пребываю в другом мире, настолько необычным было состояние собственного тела. Никого вокруг, полная тишина, будто я осталась одна в целом мире. Время остановилось. Я плыла глубоко под водой, где никогда не наступает день. Я не испытывала испуга, который часто сопутствует внезапному ночному пробуждению. Сердце билось ровно, я отчетливо ощущала удары и так же хорошо слышала собственное дыхание. Воздух, казалось, насыщал, заполнял меня, готов был принять в свою стихию. Ощущение это длилось, становясь все сильнее, поднимая меня к неизвестной вершине, и тут я расслышала мерные удары колокола, которые шли из самой глубины моего тела. Постепенно они становились сильнее, сливались с ударами сердца и вскоре сотрясали меня всю — от волос до пяток. Я почти потеряла сознание, как вдруг поняла, что звонят снаружи, вся комната заполнилась теперь гулом. Разорвав паутину сна, я подбежала к окну. Город был темен, потом с другой стороны канала в окне зажглась свеча.
Тут же — еще одна. Не только меня разбудили тревожные удары. Они шли из близкой церкви Санта-Дзаккариа. Но причина? Стояла глухая ночь, время сна. К тому же бил главный колокол, его звук не был похож на перезвон, сзывающий к заутрене. Теперь повсюду стали зажигаться огни, и встревоженные люди пытались угадать причину. Что это? Пожар? Но где зарево? Враги? Совсем нелепо. Кто мог потревожить покой венецианцев? Внезапно колокол смолк, и наступила тишина. Я улеглась, закрыла глаза, и тут смысл происходящего стал ясен, будто вспыхнул свет, и я прочла от первой до последней строки. Этот колокол бил для меня. Он предупреждал, я впала в страшный грех и готова преступно погубить свою душу. Кто дал мне право судить и выносить приговор? Кто? Кто? Кто?  — Так слышалось мне теперь в этих ударах… Остановись, пока не поздно. Бог отрекается от тебя. Была тишина, но колокол продолжал звучать. Теперь он звучал во мне. Лоб покрылся холодным потом. Я встала, открыла дверцу шкафчика, нашла флакон. И почувствовала рядом с собой Зиру. Она была сильнее, проворнее, некоторое время мы боролись, выкручивая друг другу руки. Все
это молча, жарко дыша друг другу в лицо. Внезапно она сдалась, я вырвала добычу, распахнула окно и швырнула, стараясь угодить в стену дома, вниз, ближе к воде. И услышала звон разбитого стекла. Некоторое время мы стояли молча. Потом Зира, еще тяжело дыша, обняла меня и уложила, обессиленную. Постояла надо мной и ушла к себе, в комнату рядом. А я молила Бога, чтобы он спас маленького Товия. Слезы градом катились по лицу. Я молилась сразу за обоих. За моего будущего сына. И за Товия.
        Утром за завтраком я узнала, что у Товия началось недомогание, и он остался в постели. Мать была с ним, мы завтракали вдвоем с Раймундом. Он не чувствовал опасности. А я боялась оторвать взгляд от стола, чтобы не встретиться с ним взглядом. Зира прислуживала — спокойная и сдержанная, как всегда. По-видимому, я была очень бледна, Раймунд справился о моем здоровье, и сказал, что, видно, здешний климат вреден для нас и пора собираться. Я боялась открыть рот, чтобы не выдать себя, и ушла, оставив еду почти нетронутой. Сразу же после завтрака я отправилась в церковь, чей колокол удержал меня от злодейства. Там я встала на колени и дала волю чувствам. Время перестало существовать, я молилась истово и самозабвенно, окружающее исчезло. Я осталась наедине с Богом. Фурии, истерзавшие душу, еще крепко держали меня. Только раскаяньем я могу победить, заставить их разжать цепкие пальцы. Я стояла долго, в темном приделе, укрытая от всего. Я посылала Господу молитвы, не уставая, выжигая едва не погубившее меня зло. А может быть, уже поздно? Я открыла глаза и увидела среди мрака, впереди на белом мраморе голубое
и розовое пятно. Это солнечный луч пробился сквозь витраж и упал передо мной.
        Вокруг только и было разговоров о ночном происшествии. Оказалось, подгулявшие молодцы связали сторожа и залезли на колокольню. Зачинщика схватили, его ждет суд. Одна я знала подлинную причину, но у меня не хватило бы мужества признаться в этом даже на исповеди. Я сама искупала свой грех и должна была действовать. Товий чувствовал себя лучше и обедал со всеми. Но Зира покинула дом и ушла неизвестно куда. За столом не стало прислуги. Известие об исчезновении Зиры явно обрадовало Товиту. Я же потеряла единственного преданного человека. Уходя, Зира не забыла аккуратно уложить мои вещи, отдельно те, что могли в первую очередь понадобиться будущей матери. Видно, она готовилась вместе со мной. Я дала волю слезам. Вечером ко мне пришел Раймунд. Я открылась ему в своей беременности и умоляла скорее покинуть город, пока мне по силам перенести трудности плавания.
        На следующий день я укрылась плащом и отправилась в суд, просить за молодого человека, ударившего в колокол. Наказание было вынесено — сорок ударов плетьми на городской площади. Плотно прикрыв лицо, я представилась его любовницей, и утверждала, что мой капризный характер толкнул его на безрассудство. По-видимому, моя просьба была столь искренней, речь столь бессвязной — я ведь с трудом владела языком, а раскаяние столь горячим, что судья намекнул, сила наказания во многом зависит от городского палача. Тогда я разыскала этого человека. По тому, как он выслушал, я поняла, что подобные просьбы являются здесь обычным делом. Но сейчас — это он подчеркнул не без корысти — сама церковь настаивает на примерном наказании. Это значит, сумма, которую я должна заплатить, должна быть достаточно большой. Я отправилась к ювелиру и продала кольцо с алмазом, которое сопровождало меня все эти годы. Я не знакома со сделками такого рода, была сбивчива в разговоре, торгаш легко угадал мои стесненные обстоятельства. И, конечно, воспользовался ими, назначив не больше половины настоящей цены. Ну и пусть, я отдала бы еще
дешевле. Палач с усмешкой пообещал, что будет стараться. При мне он выбрал плети полегче, а я испытала странное ощущение, что сечь должны меня. Он уложил плети в пресную воду вместо морской, в которой их полагалось вымачивать, чтобы раны были более болезненными. Я сказала, что буду наблюдать за наказанием, и доплачу, если оно окажется достаточно мягким. По тому, как этот человек пытался заглянуть мне в лицо, было видно, его грызет любопытство. Я мысленно возблагодарила здешние порядки, которые позволяют женщине оставаться неузнанной во время деликатных встреч.
        Палач сдержал слово. Мой спаситель, оказавшийся тучным здоровяком с оплывшим от вина лицом, вскочил после наказания, как ни в чем не бывало, подтянул штаны и вскинул над головой руки, приветствуя собравшийся народ. А те, кто еще минуту назад кричал, чтобы палач не лодырничал и сек во всю, теперь восторженно приветствовали смутьяна. Они еле дождались, пока палач до конца распутает веревки, и потащились в трактир. Я же, смешавшись с толпой, не могла надивиться общему жестокосердию, которое служит источником развлечений. Впрочем, кто может указать на другие места и более мягкие нравы? А в этих есть некое разнообразие, невероятное для моей чувствительной натуры. Любители подобных зрелищ жаловались друг другу, что предыдущая жертва, удостоившаяся бичевания, не дожила до него. Как это? Мое воображение отказывалось служить. Оказалось, некий дворянин, следовавший через город на восток, во время карнавала заколол своего товарища. Он умер, когда, спасаясь от погони, выбросился из окна. И палач сделал свою работу, истязая уже мертвое тело. Закон восторжествовал, но зрители явно остались недовольны поркой
бесчувственного мертвеца. Что за удовольствие для публики?
        Дома меня ждал взволнованный Раймунд. Ввиду моего положения он просил не отлучаться без нужды. Я пообещала, но на следующий день легкомысленно отправилась на площадь. Оставаться дома, перебирая в памяти последние дни, было невыносимо. Я отправилась смотреть на строительство дворца дожей, который возводили взамен недавно сгоревшего. Венеция, готовилась поразить мир великолепием. Сейчас засыпали ров и разбирали остатки обгорелых башен. Среди праздных зевак я узнала вчерашнего героя. Тот развлекался, орал, что не может сидеть, и тискал краснорожую девку с распущенными волосами. Окружающие посматривали на парочку с неодобрением и, по-видимому, не возражали бы против еще одной порки. Но я знала твердо, что усилиями грешников, даже не ведающих того, может придти спасение для других, не устоявших перед соблазном. Пройдя сквозь тернии, я поняла, почему Господь не отвергает никого и учит любить чужих не менее близких. Все мы совместными усилиями наполняем большой сосуд. Мы не знаем меры и конечного замысла. Размышляя так, я подошла к краю площади, к ступеням, возле которых раскачивались лодки, и под плеск
воды стала смотреть туда, где небо слилось с морем, а за огромным пространством сверкающей воды лежала моя родина.

__

 __

        Вечером Раймунд объявил, мы должны готовиться к плаванию. Спустя день мы пришли на пристань. Судно было намного больше других. Такие здесь стали строить недавно, когда Венеция договорилась с Константинополем и получила от него право торговать с востоком за ничтожную пошлину. Другие города не смеют об этом даже мечтать. Мы пришли рано. Еще длилась погрузка, и мы долго не могли подняться на корабль. Впрочем, зрелище было поучительным, видно, купеческая кровь разжигает мою любознательность. Катили огромные бочки с жиром, привезенным откуда-то с севера. Один из морячков затеял разговор и похвалялся перед Раймундом, что видел морских чудищ, побольше нашего корабля. Рыбаки умеют охотиться на них, но щедро платят собственными жизнями за добычу. Потом грузили металлические плуги, в которых нуждаются палестинские колонисты. Это был товар, о котором раньше не слышали, а теперь просят еще. Долго носили мешки с мукой, весь берег был засыпан белой пылью. Все это длилось часами. Распахнутые ворота в верхней части борта, казались ненасытной утробой. Все мы — будущие пассажиры сидели под навесом, спасаясь от
жары. Было несколько бенедиктинцев, смутивших меня своим деятельным видом, кучка рыцарей, собравшихся на паломничество, и юноша, износившийся до вида бродяги, по виду недоучка, сбежавший от книг и похвалявшийся своей ученостью. Наши попутчики быстро перезнакомились и понесли вино из ближайшего трактира. Для этого занятия у мужчин всегда найдутся деньги. Впрочем, как я заметила, в городах порок распространен и среди женщин. Вино развращает их быстрее, доводя до непристойного вида. Выпив, новые знакомые принялись мечтать, как доберутся до палестинских вин, которые подают даже к столу императора Византии. Судя по тому, с каким восторгом шло обсуждение, эта сторона паломничества привлекает многих, причем монахи даже выделялись, что заставило меня усомниться в их благочестии. По берегу расхаживала стража, в жару не снимавшая доспехов, и сурово посматривала в нашу сторону. Впрочем, веселье было мирным. Отлучаться далеко было нельзя, капитан предупредил, что судно отправится в путь, едва закончится погрузка. Моя беременность вскоре должна была стать заметной, но я держалась хорошо. Товита, наоборот,
испытывала сильное недомогание. Она устроила постель и улеглась, едва не на всеобщее обозрение. Товий, окончательно оправившись от болезни, причина которой была понятна только мне, рвался разделить соседское веселье, и Раймунду стоило труда его удерживать. Я же решила не волновать себя раньше времени. Впрочем, другого выхода не было. Переезд отнимал у нас последнее, денег не осталось даже на кормилицу, которая может понадобиться, если дорога затянется. Теперь все наши ожидания и надежды были связаны с Иерусалимом.
        Погрузка, наконец, была закончена, и мы поднялись на борт. Вечерело, отплытие отложили до утра. Раймунд договаривался о трех каютах, но теперь без объяснений капитан дал только две. Впрочем, это сулило экономию, она была не лишней. Остальные расположились на палубе и остались вполне довольны. Провели упирающихся лошадей, впереди на носу и сзади под кормовой надстройкой зажгли факелы. На нижней палубе негромко переговаривались гребцы. Товий попался под руку матросу, тот дал ему тумака, и мальчик теперь далеко не отходил. Товита легла в каюте, а я осталась на палубе. Небо было чистым и полным звезд. Впереди, где устье гавани выводило в открытое море, зажгли сигнальные костры. И немало огней горело на берегу, вокруг них собирались портовые бродяги и беспутные моряки, прогулявшие свой корабль. Зато наши пьяницы присмирели, таков был морской закон, запрещавший употребление вина. Выпитого ранее хватало, компания тихо пела песни, недоучка студент знал их больше других. Про русалку, соблазнившую моряка, про рыцаря, который в присутствии дамы стыдится своей неказистой лошади, и, наконец, про самих дам и
связанные с ними желания. Понятно, что я выбираю наиболее пристойную форму и не касаюсь подробного содержания этих песен. На месте Товиты я заткнула бы сыну уши, да и меня когда-то они могли смутить. Теперь я слушала с интересом.
        Потом я увидела тень, скользнувшую к причалу. Внизу дежурил матрос, он не допускал на корабль чужих. Некоторое время я безразлично наблюдала, но женщина подняла голову, и я узнала мою Зиру. Песня кстати смолкла, и я услышала, как, по своему обыкновению, она изъясняется на всех языках сразу. Спустя мгновение мы стояли, крепко обнявшись, но даже сейчас Зира продолжала доругивать придирчивого матроса. Такой у нее характер. Я провела ее к себе, и Зира тут же стала устраиваться на собственный лад. Мое мнение ее никак не смущало. Счастливая, я даже не пыталась возражать. Между тем Зира вытащила из своего мешка большую бутыль, это было лекарство, которое могло мне понадобиться. Я не расспрашивала, не упрекала, не бранила ее за исчезновение, я благодарила Бога за бесценный подарок. Зира улеглась прямо на полу, а Раймунд занял место напротив меня. Я была настолько переполнена радостью, что никак не могла заснуть и ворочалась, пытаясь приспособиться к постели. Так всегда на новом месте. Потом я услыхала тихие шаги и негромкий разговор. Смелости во мне немного, но любопытства хватает на троих. Я приоткрыла
дверь и выглянула. В конце коридора, где была отобранная у нас каюта, я увидела капитана и еще двоих. Мужчины были закутаны в плащи и явно пытались остаться незаметными. Я вновь улеглась и теперь заснула неожиданно быстро и крепко.
        Утром команда выстроилась вдоль борта, и священник отслужил молебен за счастливое плавание. Матросы были итальянцами, истово верующими, как и положено людям, постоянно вверяющим свою судьбу стихиям. К тому же, моряки принимают во внимание многие малозначащие обстоятельства и их благочестие смешано с суеверием. Я смотрю на это с усмешкой, но кто знает. Когда вступаешь с твердой земли на палубу, испытываешь особое чувство. Потом священник обошел всех нас, сбившихся толпой, и поднялся на палубную надстройку. Там его ждал капитан. Все стояли на коленях, пока священник возносил молитву. Служба за успех плавания обходится без Святых даров, чтобы море не смогло отобрать плоть и кровь Христову вместе с желудочным извержением, которое, увы, не редкость среди чувствительных к морской болезни людей. Отсюда и название — «пустая месса». Пока же я, стоя на коленях, посреди разогретой палубы, отчетливо ощутила круглящийся живот. Святой отец прошел мимо, я протянула руку и поцеловала край облачения. Боже, храни нас. Ночных пассажиров не было видно. Очевидно, они хотели сохранить свое пребывание в тайне.
        Святой отец покинул корабль, убрали сходни, и мы медленно двинулись по каналу к выходу в открытое море. Две лодки тащили нас, матросы чуть заметно шевелили кормовым веслом. Ветерок помогал с берега — примета, сулящая удачное плавание. Капитанский помощник закричал, матросы стали разворачивать паруса. Они наполнились, ветром, надули щеки, и над кораблем встал большой красный крест — знак нашего назначения, Палестина.
        В течение нескольких дней плавание проходило исключительно благоприятно. Поверхность моря была спокойна, без волн, которые, как я опасалась, могут вызвать приступ болезни. Зира принялась поить меня снадобьем, и я чувствовала себя так хорошо, как не было давно. Товита болела и не показывалась на палубе. Слуга тайком носил еду в соседнюю каюту. Раймунд переговорил с капитаном и выслушал его пожелание, не интересоваться впредь тайными попутчиками и хранить молчание. Товий подружился, кажется, со всей командой и сбегал от нас с самого утра.
        Наконец, мы приблизились к Брунзидию, где рассчитывали встретить корабли, следующие, как и мы, из глубин Адриатики, и вместе с ними пересечь открытое море. Капитан не уходил с палубы, постоянно перекрикиваясь с матросом, который вел наблюдение с верхушки мачты. Но поверхность моря оставалась пустынной. Капитан должен был принять трудное решение: использовать выгоды хорошей погоды и продолжать плавание в одиночку или дожидаться попутчиков. Все были намерены плыть без промедления, столь удачное начало вселяло надежды. Погода была удивительно благоприятной, ветер с легкостью и постоянством наполнял паруса, корабль, казалось, скользит по поверхности моря. Вода, разрезаемая носом судна, чуть шипела, и я, укрыв голову от солнца под большой шляпой, готова была часами смотреть, как разбегаются в стороны пенные завитки.
        Товита чувствовала себя все хуже. Я начала понимать ее. Она порвала со своей родиной и отправлялась в неизвестность, в непонятную страну. Я сама пережила когда-то сходные чувства, но они были связаны с печальной необходимостью. А Товиту просто сорвали с места, забрали от близких, и бросили сюда. Во имя чего? Будет ли ее сын более счастлив здесь, чем в родном доме? Вот вопросы, которые она должна была себе задать. Раймунд часто бывал в соседней каюте, и я, несмотря на уколы ревности, относилась к этому терпимо. Себе я постоянно твердила о великодушии. Поэтому однажды я отлила часть настойки, которая сослужила мне такую хорошую службу, и отправилась, чтобы помочь. Я заметила, как зло блеснули глаза Товиты, но не стала тратить время на лишние объяснения. Она изменилась к худшему. Лицо было бледным и остоянно мокрым от пота, в волосах проявилась обильная седина. Товий пропадал на палубе, она оставалась совсем одна. Разогретое дерево делало воздух горячим, она задыхалась, и все время хотела пить. Я вела себя твердо и заставила принять лекарство, что она сделала, лишь когда я попробовала его сама. С
горечью должна признать, у нее есть основания для подозрений. Но я выполняла обязанность доброй самаритянки и продолжала навещать Товиту несколько раз в день. Постепенно она доверила подавать ей воду и то небольшое количество еды, в которой нуждалось ее измученное тело. Могу утверждать, что моя забота принесла ей облегчение. Я благодарила Господа, что он дал возможность делом подтвердить мое раскаяние. Вечерами, когда спадала жара, я выводила Товиту на палубу, усаживала в тени. Как две подруги мы смотрели на проплывающий невдалеке берег, на скалы, покрытые дремучим лесом, любовались красотой небольших бухт, впитавших за день жар солнца. Мы плыли вдоль берегов, принадлежащих Восточной империи. Но греки слабо влияли на здешнюю жизнь. Они более мешали утвердиться здесь чужой власти, чем пользовались своей. Здешние места оставались сравнительно спокойными для мореплавания, главные опасности ждали нас в открытом море. Когда станем преодолевать его, мы будем беззащитны для пиратов, стерегущих проливы между многочисленными островами, нападающих внезапно из укрытий, людей жестоких и уверенных в собственной
безнаказанности. Потому наш капитан медлил, дожидался попутчиков, готовых разделить опасности пути. Пока же я могла оценить достоинства наших парусов, позволяющих быстро ловить перемену ветра и легко менять курс вблизи берега. Эти косые паруса, как мне объяснили, христиане переняли у арабов, которые владеют всеми хитростями мореплавания. Их искусство идет нам на пользу. Но легкость маневра, присущая косым парусам, мешала в другом — в быстроте хода. Для плавания в открытом море хороши квадратные паруса, когда нужно быстро набрать скорость и уйти от преследования. Как видно, нет достоинств без недостатка, для того и рассчитываем на Божью помощь. Пассажиры все дни проводили, лежа на палубе, наблюдали за птицами, которые, завидев корабль, стаями срывались со скал и кружили над самыми мачтами. Наши странники бросали им куски черствого хлеба, который пока имелся в изобилии. Птицы ловили его на лету над самой водой. Других развлечений не было, так как капитан строжайше запретил громкое пение. Так он хотел уберечься от гнева морских богов. Моряки, как я говорила, чтут многие приметы. Сила стихий делает
человека в плаванье легко уязвимым, а алчность, присущая пиратам, способна уничтожить то, что не под силу даже стихиям. В море приходится считаться и с тем, и с другим, никакая предосторожность не бывает излишней. В любом месте можно ждать неожиданного нападения с лодок, прячущихся в изгибах берега.
        Но пока плаванье шло успешно. Я смотрела, как розовеет лицо Товиты, согретое лучами заходящего солнца, и радовалась вместе с ней. Море воодушевляет нас. Тот, кто хоть раз видел его, никогда уже не сможет забыть эти несравненные картины. На земле наш взгляд стеснен и ограничен, ногами мы испытываем ее прочность и знаем, что ею станет наш прах. Земля дает ощущение дома и постоянства, море — дороги и перемен. Море уподоблено небу, а значит, устремлению нашей души. Оно распахивает перед нами врата и манит в необъятные пространства, вплоть до самого края мира.
        Наконец, одиночество наше было прервано. К тому времени мы достигли Пеллопонеса, перевели дыхание и, снявшись со стоянки в одной из бухт, готовились преодолеть пространство до Крита. Этот остров латиняне называют также Кандией. В отличие от предыдущих, день был хмурым, море покрылось белыми гребешками. Если непогоде было суждено разразиться, ее лучше было переждать на острове, где капитан знал удобные стоянки, охраняемые венецианскими постами. Неопределенность погоды мешала пока принять решение. Едва мы вышли в море, как увидели паруса двух кораблей. Подгоняемые сильным ветром, они быстро приближались, явно обнаруживая желание познакомиться. Вскоре стали заметны кресты в углах треугольных парусов. Верхушки мачт заканчивались бочками, сидевшие в них моряки кричали и приказывали замедлить ход. Капитан, к моему удивлению, помрачнел и, казалось, был совсем не рад встрече. Раймунд прояснил причину. Корабли принадлежали Генуе, с которой Венеция вела давний спор за торговые права в Палестине. Когда-то генуэзцы оказали рыцарям решающую помощь при взятии Иерусалима. С тех пор они постоянно настаивают на
своих правах. Ясно, Венеция не может смириться, и это — против единоверцев. В прошлом году венецианцы рассеяли и ограбили караван судов, следующий в Геную из Яффы. С тех пор на море установилось положение, близкое к объявлению войны, и только авторитет Папы сдерживает ярость. Каждая из сторон постоянно твердит о справедливости, имея ввиду собственную выгоду. Очевидно, что война, которая может вспыхнуть на море, пойдет на пользу врагам христианства. Это понимают все, но как далеко от этого понимания до настоящего мира. Нынешняя встреча могла стать очень опасной. Теперь Раймунд поделился со мной тайной, которую доверил ему капитан. Наши соседи являются послами венецианского Дожа к королю Иерусалима. Для торжественного визита пришлось бы собирать целый флот и волновать венецианских недругов. Потому предварительные переговоры следовало провести в тайне, не привлекая излишнего внимания. В случае опасности капитан просил Раймунда подтвердить, что эти люди являются обычными купцами.
        Похоже, тревожное время наступило. Генуэзцы приблизились и сигналили, требуя приготовиться к досмотру. Наш капитан упорно шел вперед, рассчитывая воспользоваться дурной погодой.
        Небо сильно потемнело, по палубе хлестали струи дождя. Теперь мы с трудом видели наших преследователей. Многие пассажиры сошли с палубы, прячась от непогоды, и я пошла проведать Товиту. Она лежала почти без чувств, я взяла ее за руку и лишь с трудом смогла различить удары крови. Я дала ей выпить лекарство и утешила, как могла. Сама я держалась на удивление спокойно. Когда я вернулась на палубу, то увидела, что генуэзцы продолжают преследовать нас. Один вырвался вперед и, идя по нашему курсу, ограничивал возможность маневра. Мы должны были готовиться к столкновению или сдаться. Ветер был силен и грозил порвать паруса. Приходилось пользоваться ими крайне расчетливо, чтобы сохранить скорость, не сделав корабль игрушкой волн, и вместе с тем не потерять паруса заодно с мачтами. Небо почернело и висело совсем низко, почти касаясь волн. Но генуэзцы гнались за нами с азартом охотничьих собак. Им ничего не стоило погубить нас, и объяснить свою жестокость игрой стихии. Внезапно по левую от себя руку я увидела близкую линию берега, вновь сменившуюся морем. Мы прошли мимо острова, которые встречались здесь
часто. Скорость стала спадать, я услыхала крик капитана и увидела, как парус, стал менять положение. Кормовое весло легло на воду, я почувствовала прилагаемое к нему усилие, дерево натужно заскрипело, волна тяжело ударила в борт. Мы повернули и стали медленно уходить с прежнего курса.
        Тьма стала полной и скрыла нас от преследователей. Мы были предоставлены разбушевавшейся стихии. Волны одна за другой обрушивались на палубу. Мы шли, бортом принимая удары моря. Казалось, судно не выдержит и развалится на куски. Мачта еле сдерживала тягу единственного паруса. Матрос, убравший остальные, висел, уцепившись, над самым бортом. Он готов был свалиться в воду, но никто не мог ему помочь. Все мы были опутаны сползшими вниз парусами и множеством веревок. Если мне было суждено погибнуть, лучше чтобы это произошло здесь и сразу. Вдруг впереди за темной пеленой дождя я увидела линию берега. И стало тише, волны смирились, и небо просветлело. Похоже, стихия отступила. Угроза миновала, и мы медленно пошли вдоль берега, высматривая место для стоянки. Я была восхищена капитаном. Совершив опасный разворот посреди бушующего моря, он увел нас в безопасное место между островами и спрятал от непогоды и погони. Преследователи явно хотели нашей гибели. Я представила, как сейчас они сражаются один на один с разбушевавшимся морем и испытала мстительное удовлетворение. Еще недавно, казалось, была ночь, но
тучи рассеялись, и проявилось вечернее солнце. Стихия отпустила нас. Корабль вошел в небольшую бухту. Здесь решено было заночевать. Нам оставалось совсем немного до Крита, там можно будет отдохнуть и поправить силы.
        Пробуждение было ужасным. Прямо перед нами, закрывая выход в море, стоял один из генуэзцев. Казалось, с таким трудом мы избавились от них накануне, но генуэзцы не зря считаются лучшими в мире моряками. Для нас их появление было подобно дурному сну. Все мы столпились на палубе, со страхом ожидая того, что должно последовать. Капитан сохранял присутствие духа и дал приказ морякам встать возле парусов и быть наготове. Мы отчетливо видели, что происходило у них. Вдоль борта встал десяток лучников. Еще столько же солдат в полном вооружении расселись позади. Сопротивляться было бесполезно. Слов я не разобрала, но по смыслу все было ясно. Они предлагали нам сдаться. Их корабль изрядно потрепан бурей, клочья оборванного паруса свисали прямо на палубу. Если бы только мы могли вырваться. По-видимому, наш капитан рассудил именно так. Он дал приказ, матросы стали разворачивать парус, готовя его для маневра, а в глубине корабля заскрипели весла. Мы медленно пошли вперед. Было приказано всем уйти с палубы, кроме тех, кто может принять участие в бою. К чести, все остались на местах, мужчины разобрали оружие и
изготовились. Мы — женщины спрятались в укрытие под палубной надстройкой и продолжали наблюдать, как наш корабль медленно, разгоняясь, движется к выходу из бухты. Прямое столкновение не сулило им ничего хорошего. По морским законам они не могли закрыть нам выход, это было равносильно нападению. Право было на нашей стороне. Мы медленно сближались, капитан никак не отвечал на предупреждающие выкрики. Теперь на открытой поверхности бухты ветер становился нашим союзником, но пока мы шли на веслах, примеряясь к узкому проходу, ведущему мимо генуэзца в открытое море. Их лучники изготовились, наши укрылись за бортом и приготовились отвечать. Все зависело от нашей решимости и удачи. Оставалось немного до того, как суда сойдутся бортами. Матросы приготовили крючья, чтобы не дать их людям перебросить мостки и притянуть наш корабль к своему. Все должно было решиться очень быстро. И тут из отверстия в носу генуэзца выдвинулась труба, оттуда выпрыгнул огненный шар и покатился по воде, разворачивая за собой длинный шлейф пламени. Огненная черта и стена черного дыма встали перед нами и отрезали путь. Капитан
закричал изо всех сил, приказывая убрать скорость. А генуэзец выпустил еще один шар, позади первого. Море загорелось. Это был греческий огонь, который готовят из нефти, серы, смолы и других горючих веществ. Византийцы похитили этот секрет где-то на востоке, но теперь он стал общеизвестен. Дорога вперед была перекрыта, мы встали, теперь все решала сила, а она была у них. Солдаты с криком лезли к нам на палубу, а мы стояли молча, подчиняясь неизбежному. Странно, мы опасались безбожных пиратов, египтян, мусульманских царьков, рассевшихся в крепостях вдоль всего побережья и обшаривающих море в поисках легкой добычи, остерегались язычников — кого угодно, но стали пленниками христиан. Между тем корабль был уже накрепко привязан к генуэзцу, а наша палуба заполнена их людьми. Распоряжался огромный человек с таким страшным лицом, что трудно описать. Видно, он горел, лоб и щеки были сплошь покрыты багровыми рубцами. Борода торчала клочьями, едва прикрывая обожженную кожу, глазницы, лишенные ресниц, были воспалены, а глаза светились неистовой яростью. Он был значительно выше любого из нас и напоминал чудовищный
труп, восставший из гроба. Командовал он с поистине дьявольской страстью.
        Быстро оглядел всех нас — пассажиров, согнанных в одно место на корму, отдельно от команды. Женщины не привлекли особо его интереса, зато к мужчинам он отнесся внимательно, а перед монахами склонился в насмешливом полупоклоне. Каждого он подробно расспросил о цели путешествия, заявив, однако, что не верит ни одному слову. Вышел капитан. После того, как мы прекратили сопротивление, он успел спуститься к себе и теперь появился, несмотря на жару, в парадном плаще. Вид имел подчеркнуто миролюбивый, лицо было спокойно. Генуэзец, наоборот, служил образцом самой необузданной воинственности, лицо полыхало злобой, обожженные веки не защищали глаза от солнца, он постоянно тер их рукой, напоминая сумасшедшего. Впрочем, так оно и было.
        Капитан заговорил громко и возмущенно, а генуэзец отвечал ему еще громче, разговор сразу принял характер ссоры. Как ни странно, но, несмотря на музыкальность, итальянская речь удивительно хорошо подходит для громких перебранок. И обе стороны замечательно этим пользовались. О чем они говорили, я, плохо понимающая язык, могла только догадываться. Генуэзец орал, что мы должны были выполнять его требования, а капитан не менее уверенно возражал. Никто не должен создавать помех и препятствий плаванию в Палестину. Это был его главный довод. Любой латинянин, кто бы он ни был, должен поддерживать паломников и оказывать им помощь. Никакие споры не должны этому препятствовать. Нарушители караются немедленным отлучением, а этого боялись все, независимо от знатности происхождения и воинских заслуг. Что говорить, если прах императора Генриха шесть лет стоял непогребенным. Какой-то монах сжалился и все это время читал над телом молитвы, отгоняя демонов. И за это сам был наказан отлучением. Только потом останки строптивого императора нашли последнее успокоение, а божьи слуги постарались и в назидание разнесли эту
историю по всему христианскому миру.
        Более всего капитан упирал сейчас на нас — паломников. Он показывал на каждого, а генуэзец свирепо таращился, не зная, что возразить. Даже его солдаты стали прислушиваться, по крайней мере, стояли молча. Наших таинственных спутников не было видно, они продолжали скрываться в глубине судна. Между тем захватчики начали обыск. Мы слышали, как они орудуют под палубой, докладывая наверх об обнаруженных грузах. Поднялась бледная Товита, ее пришлось усадить, так она была слаба. Генуэзец отнесся к ней безразлично. Между тем, после непогоды солнце старалось во всю, палуба дышала жаром. Стоять было трудно. С тоской я посматривала на близкий берег, где мирно паслись козы, а пастушок, рассматривал нас из-за дерева, стараясь не попадаться на глаза.
        Приходилось ждать, пока закончится досмотр. Внешне лицо капитана оставалось непроницаемым, но я угадывала в нем признаки беспокойства. Скоро наших тайных спутников обнаружат и что будет потом? Внезапно Товита потеряла сознание и растянулась на палубе. Пока мы хлопотали около нее, капитан выступил вперед и возмущенно обратился к генуэзцу. Он требовал немедленно прекратить унизительный досмотр и отпустить корабль. Генуэзец молчал, казалось, слова достигают цели, но тут он размахнулся и ударил капитана по лицу. Пока тот приходил в себя, генуэзец прошелся, презрительно поглядывая на нас, сбившихся, как овечье стало. Он дразнил, бросая вызов, упиваясь собственной силой и безнаказанностью. Дальше все произошло быстро. Товий выскочил вперед. Голова мальчика приходилась генуэзцу чуть выше живота, но ткнул он ей так, что генуэзец уселся на палубу. Все закричали разом. Генуэзец вскочил, кинулся на мальчишку, но тут вперед вышел Раймунд и спрятал Товия себе за спину.
        Лицо генуэзца просияло. Теперь ему противостоял мужчина, и он мог не церемониться. Изо рта потекла пена, глаза стали белыми, он ткнул Раймунда острием меча.
        — Ты должен будешь убить нас всех.  — Предупредил капитан. Было видно, он сдерживает себя, стараясь умерить страсти.  — Или тебя самого будут судить за убийство безоружного христианина.
        Разбушевавшийся генуэзец, не глядя, пнул капитана ногой.
        — Ты собираешься в Святую Землю.  — Шипел он Раймунду и острием меча толкал его к борту.  — Сейчас ты попадешь туда прямо по воде. Здесь тебе нет места. А если не дойдешь, мы встретимся. Меня тоже похоронят в море. А ты отправишься туда сегодня. Я не буду марать руки. Ты хотел идти, так иди. Прыгай.  — Казалось, этот человек обезумел. Раймунд был прочно прижат к борту, острие уперлось ему в подбородок.  — Ну, давай. Спешишь на готовенькое? Ты его получишь, но сначала попей соленой водички.
        — Грабитель.  — Закричала я, не помня себя.  — Остановись. Он следует домой. Это он, а не ты завоевал эту землю. Он не убивал безоружных в поисках легкой добычи. А где ты был, когда он проливал свою кровь в Иерусалиме? Прятался за спины, и обирал мертвых.  — Гнев душил меня, глаза оставались сухими. Я готова была умереть.
        Генуэзец глянул через плечо и неожиданно успокоился. Раймунд сполз с борта на палубу. Мужчины встали друг перед другом.
        — Ты был тогда в Иерусалиме?
        Раймунд стоял молча, держась за шею. Он не мог говорить.
        — Был. Был.  — Кричала я.  — Он освобождал город. Он не прятался.
        Генуэзец повернулся ко мне. Как ни странно, он понял.
        — Ты, женщина.  — Приказал.  — Подойди.
        Он широко расстегнул рубаху. Грудь была покрыта сплошными шрамами, следами ожогов. Потом он закатал рукава и показал руки.  — Вот чем я заплатил за тот день. Видишь? Ночью я не сплю от боли. Для чего? Что бы этот,  — он показал на Раймунда,  — жировал с венецианскими торгашами. Для этого я губил свою жизнь?
        — Он тоже был там. Он был. Там погиб его отец. Ты не смеешь обвинять его.
        И тут, о, чудо, рука с мечом опустилась. Генуэзец повернулся к Раймунду. Он рассматривал его, будто впервые.  — Она не лжет?
        — Нет.
        — Где ты был?
        — Я был с Готфридом. На севере.
        Генуэзец кивнул. Видно было, гнев покидает его. Теперь он будто засыпал на ходу.
        — А ты?  — Спросил Раймунд. Прошлое связывало этих людей, понятное и близкое только им самим.
        — Я был с Вильгельмом Плотником.
        — С Рыжим?
        — Да. Он не любил, когда его называли так. Мы шли тогда вместе с англичанами. Разобрали свои корабли.
        — Твое дерево было в нашей башне. Оно пропиталось морем и хорошо держало огонь.
        — Два дня подряд.  — Голос генуэзца стал мирным.  — А я был на башне Роберта. Из Фландрии. Из десяти моих людей, сгорело пятеро. Тебе повезло больше.  — Он повел в сторону изуродованной шеей.  — Ты сейчас возвращаешься туда?
        — Да.
        — Все эти люди с тобой?
        — Со мной.
        — Отпустите всех.  — Закричал генуэзец.  — Всех.  — Теперь он готов был разъяриться на своих людей, видя, что те — удивленные медлят выполнять приказ. Потом он обратился к капитану, и голос его впервые прозвучал почти по человечески.  — Осмотр закончен. Мы забираем лишь полотно для паруса и пять мешков муки. И вашего плотника на день. Чтобы он помог нашему справиться с мачтой. Но ты,  — голос вновь стал угрожающим,  — сделаешь, как я скажу. Ты должен доставить этих людей без денег. Куда они скажут. Ты не возьмешь с них ни гроша. Это будет справедливо?
        — Справедливо.  — Подтвердил капитан.
        — Повтори громче. Если так, мы договорились. Завтра мы разойдемся, каждый в свою сторону, а пока давай вино. Я думаю, ты захочешь отблагодарить новых друзей.
        Генуэзец вместе со своими людьми предался пьянству. И Раймунда взял в компанию, забыв, что еще недавно хотел сбросить его в море. Плотник и помощник капитана с инструментами отбыли на борт генуэзца чинить повреждения, а остальным не оставалось ничего кроме, как ждать. Большинство команды генуэзца высадились на берег и в тени деревьев дожидались, пока ремонт будет закончен. Наши оставались на борту, по-видимому, капитан боялся повторного столкновения и предпочел держаться поодаль. Мы сидели на палубе, изнывая под свирепым солнцем. Палуба раскалилась, матросы окатывали ее забортной водой. В каютах, куда я заглянула, находиться было невыносимо. Мы собрались на островке тени рядом с кормой, другое место заняла пьяная компания. Им было лучше всех. Генуэзец с Раймундом расхаживали рядом, похваляясь былыми подвигами. Многим женщинам это нравится в мужьях, но не мне.
        Хоть мирно, но генуэзец продолжал задирать нашего капитана, подчеркивая, что именно Раймунду мы обязаны избавлением от многих неприятностей. Вообще, он высказывал столь неуважительное отношение к Венеции, что я только дивилась. Глядя из своей глуши, я полагала, что весь христианский мир живет единой целью и не подвержен раздорам, зависти и недоброжелательству. Теперь я убедилась, это не так. По поводу друг друга они злорадствуют не меньше, чем над мусульманами. Хмелея, Раймунд все больше поддакивал генуэзцу и мне лишь оставалось надеяться, что ремонт закончится до того, как Раймунд начнет обниматься с нашим недругом. Только этого не хватало. Судя по стуку молотков и визгу пилы дела продвигались, оставалось набраться терпения.
        Жара, тем временем, стала невыносимой. Матросы с генуэзца, нимало не смущаясь, расхаживали по берегу голышом. Наши моряки оставались трезвыми, капитан следил, чтобы они не приближались к пьяницам. Раскаленное дерево трещало, одуряюще пахла распаренная смола, приходилось следовать за убегающей тенью. А она становилась все меньше.
        Тут на палубе объявились таинственные пассажиры. Видно, от духоты случился удар, и они выползли, чтобы глотнуть свежего воздуха. Как генуэзец не был пьян, но заметил обоих. Его нюх и хватка не уступали хорошей собаке. Мигом он оказался рядом. Лицо одного несчастного было багровым, он был почти без сознания, из носа текла кровь. Его товарищ, наоборот, был бледен, сидел, уперев руки в палубу, и дышал, как выброшенная на берег рыба..
        — Ты кто?  — Генуэзец пошатывался, а Раймунду пояснил.  — Он не похож на матроса.
        — Купец. Еду по торговым делам.
        — Почему я не видел тебя раньше?
        — Я был внизу вместе с грузом.
        — Оставь его.  — Попросил Раймунд.  — Я его знаю. Он купец.
        — Погоди. Я говорил, как нас ограбили венецианцы. Почему я не могу поступить с этими так же?
        — Мы же решили. Ты обещал.
        — Для тебя?  — Пьяно спросил генуэзец.  — Но все равно, я хочу знать…
        — Э-эй.  — Закричал капитан, который издали наблюдал за происходящим.  — Они ставят парус. Возвращаются.  — Действительно, плотник уже был у нас. Капитан подошел к компании.  — Мы сделаем, как договорились, а сейчас не можем ждать. Забирай, что причитается. А твоим людям оставляем два бочонка вина, чтобы запомнить встречу.
        — Ага.  — Генуэзец пошатнулся.  — Друг мой.  — Он обнял Раймунда.  — Меня знают во всех гаванях. И там, и там, везде.  — Генуэзец тыкал рукой во все стороны света.  — И в Венеции знают. Хоть лучше им не попадаться. Если что, спрашивай Горелого Фаблио. Это я. Мне передадут, не сомневайся.
        Они обнялись. Зная моего мужа, уверена, он был искренним.
        — А ты,  — обратился Фаблио к капитану.  — Помни, что обещал. Иначе я тебя найду. Ты должен отвезти их без денег.
        Капитан поспешил отдать команду, пока генуэзцы шатались по берегу. Нас никто не удерживал, дорога в море была открыта.

        Хроники

        В конце 1111 года от Рождества Христова в Иерусалим дошло известие о кончине Боэмунда Тарентского князя Антиохии и последнего из легендарных предводителей похода за освобождение Гроба Господня. Неуемный в своих желаниях, неуступчивый при дележе добычи, алчный и изворотливый Боэмунд надежно прикрывал королевство с севера от напора бесчисленных сельджукских орд и от козней единоверцев из Византии. Одни соперничали с ним силой оружия, другие — хитроумием и коварством. Боэмунд был бит, захвачен в плен мусульманами, но позже отпущен назад в Антиохию. Даже враги уважали его за мужество и готовы были довольствоваться выкупом за его голову, собранным среди западных христиан. Последнее поражение от потерпел от Византии и отбыл в Италию на генуэзском корабле в простом гробу, слишком тесным для его огромного роста. Предосторожности были нужны из-за опасности византийского досмотра. Они бы дорого заплатили, чтобы получить злейшего врага. Поэтому крышка гроба была закрыта, и заколачивалась на день крепкими гвоздями. Ночью Боэмунд садился в своем необычном укрытии и наслаждался свежим морским воздухом, а днем
лежал, не двигаясь, и дышал сквозь специальные отверстия. Даже команда не знала тайну груза и полагала, что везет мертвеца. Византийцы дважды поднимались на корабль, тогда на грудь Боэмунда клали дохлую кошку. Запах, шедший из гроба, убедительно говорил о его содержимом, и византийцы, вопреки собственным правилам, пренебрегли подробным досмотром. Каково в это время было Боэмунду, можно только предполагать. Так еще при земной жизни этой неукротимой натуре был дан знак об истинной цене наших усилий. Многие клирики годами приучают свою плоть к месту последнего успокоения, а тут сами обстоятельства сыграли роль провидения. В отличие от добровольных затворников, Боэмунд не помышлял о близкой кончине и укрывался лишь временно. Повсюду в Антиохии был распущен слух о его смерти, конечно, дошедший до ушей византийских шпионов. Потому византийцы, специально направившие корабли под Антиохию, чтобы изловить врага — они бы нашли способ не выпускать норманна до конца его дней — не стали арестовывать и досматривать гроб. Так им хотелось поверить, что небеса выполнили за них работу. Непростительная оплошность
подозрительных и хитрых греков. Проскользнув сквозь кольцо врагов, Боэмунд встал из гроба столь же неукротимый в своих желаниях. Он немедленно объявил о чудесном воскресении и стал объезжать города, набирая новое войско. Он не уставал клеймить Константинополь за измену общему делу и привлек на свою сторону горячие головы, пообещав им несметные богатства империи. И так же неожиданно и быстро он окончил свои дни в Каноссе, лишь ненадолго пережив известие о вымышленной кончине. Мнимая смерть как будто приблизила подлинную. Потому говорили, что дело не обошлось без греков, готовых любой ценой исправить недавний промах и успокоить эту неуемную душу. Зато теперь, отделившись от грешного тела, она отправилась в горнюю обитель. Там зачтется и доблестное рвение при освобождении Святой Земли и непреодоленное искушение Дьявола, остановившее его людей в Антиохии, когда все прочее войско пошло вперед на Иерусалим. Грехи его тяжелы, а достоинства сомнительны, ибо храбрость, питаемая алчностью, так же далека от добродетели, как зерна от плевел. Но вместе с тем, без его неукротимой отваги не смогло бы свершиться
самый славный из подвигов человеческих — освобождение Святого Гроба. Потому лишь Высший Судья способен установить подлинную цену его деяний на весах справедливости. Человеческому разуму такая задача непосильна. Нам не дано отделить грешное от праведного ибо плоды гордыни и зла, на наш человеческий вкус, могут оказаться слаще и привлекательнее плодов доброты и смирения. Лучшее, что можно сказать — покойся с миром.
        Еще прежде в 1105 году отошел в лучший мир вечный соперник Боэмунда Роберт Тулузский граф Сент-Жилль — ворчливый, подозрительный старик, не способный дня прожить без ссоры. Его единственный глаз — граф окривел во время похода на мавров в Испании — неустанно выискивал и находил для себя новых врагов. В отличие от Боэмунда, он развернул свое кривое лицо в сторону Константинополя, ездил туда и был принят с наивысшими почестями, как гость императора. Так вполне закономерно подозрительность была усмирена самой неприкрытой лестью. Герцогство Триполийское было достойной наградой за его ратные труды на Востоке. Он умер в благочестии, не уставая превозносить собственные деяния и подвиги во имя Христа. Покойся с миром.
        Самая большая утрата для вновь обретенных христианских земель связана с кончиной первого среди этих великих мужей. Конечно, это Готфрид Бульонский герцог Лотарингии. Он умер спустя год после взятия Иерусалима. Будто земное предназначение было завершено вместе с великим свершением, и бытие закончено в славе, недоступной никому из смертных. Там, где еще недавно развевалось нечестивое зеленое знамя, вновь встал крест, на котором Спаситель претерпел за грехи рода человеческого. Подданные и церковь готовы были возвысить его как Первого короля Иерусалима. Но сам он запретил именовать себя так, утверждая, что негоже ему — смертному носить лавровый венец там, где Господь носил из терна. Посему до конца дней Готфрид именовал себя Защитником Гроба Господня. И теперь его гробница находится рядом с тем местом, где окончил земную жизнь Иисус. Какая награда из рук человеческих может сравниться с этой. Готфрид вызывал уважение своей простотой и скромностью, равнодушием к роскоши и зрелостью суждений, доступных лишь истинно великому мужу. Говорят, что врагам удалось коварством совершить то, что не удалось в
честном и открытом бою. Подозревают, что он был отравлен эмиром Кесарийским во время вылазки в Сирию для помощи безрассудному Танкреду. Тогда эмир встретил Готфрида у ворот своего города и преподнес ему роскошные плоды. Вскоре после того у герцога развилась быстротечная болезнь. Впрочем, никто не может сказать о причине его смерти с полной уверенностью и беспристрастием, подобающим хронике. Деяния жизни позволяют сравнить его лишь с Карлом Великим. Покойся с миром.
        Как истинный государственный муж, Готфрид пекся о благополучии нового отечества больше, чем о собственном, и загодя назначил себе преемника. Им стал его родной брат Болдуин князь Эдесский. Многие тогда сомневались в достоинствах этого мужа, но не посмели оспорить волю его брата. Болдуин ранее считался человеком своенравным, готовым пожертвовать доводами рассудка и законами чести в угоду собственным прихотям. Во время похода на Иерусалим он отколол от войска часть рыцарей и увел их на захват армянского княжества Эдессы. Ясно, он ослабил общие усилия. Его жена Гертруда умерла в походе от лишений, в Эдессе он сочетался новым браком с дочерью эдесского князя, а со временем, когда тот был убит во время беспорядков, унаследовал эдесский трон. Шептались о странной роли Болдуина в гибели тестя, но никто не посмел высказать этого открыто, хотя новый князь не был ни жестоким, ни мстительным. Из всех известных грехов, пожалуй, только сластолюбие имело над ним власть и постоянно испытывало его. Эта слабость постоянно подчеркивалась иерусалимскими епископами, которые хотели вручить город церкви и оспаривали
выборы нового короля.
        Но, благодаря завещанию Готфрида и его воле, сказавшейся даже после смерти, Болдуин был избран. Христианам не пришлось жалеть. Болдуин оказался мудрым политиком и правил восемнадцать лет, расширив и укрепив на востоке власть креста. Он всячески старался избегать войн, понимая, наши силы слишком малы и не следует без крайней нужды волновать языческое море. Но если избежать схватки было невозможно, он действовал смело, тут же ища примирения с атакованным и поверженным врагом. В бою он был неукротим, постоянно воодушевляя воинов. Он повторял, что поверженным никто из нас не спасется, Франция далеко, а здесь для разбитых места нет. Во время боя он бесстрашно стоял под градом стрел и белым флажком на острие копья указывал направление удара. В решающую минуту он увлекал за собой, пренебрегая опасностью. Он не предпринимал дальних походов. В самом Иерусалиме главный колокол звучал часто, извещая о новых угрозах. За храбрость и мудрость Болдуина сравнивали с Иудой Маккавеем. Этот предводитель евреев восставал против сирийского царя Антиоха и многократно побеждал превосходящие силы врага.
        Болдуин был известен как хороший дипломат. Он сумел уравнять силу латинской и греческой церквей, не давая ни одной предпочтения. Служба в храмах шла равно на греческом и на латыни. Церковники, готовые перехватить власть после смерти Готфрида, оказались бессильны. И далее Болдуин поддерживал добрые отношения с епископами, даже занимал у них средства, чтобы выплатить жалование солдатам. Укрепив светскую власть, Болдуин позаботился о составлении свода законов — ассизов, по которым жизнедействовало королевство. Эти законы всесторонне определяли отношения подданных между собой, обязанности перед государством и королем.
        Будучи искушен в военном деле, Болдуин всегда отдавал предпочтение развитию ремесла и торговли. Всего за несколько лет в новых христианских городах появились целые кварталы венецианских, генуэзских, амальфийских, марсельских, пизанских и прочих купцов со своими складам, площадями, базарами — они называются у нас фандако, а также с собственными судами, самоуправлением и охраной. Поэтому многократно возросло число товаров со всех концов света. Тогда же Болдуин разослал во все стороны христианского мира гонцов, расхваливающих на все лады жизнь в новом королевстве. Это позволило увеличить число подданных и укрепить новые земли переселенцами, готовыми стоять за веру. Многие тогда пришли сюда. Следует добавить, что Болдуин не был корыстолюбив, много жертвовал в пользу бедных и новоприбывших. К тому же он всячески способствовал рыцарским орденам, которые тогда появились в Иерусалиме.
        Добавим к этому описанию несколько слов о внешности короля. Один вид его много говорил о добродетелях и твердости характера. Он был высок ростом с темными длинными волосами, орлиным носом и выдающейся вперед верхней губой, которая сама по себе указывает на властолюбие и энергию. Густая борода скрывала ожоги, которые он получил, укрывшись от мусульман в высокой траве. Тогда язычники пытались изловить его после неудачного боя, но Болдуин удалось уйти и избежать плена. Ходил он с большим достоинством, выступая гордо, как породистый жеребец. На плечах носил плащ из белой шерсти и прятал в нем обожженные руки. Со спины был похож на епископа. Был он не худ, и не толст, лучше других владел оружием и управлялся с лошадью. Он был настоящим королем и умел воодушевить народ. Поэтому слова: Христос живет, Христос царствует, Христос предводительствует и сейчас гордо звучат над этими землями.

    1115 год от Рождества Христова.
    Составлено по указанию короля Болдуина королевским советником господином Артенаком.

        Прибытие

        Наконец, бескрайнее пространство моря стало меняться, линия горизонта расплылась и потемнела, обозначив приближение суши. Казалось, солнечный свет, отраженный от поверхности моря, играет с истомившимися пилигримами, но чем ближе они подходили к зыбкой полосе, отделявшей воду от сияющего неба, тем ясней и отчетливей проступали впереди очертания Святой Земли. Перекрикивая чаек, моряки убирали парус. Люди собрались у борта, многие стояли на коленях, устремив взгляд туда, куда влекло их страстное желание. Нет для человека ничего выше того, во что вкладываешь помыслы и самую душу. Морская дорога шла к концу, сейчас каждый молился о счастливом завершении трудного плавания. Они взывали к Господу. Такова неуемная природа натуры видеть в свершении вчера еще призрачного желания добрый знак для завтрашнего дня и новой цели. Каждый просил о своем. Были такие, кто добирался на службу Иерусалимскому королю, мечтая прославиться и разбогатеть, ибо праведное дело сулило вознаграждение. Другие жаждали исцеления, омовения в водах, где был крещен Иисус, искупления грехов, которые жгли душу, отбирали сон. Были такие,
кто рассчитывал вернуться отсюда на родину со священными реликвиями, пальмовой ветвью, записью на пергаменте, удостоверяющей что обладатель молился у подножия Гроба Господня. Другие не хотели возвращаться вовсе, считали свой земной путь завершенным и готовились стать прахом в земле, по которой ступала когда-то нога Спасителя. Были такие, кто искал и не находил себя, кому молитва не давала утешения, для кого ночи были слишком длинны, и кто в своем вечном беспокойстве не отличал начало от конца пути.
        Приблизились к земле. Судно шло вдоль линии берега. Вода, стекая с весел, переливаясь серебром. Громко — с палубы и вниз перекрикивались между собой капитан и люди у руля. Гребцы старались, учуяв, как лошади, близкий отдых. Капитан находил знакомые ориентиры: одинокие деревья на высоких утесах, остатки старой крепости, возле которой растягивали сеть рыбаки, очертания близкой горы, напоминающей пьющего из моря зверя. Двигались осторожно. Несколько лодок стояли близ берега, но они были далеко и не делали попытки приблизиться. В открытом море опасались шторма, здесь рядом с землей высматривали пиратов, прячущихся в многочисленных изломах берега. И, конечно, жадно искали глазами Яффу — долгожданную цель долгого плавания.
        Город открылся внезапно — единственная христианская гавань востока, куда сходились дороги всего Средиземноморья. Над морем стояли горы, опоясавшие бухту, как трибуны вокруг арены античного театра. С самого верха белых, розовых, ржавых каменных осыпей спускались к морю дома, плотно составленные, слитые друг с другом в сплошную массу цвета птичьего помета. Сама гора казалась живой, распахнутым к небу пространством огромного муравейника. Оставалось преодолеть последнее препятствие — линию огромных черных камней, подобно ожерелью наброшенных на горловину бухты. Море здесь кипело и, шипя, покрывало камни белыми хлопьями пены. Сегодня было спокойно, но во время ветра и в дурную погоду море вблизи бухты сулило опасность не меньшую, чем шторм вдали от берега. Многие корабли разбились об эти камни, когда желанная цель была уже видна, и Святая Земля лежала впереди, будто на вытянутой ладони. Многим поспешность стоила жизни. И теперь они увидели корабль, лежащий на боку поверх камней, как огромная дохлая рыба. Корабль умирал. Крушение случилось совсем недавно, может быть, вчера или даже сегодня. Между
берегом и кораблем сновали юркие лодки, спасая остатки груза. Далее в глубине бухты у каменных причалов стояли суда. Туда и нужно было добраться. Черные камни — крайне опасные для мореплавателей, были более благом, чем проклятием. Они надежно прикрывали бухту от набегов пиратов и вторжения мусульманского флота. Узкая горловина пролегала под скалой, на которой постоянно находились солдаты, держали наготове огонь и огромные камни. Корабли выстраивались один за другим, достаточно было поджечь первый, и путь был надежно закрыт. Так бывало еще недавно, пока мусульманские владыки близких городов Тира и Аскалона не убедили султана оставить Яффу в покое. Разумнее сохранить мир с христианами и не злить их до лучших для себя времен. Потому Яффа или Иоппе, как называли город крестоносцы, оставалась единственной гаванью, пуповиной, связывающей Иерусалимское королевство с побережьем Европы. Пользуясь безветрием, капитан ловко развернул корабль, плавно обогнул линию камней и провел его на гладкую, как шелк, воду бухты. Они медленно втянулись в тень огромной скалы под приветственные крики солдат, те стояли так
высоко, что солнце мешало их видеть. Город раскинулся над ними, будто огромная птица пыталась охватить их крыльями. Внезапно наступила тишина, и пришел покой, от которого они отвыкли за долгие дни плавания. Всего счастливая минута на пороге дальнейшего пути. Но она была.
        — Вон там,  — монах, уже побывавший в этих краях, развернул другого за плечо и ткнул рукой в слепящую глубину света.  — Там когда-то была прикована Андромеда. Персей разрубил цепь. След до сих пор остался на камне. Я сам видел.  — Монах похлопал себя по груди.  — Ты знаешь, кто стоял на этом самом месте, где мы теперь? Корабль Ноя. После потопа город отстроил Яфет — его сын. А тогда они грузились здесь. Камни ушли вглубь, вокруг была вода. И можно было плыть, не опасаясь, если знаешь, куда.
        Они причалили, в глубине пристани, где каменные ступени спускались к самой воде. И сразу оказались на городской площади. Дома окружали ее — нарядные двухэтажные, под красной черепицей, секрет которой завезли сюда итальянцы. Они же строили эти дома — склады, магазины, лавки. Множество народа сошлось теперь на площади, будто это был не обычный день, а праздник, потому что так делаются здесь любые дела — среди суеты и шума, непривычного для степенных жителей Европы. Торговали, глазели, охраняли порядок, ладили корабли, бранились, орали друг на друга с яростью, размахивая руками, как умеют кричать только на Востоке, тащили кувшины с прохладительным напитком и навязчиво предлагали его, хватая за руку и требуя денег, корчили рожи служанкам, стаскивали на берег корзины с еще живой сверкающей на солнце рыбой, наказывали плетьми не протрезвившегося пьяницу, гнали лошадей с тяжелой поклажей, призывали к покаянию и тут же грешили, клялись, обманывали друг друга и вновь по поводу и просто от души поминали Господа. Такова человеческая натура.
        А рядом, выше в пустых улицах жизнь замирала, пряталась в углах и тупиках изгородей и стен, уходящих внезапно в глухую темень, ныряющих в каменные мешки, в глубине которых смутно блестела влага и тянуло гниением и плесенью. Здесь нашли приют убожество и нищета, оттесненные из сверкающего золотом полдня. Приходилось идти, вытянув руки, ощущая под пальцами влажную шероховатость камня, не надеясь на зрение, измученное внезапными вспышками света и бросками в угольную чернь, будто две нити сплелись в одну: белая-черная-белая-черная. Потом и она — эта нить оборвалась, и путники оказались внутри длинного каменного коридора, ползущего вверх по сбитым ступеням. Стало совсем темно, даже не верилось, что где-то рядом есть солнце, хоть кожа еще хранила его жар. Шли осторожно по одному, держа друг друга за одежду, чтобы не оступиться в жидкую грязь. Совсем близко за стеной переговаривались женщины, бормотал невидимый ребенок, шлепнулась на землю вода, но не было никого. Единый мир, как будто, распался на два: света и тьмы. Это была одна из новых зрительных примет, не знакомая по прежней родине — мир без
полутонов, без ласкающего глаз ощущения вечерней тени, лесных сумерек, белесого тумана. Два раза коридор резко менял направление и тогда далеко внизу рваным лоскутом вспыхивало море. Они выбрались на гору и долго стояли, прикрыв глаза, чтобы привыкнуть к свету. Город лежал под ними, подползал к воде плоскими квадратами крыш, узким многолюдным пятаком площади, разрывом скал, каймой белой пены. А дальше, куда только мог достать взгляд, разворачивалось бесконечное пространство моря.
        Нужно было идти. Вытянувшись лентой, они покинули Яффу. Оставалось пятнадцать часов неспешного пути до Иерусалима. Дорога вела среди цветущих апельсиновых и лимонных рощ, плотно обступивших Яффу. Земля в розовой пене полнилась благоуханными ароматами. Дорога вела на плоскогорье, сплошь покрытое зреющей пшеницей. Все, что они слышали дома и принимали за сказку, оказалось бледным сном, немощью воображения. Действительно, кругом был рай. Они шли притихшие, впитывая каждое мгновение удивительного пути. Потом был отдых в роще молодых маслин, высаженных по приказу короля Готфрида. На этом месте первый раз в пределах Святой Земли встало на отдых его войско. И его люди так же, как все они, начиная с первых пилигримов, разнесли по Европе быль, похожую на легенду. Шли среди полей, пока впереди не возник минарет — след, оставленный язычниками и сохраненный в качестве ориентира. Это была Рамла. Город встретил их колокольным звоном греческого монастыря. Первый христианский храм в Святой Земле был здесь — церковь Святого Георгия. Они преклонили колени в ее стенах, как сделали ранее крестоносцы. Те служили здесь
молебен за освобождение Иерусалима, и с тех пор тысячи других, кто прошел по их пути, не уставали благословлять Господа.
        Переночевали на монастырском дворе, а утром пошли дальше. Людей прибавилось. Купцы в Рамле дожидались подхода своих, чтобы вместе преодолеть опасный участок дороги. Верблюды, лошади, мулы, увешанные поклажей, стали посреди каравана. Впереди и сзади, странников прикрыли по десятку конных рыцарей. В темных плащах с белыми крестами на спинах — послушники иерусалимского ордена Иоанна. Одной из мирских забот ордена была охрана людей и товаров от нападения разбойников. Медленно, приноравливаясь к ходу животных, двинулись в путь. За Рамлой дорога резко изменилось, стала волноваться, оплавленная солнцем, она становилась безжизненней и глуше. Высохшая земля была густо перемешана с камнями, низвергнутыми потоками с близких Иудейских гор. На холмах, открытые зною, лежали нищие деревушки — несколько хижин, расползшихся, будто заблудившиеся слепцы, среди выветренных скал. Дорога, петляя, резко пошла вверх. Внизу среди застывшего камня остались одинокие маслины и фиги, пологие склоны террас, засаженные чахлым ячменем, и только мох упорно полз вместе с ними, окутывая подножия скал. Несколько гиен увязались за
караваном, но их отпугнули криком и камнями. Непроглядная густая темень скрывала дно глубоких расщелин. Оттуда несло холодом и слышно было как где-то в лабиринте ветер борется с духами гор. Линия скал будто была высечена рукой могучего камнереза и теперь ожила, давая разглядеть шлем воина, голову женщины, лошадиный круп с всадником, меняла их очертания, подползала к ногам щупальцами тени. От бесконечного чередования света и тьмы глаза стали уставать, люди брели спотыкаясь, наугад. Но дорога становилась все уже и круче, идти стало опасно, и те, кто еще мог видеть, предупреждали остальных громкими криками. Острая боль в глазах и слезы будто от горячего пепла. Потом вошли в длинный каменный коридор и на время стало легче. Шли крайне медленно, и путники стали оживать. Теперь подошли к местам, где обычно нападают разбойники. Охранники насторожились и приготовили оружие, обязательно выезжали вперед, на предел видимости и стерегли каждый поворот. А дорога упорно тянулась вверх. Казалось, жизнь ушла из этих мест, как вода из иссохшего русла, оставив за собой только камни. Хоть иногда проступали островки
зелени, разбросанные поодиночке яблони — корявые, гнутые, упрямо вцепившиеся в камень. А дальше и выше открылись выбитые в скалах черные глаза пещер. Непонятно, как люди могли здесь жить, даже сойти вниз на землю отсюда казалось невозможно. Но жили. Несколько десятков длинноухих черных коз паслись на склоне, бородатый пастух в черной лохматой шапке проводил караван гортанным криком и взмахом кнута. На противоположном склоне ущелья, будто из нутра самих гор, возникли люди. Они стояли молча, а потом завопили все сразу, пытаясь испугать лошадей. Стрелы упали, не долетев, на дно ущелья. И те, и другие были бессильны, потому разошлись, не причинив друг другу зла. Затем миновали колодец Бир-Эюб, похожий на пригоршню каменной ладони. Здесь поил свое стадо страдалец Иов. Обследовали место, опасаясь засады. Обычно, здесь устраивали привал, но теперь колодец почти иссяк, а стоянка без воды была бы напрасной потерей времени и сил. Встали лишь для того, чтобы поправить груз, и пошли дальше.
        Когда-то по этой дороге бежали первые паломники, торопясь скорее достичь Божьего Града. Бежали босыми, держа обувь в руках, хотели пройти здесь так, как когда-то шел Господь. С тех пор за полтора десятка лет этим путем прошли тысячи, десятки тысяч. И каждый год идут еще и еще. Здесь начинается самый опасный участок дороги, открытая узкая тропа над пропастью. Резкий ветер сбрасывает людей вниз, как хлопья древесного пуха. Лошади и мулы оступаются на склоне, скользком от дождя и снега. Кости людей и животных, лежат далеко внизу, расклеванные птицами, распавшиеся, высушенные, истлевшие. Но живые все идут и идут. Их встречают птицы. Они плывут наравне с людьми, плавно погружаясь и всплывая в воздухе бездны, они хозяйничают в нем, спускаются к распластанным на камнях останкам, расхаживают, погружают когти в распавшуюся плоть и глядят снизу вверх стеклянными глазами с тусклым отблеском ада на самом дне. Но люди не смотрят на них. Они идут, не глядя, не замечают мертвых и только повторяют молитву. Потом замирают, нащупывая дорогу руками, не доверяя ослепшим глазам, и бредут дальше под далекий шум
камнепада и тонкий захлебывающийся крик младенца.
        Так они поднимаются. Потом, почти сравнявшись с вершинами гор, дорога неожиданно перетекает в плоскую, как стол, равнину. Унылое единообразие камня вспыхивает и расцветает множеством красок. Розовый туф, светящийся, как кожа девушки. Маслянистая желтизна мрамора. Ослепительная белизна россыпей мела, в черных искрящихся блестках кремня. Ничего этого они не замечают, потому что солнце бьет беспощадно. Свет кипит, отражаясь от поверхности скал. Они теряют зрение, и бредут, ослепнув, вытянув руки, спотыкаясь, процеживая огненный свет сквозь сомкнутые веки. Проводники, знающие тайну солнца, подбадривают, обещают скорое прозрение. Уже близко. И действительно, когда боль в глазах слабеет, и они могут осторожно приоткрыть воспаленные веки, то видят впереди каменную громаду, которая плывет и плавится в раскаленном воздухе, как в пламени огромного кузнечного горна. Это еще одно видение, еще один мираж, испытание для измученного рассудка. Солнце ведет золотую кайму по линии стен, небо теряет цвет и сливается с камнем, башни растекаются от жара. Все это странное, нелепое видение, целый город — призрак разом
поднимается над землей, встает над горизонтом, за которым не остается ничего. Только бездна и беспощадный огонь солнца. Они уже не отличают камень от облака, город от корабля, сон от яви. И в момент, когда видение завладевает целиком, они вдруг сознают, что впереди не бред, не мираж, не прихоть воображения, не сгущение воздуха, а земной город, в реальность которого они все еще не могут поверить. Потому что само это слово, это имя полнее его содержания, полнее всего, что они уже видели и испытали. Это то, ради чего они пустились в путь. Они опускаются на колени и ползут, совершая последнее усилие и хрипя высохшими ртами: — Иерусалим, Иерусалим.

        ГОРОД

        Франсуа

__

 __

        Обманчивы и коротки дни мира, заполняя время блаженным довольством, будничными заботами, суетой, легковесной, как разменная монета. Коварно заблуждение о постоянстве непостоянного. Дни, исполненные вялого покоя и ленивого любопытства, погружают в жаркую одурь полуденного сна, ослабляют силу молитвы. Ибо о чем просить, когда цель кажется достигнутой, волк поселился рядом с ягненком, и малое дитя способно водить рядом лань и молодого льва.
        Щедро выглядели базары Иерусалима в 1115 году от Р.Х. Изобильные, богатые, поражающие красотой, способные накормить самого ничтожного, ибо всякому есть здесь сегодня место, и призывы Исайи обернулись долгожданной наградой. Все любящие Иерусалим — взыграйте перед ним. Так было сказано, а теперь свершилось. Многих можно встретить здесь. Земледельца, приехавшего продать урожай, рыцаря, глазеющего со скуки на торговые ряды, бойких служанок, хвастающих знатностью своих господ, благородных дам, которые, храня достоинство и сгорая от любопытства, прибывают сюда на руках чернокожих носильщиков и разглядывают людскую кутерьму из-за сомкнутых занавесок. И многих еще: иудеев, опасливо, но упрямо пробирающихся к развалинам своего храма, жителей прибрежных городов, так и не сдавшихся христианам, ловких египтян из Александрии, смуглых сирийцев, загадочных купцов из Китая и невообразимо далекой Индии, бедуинов из глубин Аравии, где, как говорят бывалые люди, ущелье между двумя горами связывает мост из ноги мертвого великана, а с тех, кто проходит по нему, берут особую дань на масло таинственного дерева, сотни
лет спасающего огромную кость от гниения и порчи. Нескончаемой чередой тянутся в Иерусалим пыльные караваны из Алеппо и Антиохии, вливаются в другие, упорно бредущие из Тартуса и Триполи, входят в город шумные малоазийские армяне, спешат греки из далекого Константинополя, до сих пор пытающиеся утвердить в Иерусалиме свою веру взамен латинской ереси. Бредут караваны с востока и юга, а навстречу им с морского побережья везут и везут купеческий товар. Волна за волной наполняют город паломники, чтобы своими глазами увидеть Святые места, помолиться у подножия обретенного Гроба, омыться в Иордане. Этим свершается мечта всякого христианина, и многие остаются здесь навсегда. Отныне мечта их жизни исполнена.
        Вместе с этой разноликой, разноцветной, разноязыкой толпой, объединившей голосистых продавцов и переборчивых покупателей, досужих зевак, поваров, отпускающих еду из огромных дымных котлов, прорицателей и гадалок, промышляющих, вопреки церковным запретам, самих клириков, не забывающих о служении Меркурию с кошельками в глубине монашеских одежд, жонглеров, фокусников, шутов, женщин, торгующих как товаром собственными прелестями, быстроглазых мошенников, городских стражей — за всем этим торжищем стоит громадное разнообразие денег. Со всех сторон текут они сюда. Особый монетный рынок, знающий, что почем, поглощает все подряд. Деньги германских императоров и франкских графств, монеты архиепископов Кельна и Майнца, новых христианских княжеств Палестины — из Триполи, из Антиохии, из Эдессы, константинопольские золотые солиды с портретами бородатых и безбородых императоров, с изображением Победы, вздымающей крест, Богородицы, оскверняемой прикосновениями торгашеских рук, сарацинские безанты, запрещенные к употреблению специальным указом папского легата, так как на золоте с арабскими именами калифов и
годом хиджры выбит крест, сирийское серебро с ликами языческих богов, медяки, которые бросают нищим, деньги греческие, арабские, монеты итальянских торговых домов, английские, нормандские и из множества других мест. Бог торговли потеснил сейчас бога войны. Говорили, что месяц назад на этом базаре держали в руках монету с родосским гербом и бородатым профилем — один из тридцати серебряников, за которые был предан на смертную муку Сын человеческий.
        Именно потому так страстно проповедуют здесь под крики торгашей, рев возбужденной толпы и звон металла. Сейчас один такой, странствующий монах — высокий рыжий с всклокоченными волосами, босой, в длинной рубахе, подпоясанной веревкой, вещал, взобравшись на камень. Говорил сбивчиво, путая слова, захлебывался слюной, которая, как пеной, покрывала сверкающую золотыми нитями бороду. Город стоит на пороге бесчестия. Торговцы заняли под жилища и склады лучшие дома. Торжище захлестывает путь на Голгофу. Не раз видели на кресте церкви святой Марии ухмыляющегося Сатану. Разврат крепчает день ото дня у порога Господнего дома. Дух стяжательства затмевает образ Божий. Все чаще гаснет лампада у Святого Гроба. Не может более гореть среди смрада и скверны, чад искажает лик Спасителя, его губы сомкнуты. Евангельское слово попирается ежечасно.
        Страстную речь и трясение воздетых кулаков с любопытством наблюдал немолодой господин, заглянувший на базар, видимо, со скуки. Он постоянно утирал лысину большим шелковым платком. Впрочем, виновата была не только жара. Недавно господин выпил большую кружку вина и теперь благодушествовал под градом пламенных угроз и страшных проклятий. Наконец, образ Геенны огненной, вполне сопоставимой с нынешней погодой, возымел действие и на него. Господин, кряхтя, намерился уходить, но столкнулся с молодым человеком, который только что вошел на площадь. По тому, как тот озирался, смущенный бесцеремонной живостью здешней толпы, угадывался человек новый, пришлый издалека. Он был высок, по юношески тонок, светлые волосы уже успели выгореть, а кожа, наоборот, потемнеть до черноты, как случается в этих местах с жителями севера. Спокойные серые глаза разглядывали торжище с отстраненным любопытством, руки были свободны, через плечо свисала тощая сума. Оружия, которым часто подчеркивают благородство происхождения, молодой человек не носил, хоть вид имел достойный.
        Старик еще раз протер лысину и подобрался к пришельцу поближе. Тот слушал проповедника, а старик, приглядевшись, сказал, будто обращаясь к самому себе.  — Кого не услышишь в этом городе. Прямо школа риторов. Они перебрались сюда из Александрии. Все побережье вплоть до Константинополя стало трибуной их болтливого вдохновения. Освобождение Иерусалима освободило их языки…
        Молодой человек глянул вопросительно. Досужий выпивоха явно был не прочь поговорить: — Патриарх более занят мирскими делами, нежели служением. Играет в политику. А лампада у Гроба и впрямь еле испускает свет. Раз в год на Пасху патриарх въезжает в город на осле, подобно Иисусу. Зато остальное время он благодушествует, и глядит на мир с высоты рабских затылков. Адемар не сходил с лошади, у нас был достойный пастырь. Но ты, как вижу, не застал Адемара?
        — Я был тогда младенцем.  — Отвечал молодой человек.  — Если вы об Адемаре Пюйском. Но я много слышал о его подвигах. И жалею, что то время прошло.
        — Оно вернется, можешь не сомневаться. Война здесь частое дело. Я знаю, что говорю, я живу здесь с того дня, как наши заняли город. И уже забыл, как выглядит родина. А ты, судя по разговору, именно оттуда? Дюплесси, вот на кого ты похож. Был у меня товарищ. Его старшего сына Раймунда я знаю, другой — Михаил. Ну, а ты?
        — Я их брат. Ко времени моего рождения, отец ушел в Святую землю.
        — Я сразу приметил тебя. Меня зовут Артенак. Возможно, твой брат Раймунд рассказывал обо мне.  — Старик явно гордился своей наблюдательностью.  — Сколько лет прошло. Но ты похож. Ты вряд ли слыхал обо мне, хоть там на родине мы были соседями. Землю я заложил церкви, чтобы собрать деньги для похода, но так и не вернулся. И здесь не разбогател. Видно, не судьба. Артенак меня зовут.
        Лицо молодого человека просияло.  — Мы вспоминали с Раймундом. Он много рассказывал о тебе.
        — Вот, как. Впрочем, погоди. Ты, я вижу, только пришел в город. Оставь гостиницу бездомным. У меня ты можешь жить, сколько захочешь. Там и расскажешь по порядку, не наспех. И отдохнешь с дороги.
        — Я шел пешком от Яффы.  — Франсуа согласился без колебаний.  — Лошадь продал, чтобы собрать денег на корабль. А за моим мешком можно зайти по дороге, если у вас есть время.
        — Этого хватает.  — Старик на глазах помолодел и теперь суетился.  — Я живу на свете так долго, будто время мне ссудил щедрый богач. Я трачу его, не считая. Ты знаешь здесь кого-нибудь? Никого. А рекомендации, письма? Нет? Как же твой сеньор допустил такое безрассудство?
        — Я уехал без его благословения.
        Они выбрались с торжища. Старик остановился, чтобы еще раз внимательно оглядеть Франсуа.  — Не торопись рассказывать об этом, кому попало. А пока смотри под ноги. Я буду говорить на заседании Городской палаты. Пусть они, наконец, научатся убирать город, чтобы мы не утонули в нечистотах. Даже мусульмане и евреи чище. В этом я бы согласился с базарным проповедником, если бы он не грозился так громко.
        Старик разговорился и болтал без остановки. Они миновали шумную часть города. Здесь было пустынно, солнце прожигало узкие улицы до дна, люди прятались от зноя.
        — Я живу там, где жил, твой брат легко узнал бы эти места.  — Рассказывал Артенак.  — Возле ворот Святой Марии. Так они теперь называются. Иногда их зовут Гефсиманскими. Здесь мало что изменилось. Я покажу тебе церковь Святой Анны. Это совсем недалеко от моего дома, ты не заблудишься. А когда осмотришься, выберешь себе жилье. С этим нет трудностей. Людей не хватает.
        — Но базар полон.
        — Я говорю о тех, кто нужен, а не о тех, кто сидит на базаре. Болдуин разослал гонцов вплоть до Константинополя. Зовет христиан переселяться сюда, в Иерусалим. Многие едут, но проку от них нет. Они трусливы. Рассчитывать можно только на тех, кто прибыл из Европы. Как ты. Или, как эти. Поберегись.
        Разминуться с процессией в узкой улице было непросто, они переждали ее, плотно вжавшись в стену. Несколько крытых носилок проследовали мимо. Сопровождавшие всадники приветствовали Артенака кивками, он отвечал с охотой, прикрыв рукой глаза от солнца.
        — Таких, как я, почти не осталось.  — Пояснил он Франсуа.  — Они едут от Овечьего источника. Это место известно со времени царя Соломона. Там всегда есть вода, даже в такую жару. Я и сам принимаю ванны, когда начинает болеть плечо. А для женщин это любимое развлечение. Миллисента. Приехала почти год назад к своему мужу Жоффруа. А тот — в плену у эмира Дамаска. Он и сейчас там. Эта женщина любит командовать больше любого мужчины. Хорошо, что король слушает не только ее, иначе мы бы нажили врагов.  — Артенак кряхтел, но не прекращал разговор. Видно, он нуждался в слушателе.  — А что брат? Вспоминал меня? Как он теперь?
        — Год назад он получил от тебя письмо. И намерен был ехать сюда. С женой.
        — С той самой? Забыл, как ее звали.
        — Карина. Они собирались. Значит скоро должны быть здесь.
        — Прекрасно. Фаина принесла вчера с базара петуха с камнями в желчном пузыре. Так и сказала, жди новостей.
        — А что с зеленым петухом? Раймунд рассказывал…
        — Еще недавно они здесь хозяйничали. Но теперь их дела пошли плохо. У них ловко спрятано, сверху лишь мелкие торгаши и приказчики. Почему? Хотел бы я знать. Прошли времена, когда мы с твоим братом искали справедливости. Еще раз напомни, как зовут его жену.
        — Карина. Они убили ее отца.
        — Да, да. На здешней жаре память быстро слабеет. Отойди в сторону.
        Они с трудом разминулись в узкой улице. Слуги вели лошадей под уздцы, всадники в черных плащах с крестами на спине дремали в седлах.
        — Ты знаешь их?  — Кивнул вдогонку Артенак.
        — Они сопровождали нас от самой Яффы.
        — Немногие из тех, кто занимается здесь делом. Когда-то я побывал на этой дороге. Еще при Готфриде. Тела сбрасывали с тропы, чтобы не мешали идущим, а многие падали сами. В дождь и снег в горах трудно. Разбойники нападали непрерывно, не пропуская ни одного каравана. Внизу на камнях лежали горы мертвых. Зловоние достигало вершин. Самое ужасное из того, что мне довелось видеть, а видел я много.
        — Разбойники есть и сейчас. Но не рискуют нападать, мы добрались благополучно.
        — Благодари Иоанна Милостивого. Когда-то был епископом в Александрии, а здесь организовал приют для странников и увечных. Дом и сейчас за ними. Мы прошли его возле рынка. Теперь его дело продолжили благородные люди. Их магистр Геркгард принял послушание из рук самого Папы. Говорят, что Папа готовит специальный указ — буллу на учреждение здесь ордена. Они зовут себя иоаннитами, но можно слышать и другое имя. Госпитальеры. Так их зовут за добрые дела. Я сам попадал под их опеку несколько раз. Они собрали под своей крышей всю врачебную премудрость греков, армян и евреев, так что, если будет на то воля Господня, сумеют поставить на ноги. Геркгард — провансалец. Но другие не уступят ему в благочестивом рвении. Геркгарду, видно, вскоре суждено отойти в лучший мир. Представь, он старше меня, часто болеет.  — Артенак придержал Франсуа, грустно рассмеялся и закашлялся.  — Не так быстро. Чтобы говорить на ходу, нужно успевать дышать.  — После недолгой паузы Артенак продолжал.  — Я часто бываю у короля. И не устаю удивляться, как различны люди, собравшиеся, казалось бы, для одного дела. Советую тебе, делай
первые шаги осторожно, пока не поймешь, кто перед тобой и не решишь, чего хочешь. Не наживай себе врагов, они сами появятся. Можешь не сомневаться. Я готов дать совет, если захочешь его выслушать. А теперь мы пришли.
        Они оказались в небольшом дворике. Возле стены под навесом, защищавшим от солнца, был разложен ковер.
        — Фаина.  — Прокричал Артенак вглубь дома. Обувь по его примеру Франсуа снял при входе и теперь с наслаждение вытянул уставшие ноги.
        Фаина оказалась невысокой темноволосой женщиной с мягкими чертами лица. Она молча улыбнулась Франсуа и стала накрывать мужчинам на стол.
        — Она — христианка.  — Рассказывал Артенак.  — Родственники живут общиной в горах Ливана. Пригнала коз на базар и встретила меня. Мы живем вместе уже семь лет и довольны друг другом. А теперь расскажи о себе. Зачем приехал, что собираешься делать?
        Франсуа задумался.  — Боюсь, не смогу объяснить, как следует. Несколько лет назад я тяжело заболел. Я должен был умереть. Пресвятая Дева явилась мне и сказала, чтобы я служил ей, когда выздоровею. Я видел ее так ясно, как тебя сейчас. С тех пор я нахожусь в пути. Жду, когда она явит свою волю. Потому пришел сюда. Мне кажется, я должен был так поступить.
        Артенак слушал серьезно, а Франсуа продолжал все тем же спокойным невыразительным голосом. Так усталые люди рассказывают о долгой изнурительной, но благополучно завершенной дороге.
        — И что ты намерен делать теперь?
        — Не знаю.  — Просто отвечал Франсуа.
        — Но все таки? Сегодня. Завтра. Ожидание может тянуться долго.
        — Я только пришел в город и уже встретил тебя.
        — Может быть, ты прав. Тебе не мешает осмотреться, прежде чем решить, что делать дальше. Я буду рад быть тебе полезным, хоть от такого старика не много прока.  — Видя, что Франсуа готов оспорить его слова, Артенак показал на вмятину во лбу.  — Это я получил во время осады Триполи. С тех пор теряю сознание в самых неожиданных местах. В прошлый раз прямо на улице. Хорошо, что меня узнали и привели домой. Я не могу ездить верхом и держать оружие. Подожди. У меня есть для тебя подарок.  — Артенак заспешил в дом и вынес лук непривычной формы.  — Возьми. Это — арбалет. Благодаря этой ручке ты можешь натянуть тетиву без всяких усилий и легко удерживать, пока целишься. Наши освоили эту премудрость лишь недавно, а сарацины владеют хорошо и бьют без промаха.
        Крылья лука были оправлены металлом и украшены насечкой. Оружие пришлось Франсуа по руке. Он вложил стрелу и стал натягивать тетиву при помощи механизма, укрепленного на рукояти. Артенак показал на деревянный щит с другой стороны двора.  — Видишь круг. Прицелься. Не торопись.
        Франсуа выстрелил трижды. Мужчины, как дети, заспешили к мишени. Стрелы на полпальца ушли в дерево, вытащить удалось с большим трудом. Артенак был в восторге.  — Ты — лучший стрелок из всех, кого я видел. Он твой. А теперь вернемся к столу. Сейчас здесь жарко. Иногда я целый день не прикасаюсь к еде. Учти, ты должен все время носить с собой воду, даже когда привыкнешь к жаре. Когда из пустыни налетает ветер, кажется, что все внутри высыхает. Люди страдают от сильной головной боли. Говорят, этот ветер — дыхание Дьявола. Помни, вода — это лекарство. Всегда носи ее с собой и пей понемногу, когда почувствуешь дыхание ветра. Я дам тебе флягу. Никуда не выходи без нее.
        Некоторое время они ели в молчании, затем Артенак вернулся к разговору.  — В чем ты видишь свое назначение? Погоди, я поясню. Каждый из нас знает цену своим поступкам и может сверить их с Евангелием. Даже упорствующий грешник ведает, что творит. А ты бродишь, как человек, пытающийся поймать кошку в темной комнате. И даже не знаешь, есть ли она там.
        — Я не могу тебе ответить.  — Франсуа не расставался с арбалетом. Он положил его рядом и постоянно находил рукой.  — Но мне кажется, когда время наступит, я смогу сделать правильный выбор.
        — Пока будешь выжидать?
        — Надеюсь, что ожидание не затянется.
        — А я хотел бы, чтобы воля Божья вмешивалась в мою жизнь пореже. Смерть я готов отложить, а со здешними делами думаю справиться сам. Что может быть лучше, чем распоряжаться отпущенным временем в свое удовольствие. Один из немногих даров, которые приносит старость.
        Отдыхали, лежа на подушках. Молчали. Во двор вошел мальчик лет четырнадцати. Он, видно, спешил и теперь пытался отдышаться. Поверх рубахи в ножнах на поясе висел нож, мальчик придерживал оружие рукой, явно гордясь и важничая.
        — Чего тебе, Лука?
        Недоверчиво поглядывая на Франсуа, Лука зашептал в самое ухо. Получил ответ и тут же исчез.
        — Вот пример в твою пользу.  — Артенак засмеялся.  — Зовут во дворец. Будем собираться. Я хочу взять тебя с собой. В течение месяца я бездельничал, но стоило тебе появиться, и события стали торопить. Болдуин не беспокоит меня по пустякам. Он знает, я не люблю шумных сборищ и охотно сижу дома. Но иногда он не против сыграть со мной партию в шахматы. Конечно, есть более сильные игроки, готовые к тому же подыграть. Но, играя со мной, Болдуин любит порассуждать на всякие темы, не имеющие отношения к шахматам. Иногда мы даже забываем закончить партию. Болдуин не принимает решений, не обдумав их, как следует. Я далек от здешней суеты, и он предпочитает меня как собеседника, чьи соображения не подсказаны выгодой. Так что вечером мы идем во дворец.
        — Ты хочешь взять меня с собой?
        — Вечером здесь опасно ходить одному. Король высылает за мной провожатых. Сегодня я сказал, что доберусь сам. Похоже, ты прав, твое появление торопит события. Восток учит покоряться судьбе. Я противник такого взгляда и сопротивляюсь ему по мере сил. Кого интересует мнение старика? Но я скорее исключение, некоторые мои мысли долетают до ушей того, кто хочет их услышать. Шахматы — самое подходящее для этого время. Ну вот, я опять разговорился. Еще одна привычка, непонятная молодежи.
        Уже смеркалось, когда они вышли из дома. Артенак вооружил своего спутника саблей.  — У наших много мусульманского оружия.  — Пояснил он.  — Опытные люди говорят, сабля удобнее. А здесь часто нападают из-за угла.
        Пустынные улочки были залиты лунным светом. Несколько раз они попадали под своды галерей, переброшенных поверх стен. Здесь дорогу освещали чадные факелы. Перекрестки охраняли солдаты.
        — Ночью здесь неспокойно.  — Пояснил Артенак.  — Люди исчезают. Говорят о грабежах.
        — Убивают христиан?
        — Возможно, кого-то еще, но мы знаем только о наших. Потому городская стража охраняет дороги, ведущие во дворец.
        Прошли еще немного, Артенак взял Франсуа за руку.  — Погоди. Я хочу показать тебе город.
        Они взобрались по каменным ступеням на крышу дома. Город открылся перед ними. Впереди, окутанные молочным сиянием лежали купола. Они были похожи на гигантские пузыри, будто волшебник выдул их из глубин земли.
        — Там стоял когда-то храм иудейского царя Соломона. Его разрушили римляне. А мусульмане на его месте возвели свою церковь. Мечеть. Рядом, видишь, еще одна. Оттуда, они говорят, поднялся на небо их пророк Мохамед и предстал перед своим богом. Аллахом. Теперь там королевский дворец, куда мы идем. А тут рядом — Артенак повел рукой в темноту — Здесь место, где Пилат судил Иисуса. Оттуда он понес крест.  — Артенак взял Франсуа за плечи и развернул его вслед за движением руки.  — Там Голгофа. Гроб Господен. Пещера, откуда он вознесся. Церковь отсюда не видна, но, видишь, рядом верхушка мусульманской башни — минарета. Мусульмане поставили его рядом с храмом, когда захватили город. На том месте сидел их калиф. Наш епископ уговорил его не трогать храм, а возвести свою церковь на месте иудейских развалин. Там она теперь и стоит. Язычники любят утверждать свою веру, попирая чужую, возводя на тех самых местах свои святыни. Так что место Храма Господня спасено не иначе как по воле Божьей. А вон там.  — Теперь они развернулись лицом к югу. Лунный свет, казалось, стекал с вытянутой руки Артенака.  — Там, где
гора Сион, армянская церковь. Рядом был дом жены твоего брата. Теперь смотри сюда. Вон там, ворота в Яффу. Оттуда ты пришел.
        Франсуа стоял завороженный. Город лежал перед ним как призрак — молчаливый загадочный, погруженный в тысячелетний сон. Ничто не нарушало его покоя. Призрачный свет окутывал уносящиеся в небо тонкие линии мусульманских церквей, острые пики кипарисов, волнующиеся холмы, зубчатые линии стен, освещенные пламенем редких костров, и еще далее темный почти не видный и лишь угадываемый силуэт гор, замерший под яркой звездной россыпью.
        — Идем, идем. Нас ждут. Ты еще успеешь осмотреться. А сейчас гляди внимательно, чтобы не переломать ноги. Видишь, свет впереди. Это идут во дворец. Отсюда уже недалеко.  — Артенак торопил, пыхтел, но рта не закрывал.  — Вообще, иноверцев с каждым днем становится все больше. Мусульмане стараются селиться ближе к своим бывшим церквям. Здесь много пустырей, они копают ямы и так живут. У нас мало сил, хоть давно нужно навести порядок.  — Артенак махнул рукой куда-то в сторону.  — Там иудеи. Их тоже хватает. По их вере, кости евреев должны быть здесь, когда придет Мессия. Потому здесь так много еврейских стариков. Они готовятся. Евреи безвредны, в отличие от мусульман, многие из которых не хотят смириться с потерей города и продолжают мстить. Ведь по границам Палестины идет война.
        — Постой, дай передохну… Фаина принесла с базара корень, отвар которого помогает мне дышать. Но оказывает действие, которое я считаю излишним перед посещением короля. Будто выпил ведро воды. Однажды, мне пришлось несколько раз прерывать партию. В такие дни я не пользуюсь своим лекарством, но сегодня посещение вышло неожиданным…
        Так вот. Мы не стали строить на пустом месте, а взяли, что было. Остатки иудейского храма, разрушенного римлянами. Мусульмане потом возвели мечеть. А до них здесь молился Христос, отсюда он изгонял торгашей. Есть мраморный отпечаток, который считают следом его ступни. Ворота с другой стороны от нас называются Золотыми. Они считаются особенными, через них Иисус впервые въехал в Иерусалим. Мусульмане, пока хозяйничали, заложили эти ворота камнем. Было сказано, что через них Спаситель явится еще раз, чтобы освободить город навсегда. Как видишь, мусульмане верят не только своему Аллаху. Наши открывают эти ворота раз в году, на Пасху, и епископ въезжает через них в город верхом на осле, подобно Христу.
        Дорога стала оживленной. Слуги несли факелы впереди господ. Артенак заканчивал рассказ.
        — Мы как следует укрепили стены. Старых помещений вполне достаточно, чтобы обжиться королю и его свите. Позади дворца есть большие конюшни. Наши приспособили под них подземные коридоры. А тех великое множество. Когда-то здесь были каменоломни, там иудеи добывали камень для своих гробниц. Их тысячи за городской стеной, где долина Иосафата. Раньше здесь текли подземные ручьи. По их руслам можно обойти город, не выходя на поверхность земли. Там, по слухам, прячутся разбойники. У нас не хватает людей, чтобы проверить, так ли это.
        У входа стража досматривала гостей. Артенака знали и их пропустили легко.  — Здесь на Востоке,  — торопился досказать Артенак,  — каждый воюет с каждым и отовсюду можно ждать беды. Мусульмане грызутся между собой, не меньше, чем с нами. Как ты понимаешь, нам это на руку, но нужно смотреть, чтобы пожар не перекинулся на нашу сторону. Они воспитали целую армию убийц, которые знают лишь один довод — удар кинжала. Все это придумал человек, который живет в крепости в горах. Он так и называет себя — старец горы. Оттуда он объявил себя пророком. Или посланником пророка, не знаю, как именно. Его люди нюхают гашиш — дурман, который рождает райские видения и делает человека бесстрашным. Потому они с радостью готовы отдать жизнь, чтобы выполнить любой приказ. Старец обещает им рай. Этих людей у нас зовут гашишинами, или ассаинами. Убийцы — так оно и есть. Они расправляются со своими единоверцами, обвиняя их в разных ересях. Болдуин старается изо всех сил, чтобы оставаться нейтральным в этой борьбе. Они, как ядовитые змеи, стоит проглядеть, и они начнут жалить. Ты еще услышишь о них.
        — Они угрожают нам?
        — Не в первую очередь. Пока, слава Богу, они охотятся за своими. Я знаю про багдадского эмира. Он верует, как они, в Магомета, и тем не менее гашишины раз за разом шлют к нему убийц. Он пытался уничтожить их и теперь прячется в своем дворце, как загнанный зверь. Нам нужна большая осторожность, но среди наших, к сожалению, горячих голов намного больше, чем тех, кто способен спокойно рассуждать.
        Тем временем они миновали несколько комнат, густо заполненных людьми. Дымный свет скупо выхватывал голые стены, увешанные оружием и лишь кое-где — коврами. Потолки были низкие и, вообще, дворец выглядел совсем небогато.
        — Так оно и есть.  — Артенак угадал мысли Франсуа.  — Если бы ты побывал в Константинополе, то не признал бы этот дом за дворец. Болдуин равнодушен к роскоши.
        Не успел Артенак договорить, как они оказались перед королем. Болдуин сидел на возвышении. В подножьи деревянного трона покоились резные львы. Несколько лет назад трон доставили из Рима по приказу Папы. Лодка, перевозившая груз с корабля, перевернулась, но трон остался на мелководье, и, как говорили, сам выкатился на берег Святой Земли. Событие это было признано чудесным, хоть и оспаривалось константинопольской церковью. Латинянам оно еще раз подтвердило правоту собственного учения.
        Болдуин сидел неестественно прямо. Король был высок, грузен и сейчас ему было нехорошо.
        — У него часто болит спина.  — Успел шепнуть Артенак, и они вступили на красный ковер, который тянулся по ступеням к покоящимся на скамеечке ногам короля. Болдуин больше лежал, чем сидел. Лицо его было искажено гримасой. Полуседые волосы падали на плечи, глаза из-под набрякших век смотрели остро, а длинной нос напоминал клюв сильной птицы.
        — Я тебя жду.  — Голос Болдуина выражал неудовольствие.
        Вместо ответа Артенак вывел Франсуа вперед.  — Я задержался, чтобы привести к тебе нашего друга. Ты должен помнить его отца, который шел вместе с нами от самого Константинополя. Он был вместе с королем Готфридом и погиб, когда мы брали город. Теперь приехал сын, чтобы служить тебе.
        Лицо Болдуина смягчилось.  — Отпусти его руку. Он может стоять без твоей помощи. Его ноги тверже наших.
        — Хорошая новость.  — Болдуин обратился к Франсуа — У нас не хватает солдат. Я сумею достойно вознаградить тебя. Выбери подходящее жилье от моего имени. И приходи сюда с утра.
        — Он будет жить у меня.  — Сказал Артанак, как о деле решенном.  — Пока длится мир, есть время, чтобы осмотреться.
        — Что-то мы часто говорим о мире за последние дни.  — Пробурчал король.  — Мир — самое красивое слово, которое я слышу. Но всего лишь слово.
        В зале было тихо. Гости почтительно прислушивались к разговору.
        — С тобой.  — Болдуин ткнул пальцем в Артенака,  — я хотел бы сыграть в шахматы. Оставь его. Пусть развлекается. А мы займемся играми, более подходящими для нашего возраста.
        Болдуин тяжело поднялся, раздраженно отмахнувшись от бросившихся на помощь придворных.  — Сам, я сам.  — Король был раздосадован недомоганием, руки его, несмотря на жару, были в перчатках. Осторожно ступая и прихрамывая, Болдуин обогнул трон и скрылся за дверью. Артенак поспешил следом. Франсуа остался один.
        Теперь раздраженное настроение короля не мешало веселью. Стало шумно. Сверху с небольшой галереи из-под самого потолка понеслись звуки музыки. Играли на лютне и скрипке, звук которой был Франсуа знаком с детства. Мелодия была грустной, рождала вздохи, а может, у наиболее чувствительных, слезы печали по оставленной далеко родине.
        Но предаться воспоминаниям Франсуа не дали. Белокожая женщина с надменным застывшим лицом, неторопливо обмахивалась веером. Она с любопытством оглядела Франсуа.
        — Ты — Дюплесси? У тебя есть брат по имени Михаил?
        — Есть. Но я не видел его уже несколько лет.
        Дама кивнула, удовлетворенная ответом.  — Если останешься в городе, тебе непременно расскажут обо мне. Я хочу опередить чужие языки. Ты знаешь, кто я? Нет?  — Окружавшие дамы удивленно вздохнули.  — Меня зовут Миллисента. Можешь навестить меня. Я буду рада.
        Миллисента отвернулась, продолжая разговор, а Франсуа, пятясь, отошел. Впечатлений для первого дня было достаточно. Он присмотрел укромное место в нише за выступом стены. Зал был полон, люди теснились, сплетничая и обсуждая друг друга, не забывая, впрочем, обмениваться приветливыми улыбками. До Франсуа то и дело долетали обрывки разговоров.
        — Человек, который в первый день представлен королю и Миллисенте, может рассчитывать на успех.  — Услышал он о себе.  — Если он к тому же удачлив в бою, хотя бы вполовину.  — Подхватил собеседник. Франсуа видел лишь спины, тут же сменившиеся другими. Гости расхаживали по кругу.
        — Вон он стоит — предмет любви и ненависти герцогини.  — Произнес кто-то рядом.
        Франсуа увидел крепкого чернобородого человека, одетого с замечательной роскошью. Красный плащ был стянут на шее бабочкой из чистого золота, лента, протянутая через плечо, опоясывала грудь и была расшита золотым узором. На ногах были белые сандалии с золотым ободом.
        — А каков меч,  — с насмешкой продолжал голос.  — Он достает им мясо из зубов.
        Оба собеседника рассмеялись.  — Венецианцы везут посуду с меньшими предосторожностями. Слуги втащили его прямо в зал. Сколько было шума.
        — Еще бы. Испачкать такие замечательные туфли. Он держит парикмахера и обливается розовой водой. А пыл тратит на мальчиков, как турок.
        — Вот-вот. Все они воняют маслом, уксусом и луком.
        — Этот павлин лезет из кожи вон, чтобы понравиться Миллисенте.
        — Она тычет булавками в служанок, когда слышит его имя.
        — Все равно. Они что-то затевают. Епископ ездил в Константинополь, а потом говорил с Болдуином. Уверен, они подбивают его на войну…
        Голоса исчезли, и Франсуа облегченно вздохнул. Беспокоила мысль, что он может сойти за шпиона. Он вспомнил предупреждение Артенака, только держась в стороне, можно не попасть в сети интриг. Усталость, накопившаяся за день, стала сказываться, и Франсуа даже задремал, стоя, убаюканный музыкой и шумом. Когда он открыл глаза, то увидел Болдуина, который, тяжело, боком, ступенька за ступенькой, спускался в зал. От помощи услужливых рук король отказался. Появился и Артенак. Гости задвигались, отправляясь в соседнюю комнату, где были накрыты столы.
        — Ты можешь остаться.  — Предложил Артенак.  — Мне дадут провожатого. А здесь не разойдутся до утра. Король собирается к себе, он уйдет, и начнется веселье.
        — Я с тобой.
        — Тогда не будем терять время.  — Артенак был доволен.  — Но тебе нужно показываться почаще. Здесь самое живое место в городе. Королева давно умерла. А женщина диктует порядок в доме. Потому король приглашает Миллисенту разделить с ним обязанности хозяйки. С нашими людьми непросто справиться. Но она это умеет.
        Они шли, полагаясь на свет редких факелов и сияние луны.
        — Кто этот господин?  — Франсуа описал чернобородого.
        — Этот…  — В голосе Артенака послышались пренебрежительные нотки.  — Посол Византии. Другого такого не найти. Настоящий павлин.
        — А почему его имя связывают с Миллисентой? Я представился ей.
        — Когда ты успел?  — Удивился Артенак.
        — Она подозвала. И спрашивала о брате Михаиле. А потом я случайно услыхал…  — и Франсуа пересказал подслушанный разговор.
        — Она знакома с Михаилом…  — Задумался Артенак — Эта женщина постоянно удивляет меня. Ее муж Жоффруа был непримиримым врагом Константинополя. Но угодил в плен к эмиру Дамаска. Она приехала, когда он уже был там. Одно время она враждовала с этим послом и за себя, и за своего мужа. Но недавно посол получил новые указания своего императора. Тот хочет втравить нас в войну с Дамаском. И теперь они заодно с Миллисентой. Она требует идти на Дамаск, освобождать своего мужа, а Константинополь готов терпеть Жоффруа, лишь бы наши окоротили ненавистного эмира. Миллисента и посол стали неразлучной парочкой и вдвоем наседают на Болдуина, требуя войны.
        — А Болдуин?
        — Ему трудно. Мы здесь одни, любая ошибка смертельно опасно, как и бездеятельность. Король нуждается в собеседнике, чтобы порассуждать вслух. Впрочем, он играет в шахматы не только со мной.
        — А что думаешь ты?
        — Нам нечего таскать для других каштаны из огня. Даже, если мы победим, то ослабеем после этой победы не намного меньше, чем от поражения. Болдуину не слишком везет. Ты видел его перчатки? Под ними следы ожогов. Он уже пытался одолеть их, а кончил тем, что сам угодил в плен. Мусульмане подожгли траву, и вытащили его — обгорелого. Он не любит об этом говорить. Все делают вид, что он сбежал. Знаешь, короли тщеславны, как дети. На самом деле они взяли его тогда, эмир велел лечить ожоги и выпустил из тюрьмы почти без выкупа. Болдуин помнит это, слава Богу, он не часто повторяет ошибки. Он запретил Жоффруа воевать с эмиром. У них были споры на границе, которые следовало решить мирно. Но Жоффруа нарушил приказ и попался. Пусть теперь посидит, пока не образумится.
        — Значит, Миллисента и посол требуют войны.
        — Вот именно. Миллисента знает, как влиять на мужчин. Болдуин одинок и нуждается в женщине. Ты видел ее фрейлин. Они иногда задерживаются в королевских покоях до утра. Но на этот раз у Болдуина хватит твердости. Я надеюсь. Сегодня он вспомнил, как во время Иерусалимского похода отколол часть войска и увел под Эдессу. Тогда его подбила первая жена, англичанка. И он сказал, что с тех пор зарекся слушать женские советы. Наш первый король Готфрид, когда умирал, взял с него клятву, что он будет блюсти государственный интерес, презирая любые соблазны. Нужно отдать должное Болдуину, в его лице мы имеем мудрого короля.
        — Тогда не о чем беспокоиться.
        Артенак вздохнул.  — За свою жизнь я видел немало удивительных людей. Удивительных тем, чего никак от них не ждешь. Даже от хороших знакомых. Соблазны велики, а обстоятельства меняются. Кроме того, молодежь хочет войны. Только старики знают цену мира. Еще хорошо, если нас слушают. Но все равно потом поступают по своему. Посмотрим, что будет теперь. Вот мы и пришли.
        Так закончился для Франсуа первый день в Святом Городе.

__

 __

        Больше месяца Франсуа жил в доме Артенака. Еще недавно время торопило его, а теперь остановилось, застыло. Один день был похож на другой. Город жил буднично, размеренно спокойно, оцепенев под жаркими лучами солнца. И сам Франсуа не спешил. Многое здесь было для него в новинку, требовало спокойного размышления, усилий ума и сердца, которые как будто дремали, утомленные обилием впечатлений.
        Он вставал затемно и шел к церкви Воскресения. Вместе с монахами отстаивал заутреню, его отрешенный вид привлекал внимание. В будни церковь была пустынной. Он готов был находиться здесь часами, впитывая таинственную тишину. Покашливание, шелест одежды, легкие шаги, голоса, что доносились будто ниоткуда. Монахи узнавали его и встречали приветливо. Его спокойное чистое лицо обращало на себя внимание.
        Он выходил из полумрака церкви, поднимал голову, видел ослепительное сияние утра и неба, распахнутого во всю бездонную глубину. Потом шел бродить по городу. Теперь он легко мог найти дорогу к дому Артенака. Иерусалим оказался другим, чем тот, который был рожден его воображением. Он был, как путник, на длинном пути. Начало — далеко позади, цель впереди скрыта, и смысл только — в самом движении.
        Артенак жил на краю Патриаршьего города. Так назывался район, когда-то откупленный византийцами у мусульман под нужды ревнителей Христа. Далее к востоку начинался городской пустырь, где не строили ничего со времен разрушения Иерусалима римским императором Адрианом. Тогда эти земли были распаханы и засыпаны крупной солью, специально доставленной с берегов Мертвого моря, чтобы, подобно Карфагену, город никогда не смог возродиться. Римляне умели карать непокорных. Но сами сошли со страниц истории, а Иерусалим, поставленный на колени, вытоптанный, перемолотый и перепаханный железом, воспрял, как дерево, вцепившееся в горный склон. Сейчас жили и на пустырях. В землянках и каменных подземельях селились мусульмане, жили, подобно зверям, неизвестно как добывая себе пропитание. Места эти пользовались дурной славой, никто из нынешних хозяев города не рискнул бы придти сюда затемно. А христианская часть города возродилась. Франсуа проходил ее всю, начиная от дома Пилата, от той стены, где Богородица дожидалась решения участи сына. Дворец Пилата медленно разрушался, но линии окон пока сохранились. Среди них
зияло главное, откуда Пилат показал Иисуса собравшемуся народу. Франсуа проходил под каменной аркой, переброшенной над улицей, видел людей, расхаживающих по галерее, озабоченных каждодневными делами. Казалось, ничто не изменилось с тех далеких дней. Он трогал ладонью теплые, не успевшие остыть за ночь камни. Арка была украшена мраморным карнизом. Ступени из красного и желтого мрамора, были покрыты многочисленными трещинами. Время отмечало свою работу — день за днем, год за годом, столетие за столетием.
        Он шел по Крестному пути, пока не проходил его весь. Он был приглашен на разговор каноником Братьев Гроба — отцом Викентием, ему предложили принять служение. Он взял время на размышление, а пока ему была оказана высокая честь — молиться в пещере, где стояли Гробы, приникая лбом к мраморному ложу. Над ним по крышке гробницы тянулся ряд светильников, греческих, за которыми следила братия из монастыря Святого Саввы. Сверху — таким же рядом — висели латинские. Время от времени их меняли местами, чтобы каждый огонь мог находиться на равном удалении от Гроба. Латиняне и греки заливали в лампады масло, каждый — свое и ревностно следили, опасаясь порчи. Вход в пещеру был закрыт решеткой и охранялся монашествующими. Тут же на ступенях в ногах гробницы Готфрида стоял ларь, обшитый черным бархатом, закрытый большой печатью с изображением Гроба. Никто не смел дотрагиваться до него, лишь раз в несколько дней монахи почтительно обметали его от пыли особой щеткой. Бывало такое, в гробницу входили семеро во главе с королем. Пока они оставались там, решетку запирали изнутри, а снаружи выставляли королевскую
стражу. Ларь содержал уложения законов, по которым рыцари управляли городом. Законы были составлены при жизни первого короля Готфрида, чтобы не возникало впоследствии споров и разногласий между христианами, назывались Ассизами, а по месту своего хранения — Письмами Святого Гроба. По уговору между князьями, ларь открывали не иначе, как в присутствии этих семерых — короля, епископа, а также лиц, облеченных властью и общественным доверием. Среди них был Артенак, как член Совета городских старейшин. Все важные решения должны были соответствовать этим законам, чтобы не допустить произвола. Потому собирались эти семеро, чтобы, с Божьего благословения, сделать правильный выбор.
        Обо всем этом Артенак рассказал Франсуа.  — Я боюсь, мир будет теперь недолог, хоть Болдуин изо всех сил старается отсрочить начало войны. Он, как может, сопротивляется Византии, там хотят распространить свою, хм, заботу на наше королевство. Ты видел этого модника — посла. Он ходит за Болдуином и призывает действовать. Пугает знамениями. В Антиохии несколько лет трясет землю, так и это он сумел обратить в свою пользу. Мусульмане грозят Эдессе. Этим он тоже пытается взволновать короля. Ведь тот когда-то правил Эдессой.
        — Чего он хочет?
        — Он требует войны с Дамасским эмиром. Миллисента поддерживает. Ясно, она хочет освободить своего мужа, думает, что мусульмане испугаются и отдадут его. Как глупо.
        — А почему Болдуин не соглашается?
        — Мы выстроили за это время несколько крепостей по нынешним границам. Нужно укрепить их, расселить вокруг людей, а только потом идти дальше. Иначе потеряем то, что имеем.
        — Ты настаиваешь на мире?
        — Хорошо бы.  — Артенак вздохнул.  — Но наши рвутся воевать. Те, кто живет ближе к границам, постоянно дерутся. На них нападают, грабят…
        — Значит, война?
        — Похоже, к тому идет. Но не только Константинополь озабочен, хоть греки должны быть скромнее, раз не могут помочь силой. Другие тоже торопят. Из Франции, Италии — они ведь снабжают нас людьми, оружием, деньгами. Те хотят, чтобы мы шли к Александрии, через приморские города. Как только мы захватим побережье, плавание станет более безопасным, придут наши из Европы, Константинополь много потеряет. И самое страшное для греков, если они утратят влияние на нас, то останутся один на один язычниками.
        — А что думаешь ты?
        — Я против войны. Хорошо, что мы можем ставить условия. Болдуин понимает это и не спешит. И у него есть, что сказать самым нетерпеливым. Ассизы. Мудрый Готфрид вписал в них правила соблюдения общественного договора. Ни один из наших баронов не смеет выступить без общего согласия и вести свою политику. Потому приходится искать решение, которое устроило бы всех. Пока мы остаемся на месте, но вожжи натянуты сильно, Болдуин едва удерживает. А тебе что не терпится воевать?
        Весь месяц Франсуа упражнялся в стрельбе из арбалета и научился попадать с двадцати шагов в монету. Но предчувствие войны не горячило его.
        — Ты один из очень немногих.  — Одобрил Артенак.  — Остальные так и рвутся. Господи, помоги, чтобы нам хватило благоразумия и сил.

__

 __

        В жару, будто сорвавшись с поверхности раскаленного металла, на город налетал ветер. Это напоминала о себе пустыня, лежащая вслед за иссиня-черными отрогами Иудейских гор. Ветер звался хамсин. С его дыханием жизнь в городе замирала. Люди спешили разойтись, редкие путники держались крытых галерей, которые и созданы были именно для этого. Все было съедено беспощадным жаром. Франсуа, не знавший цели своих прогулок, одержимый их неясным смыслом, брел один. Что-то влекло его, желание было выше доводов рассудка, выше здравого смысла, он повиновался голосу, который звал его.
        Тогда он первый раз увидел девушку. Она возникла из света и плыла в нем по белому каменному коридору. Плечи были укутаны в плащ, который казался пеплом, осыпавшимся с городских стен. Он увидел мерцание золота вокруг головы, это светились потоки ее волос. Кожа была покрыта мелкими бусинами пота. В узком пространстве улицы они разминулись, коснувшись друг друга, девушка глянула на Франсуа сквозь поток слепящего света и прошла медленно и безразлично, будто сам он был частью раскаленной солнцем стены. Взгляд ее протек сквозь Франсуа, как расплавленный металл. Налетел новый порыв беспощадного ветра. Он видел, как она исчезает, но не мог сдвинуться с места. Голову тугим обручем стянула боль. Круги плясали перед глазами, и девушка проступила сквозь них багровым огненным контуром. Франсуа наощупь отыскал на поясе спасительную флягу. Вода вернула ему зрение, но улица была пуста. Видение исчезло. Он пошел вслед и не нашел никого.
        Что это было, он так тогда и не понял. Но видение не оставляло. Еще несколько дней девушка чудилась в глубинах улиц, когда приходилось прикрывать глаза от бьющего в них солнца, возвращалась в тягучих сумерках, падающих на город вместе с ровным колокольным перезвоном, угадывалась в полутьме арок под волнующимся покрывалом плюща, за спинами солдат, досматривающих караван у городских ворот. Ее вид, узел, который она несла, простая одежда подсказывали, что искать нужно среди ремесленников. Франсуа обошел базары, заглядывал в лавки. Даже в церкви высматривал. Но девушка исчезла, и Франсуа решил, что она живет в его воображении, разбуженном горячим ветром.
        Как-то, идя обычным путем к Королевскому дворцу, он увидел пыльное облако в том месте, откуда любил наблюдать город. Он подошел ближе. Несколько полуголых рабов, мокрых от усердия, выламывали мраморные плиты у крыльца дома Пилата. Работа шла медленно, надсмотрщик одурел от жары, шестеро солдат, рассевшись в тени, глядели сонно, оцепенев, как осенние мухи.
        Время от времени кто-нибудь из солдат вставал и древком копья, как палкой, лениво отгонял собравшуюся толпу. Оттуда кричали и бросали в рабов гнилью. Те оттаскивали в сторону каменные ступени и складывали их под стеной дома. Там распоряжались монахи в серых подоткнутых рясах, навьючивали плиты на ослов, и крепко обвязывали веревками. Им тоже доставалось, солдаты не торопились усмирять возмущенных зрителей. Монахам приходилось отмахиваться самим, пока помидор не попал одному из них в лицо, он не удержал груз, и камень съехал на ногу. Монах покатился по земле, корчась от боли и вопя во все горло, а толпа, явно довольная, бросилась врассыпную. Люди бежали, мимо удивленного Франсуа и потрясали поднятыми кулаками. Солдаты неторопливо поднялись с мест, выстроились в ряд, выставили копья и пошли вперед, очищая площадь. Один ткнул в живот Франсуа, распознал своего, выругался и прошел мимо. Площадь опустела. Несчастного подняли и унесли прочь. Он продолжал кричать, лицо его, залитое потом, было белым от боли.
        — Плохая примета.  — Отметил голос позади Франсуа. Человек сидел под каменным выступом и остался незамеченным солдатами. Впрочем, он и не думал прятаться, не предпринимал никаких действий, а просто наблюдал за происходящим, поджав под себя ноги. В руках держал четки из черного камня. Лицо было тяжелым с большими красными губами. Но глянул сидящий пытливо и остро, и тут же прикрыл глаза веками, взгляд вспыхнул и погас. Человек опустил на грудь голову, будто заснул. Мимо, переговариваясь, возвращались солдаты.
        — Что они делают?  — Спросил Франсуа, когда солдаты заняли привычные места.
        — Разве не видишь? Разрушают дом.
        — Зачем?  — Франсуа был растерян.
        Человек еще раз глянул, и Франсуа кожей ощутил холод этого взгляда. Лишь на мгновение, крыса шмыгнула и юркнула в щель. А человек заговорил неспешно и назидательно, будто объяснял нерадивому ученику.  — Папа распорядился вывезти камни этого дома в Рим. Там они должны лечь в основание новой церкви.
        — Папа распорядился?
        — Именно он.  — Человек встал рядом с Франсуа.  — Греки сохраняли эти храмы столетиями под нечестивой властью. Но пришли франки и времена переменились. Ничего не остается, как скорбеть о новых разрушениях.
        — Ты твердо знаешь, что такова воля Папы?
        — Греки сотни лет чтят здесь Господа. Несколько раз спасали храм от разорения и вновь отстраивали, если не могли уберечь. Кто все эти годы прятал и хранил Животворящий Крест? Кто служил в проклятые годы, не щадя жизни? Теперь мы видим святотатство, на которое не осмеливались даже варвары. Так я отвечу тебе, чужеземец.  — Толстяк повернулся и медленно пошел прочь.
        В тот же день Франсуа обратился за разъяснениями к канонику Храма Гроба отцу Викентию. Тот и сам был смущен.  — Мы получили послание Папы несколько дней назад. Он пишет, что Дом скорби станет в Риме символом нашего торжества. Сейчас, когда растленные византийцы претендуют на первенство в вопросах толкования веры, мы должны показать им, где находится сердце христианского мира. Каждая новая святыня укрепляет его. Пусть ступени, по которым ступал Иисус, на которые пролились первые капли его крови, лягут там, где язычники никогда уже не посмеют осквернить их. Да будет на то воля Божья.
        Франсуа не позволил себе усомниться в правоте этих слов. Но проходя мимо разоренного дома, где вывернутые ступени открыли сухую землю, он всякий раз невольно ускорял шаги. Он был смущен. Город с каждым днем притягивал его все больше и, вживаясь в новый для него мир, он не хотел мириться с потерями. Это происходило невольно, не работой ума, а сердца. Неправы философы, которые учат, что память о прошлом подвластна только рассудку.
        Но, примиряя с одними потерями, судьба возвращает другие, казалось, утраченные. Франсуа вновь встретил незнакомку. В тот день он зашел на базар. Девушка сидела на коленях перед горой гороха и ладонью ссыпала его себе в корзинку. Волосы падали на глаза, она досадливым движением отбрасывала их, не прерывая работы. Это была она. Франсуа заметил издали и пошел к ней, не предполагая, что станет делать дальше. Занятые своими делами, люди волновались, он раздвигал их руками, тянул вперед голову. Груженые поклажей верблюды закрыли ему дорогу. Они шли чередой, неторопливо, и он вынужден был пережидать. Когда караван прошел, девушки не стало. Она исчезла так же легко, как в первый раз, бесследно, как подхваченный ветром сухой лист. Путая слова, Франсуа стал расспрашивать торговца, но тот, лишенным выражения голосом, затянул мелодию без слов, всего из нескольких монотонных протяжных звуков. Раскачиваясь в такт, вытащил из халата похожий на яйцо сосудик из сушеной тыквы, открыл, сыпнул на ноготь большого пальца щепоть растертой в порошок сухой травы, поднес к носу и долго держал, совершая все более глубокие
размеренные вдохи. Потом сладко чихнул, еще и еще. Глаза заволокло влажной пленкой. Франсуа повернулся и пошел прочь.
        Его окликнули. Жерве — молодой кавалер, как и Франсуа, недавно прибыл в город и теперь отчаянно скучал. Юношеская отвага требовала выхода.
        — Хорошо, что я встретил тебя.  — Сказал Жерве с видом заговорщика. Подбородок юноши был покрыт пухом, он без большого успеха пытался отпустить бороду.  — Я набираю людей,  — важничая, сообщил Жерве.  — Ты можешь присоединиться.  — Последние слова прозвучали просительно, и Жерве, сбившись с тона, продолжал торопливо.  — Ты знаешь, что мусульмане организовали засаду у Овечьего источника?
        Весь город говорил об этом. Месяц назад язычники сделали вылазку, подстерегли у водопоя конюхов, отбили и угнали лошадей, и вдобавок загадили колодец падалью. И это в дни мира! У мусульман хватало горячих голов, которые разбойничали по собственному произволу, Болдуин был разгневан. В разгар лета колодцы вокруг города были наперечет, а этот пришлось приводить в порядок целых пять дней. В отместку призывали короля повесить нескольких мусульман, но Болдуин бездействовал. Жоффруа — муж Миллисенты находился в Дамаске и легко можно было угадать, на кого падет возмездие. Пока вели переговоры через купцов, снующих между обеими городами. Они, больше чем кто-либо, были заинтересованы в мире.
        — Два дня назад,  — таинственно шептал Жерве, вертя головой, будто кто-то мог подслушать их разговор,  — я покупал себе оружие. Мой миланский меч хорош, но неплохо иметь еще один. И торговец отпустил мне впридачу нечто важное. Это большая тайна, ты понял?
        Обескураженный молчанием Франсуа, Жерве, продолжал.  — Дамасский эмир торжественно обещал Болдуину, что удержит своих от безрассудства. Так вот, купец говорил, он знает точно. Мусульмане готовы ослушаться приказа. И вновь собираются, напасть. Я думаю, купец не врет.
        — Нужно предупредить наших.
        — Ни в коем случае. Мы сделаем засаду у источника. И они попадутся. Трое уже дали согласие. Ты можешь присоединиться, но поклянись, что никто не узнает о наших планах.
        Франсуа легко согласился. Безделье угнетало его. Решено было прогуляться к источнику и выбрать место для будущей засады. Артенак ничего не должен был знать. Время отсутствия Франсуа собирался объяснить пребыванием у госпитальеров. Он часто заглядывал в общину и проводил там немало времени. Впрочем, объяснения требовались только из вежливости. Артенак не проявлял любопытства и довольствовался рассказами Франсуа. Сам он не задавал вопросов.
        На следующий день молодые люди отправились к источнику за южную стену города. Их досужий вид не вызывал подозрений. Цистерны, выбитые в скалах, наполнялись водой, поступавшей сюда из таинственных городских подземелий. Раньше совсем рядом, отделенный от источника стеной, был Соломонов храм, теперь христиане освоили это место под церковь и Королевский дворец. С другой стороны, уходящее вдаль от города, тянулось огромное каменное поле. Весна была короткой, жаркое лето быстро иссушало потоки, оставляя обкатанный водой камень. Близкий Кедрон, огибавший город с востока, превращался в тонкий ручей, умирающий буквально на глазах, чтобы возродиться поздней осенью и ранней весной, в короткое время таяния снега и бурных дождей. Летом вода оставалась лишь на дне глубоких колодцев, известных с иудейских времен. Ее поднимали наверх и заполняли выбитые в камне бассейны. Из одних брали воду горожане, из других поили скот. Когда дожди были щедрыми, воды не жалели и бассейны наполняли доверху, во время засухи приходилось считать каждое ведро. Днем здесь всегда было людно, а стража со стен следила, чтобы к источнику
не подобрался чужой. Мусульмане засели еще с ночи, а утром набросились на первых, вышедших из городских ворот. Люди не ждали нападения, и оно удалось, благодаря крайней дерзости. Теперь охрана на стенах была усилена, и ничто, казалось, не предвещало опасности. Впрочем, погоня была бы затруднительной. Каменные осыпи мешали всадникам, пешие разбойники могли успеть и добраться до тайной стоянки, где держали лошадей.
        Древние развалины были завалены оползнями, наружу торчали обломки древних колонн и треснувшие плиты с непонятными надписями. Буквы были похожи на согнутые гвозди. Это были остатки каменных гробниц в которых иудеи оставляли умерших до Страшного Суда. Он должен будет состояться буквально вот здесь, в долине Иосафата, куда Мессия должен придти, чтобы судить свой народ. Застыв на века, распадаясь и оседая среди камней, сброшенных с гор ветром, водой и частыми землетрясениями, гробницы ждали часа, чтобы распахнуть глубины и выпустить наружу восставших мертвецов.
        А пока гробницы можно было использовать для засады. Выбрали ту, что находилась к югу от источника, рядом с тропой, уводящей в сторону гор. По ней должны отступать грабители. Приходилось действовать осторожно, днем рядом с водой бродило немало местных мусульман и иудеев, среди них могли оказаться вражеские шпионы. Поэтому решено было забраться в гробницу ночью, и сидеть тайно, не выходя. Только так можно было обеспечить успех. Договорились на следующий вечер.
        Франсуа поспешил домой, готовый немедленно приступить к сборам. Теперь, наконец, он сможет испытать в деле свой арбалет. Оставалось запастись едой и подобрать теплую одежду, ночи оставались холодными, а разводить огонь они не могли. Он решил купить теплое одеяло, чтобы не одалживать у Артенака и не вызывать лишних расспросов. Потому Франсуа зашел на базар.
        Он расхаживал между базарными рядами, когда кто-то взял его за рукав. Обернувшись, он увидел толстяка, с которым разговаривал недавно у дома Пилата. Тот улыбался и был явно настроен на разговор.  — Ты что-то ищешь? Давай, я помогу выбрать получше и подешевле.  — Толстяк ухватил товар за край и стал мять, проверяя качество ткани. С продавцом он говорил по гречески, Франсуа оставалось только догадываться. Они отчаянно спорили, пока неожиданный помощник не выдернул одеяло из груды.  — Забирай. Он сбросил цену более, чем в два раза. Никогда не покупай сразу, обязательно торгуйся. Таковы здешние правила. А одеяло того стоит.  — Толстяк зацокал языком.  — Верблюжья шерсть. Бери. В нем можно спать даже на снегу.  — С Франсуа новый знакомый говорил мягко, почти вкрадчиво. Удивительно, как менялась его речь при переходе с языка на язык: по гречески — начальственно и грубо, по франкски — мягко и доверительно. Будто два разных человека.
        Франсуа расплатился, продавец почтительно раскланялся с его новым знакомым, а тот в ответ лишь небрежно махнул рукой. Они пошли вместе.  — Я был прав.  — Сказал грек, будто возвратившись к только что прерванному разговору.  — Мой знакомый вернулся из Яффы. Две лошади, груженые мрамором, сорвались в пропасть. Плохая примета.  — Грек зацокал языком.
        Франсуа отмолчался, но собеседника это не смутило.  — Ты — свидетель. Я говорил, что камни должны оставаться там, где лежали. Это их свойство. Зачем тебе летом такое одеяло?  — Он неожиданно изменил тему разговора.
        — Когда-нибудь лето кончится.
        — Это мудро. К зиме такого не купишь. Вернее, за эту цену. А зимой здесь холодно. Ты ведь первый год в Иерусалиме?
        Франсуа подтвердил. Словоохотливость собеседника раздражала его. Видно, тот искал знакомства. Теперь, после оказанной услуги, отмахнуться было непросто.  — Пойдем со мной. Я вижу твой язык высох от жары. Я угощу тебя лучшим вином в Иерусалиме. Вместе с водой оно чудесно утоляет жажду.
        Франсуа не успел ответить, грек взял его за локоть и завернул в ближайший переулок, совсем недалеко от дома Артенака. Франсуа не раз проходил рядом, но теперь они прошли сквозь улочку, ведущую к городской стене, миновали пустырь и оказались вдоль длинного строения неподалеку от городских ворот. Видно, тут был постоялый двор. По дороге грек не замолкал ни на минуту.  — Ты спрашиваешь, где я выучил языки? Я обошел весь мир. Нет города, где я не был. Я расскажу тебе. Сейчас мы пришли.  — Несколько ступеней вниз, и они оказались в темном помещении с прохладой и особым сырым запахом, который рождает вино. Посетителей было немного и в густом сумраке они были малозаметны. Тускло блестели влажные стены.
        — Это лучшее место в городе. Запомни.  — Они уселись за стол, подбежавший мальчик тщательно стер с него пылинки и склонился перед посетителем.
        — Принеси нам графин лучшего вина, Калиост.  — Распорядился грек.  — Сыр. Хлеб. Потом решим, что еще.
        — Я не голоден.  — Поспешно сказал Франсуа.  — Этого хватит.
        — Делай, Калиост, что я сказал.  — Распоряжался новый знакомый.  — И холодной воды, чтобы прочувствовать вкус вина.  — Мальчик почтительно слушал. Из дальнего угла окликали, но он будто прирос к полу.
        — Это все.  — Распорядился грек.  — И не медли.  — Мальчика не нужно было уговаривать. Он бросился со всех ног.
        — Глянь на него. Я подобрал с улицы. Упрямый чертенок, но, как видишь, всему можно обучить, если найти правильные слова. Меня зовут Аристид. Да, я грек, хотя жил на родине меньше, чем в других местах.  — Мальчик принес вино и заторопился к другим посетителям. Аристид сделал глоток.  — Попробуй. Когда-то я поклялся, если останусь жив, буду пить вино каждый день. И, поверь, это была святая клятва.
        Франсуа отмалчивался, но Аристид не нуждался в поощрении.  — Выпей. Нет-нет, я не признаю отговорок. Ты мне должен за удачную покупку. А теперь скажи — действительно, хорошее вино? Ты решил, что я — пьяница, раз сижу здесь каждый день? Было время, один глоток такого вина казался мне чудом. Я расскажу. Каждый год я возил шелк по течению великой реки Нил. У меня там были хорошие покупатели, которые приносили взамен золото и драгоценные камни. Мы ездили с евреем по имени Саломон. В торговле лучше иметь евреев среди компаньонов, а не конкурентов. Так вот, когда мы были внизу на реке, один из людей сказал, что должны подвезти камень размером с половину моего кулака. Всего несколько дней нужно ждать. Я поспорил с Саломоном, тот считал, что никакой камень не стоит его драгоценной жизни. А я остался. В начале того года было землетрясение, дожди пошли раньше. Сильные, как никогда. Нил разлился, и я прожил в деревне с дикарями целых три месяца. Тогда я дал себе клятву насчет вина. Но это не все. На обратном пути лодка перевернулась, и я потерял все, что имел. А самородок — это было золото — забрали в уплату
проводники. За мое спасение — так они сказали. Я вернулся и выпросил у Саломона несколько золотых, чтобы снова начать дело. Вот, как несправедлива бывает судьба к тем, кто добивается ее расположения.  — Аристид стукнул кулаком по столу. Он не пьянел, и не забывал подливать Франсуа, на которого вино явно подействовало. Пришла приятная легкость, гул голосов стал глуше и мягче, тонкий звук флейты, будто прорезался среди шума и звучал совсем рядом. Впрочем, флейта действительно была. Большегубое лицо Аристида висело перед ним. Изо рта торчали редкие зубы. Потом из-за плеча грека, прикрывавшего дальнюю стену и полки с расставленными кувшинами, возникла неясная тень, странно знакомая захмелевшему Франсуа. Его будто толкнуло. Это была та самая девушка. Она вышла из подвального мрака, как раньше возникала из света. Молчаливая, она была занята делом и не обращала на посетителей никакого внимания. Франсуа застыл. Аристид ощутил волнение, обернулся, проследил за взглядом.
        — Магдалена.  — Подозвал по хозяйски.  — Иди сюда. Оставь свои дела. Присядь.
        Девушка села, спрятав под стол босые ноги. Аристид встал, покачиваясь, сам сходил за кружкой, распорядился.
        — Выпей с нами.
        Девушка глянула на Франсуа и быстро отвела глаза. Свободной рукой убрала упавшие на грудь волосы. Поднесла вино ко рту. Выпила, кончиками пальцев стряхнула с губ последнюю каплю.
        — Теперь иди.  — Распорядился Аристид. Он продолжал внимательно наблюдать за гостем. Франсуа едва усидел на месте, ему хотелось встать и пойти следом. Однако, пора была, действительно, уходить. Голова отяжелела. Он поднялся по ступеням, солнечный свет ослепил и оглушил его. Его остановил голос Аристида.
        — Эй. Ты забыл одеяло. Ночи сейчас жаркие, но тому, кто спит один, может стать холодно. Особенно под утро.
        Грек ухмылялся. Франсуа неверной походкой зашагал к дому.

        Хроники

        В склоне горы много веков, почти от самого сотворения мира был виден вход в пещеру. Там покоился прах первого человека, низвергнутого в эти места после грехопадения. Обрыв шел стеной, подобраться к пещере было невозможно. Только неугомонные ласточки чертили острые следы и протыкали насквозь черный зев, чтобы добраться до таинственных глубин. Со времени Адама пещера так и стояла, пока белый известняк не осел после зимней бури и не засыпал наглухо вход. Вместе с пещерой прах оказался погребенным на этот раз бесследно и навсегда. Известь плоти соединилась с известью земли.
        Где-то там же, рядом, на этих склонах, засыпанная оползнями и камнем, покоится еще одна гробница. Она хранит прах одного из потомков Адама, правившего в этих местах от имени Господа и основавшего город. Это усыпальница царя Салимского Мельхиседека. Как и гробница Адама, она скрыта во чреве горы и недоступна для глаз.
        Время уничтожило следы, но сохранило память. И от первосвященника земного Иерусалима протянулась невидимая, но прочная нить к первосвященнику Гроба Небесного. Потому что тут же, над могилами праотцов на голой вершине горы, испещренной, как морщинами, иссохшими до плотности камня следами дождевых потоков, был распят Спаситель.
        Гора называется Голгофой. Здесь, чуть сбоку от плоской верхушки обрывается Крестный путь, протянувшийся от дома Пилата. Здесь тело Божьего сына было снято с креста, умащено по иудейским обычаям мазями и благовониями, обернуто в плащаницу и погребено в одной из пещер. Когда же пришли к ней на следующий день, то нашли отверстой и увидели ангела, сидящего на отброшенной в сторону плите. Так узнали, что Он вознесся. Теперь обломок той плиты вплавлен в огромную беломраморную вазу, которая служит престолом для литургии и освещается светом пятнадцати драгоценных лампад. Они горят над тем местом, где во времена греческой царицы Елены и обращенного ею сына Константина был найден Животворящий крест. Тогда по приказу царицы здесь была воздвигнута круглая ротонда, поддержанная трехярусными колоннами с капителями, как любят украшать свои строения греки.
        Во всем христианском мире нет святыни более чтимой, чем эта, хоть сам храм несколько раз перестраивался и менял свой вид. Даже некоторые язычники чтут ее, но другие — наиболее злостные, не принимающие Бога, попирают и оскверняют. Впервые гробница и храм потерпели от персидского царя Хозроя, захватившего город. Но его торжество было недолгим и церковь вновь была воздвигнута императором Ираклием. Случилось это в 626 году от Рождества Христова. Казалось, язычники смирились, и церковь встала надежно, торжествуя и попирая беснование и злобу. Гарун аль-Рашид вместе с первым посланием о мире и щедрыми дарами востока послал христианскому императору Карлу Великому ключи от Гроба Господня. Но то была дружба двух исполинов, щедрых и благородных. А маленькие люди, исходившие завистью и злобой, не принявшие Господа, продолжали покушаться, подвергали верующих глумлению и обидам. Для того, чтобы христианину войти в город, требовали немалую пошлину, и многие бедняки, добравшиеся до Палестины за последние гроши или ограбленные в дороге, должны были годами оставаться под стенами города, ждать, пока какой-нибудь
богатый паломник не проявит щедрость и не внесет за них плату. Для таких было даже отведено особое место за южными стенами города, и земля эта называлась Землей Горшечника. Когда-то ее выкупил Синедрион за тридцать серебряников, оставшиеся после умертвившего себя Иуды. Тут пилигримы селились в невыносимой бедности и гибли ежедневно у порога Святого Города, который так и не смогли переступить.
        Но венцом измывательств стало правление Иерусалимского царька Гакема. До сих пор христиане вспоминают его как сущее воплощение Дьявола. Ибо, как понять, что он — сын христианки и иерусалимского епископа измывался и карал подлее любого язычника. Он был неистощимее и изобретательнее во зле всех, кого только можно вообразить. Он сеял рознь, сталкивая поклонников Магомета, которых ненавидел столь же яростно, с поклонниками христианской веры. Не было злодейства, которого он бы не совершил. Во время литургии он подбрасывал в алтари дохлых кошек и собак, загаживал нечистотами мечети, творил немыслимые безобразия и непристойности, чтобы обвинить потом самих верующих, натравить друг на друга сторонников Христа и Магомета. И казнил тех и других. Дьявол вселился в этого человека, не было для христиан времени более бесправного и мучительного. Но вера терпящих не истощалась. И тогда сам Господь, видя муки чад своих, загасил огни в своем храме. Много раз пытались разжечь лампады, но они отказывались светить. Слух об этом прошел по городу. И тогда ведомый Дьяволом Гакем принял вызов. Он приказал срыть храм до
основания и щедро одарил золотом варваров, взявшихся за дело. Никто не мог перечить, за слово карали смертью. Но едва Гакем завершил святотатство, как тут же и околел. Вместе с ним — трижды проклятым ушло отчаяние и вернулась надежда, которая теплилась в сердцах самых преданных.
        Усилиями благочестивого императора Константина Мономаха церковь была восстановлена. Византиец отписал на восстановление и содержание храма подати с целого острова — Кипра. Вновь зажглись огни. Но сердца верующих оставались неспокойны. За исключением немногих лет, когда городом владела Византия, здесь распоряжались язычники. Они сменяли друг друга и вновь использовали Гроб Господен для низкой выгоды — собирали подать за вход, чинили произвол, грабили паломников, глумились над ними. И хотя слава Небесного Царя выше любых поношений, но как можно было без печали видеть измывательства нечестивых, как можно было отрешиться от скорбных мыслей. Как горчичное зерно жжет язык, так и здесь — увиденное жгло сердце и напоминалось ежечастно об унижении Господа на месте его земных страданий.
        Потому с таким торжеством взошло христианское войско на стены города и изгнало из него язычников. Это случилось в 1099 году от Рождества Христова в тот же день — в пятницу, когда был сотворен Адам и когда Господь принял смертную муку за грехи рода человеческого. Причем не только день, но и час совпали — девять с восхода солнца и шестой пополудни, что не могло произойти иначе, как через Божью волю. Годы спустя люди не уставали говорить об этом. Ведь освобождая Гроб, они искупали собственные грехи.
        Нынешняя церковь расположена на склоне, стены ее прикрыты откосом горы. Свет проникает внутрь сквозь отверстие в куполе, солнечный свет обходит за день все пространство храма. Он зажигает драгоценные мозаики, выложенные в честь Воскресения лучшими византийскими мастерами, застывает на алтаре, падает на обломок гранитной колонны, доставленной сюда от дома Пилата. К ней был привязан Иисус, прежде чем пройти крестным путем. У алтарной преграды, там, где лежит гранит,  — места епископа и князя, на расстоянии вытянутой руки — железная решетка, постоянно замкнутая на замок. Вслед за ней — пространство пещеры, куда положили после смерти тело Иисуса. Сама пещера невелика, свод низок и, согнувшись, можно дотянуться рукой до дальней стены. На месте, где лежало тело — Гробница. А рядом с ней еще одна, недавняя, еще хранящая тепло рук камнерезов. Это гробница Готфрида — первого христианского властителя Иерусалима. Он завещал похоронить себя здесь, рядом с тем, кому посвятил свои подвиги.
        Нет большего счастья, нежели молиться здесь, потому что известно: заступничество Господа на грядущем Суде искупается деяниями тех, кто заступился за Его славу на месте земного успокоения. Тридцать шесть лампад из золота и серебра горят над Гробами, не затухая с того дня, как король Болдуин разжег их после похорон Готфрида. Тогда он принял этот огонь из рук греков в знак вечного примирения и единства всех христиан. Но и поныне лампады греков и латинян висят отдельными рядами, не смешиваясь, и каждый ревностно следит за огнем своих, и находит в их свете подтверждение собственной правоты. Особо же ждут того дня, когда лампада в храме вспыхивает от Небесного огня. Это бывает раз в году — в пресветлый праздник Пасхи.
        Еще живы люди, которые видели своими глазами, как в день первого праздника Пасхи в освобожденном городе грозовая туча остановилась прямо над отверстием в куполе, струя дождя пролилась сквозь потолок и разожгла огонь в лампаде. Поскольку вода гасит, а не разжигает, было ясно, что струя эта лишь похожа на воду. И вид пламени был необычен. Оно возникло и проступило постепенно из облака белого искристого тумана, окутавшего лампаду, едва луч дотронулся до нее. Разгораясь, пламя стало алым, засверкало, как грань драгоценного камня, а затем потемнело, будто впитав в себя этот свет, и стало багровым, как кровь. Никто не видел, чтобы так горел огонь, разожженный человеческими руками. Это произошло истечение с небес благодати.
        И с тех пор повторяется из года в год. Слух о чуде прокатился по всему христианскому миру. Огромное число народа стекается сюда на Пасху, чтобы узреть собственными глазами. Здесь паломники со всей Европы и Византийской империи, малоазиатские армяне, христиане Сирии, Египта, Ливана, многих других княжеств и городов, разбросанных на огромных пространствах запада и востока, от Гибралтара и Константинополя, от берегов Англии и Скандинавии до самых аравийских песков. Спокойно и безбоязненно, волнуемые лишь священным трепетом, входят они теперь в свой город. Многие заканчивают к этому дню земные дела, готовы к смерти, ждут ее с радостью и нетерпением, как достойнейшую из наград. Нет для христианина большего счастья, чем отправиться на небо в тот же день и час, когда вознесся Спаситель, и быть в эти дни на месте, где это случилось. Языческие преграды сметены, лампады горят, надежно защищенные от осквернения. Радуются и торжествуют в этот день все живущие во Христе.
        Подготовка к Пресветлому празднику начинается на Страстной неделе. Ворота в гробницу открывают, чернорижцы чистят лампады, вытирают досуха, вместо старого пальмового масла, называемого также деревянным, льют свежее. Особо следят за отсутствием малейших следов воды, вставляют новые фитили и, оставив незажженными, согбенно пятясь, покидают гробницу вечером Страстной пятницы. А самую решетку запечатывают патриаршьей печатью, оставляют так до Великой Субботы. В тот же день гаснут огни во всех храмах Иерусалима и в домах христиан. И иноверцы, живущие в городе, тоже гасят огонь не из благочестия, а из страха, опасаясь справедливого гнева за нерадение. Иерусалим погружается в скорбную тьму. Слышны только вздохи и плач тысяч людей, загодя стекающихся к храму и скорбящих о Страстях Господних. Теперь уже не отличить воина от нищего, все равны. Даже прокаженные проникают в эту ночь в город, скрывая безобразие облика под лохмотьями. Врачуют душу, очищая раскаянием и молитвой.
        Длится ожидание Великой Субботы. Люди стоят плотно, задыхаясь. Но никто не ропщет. Потоки слез проливаются из глаз. Дорогу для Крестного хода приходится прокладывать силой. Король Иерусалима и его рыцари — босые в нищенской одежде проходят в этот день по пути Христа, и так достигают места распятия. У ворот Храма Господня процессию встречает епископ. Вместе с королем они входят в церковь сквозь западные ворота и встают у алтаря, имея сбоку от себя решетку, за которой скрыт священный Гроб. Начинается служба и огромная толпа, растекшаяся вокруг церкви, застывает, обливаясь слезами. Люди держат незажженные свечи и молят небо о ниспослании им Небесного огня. Читают в церкви Деяния Апостолов, так положено в этот день. Время от времени епископ подходит к решетке, ограждающей гробницы, и смотрит на лампады. Многие голоса в храме и во всех пределах города славят Господа и выкрикивают. Агиос, кир элейсон. Господи, спаси и помилуй. Агиос, кир элейсон. Тысячи голосов подхватывают мольбу все громче и громче, сопровождают ее стенаниями и вздохами. Иногда огонь вспыхивает быстро, но чаще ожидание длится часами.
Епископ и дьяконы по несколько раз открывают врата и, распростертые, молят о ниспослании благословения. А среди народа проносится весть о сгущении воздуха вокруг лампад. Это вселяет надежду, наполняет сердца воодушевлением. Все готовы перетерпеть и перестрадать в эти часы хоть малую толику того, что Он здесь терпел и страдал за них.
        И вот, наконец, взрыв ликования сотрясает воздух. Это, подобно ветру, разносится весть, что зажглась первая лампада. Все разом становятся на колени и затуманенными глазами следят за входом в храм. На порог выходит король. Его свеча зажжена от свечи епископа, а та — от ниспосланного с неба огня. Король подносит огонь своей свечи к десяткам других, протянутых навстречу, и разжигает их. И далее этот свет переходит от десятков к сотням, от них к тысячам и тысячам. Благоухание Святого Духа, сошедшего на Гроб, растекается все далее по улицам и храмам города. Бережно, прикрыв огонь ладонями, его разносят по домам. Люди, омытые счастливыми слезами, садятся за праздничную трапезу. А вокруг Гроба одна за другой продолжают разгораться лампады. Об этом извещают гонцы, бегущие сквозь улицы и возносящие славословия Господу. Многие, отведав праздничной трапезы, возвращаются в храм, чтобы еще раз узреть ниспосланную благодать. Сам король в этот день бывает здесь по несколько раз. И далеко за пределами Иерусалима слышны звуки труб, радующихся о Воскресении Господа.
        Длится праздник. Многие спрашивают, чьи лампады горят в этот день ярче — латинские или греческие и сравнивают силу огня с истинностью веры. Известия на этот счет значат многое для вопрошающих и обсуждаются постоянно. Здесь на востоке не стихает соперничество между Римом и Византией и, приглушаемые лишь на время, множатся взаимные упреки в небрежении заповедями. Здесь на самой границе христианского мира, на берегу безбрежного и вспененного языческого моря вера особенно трепетна и уязвима. Огонь свечи, зажженный от Небесного огня, как нигде нуждается здесь в защите.

        Карина

__

 __

        Со встречи с генуэзцами мы не испытали и половины невзгод, которые были суждены нам на трудном пути. Я ежечастно молилась об избавлении от бед, ведь они посылались и моему будущему ребенку. Я просила за него и за себя. Погоди немного, молила я, погоди, и я приму Твой выбор. Пусть только мой сын войдет в мир. Всего несколько лет, и я с благодарностью приму уготованную мне участь.
        После того, как мы вырвались из плена, некоторое время плавание шло успешно. Без помех мы миновали греческие острова. Там капитан оставил часть груза, а взамен взял серную руду, которую добывают здесь прямо из раскопов на поверхности земли. По-видимому, он получил разрешение на это от своих важных пассажиров, нас же не спросил вовсе, так как обещал доставить без денег. Теперь он искал способ возместить убытки. Моряки говорили, что серы на этот раз было взято менее, чем обычно, но нам хватило вполне. Палуба разогрелась так, что ходить стало невозможно. Даже моряки, привычные ко всему, прыгали, как козы по горным склонам. Дерево укрыли полотном и постоянно поливали водой из-за борта. И даже теперь палуба дымилась, а запах серы, который пробивался насквозь, вполне довершал сходство с адской сковородкой. Так мы смогли познакомиться с ней еще при жизни.
        Больше не хочу жаловаться. Кипр, куда мы, наконец, добрались, красивейшее место из всех, что мне пришлось видеть. Невысокие холмы вокруг пристани сплошь покрыты лесом. Сквозь зелень проступают белые стены монастырских оград, над верхушками деревьев возносятся церковные кресты. Здесь хозяйничают греки, остров находится во владении Византии. Гавань заполнена кораблями, которые следуют во все концы мира. Едва мы успели присоединиться к ним, как на корабль в сопровождении солдат явился для досмотра местный чин. Запах серы умерил его прыть, но чуткий нос реагировал не только на запахи. Нужно было видеть, как быстро он прошел к капитану, и его довольный вид при возвращении на палубу. Все это время наши таинственные спутники не показывались, и мне пришло в голову, что греков они опасаются не меньше, чем генуэзцев и мусульман.
        Теперь нам предстояло ждать очереди на разгрузку. Впрочем, плаванье настолько утомило всех, что о вынужденном отдыхе мы узнали без огорчения. Кто мог тогда знать, какой бедой обернутся эти несколько дней?
        Мне не хочется говорить, но по справедливости следует признать, что Товита сама стала жертвой затеянного ею соперничества. Не успев оправиться от болезни, она обильно стала пользоваться пудрой, белилами и румянами, которыми запаслась в Венеции. Мне, озабоченной нынешним положением, было смешно и грустно наблюдать за проявлениями ее ревности и жеманства. Раймунд не настолько искушен, чтобы замечать мелочи, которые женщине бросаются в глаза. Товий, сдружился с моряками и не отходил от них, она же стала за двоих требовать внимания Раймунда и, конечно, захотела, чтобы он свозил ее на берег. Мой муж, смутившись, предложил мне поехать с ними, но я предпочла этого не делать. Зира, которая распоряжалась теперь решительно всем, и слышать не хотела ни о каких прогулках. Пока же мне приходилось вдыхать запах серы, благо, я целые дни проводила на палубе, в укрытии от солнца, и подставляла лицо ветерку, доносящему свежесть близкого леса. Раймунд с Товитой отправились вдвоем, здешние лодочники предлагают услуги всем желающим. Наши попутчики из бережливости или, подобно мне, из других соображений предпочли
провести этот день на борту. Вечером смущенный Раймунд привез мне вышитую золотой нитью голубую ленту, которую я могу носить вместо пояса. Женщины этого острова славятся рукоделием. Остальным, по-видимому, воспользовалась Товита. На следующий день, когда желающие последовать примеру Раймунда собрались у борта, с берега ударил колокол. Живя в детстве возле церкви, я научилась различать его язык, такой же разный — праздничный, озабоченный или печальный, как человеческие голоса. Сейчас этот голос звучал тревожно. Увы, я не ошиблась, достаточно было глянуть на нашего капитана. Он поспешно отогнал от корабля лодки и запретил даже издали общаться с местными зазывалами. Колокол звучал, не переставая, а вечером мы наблюдали две монашеские процессии с крестами во главе. Было очень жарко, запах серы стал невыносим, а капитан к тому же приказал открыть отверстия в палубе, через которые густо повалил дым. Мы роптали, но капитан не обращал внимания. Хорошо было видно, что берег, вчера еще густо заполненный людьми, сейчас опустел. Мимо нас в море ушли несколько кораблей, они торопились покинуть остров, не
дождавшись разгрузки. Так мы узнали, на острове вспыхнула болезнь, есть умершие. Наш капитан колебался. Видно, ему очень хотелось сбыть груз, тем более, что очередь поредела. Последние сомнения исчезли на следующее утро. Колокол теперь не утихал. Вновь потянулись процессии, к которым добавились груженные доверху повозки. Солнце жгло пуще вчерашнего, но глаза меня еще не подводят. На мысу, замыкавшем дальний край гавани, монахи принялись за работу. Объяснения были лишними. Корабли один за другим спешили в море, мы еще медлили, окутанные серными парами, но команда требовала уходить.
        Обычная наблюдательность, отвлеченная зрелищем похорон, вернулась ко мне, и я с опозданием увидела то, что должна была заметить раньше. Товиты не было на палубе, хоть сошлись все, даже наши таинственные пассажиры. По бледному лицу Раймунда я догадалась, Товита больна. У нее был сильный жар и понос, будто она объелась горьким огурцом колоквинтом. Раймунд был растерян, но я потребовала немедленно доложить капитану. Отсутствие Товиты было бы непременно замечено, ведь только они были на берегу. Тридцать раз я была права, что бы ни думал об этом мой муж.
        Капитан приказал, чтобы Раймунд неотлучно находился с Товитой, отдельно от всех остальных, но прежде несколько раз прошел сквозь серные пары и повторял это ежечасно. Подобной участи не избежали и остальные, тут капитан был менее жесток, иначе мне пришлось бы выбирать между смертями от кишечных колик или удушья. А Раймунда отвели к Товите. Снаружи к ним был приставлен моряк, который должен был снабжать их водой и всем, что понадобится. Никому из нас капитан не доверился. Кроме того, он приказал засыпать вход в каюту известью, а все, что исторгнет организм, выбрасывать в море руками Раймунда. Остальным было велено оставаться на палубе. Только ночью мы смогли вернуться в свои каюты.
        Благодаря счастливой судьбе и принятым предосторожностям, никто больше не заболел. Жизнь Раймунда я вымолила у Бога. Все это время не уставала просить Его сохранить мне мужа. Видит Бог, я просила и за Товиту. Но она умерла. Ее погребли в море на следующий вечер. Капитан запретил подходить к телу. Двое монахов, плывущих, как и мы, в Святую Землю, прочли молитву. Остальное выполнил Раймунд. Лицо Товиты высохло, кости будто готовы прорвать кожу, глаза запали, глазницы казались ямами. Она была сама Смерть, как я видела ее в одном манускрипте. Голова, как деревянная, стучала о палубу, пока Раймунд пеленал тело. Потом он привязал камень, который должен был отправить Товиту на дно. Для придания устойчивости на судне всегда есть запас камней. Мы наблюдали издали. Крест, который подносили к губам покойной, капитан приказал положить в саван. Раймунд взял тело и на веревках опустил его в море. Медленно, как будто прощаясь, оно стало уходить в глубину, пока не исчезло совсем. Капитан отправил Раймунда под замок, где тот пробыл еще три дня под неусыпным надзором. Таков порядок. Раймунд трудно пережил горе и,
когда присоединился к нам, голова его поседела.
        Этих печальных дней хватило, чтобы миновать открытое море и приблизиться к Яффе. Пассажиры встретили окончание плавания с облегчением. Нужно было видеть восторг при виде Святой Земли. Люди стояли на коленях и обливались слезами, которых хватило бы на небольшой дождь. Я же пребывала в странном спокойствии. Не из равнодушия, а потому что забота о будущей жизни приучила меня к взвешенности собственных желаний. Я твердо знаю, в моей судьбе нет ничего случайного. Следуя за Высшей волей, я обязана быть внимательной и угадывать оставленные для себя знаки. Так я и поступаю.
        Море было спокойным, мы легко миновали страшные камни у входа в гавань. На берег сошли без помех, если не считать мои собственные. Можно представить себе женщину с заметным животом, не умеющую плавать. Я не стала перешивать платья, а сделала простой балахон, в котором могу сносно передвигаться.
        Нас теперь четверо — Раймунд, Зира, Товий и я. С Раймундом еще двое слуг — исполнительных, но довольно ленивых, я чаще вижу их затылки, чем лица. Товий мало изменился со смертью матери. Он остался таким же равнодушным ко всему, что не касается развлечений. Раймунд, сойдя на берег, ожил. Возможно, к нему, как и ко мне, возвращаются ощущения давней молодости. За прошедшие годы Яффа преобразилась, это уже не один, а два или три города. Гостиницы не пустуют ни дня. Так много народа отправляется отсюда вглубь Палестины. Конечно, заметны различия в сравнении с Венецией. Там царят самодовольство и пресыщение, а здешние люди одержимы возвышенными стремлениями. Иначе не стоило покидать родину. Но искушения здесь особенные. Из этих мест берут начало многие ереси, и о явлениях, которые в Европе потребовали бы ладана, здесь судят спокойно. Если в Европе более угождают собственному желудку и сребролюбию — вот главные демоны, смущающие христианина, то здесь более рассуждают о природе человеческих добродетелей и проявлениях божественного, причем в спорах каждая сторона непримирима. В первый же вечер я услыхала,
что демоны властвуют над миром, ангелы сброшены на землю, а все мы отделены от ада слоем земли не толще ручки от лопаты. Потому землетрясения разрушили здесь храмов больше, чем в любых местах, а полчища язычников множатся, как саранча.
        Теперь вернусь к описанию наших будней. Деньги, которые сберег для нас генуэзец, оказались весьма кстати, и мы сняли пристойную комнату в итальянской гостинице, чтобы передохнуть перед тем, как двигаться дальше. Муж мой, однако, проявлял большое желание быстрее добраться до Иерусалима. Корабли приходят в Яффу ежедневно, и столь же часто вглубь страны отправляются караваны. Передвигаться в одиночку способны лишь странники и божьи люди, которые не имеют за душой корки хлеба. Впрочем, их часто убивают и без всякой выгоды. Но теперь путешествовать стало спокойнее. Христианские рыцари рассеяли отряды грабителей, а уцелевших отогнали от дорог и, главное, сопровождают своих до самого Иерусалима. Хоть и тут язычники не успокаиваются. Несколько лет назад они совершили неожиданный набег на Яффу, разграбили и подожгли много домов, прежде чем наши опомнились и вышибли их из города. К таким неожиданностям здесь привыкли. Но дорога все же стала безопаснее. Обо всем этом нам рассказал хозяин гостиницы, он здесь многие годы и может судить основательно.
        Прошло несколько дней, прежде чем я пришла в себя после плавания, а Раймунд уже торопил ехать. Для меня снарядили отдельную повозку. Это должно было немного облегчить дорожные трудности, вообще же мое положение встречает понимание без раздражения и насмешки. Все было готово, но я совершенно разболелась. Лицо раздулось, как подушка, а мочи стало отходить намного меньше. Это один из самых грозных признаков нездоровья будущей матери, и решено было оставить меня в покое. Зира — по-истине бесценный человек, вот уж не знаю, что бы я делала без нее, потребовала отправить Раймунда и Товия в Иерусалим. Оба одержимы крайним нетерпением, а нам не следует спешить. Один из слуг должен был остаться с нами, и Зира, естественно, выбрала лучшего. Она уже накупила полотна для будущего младенца, а мне объявила, пока Раймунд с испуганным лицом будет расхаживать рядом, она ни за что не может поручиться. Он волнуется так, будто именно ему предстоит рожать.
        Я просила Раймунда следовать своему назначению, как я намерена следовать своему. Наше прощание — впервые за много лет было трогательным. Я с трудом заставила себя оставаться спокойной, чтобы не разрыдаться. Хоть вид мой теперь настолько жалок, что я даже не хочу смотреть на себя в зеркало (а Зира к тому же считает, что это — дурная примета). Даже Товий расстался со мной по доброму. С тем они отправились.
        А мы перебрались на окраину Яффы. Здесь живут общиной несколько сестер из Амальфи. Они занимают небольшое подворье, и держат комнаты для таких, как я, нуждающихся в помощи. Вообще же, женские монастыри здесь большая редкость, чем в Европе, ведь послушникам приходится браться за оружие. Но женский греческий монастырь есть под Иерусалимом, и сестры рассчитывают, что скоро придет очередь еще одного латинского.
        Настоятельница уже обсуждала этот вопрос с Болдуином и епископом. Согласие получено, остается выбрать место. Разговоры об этом не утихают во время трапез. Я бесконечно благодарна доброму отношению к себе, несмотря на некоторые расхождения в обряде, которые отличают нашу армянскую церковь. За время жизни на родине мужа я научилась следовать своей вере, не привлекая к себе особого внимания. Хуже обошлись с Зирой. Она — язычница и, согласно правилам, должна покидать монастырь с заходом солнца. Но Зира проявила обычную ловкость. Она устроилась помогать в саду. Добрая настоятельница дала ей работу из сострадания к нашему положению. Так она смогла примирить монастырские правила с милосердием. Наш слуга вернулся из Иерусалима с известием, что Раймунд добрался благополучно. Муж встретил в городе Артенака — своего старого знакомого и Франсуа. Это отрадное известие я восприняла спокойно. Мои заботы сошлись на себе самой. Я уже не могла встать на колени и преклоняла их в меру, чтобы не стеснять непомерно раздутый живот.
        Когда пришло время, Зира была неотлучно при мне и постоянно давала пить какую-то настойку. Я обессилела, и едва все закончилось, впала в долгий сон. У меня мальчик, в чем я была уверена по тому, как он двигался в животе. Более всего помогла молитва. Не было лихорадки и повреждений, которые случаются при поздних родах. Вместе с настойкой Зира давала мне нюхать табак, а когда я собиралась чихать, крепко сдавливала пальцами ноздри. Толчок от чиха позволял выталкивать плод. Рекомендую это врачам, которые теряются в подобных обстоятельствах. Свое бездействие они оправдывают упованием на Господа, но по опыту могу сказать, собственные усилия не бывают лишними.
        Молока у меня было много. Зира готовила для меня особое питье и еду и гоняла на базар нашего слугу, который таким образом искупал прежнее безделье. Тот сбился с ног и готов был взяться за любую мужскую работу, лишь бы избежать женской. А нашим заботам нет числа.
        Когда я впервые вышла к общему столу, сестры смеялись и шутили, что ребенок появился от чиха. Пожалуй, они готовы шутить на эту тему гораздо свободнее, чем следует в их положении. Впрочем, теперь, когда все закончилось благополучно, их шутки служат добрым предзнаменованием. Я еще не придумала имя ребенку и пытаюсь угадать желание Раймунда. Время терпит.
        На днях, сидя в монастырском саду, я услышала разговор, не предназначенный для чужих ушей. Сестра, на которой лежат хозяйственные хлопоты, обсуждала дела с настоятелем мужской обители, расположенной неподалеку. Здешние нравы это позволяют. Обсуждали закупки для здешних нужд. Их, несмотря на скромную жизнь, набирается немало. Даже продуктами здесь запасаются впрок. Говорили о торговой компании, которая оказывает такие услуги. Компания эта, как я услышала, находилась в Марселе и, помимо прочего, перевозит новых переселенцев. Достаточно сказать, что у них не нужно платить за корабль, и я еще раз вспомнила о венецианцах, готовых отобрать у паломников последние гроши. Говорили, что марсельцы испытывают денежные затруднения и не так надежны, как прежде. Я слушала с полным безразличием, пока не прозвучало имя Зеленый петух. Эти слова по понятным причинам взволновали меня. Место, где я сидела, было укрыто деревом, ребенок крепко спал — он вообще отличается спокойным нравом — а я старалась не пропустить ни слова. Настоятель жаловался, что компания не поставила оплаченный товар, и ему пришлось спускаться в
город, в контору. Там он узнал, что компания потерпела большие убытки и намерена продать товар со складов, чтобы расплатиться с наиболее требовательными кредиторами. По-видимому, они не смогут удовлетворить всех, и это неизбежно сулит разорение. Поэтому настоятель советовал моей хозяйке поторопиться и получить свое. Пока они сокрушались о ненадежности здешних порядков, я предалась печальным воспоминаниям. Их счета куда менее значительнее моих. Эти люди убили моего отца, ограбили наш дом, разлучили нас с братом. Моя судьба могла сложиться счастливее. Так что их нынешнее разорение не показалось мне достаточным наказанием.
        Вскоре я узнала, что сестра-хозяйка отправляется в город за покупками. Я уже могла ненадолго оставить сына и решила этим воспользоваться. Сестре я объяснила, что собираюсь со скуки ненадолго выйти в город. Она — добрая женщина, умеющая, однако, хорошо считать. Мне помогли одеться соответственно, никому не придет в голову приставать к монахиням. Наша обитель находится в верхней части города, внизу, ближе к морю, земля застроена плотно, сверху видны крыши и длинные каменные изгороди. Улицы укрыты от солнца, темны и приходится пробираться наощупь, держась друг за друга среди грязи и зловонных испарений. Хорошо, что моя спутница знает дорогу в этих мрачных местах. Но какое счастье — увидеть сверкающую синеву моря. Оно проявлялось все чаще, пока, наконец, каменные лабиринты не распахнулись, и мы оказались на площади. Был полдень. Ветер с моря холодил лица. Солнечный свет, крики чаек и человеческие голоса были наградой после трудной дороги. Все здесь для меня ново. Каменный причал выдается в открытое море длинным языком и с обеих сторон заставлен судами. С пристани на площадь непрерывно съезжают повозки
с грузами. Толчею создает множество людей, которые машут руками, спорят и орут. Более пестрой и возбужденной толпы мне не приходилось видеть. Но среди купцов это — обычное дело. Я своими глазами видела, как христианин торговался с мусульманином, причем каждый клялся своим богом, а имя Христа мелькало вперемешку с именем Магомета. Были здесь и евреи. Я узнала их по остроконечным шапкам и манере вертеть во все стороны головой. Похоже, они чувствуют здесь себя хозяевами. После того, что я знаю об их унижениях, это наблюдение кажется мне удивительным. На родине Раймунда праздник Светлого Воскресения начинается с крепкой оплеухи, которую местный господин отвешивает еврею прямо на паперти. Там это никого не смущает, в первую очередь, самого еврея, которого для такой цели специально готовят его же соплеменники. Он подбирает сбитую ударом шапку и уходит, пятясь задом, кланяясь и бормоча себе под нос. Несмотря на мое равнодушие к этому народу, это зрелище вызывало у меня протест и напоминало, что я тоже чужая в этих краях. А здесь торговля уравнивает всех, и евреи находят свою выгоду. Мой отец всегда ценил их
способности в торговом ремесле. Они были его соперниками, но в его отношении к этому народу не было ничего предосудительного.
        Мы обошли площадь. Сестра-хозяйка должна была подыскать ткани для нужд обители. Их легко можно было приобрести в ближайших лавках, но мы надеялись на случай. Иногда товар удается купить прямо с корабля, а, учитывая наши аппетиты, это сулило немалую выгоду. Мы отыскали знакомого — шумного толстяка, на котором, несмотря на жару, было наверчено столько красной, розовой, желтой и голубой ткани, что хватило бы на десяток модниц. Сестра объяснила, что так он демонстрирует товар. Показывать его посреди улицы запрещено, для этого есть специальные места. Вместо носа у нашего торговца зияла дыра, и при разговоре он выдувал из нее звуки, на которые способна только морская раковина. Мы обещали ему хорошее вознаграждение, и он заторопился, изображая наибольшее усердие, какое можно получить за деньги. Сестра рассказала, что этот человек поплатился за мошенничество. Он пытался тайком вывезти из пределов Восточной империи груз кошенили. Византийцы охраняют секрет окраски тканей не менее тщательно, чем военные приготовления. Тем более, кошенили, которую, по слухам добывают из каких-то особых насекомых. Так что
наказание этого человека было весьма суровым. Ему вырвали ноздри и несколько лет продержали в тюрьме. Теперь он старается мелкими услугами заработать на стакан вина и насладиться нынешней жизнью взамен прежней.
        Увы, мы не нашли того, что искали, и поспешили вернуться домой до сумерек. В начале осени они наступают быстро, а тяготы пути я описала. К тому же я впервые оставила сына и за несколько часов успела по нему соскучиться.
        Вскоре мы повторили прогулку. Не скрою, я этого очень хотела. Какой это был чудный день, из тех, что запоминаются на всю жизнь. Великолепна не только природа, но плоды рук человеческих. Здесь они дополняют друг друга. Кораблей стало за эти дни еще больше. На площади, казалось, сошелся весь город. Впрочем, так оно и есть. Многие из здешних держат лодки, и помогают разгрузиться тем, для кого не нашлось места у причала. Тогда торгуют прямо с воды.
        На этот раз мы быстро нашли, что искали — огромный тюк полотна откуда-то из Бретани. Где это место, я так и не смогла понять, поэтому не уверена, что правильно записываю название. Мир очень велик, в этом я убедилась. Как часто людям, по своей природе привязанным к дому, приходится скитаться, в то время как другие, мечтающие о странствиях, сидят на месте, обремененные заботами и трудами. Наша настоятельница строго приказала, чтобы полотно было грубым. Я знаю, некоторые сестры останутся не слишком этим довольны, они исхитряются носить власяницу не изнуряя плоть. Рваная Ноздря помог нам сторговаться и оттащить товар вглубь площади, где мы пристроили его на хранение. Завтра мой слуга найдет помощника и доставит его в обитель. Рваная Ноздря получил за труды и бросился за вином, а мы сочли свои усилия завершенными и позволили себе передохнуть. Купили по кружке воды с сахаром и соком лимона. Этот напиток сейчас в летнюю жару постоянно держат в погребе и свежесть делает его необычайно приятным. Мы устроились в тени и наблюдали, как на площади объявился целый отряд. Рыцари в одинаковых черных плащах с
белыми крестами на спине внесли на плечах укутанный плащом гроб. Они погрузили его на галеру, которая немедленно отошла. Те, кто не отправились вместе с гробом, устроились неподалеку, и я хорошо разглядела их печальные лица. Моя спутница, которая умеет разузнавать новости, сообщила, умер епископ иоаннитского братства и по указанию Папы его отправили для похорон в Рим.
        Потом мы отправились по делу, к которому я питаю тайный интерес. Контора зеленого петуха располагалась неподалеку от площади. Во дворе валялась в пыли одинокая собака, которая, заметив нас, поджала хвост и удалилась. Собак здесь убивают, от жары они сходят с ума, набрасываются на людей и вместе с укусом передают им страшную болезнь, при которой несчастные испускают жидкую слюну. Потому мы испугались встречи не меньше, чем это существо. В конторе мы обнаружили человека, будто впавшего в спячку и безразличного ко всему. Не знаю, врал он или нет, когда сказал о полном неведении в делах компании. Впрочем, когда моя спутница выложила счета, он расплатился почти по всем. С оставшимися придется идти еще раз.
        Я была несколько разочарована, обнаружив запустение в стане своих врагов, но, поразмыслив, должна признать, что лучшего не стоит желать. Сладость мести мне не дано испытать. О, это одно из самых сильных чувств, насколько я могу судить, наблюдая за происходящим. Но с меня довольно того, что я увидела. Моя спутница возвращалась удовлетворенная тем, что удалось избежать больших убытков, а я отметила, люди, живущие помыслами о Господе, не чужды вполне мирских дел и управляются с деньгами не менее расторопно, чем сами купцы.
        Тут подоспела моя Зира. С рыцарями, отправлявшими в Рим прах епископа, приехал Раймунд. Сегодня мы отбываем в Иерусалим. Предстоит переночевать в Рамле в одном переходе отсюда, чтобы завтра добраться до Святого города. Все это я узнала, собирая впопыхах немногие пожитки. Почти все это детские вещи. Раймунд не мог оторвать глаз от сына. Ему он уделял внимание, куда большее, чем мне, но чувства его понятны. Могу сказать, что пребывание в Святой Земле пошло ему на пользу. Он почернел от солнца и выглядит здоровым. Я заметила, что сестры в обители посматривают на него с интересом и смущенно прячут глаза. Настоятельница просила побеспокоиться об одной из своих послушниц, которая отправится вместе с нами. Король Болдуин обещал нашим сестрам выделить место для монастыря в самом Иерусалиме или вблизи города. Для этого еще предстоит вести переговоры, отправлялась с нами сестра Тереза — особа, искушенная в дипломатии.
        За час мы собрались и выехали. Всего наш отряд насчитывал десятка полтора рыцарей. По дороге я узнала о содержимом носилок, которые погрузили на корабль вместе с гробом. Там были камни из дома Зеведеева, где родился Иоанн Евангелист. Рыцари дома Иоаннова подарили эти камни Папе для закладки церкви его имени. И еще немало камней было отправлено в Рим из самых знаменитых иерусалимских мест. Те самые камни, которые сохранили даже язычники, нынешние хозяева собирают и закладывают в основу римских церквей. Иерусалим теряет на этом в любом случае.
        Рыцари исполнили скорбную миссию, и потому в пути не было ни громких разговоров, ни состязаний, которым любят предаваться мужчины, чтобы скрасить скуку. Зира держала ребенка и не отдавала его даже мне. Я могла быть за него спокойна. Раймунд рассказывал о делах. Впрочем, на главный вопрос он не мог дать утешительного ответа. Он не сумел отыскать моего брата, на что я втайне рассчитывала. Видит Бог, сколько бессонных ночей я отдала этим упованиям. Раймунд старался, но ничего узнать не удалось. В армянской церкви теперь новый настоятель, а тот, что отписал мне, умер год назад. К расспросам Раймунда отнеслись с подозрением и объясняться не стали. Наш дом занят. В Иерусалиме заведено, если в течение года старые хозяева не предъявляют права, собственность переходит к новому владельцу. К моему приезду Раймунд подготовил пристойное жилье в христианском квартале города. Огорчаться мне не пристало, но и остаться равнодушной я не могу. Прожитая жизнь остается с нами, потому нет удивительного в той грусти, которые привносит память. Таково свойство человека.
        Раймунд служит в королевской страже, которая в мирное время должна поддерживать порядок в городе. Король вспомнил Раймунда по событиям почти двадцатилетней давности. Болдуин даже прослезился, еще бы, ведь их — участников похода осталось не так много. Он же — Болдуин просил Раймунда принять нынешнюю должность, она требует человека надежного и опытного. Другой ветеран Артенак пользуется у короля огромным доверием, и его совет решил выбор короля в пользу Раймунда. Раймунд просто счастлив от встречи с этим Артенаком. У него же квартирует Франсуа — младший брат моего мужа. Этот странный молодой человек до сих пор не побеспокоился подыскать себе собственное жилье. Раймунд говорит, что Франсуа пользуется благосклонностью самого короля.
        Обо всем этом мы негромко переговаривались с Раймундом. Впрочем, я не забывала насладиться необычайной красотой этих мест. Мы как раз проезжали сквозь апельсиновую рощу, полную плодами, осталось лишь протянуть к ним руку. Я не уставала благодарить Бога, что он позволил мне еще раз узреть эту благодатную землю и насладиться ее дарами. Многое стоит претерпеть ради этих минут. Даже воздух наполняет меня восторгом.
        Зира передавала мне ребенка для кормления, а потом я вновь была свободна. Мы с Раймундом ехали верхом. Я научилась этому у него на родине, а мусульманское седло оказалось таким удобным, что я получаю настоящее удовольствие. Зира ехала в повозке, которую недавно занимал гроб. Теперь она была заполнена более приятным грузом. Купцы спешили поскорее переправить товар в город. И это, несмотря на то, что караваны в Иерусалим следуют почти каждый день. Встречное движение было столь же сильным. Едва выйдя из Яффы, мы сошлись с караваном, идущим, вероятно, из самых глубин пустыни. Достаточно было взглянуть на исхудавших верблюдов. Добрый час мы потратили на то, чтобы разойтись с ними и добрались до Рамлы в полной темноте.
        Мы не стали входить в город, а повернули на звук колокола. Здесь с незапамятных времен стоит греческий монастырь. Там решено было ночевать. Несмотря на постоянные споры, отношения между христианами Востока и Запада здесь вполне терпимы. Конечно, при случае латиняне не упустят случая обозвать греков трусливыми собаками, а в ответ услышат нечто столь же лестное о своем варварстве, спеси и глупом хвастовстве. Справедливость этих характеристик каждый волен оценить сам. Я же рада, что мои соотечественники — армяне сумели сохранить добрые отношения со всеми. Здесь на востоке друзей не приходится выбирать, все мы держимся друг за друга. Доводы рассудка, что только сообща мы можем выжить, пока, слава Богу, берут верх над всеми остальными.
        В монастырь нас впустили как гостей, без всякой платы и лишних слов. Рыцари занялись лошадьми, а нас с Зирой и сестрой из Яффской обители отправили в женское общежитие. Для него предусмотрен отдельный вход. Что за чудо этот монастырь. В темноте слышен густой аромат цветов. При свете звезд из окна нашей комнаты были видны бесконечные ряды деревьев, уходящие к подножию гор. Все это плодовые деревья и оливки, из которых монахи готовят масло. Что говорить, земля здесь щедра и благодарна. Настоятель явился, чтобы узнать наши пожелания. Несмотря на усталость, я испытывала удивительную потребность немедленно отблагодарить Господа. Столько радости я испытала за этот долгий день. Сочувствуя моей просьбе, настоятель отвел меня в церковь, которая, нужно полагать, нечасто видела женщин. Я отстояла службу в дальнем углу, вернулась к себе с сердцем, исполненным благодати и уже готовилась отойти ко сну. За стеной, отделяющей от мужской половины, переговаривались рыцари. Им предстояли выборы нового магистра. Это мало меня беспокоило, если я обращала внимание на отдельные слова, то лишь потому, что звучали они
слишком возбужденно для столь благодатного места. Впрочем, заснула я быстро, счастливая, как никогда. Проснулась от того, что Зира теребила меня за плечо. Я даже испугалась, до того таинственный и необычный вид был у моей подруги. Она приложила палец к моему рту, просила ни о чем не расспрашивать, одеться и выйти на затянутый предутренним мраком двор. Мы пересекли его, и возле самой церкви человек бросился мне навстречу. Сердце мое восторженно забилось, оно узнало брата раньше, чем мои глаза.
        Такова благодарная сила молитвы. Все эти дни я не уставала просить Заступницу, чтобы она вернула мне брата. И вот он рядом. Оказалось, он часто бывает в этом монастыре. О прочем он говорил неопределенно, а я не расспрашивала. Знаю только, что он много скитался и перепробовал на своем веку. После того давнего несчастья, он скрывался, среди отшельников на Масличной горе, опасаясь мести за убийство негодяя по имени Редживаль. На счастье, он вспомнил друга нашего отца, нашел его в христианской части города и несколько лет провел в его семье, воспитываясь вместе с его дочерью. Потом купец погиб, он снова бежал, под влиянием пережитого решил посвятить жизнь Господу. Но и тут оказался не на месте, природа сделала его неспособным подчиняться монастырским порядкам. Он привык быть один…
        Говорил брат медленно, запинаясь, с большими паузами. Конечно, со мной, истосковавшись по родной душе, он был откровенен, но показался мне человеком, нерасположенным к излияниям. Ясно, он о многом умолчал, ведь наша взрослая жизнь прошла порознь, и связывает нас всего лишь доверие детства и памяти. Много это или мало? Трудно узнать в нем юношу, едва сменившего отроческий возраст. Теперь это человек, пожалуй, преждевременно постаревший, недоверчивый и оскорбленный. Таким его сделала жизнь. К тому же во время скитаний он перенес оспу, что видно по следам на лице, и чудом остался жив. Но, несмотря на испытания, в нем осталась сила, присущая нашему отцу. Это я ощутила.
        Совсем рассвело, потом взошло солнце, вокруг ходили люди, а мы не могли оторваться друг от друга. Таково было чудо. Брат ждал моего появления и пообещал отыскать меня в Иерусалиме. Раймунд же был удивлен легкостью, с которой армянские монахи смогли выпытать у него нужные сведения, ничего не дав взамен. Люди здесь скрытные и не доверяют друг другу. Я всегда считала своего мужа достаточно простодушным, и эта история лишний раз подтвердила мою правоту. Впрочем, он был несказанно рад за меня. А мне было сладко и грустно. Трудно даже вообразить, сколько лет прошло с с того дня, когда Раймунд спас нас. Миновала целая жизнь.
        Утром мы покинули монастырь. Я посылаю ему свое благословение. Горы, отделявшие нас от Иерусалима, мы преодолели без большого труда. Если бы не страшные следы, которые остались на дне глубокой пропасти, переход можно было бы сравнить с прогулкой. Но камни внизу были густо завалены грудами иссохших костей и истлевшими обрывками одежды. Божья милость позволила нам без помех преодолеть самый опасный участок пути. Нас миновала встреча с разбойниками, не сдуло с тропы беспощадным ветром, не высушило солнце. Рыцари, которые часто преодолевают этот путь, говорили, что не помнят столь приятного путешествия. Они связывают эту удачу с моим сыном. Я уверена, это так. В дороге я решилась назвать его. Илья — вот его имя. Спустя четыре месяца после его рождения, я прибыла в Иерусалим.

__

 __

        Прошло немного времени с тех пор, как мы стали осваиваться в городе. Сейчас здесь осень, самые приятные и легкие дни в году. Весна тоже хороша, но она проходит слишком быстро и тут же сменяется тяжелой жарой. С осенью приходят мягкие прозрачные сумерки, жара спадает, дышится легко. В такое время, закончив дневные дела, я люблю сидеть без света и смотреть на улицу. В полумраке, когда стены домов, линии крыш, очертания движущихся фигур расплываются и теряют привычные для глаза очертания, здесь особо ощущается присутствие Бога. В промельке неясной тени, в ударе далекого колокола, разорвавшем застывшую тишину, во взметнувшемся, холодящем кожу порыве ветра, даже в крике голодного осла — во всем этом ощутимо присутствует таинственная сила, будто весь этот город — его дома, крыши, стены и церкви взволнованы одним дыханием, одной волей и одной судьбой, слившей воедино человека и Бога. Воистину по Его образу и подобию создан человек, но, получив выбор, готов погубить себя, и пойти в услужение к Дьяволу. Тут над головой проявляются первые звезды, разгораются ярче, будто пустыня отдает им дневной жар, здесь
же внизу мрак сгущается, мир гаснет и приходит ночь.
        По ночам в городе беспокойно. Патриарший город, где мы живем, единственное место, которое можно считать безопасным. Здесь, даже при язычниках, селились христиане. Я могу быть спокойна, пока муж отсутствует по ночам, и мы — женщины и младенец остаемся одни. Слышно как перекликается стража на стенах, а по нашей улице даже ночью идет движение. Пока эти люди не знают отдыха, другие могут спать спокойно. Ранним утром я просыпаюсь от пронзительных криков. Это орут водоносы, за небольшую плату они доставляют нам воду. Все они — приверженцы Магомета, как и прочие мелкие торговцы, шныряющие от дома к дому, и знают правило — исчезнуть отсюда до захода солнца. Эти люди готовы довольствоваться малой выгодой, христианский купец считает таковую недостаточной.
        Впрочем, здесь достаточно примеров истинно добродетельного служения. Рядом обитель госпитальеров — рыцарей Христовых, посвятивших себя заботам о страждущих. Кроме воинских обязательств, которые естественны здесь для любого мужчины, эти добродетельные люди пекутся об увечных, больных, неимущих и делают это с тем же терпением и радостью, с которой другие наполняют кошелек и набивают собственное брюхо. Они заботятся о каждом, не ожидая для себя земного воздаяния. В обители есть госпиталь, где проходят лечение десятки больных. За то короткое время, что мы здесь, благословение Господу, не было никаких войн и походов, но, как рассказывают, в другое время раненые и увечные не вмещаются в стенах и лежат прямо на улице. Но и тогда ни один из несчастных не остается без помощи. Для печати своей общины эти добрые самаритяне выбрали изображение лежащего страдальца со светильником в ногах и крестом в изголовье.
        Болдуин, который всемерно способствует деятельности этих монахов, пожертвовал им целую деревню близ Иерусалима. Ее очистили от язычников, и сейчас готовят для нужд выздоравливающих и желающих примкнуть к ордену. А я, когда сообщаю брату свой иерусалимский адрес, пишу так: третий дом от аббатства Лемонье. Так малограмотные франки переиначили на свой лад слово Элеймон, что значит — Милостивый. Когда-то этим именем звали александрийского патриарха Иоанна — основателя этой общины. Несколько раз в году все они съезжаются на собрание, многие живут в разных районах Иерусалима или за его пределами. Тогда эти люди выступают процессией к церкви Святого Гроба, и шествуют по нашей улице. Однажды я была тому свидетелем. Несмотря на строгое облачение — в черных плащах с белым крестом на груди мой сын их совсем не боится и, когда я вынесла его из дома, тянулся к ним со смехом.
        Я крестила сына в той же церкви, деятельным прихожанином которой был мой отец. Еще когда я носила ребенка, я загадала именно так, но боялась чрезмерным упованием разрушить мечту. Теперь это свершилось. Были все, кроме моего брата, который передал, что молится за всех нас. Пришли Артенак и Франсуа — два человека, которые связывают меня с прошлым. Артенак, конечно, изменился, и я, которая видела его ранее лишь мельком, не узнала бы теперь. Глаза остались живыми и внимательными. Видно, что он умен и, пожалуй, добр. А Франсуа выглядит странно. Он часто задумывается и, кажется, даже не слышит, что говорят. Но при этом проявил отменную храбрость и военное умение. Об этом сейчас говорят, многие ищут его дружбы, но сам он не стремится насладиться славой, его скромность чрезмерна. Мы с мужем принимаем его, как брата, и, если я пишу о странностях его характера, то лишь из желания быть добросовестной. Товий делит свою жизнь между нашим домом и казармами под королевским дворцом. Там немало мальчишек проходят военное обучение и готовятся к службе. Правила рыцарского посвящения здесь упрощены, сила духа и
умение проявляются на поле сражения.
        Упомяну о Зире. Они исчезает по ночам, едва убедится, что я сплю. Это одна из причин моих страхов. Я уверена, она посещает тайные сборища. Весь следующий день от нее пахнет дымом. Я думаю, Зира еще более укрепилась в идолопоклонстве. Когда я пыталась вразумить ее, она глянула на меня широко открытыми глазами, как на дурочку. Но за ребенком она смотрит хорошо, за время, что мы здесь, у него не болел даже живот. И улыбается он так, что сможет растрогать ангела. Но все же я неспокойна. Что, если она заразит сына своими суевериями. Я не могу сказать об этом никому, даже Раймунду. Представляю, что он начнет воображать. Нет, пусть остается все, как есть.
        И за Раймунда тревожно. Я уже говорила, он служит в ночной страже. Им приходится немало заниматься грабителями, которых хватает в городе. Здесь есть, где укрыть себя и награбленное. Под Иерусалимом тянутся подземелья, которые остались с тех времен, когда иудеи добывали камень для своего храма и гробниц. Там же под землей тянутся русла высохших ручьев. Разбойники и бродяги хорошо знают эти места, могут обитать в них месяцами, выходя лишь на промысел. В детстве меня пугали рассказами о подземельях в районе Соломонова храма, где даже конный может проехать в полный рост. Раймунд и его люди внезапными налетами пытаются справиться с негодяями. Захваченных в плен и убитых выставляют на площади для опознания. Должна отметить, судят здесь по справедливости, но, если вина считается доказанной, казнят без жалости. Желающих поглазеть сходится немало. Раймунд, как и я, не испытывает удовлетворения от этого зрелища, но такова его работа — присутствовать при казни.
        Многие преступления имеют сатанинский характер. Как ни странно, но именно в этом городе, который самой судьбой назначен Господу, его поминают здесь не намного чаще, чем Дьявола. Тот не оставил этих мест, прячется рядом и воодушевляет своих слуг. Я уже упоминала о таинствах, которые привлекают язычников, подобных Зире. Повсюду на углах улиц видны черные от сажи камни. Многие козни связывают с иудеями, говорят, они могут вызвать Дьявола даже из преисподней. От Соломонова храма осталась одна стена. С ней не справились даже римляне, которые объявили, что уничтожили этот город навсегда. С тех пор миновала тысяча лет, а стена стоит. Иудеи чтут ее, как свою главную святыню, и пробираются сюда по ночам, тайно. Среди камней наши постоянно обнаруживают клочки пергамента или ткани с непонятными письменами. Мы должны верить иудеям, что знаки эти содержат безвредную молитву. Греческие епископы объявили их проклятиями в адрес христиан, обращенными к самому Дьяволу. Латинские пастыри, как кажется, не поддерживают греков открыто лишь из обычной неприязни. По крайней мере, римский епископ не стал возражать, когда
за вложение записок было объявлено строгое наказание. Но иудеи научились обесцвечивать свою плоть и проникают к стене безнаказанно. Недавно один из таких, захваченных людьми Раймунда около стены, несмотря на строгость дознания, так и не признал вины. Пришлось его его отпустить. Наши сокрушались, что не было испытания водой и крестом. Если крест увлекает человека на дно, то он объявляется невиновным, а если оставляет сверху, вина считается доказанным. Я же испытываю сомнения, неужели лучше утопить невинного, чем отпустить грешника? Раймунд со своими объехали улицы, где селятся иудеи, и на каждом углу громко объявили: впредь за богопротивные записки наказывать строго, тюрьмой и даже смертью. В толмачах здесь нет недостатка, многие обратились в христиан, но, как подозревают у нас, больше для вида.
        В нашем районе иудеев не бывает. Они ютятся на юге, в районе, примыкающем к горе Сион, и вокруг развалин своего храма, которые успели послужить Магомету, а теперь служат Христу. Здесь располагается Королевский дворец. Мне эти места памятны с детства. Христиане проявили мудрость, не перестраивая мусульманский храм, а лишь приспособили его для своей службы. В церкви находится мраморный отпечаток ступни Сына Господа, взятый с места его Вознесения. Если смотреть из города, за долиной Иософата видны Иудейские горы. Их склоны омываются редкими, но бурными дождями. Потоки обнажают камень, и потому горы под лучами солнца выглядят сплошь белыми и ярко блестят в лучах солнца. За ними — Иордан, река, которая отделяет Палестину от бескрайнего пространства пустыни. Там край земли, за гранью которого никому не удалось побывать. По натуре я человек любознательный, но теперь страшусь дальних поездок. Вся моя жизнь снова связана с Иерусалимом, и я знаю, что мой прах уйдет в его землю. Вчера я стояла на Масличной горе рядом с Раймундом и думала, какое счастье жить вот так, день ото дня, уповая на молитву и
собственные скромные усилия. Видно, в своих пожеланиях я была слишком самонадеянной. Сегодня Раймунд объявил, что его отправляют в Дамаск с важным поручением.

        Хроники

        По поручению нашего повелителя короля Иерусалимского Болдуина, да хранит его Господь, я день за днем веду запись. Делаю это строго и беспристрастно. Знаю, что еще несколько наших заняты той же работой. Король приветствует каждого, зрение одного способно добавить к зрению другого, а судить о смысле содеянного не нам. Знаю, что подобной работой занят каноник ордена Фульхерий, брат Леонтий из греческого монастыря на Сионе, кто-то из людей епископа, городской советник Артенак. Каждый из нас, храня скромность, не пытается сделать записи общим достоянием, иначе, можно вообразить, как стали бы спорить и ссориться друг с другом. Из римских историков видно, что о судьбах и характерах мы судим более всего по записям и комментариям к портретам. Можно сравнить, как мало общего между ними. Хорошо, что подобное свойство не распространяется на будущее. Господь не дал нам такой силы. Но придет день, когда сам прах начнет вопиять из гроба, обращаясь к скромным страницам: Справедливости! Справедливости! Поступок человека смелого способен сделать намного больше, чем облеченная в слова нерешительность и робость.
        Несмотря на то, что между нами и Дамасским эмиром существует мирная договоренность, и купцы проложили дорогу в оба конца, отношения заставляют желать лучшего. Наши люди вдоль границы с Сирией постоянно порываются расширить свои владения. Один из таких — Жоффруа угодил в плен во время своевольной вылазки и теперь, находясь в тюрьме, удовлетворяется тем, что эмир не снес ему головы. Это было бы весьма странным дополнением к той, что уже спрятана в Дамаске. Я бы не осмелился на богохульство, но должен привести самую известную из шуток, что ходят сейчас в королевском дворце. Имеется в виду голова Иоанна Крестителя, которую, как утверждают, нашли язычники в обломках дворца Ирода и замуровали в стену дамасской цитадели. Это одна из причин, по которой наши люди рвутся отвоевать этот город. Но, захватив одного из самых прытких — Жоффруа, эмир охладил пыл всех остальных.
        Язычники, среди которых не меньше безрассудных храбрецов, тоже не раз нарушали мир. Недавно они совершили нападение на источник под южной стеной Иерусалима. Отсюда берут воду для городских нужд, сюда же водят на водопой лошадей из королевского дворца. Многие конюхи страдают с утра с похмелья и думают лишь о том, как поскорее добраться до лежанки. Мусульманские разбойники устроили засаду, напали на солдат, сбросили в колодец лошадей, других угнали, и сами умчались. Наши никак не ожидали дерзости и, пока собрались с силами, разбойники были далеко. Один из наших был убит, пятеро ранено — такой итог бесславной стычки. О лошадях я не говорю, сам Болдуин потерял в тот день двух своих. Король направил в Дамаск гневное послание, в котором грозил войной, если подобное повторится. Эмир прислал в ответ подарки с искренними извинениями, ясно, он не в силах справиться со своими людьми. Впрочем, у него не было причин для огорчения. С нашей стороны было решено оставить происшествие без последствий. Болдуин призвал к выдержке и оказался прав. Я не могу знать, был ли он причастен к затее, которая закончилась
блистательной победой.
        Пятеро наших, сговорившись, устроили засаду близ источника. Среди них были кавалеры Жерве и Федальон из Труа, Амплиус из Гента, Крюшен и Франсуа Дюплесси. Эти пятеро забрались ночью в старые иудейские гробницы к югу от источника и засели там. Таким образом, они могли перехватить возможных грабителей и отрезать им путь к отступлению. Гробницы были по обе стороны дороги, рыцари провели в них безвыходно несколько дней и ночей. Днем возле источника всегда многолюдно, тем более, его только привели в порядок после нападения, и среди толпы вполне могли находиться шпионы. Воды сейчас много, ей пользуются все желающие. Наши извлекли немало пользы, наблюдая, как мусульмане обращаются с водой, здесь это богатство и нужно уметь им распорядиться.
        Расчеты полностью оправдались. Язычники расхаживали под видом местных жителей, и, не заметив опасности, решили повторить нападение. Оно им едва не удалось. На пятый день засады трое наших решили, что напрасно теряют время, и вернулись в город. Их нельзя упрекнуть, днем камни укрытия раскаляются, как в аду. Остались Жерве и Франсуа Дюплесси. Ждать им оставалось недолго. Шестеро разбойников подобрались по дороге, ведущей от источника к Иордану, осмотрелись, и, не найдя ничего подозрительного, бросились на стражу. Для солдат нападение оказалось неожиданным. Они готовы были отступить, но двое храбрецов, выбравшись из засады, зашли язычникам с тыла. Одного они уложили сразу. Грабители увидели, что дело плохо, и стали отходить. Дюплесси, известный меткостью в стрельбе, ранил еще одного.
        Жерве попал в третьего. За остальными они бросились вдогонку. Мусульмане побежали вверх по тропе. Франсуа стрелой сбил еще одного. Тот упал и, покатившись по откосу, повис над пропастью. Тогда Франсуа снял шарф, который отогревал его во время ночных холодов, и пополз за раненым. Жерве прикрывал, пока не подоспели наши. Франсуа добрался до язычника, который готов был рухнуть с высоты, а Жерве, ухватившись за шарф, помог обоим вернуться на тропу. Мгновением позже камни увлекли бы всех в пропасть. Наши прекратили преследование. Двое уцелевших расскажут остальным, как их встретили. Надеюсь, это отобьет у них охоту шутить..
        Итак, наши одного убили, другого тяжело ранили, третьего оглушили ударом меча и, наконец, еще одного, тоже раненого спасли от падения в пропасть. Этот последний казался, по виду, человеком благородного происхождения. Его молодое лицо было надменным, одежда сплошь расшита серебряной нитью. Такой сабли, как у него, нашим еще не приходилось видеть, но описание не входит в задачу этого рассказа. Раненый ослабел от раны и ударов о камни, но рассудок сохранил, а кровь удалось остановить. Как только пленных доставили во дворец, туда привели купцов, бывавших по торговым делам в Дамаске. Они оглядели пленных из-за занавески и признали в одном из них сына эмира по имени Юсеф. Этот Юсеф известен как своенравный храбрец, он организовал обе вылазки.
        Король немедленно послал наших в Дамаск вместе с одним из уцелевших разбойников. Он велел передать эмиру, что готов обменять пленных на Жоффруа, который прошел в неволе через илиаду страданий. Так король высказался в присутствии Миллисенты. А пока Юсефа велено стеречь днем и ночью. Это поручено Раймунду Дюплесси — брату нашего героя. За один день тот снискал громкую славу.
        Спустя десять дней наши посланцы вернулись с каким-то монахом. Этот человек провел в мусульманском плену более десяти лет, по крайней мере, так он утверждает сам. Он производит впечатление человека не совсем нормального, но кто знает цену долгому заточению. Многие способны повредиться рассудком. Монах подтвердил, что эмир при всем народе казнил отосланного нами пленного. Мало того, что тот ослушался приказа, но не уберег от плена этого Юсефа. Монаха эмир отпустил в знак доброй воли и велел передать, что согласен на обмен у себя в Дамаске.
        Несколько часов Болдуин обсуждал с советниками эти условия. Наши должны были рассчитывать только на слово эмира. Решили ехать, поручили Раймунду Дюплесси. Он здесь человек новый и не проникся ожесточением, которое испытывает всякий, кто сталкивается с языческой ересью и упрямством. По той же причине, и мусульмане не должны питать злости к Раймунду. Сам Раймунд, подобрал людей, а король добавил еще своих с дарами. Отряд стал выглядеть как небольшое посольство. Миллисента осаждала Болдуина, и порывалась присоединиться к походу. Теперь, когда она считает дни до возвращения мужа, ее постоянное желание вмешиваться во все дела становится нестерпимым.
        Немало хлопот доставляет прибывший монах. Он одержим странной идеей. Этот человек считает, что распространению христианства можно содействовать, приучая мусульман к свиному мясу. Язычники, в отличие от наших, считают этих животных нечистыми. Монах говорит, что наблюдал за время пребывания в плену, бывшую антиохийскую принцессу. Когда-то наши держали ее у себя и щедро потчевали свининой. Теперь среди мусульман принцесса сочла себя несчастной из-за отсутствия этого мяса и готова грешить, как только сможет. Она утверждает, что христианские рыцари имеют преимущество над мусульманскими именно по этой причине. Монах говорит, что многие мусульмане расспрашивали его о вкусе свиного мяса. Сам он расхваливал его на каждом шагу. Остается дивиться спокойствию эмира, сохранившего монаху жизнь.
        Монах в течение нескольких дней ораторствовал у нас на базаре, собирая желающих в братство Святого Антония. Так он назвал общество любителей свинины. Он требовал разводить этих животных и не препятствовать им бродить, где угодно. Слушали монаха охотно, десять лет пребывания в плену сделали его знаменитым. Сам он настолько поглощен идеей, что не желает говорить ни о чем другом. У Болдуина эти проповеди вызывали усмешку, а теперь прямое раздражение. Все мы позволяем себе съесть кусок свиного мяса, обжарив или выварив его в кипящей воде. Но не настолько готовы поклоняться свиньям, чтобы отдать им во владение город. Если эмир послал нам монаха с умыслом, то теперь хохочет во все горло, представляя его сумасбродные проповеди. Упрямство и гордыня, с которыми мусульмане и иудеи придерживаются своих заблуждений, вызывают вполне естественную неприязнь, но следует признать, некоторые их правила не лишены здравого смысла. В конце концов, Болдуин велел вновь посадить проповедника в тюрьму. Есть люди, которые умудряются оставаться под замком при любой власти. Болдуин распорядился кормить монаха самой лучшей
свининой. Тем самым наша тюрьма должна выиграть в сравнении с мусульманской и пробудить в бунтаре гордость за отечество.

        (Конец рукописи оборван и оставляет неизвестным имя хроникера. Остается принести ему нашу благодарность за беспристрастное изложение фактов. Пусть душа его услышит нас и порадуется, что земные труды не пропали даром. Как и труды монашеской братии, сохранившей это повествование в течение нескольких сотен лет, а именно до 1530 года от Р.Х., когда рукописные страницы были переписаны заново.)

        Михаил

__

 __

        Год назад он расстался с Миллисентой. Она отстранила его так же легко, как задумала и организовала их тайные встречи. Несколько дней он бесцельно провел в гостинице, слушая перебранку пьяных постояльцев, потом собрал мешок и пошел в порт. Он хотел покинуть город, как можно быстрее. Весь берег реки в месте впадения в лагуну был заставлен кораблями. Сырой болотистый дух обозначал конец короткого зимнего ненастья. Наступил вечер, на город упали прозрачные сумерки. Сходни на судах были убраны, гуляки дожидались утра на берегу. Линия причала тянулась так далеко, как только мог достать глаз, было пустынно, а несколько солдат, охранявших выгруженный товар, велели Михаилу идти прочь. Чуть дальше начинался район дешевых кабаков. Ранняя весна, когда корабли только выходят в море,  — не лучшее время для трактирщиков, и сейчас они старались. Михаил миновал шатающегося пьяницу, толкнул дверь и вошел. Запах вина, дым, возбужденные голоса — все было ему знакомо. Перед плаванием моряки пропивали последние гроши. Хватало и женщин — крикливых, ярко накрашенных, как принято в Венеции. Они пели и горланили не хуже
мужчин, не забывая, однако, осматриваться, не упустить выгоды. Одна плюхнулась рядом с Михаилом и уставилась на него, подперев голову рукой. Еще молодое, смуглое лицо, отличалось расслабленностью черт, которая быстро проявляется от неумеренного потребления вина и постоянной ночной жизни.  — Ты новый здесь, красавчик? Почему сидишь один и смущаешь несчастных женщин? У тебя есть деньги?
        — Найдутся.  — Михаил выложил почти все, что у него осталось. Одну монету женщина забросила вглубь платья, за вторую принесла кувшин с вином. Вместе выпили. Женщина смотрела на него, не отрываясь, ровно, во взгляде мелькнула тоска. Такая бывает у начинающих пьяниц, когда длинная ночь еще впереди, и они погружаются в нее, как в воду, предвидя рассветный озноб и безумие одиночества. Бывает она и у женщин, когда борьба в душе еще не кончена, и порок медлит, вступая в свои владения. Оттого и пьется отчаянно и безоглядно.
        — Чего ты хочешь?  — Спросила женщина.
        — Уехать.
        — А остаться? На несколько дней?
        — Уехать. Как можно быстрее.
        — Ты кого-то убил. Я могу спрятать тебя.  — Женщина провела рукой по лицу Михаила, задержала пальцы на подбородке, скользнула по шее, замерла на груди.
        — Уехать.
        Женщина оторвала руку, выпила, запрокинув голову.  — Идем. Я помогу тебе.
        Они оказались в лачуге, куда пришлось заходить, согнувшись. Жалкая комната была занята кроватью. Женщина потянула Михаила за собой и стала целовать горячими от вина губами. Она вела себя беспокойно, была возбуждена и готова разразиться пьяными рыданиями, весьма необычными для особы, получающей плату за труды. Что-то происходило в ней самой, и ее возбуждение перешло к нему. Как пена на пожаре гасит огонь, так чужая боль гасит собственную. Утром она разбудила его бесцеремонно.
        — Одевайся. Пойдем. Ты, такой же, как все. Думаешь, за морем лучше. И другая даст тебе больше. Торопись. У меня нет для тебя времени.  — Она была раздражена и не дала себя обнять. Он шел по грязной улочке, которую не смог разглядеть накануне. Перекошенные домишки торчали из влажной земли на плоском, как огромный стол, берегу, Растрепанные женщины несли на задворки ночные горшки. Плакали дети. Сохло на веревках рванье. Чадные запахи напоминали о жалкой еде бедняков. И только небо сияло, блестящее, без единого облачка весеннее небо. Женщина шла впереди, покачивая бедрами. Потом остановилась, повернулась и, будто угадав мысли Михаила, сказала.  — Конечно, что может быть хорошего в такой жизни. Лучше утонуть в море, чем в помоях.  — И тут, как будто вторя ее словам, впереди, за выходом из залива открылась ровная слитая с небом синева…
        — Эй, Уго.  — Прокричала женщина.  — Выйди. Я знаю, ты там.  — Она глядела снизу вверх, пряча глаза от света под козырьком ладони.
        Над бортом возникла голова.  — Арчила. Мои слова дошли до тебя. Ты собралась?
        — Нет. Я привела замену.
        — Вот этого.  — Палец указал на Михаила.  — Думаешь, он заменит тебя?
        — Ты сделаешь из него моряка.
        — А ты?
        — Я буду искать того, кто не умеет плавать. Чтобы не добывать соль из собственных слез.
        — Он не вернется, Арчила. Клянусь. Я сам видел, как он утонул.
        — Но почему тогда ты не умер, Уго? Вы были вместе. И плавал он лучше тебя. Не отвечай, все равно не скажешь правду. Тебе нужен моряк? Вот он.
        Красное лицо Уго свесилось с высоты. Он перебросил через борт длинный канат.  — Покажи себя. Лезь.
        — Пусть поднимется по сходням. Как человек.  — Сказала женщина.
        — Нет. Ты хочешь, что бы он стал моряком. А ты?  — Уго обратился к Михаилу.  — Будешь держаться за ее платье?
        Михаил вцепился в канат.  — Погоди.  — Женщина, прощаясь, обняла его.  — Я сделала, как ты хотел.  — Зашептала она, касаясь губами его щеки.  — Не позволяй ему себя обмануть. Он — плохой человек. А по тебе я буду скучать. Недолго.
        Михаил обнял женщину на глазах облепивших борт матросов. Губы ее были солеными. Потом вскарабкался по канату, ловко перемахнул через борт и оказался на палубе.
        — Я вижу, ты проворен.  — Уго тяжело смотрел на Михаила.  — Иди.  — Он показал на скалящихся матросов — Они найдут тебе место. И запомни. Здесь я — хозяин. Понял? Ты должен делать, что я скажу. А иначе поползешь назад. Или прямо в море. Ты понял?  — Михаил молчал, и голос Уго взревел.  — Понял?
        Женщина на берегу ждала. Уго вытащил из кармана монету — Лови. Это тебе за новенького. Ты делаешь их послушными. Скоро я приведу к тебе всю команду.  — На палубе загоготали. Женщина подняла деньги.  — Ты хотел купить меня, а когда не удалось, хочешь унизить. Я возьму. Пригодится. А ты, красавчик, помни, что я сказала. Ты сможешь найти меня, только не медли. У меня короткая память.  — Она повернулась и пошла прочь.
        — Эй, вы… За работу.  — Заорал Уго.  — Сегодня нужно принять весь товар. И ты тоже.  — Он яростно глянул на Михаила.  — Пошевеливайся.
        Так Михаил стал моряком. Уго владел небольшим судном, которое ходило вдоль побережья, повсюду у него было припрятано, договорено и налажено. Он мог жить спокойно, но такая жизнь была для него скучна, а здесь был его мир. Не было гавани, которую Уго не знал лучше, чем пальцы на собственной руке, не было ни одной контрабандной стоянки, где бы не знали его. Иногда они принимали груз с лодок прямо в море. Краденый товар пираты отдавали за полцены. Были купцы, не желавшие платить пошлины и сбывавшие груз тем, кто возьмется доставить его на берег. Особенно преследовала контрабандистов Византия, длинный перечень товаров подлежал на ее границах строжайшему контролю. Византийцы тайком платили местным жителям, сделав из них шпионов. Их флот налетал на контрабандные стоянки, жег захваченные суда и жестоко наказывал виновных. Но дело оставалось выгодным, люди были готовы рисковать, и только злее и беспощаднее грабили византийцев. Это была война без победителей. Не сумев выиграть, империя стала действовать более коварно. Теперь она старалась подчинить себе пиратский промысел, направить его против торговых
соперников. Византийские чиновники снисходительно смотрели на проделки морских разбойников и даже позволяли им тратить деньги в городах империи, сбывать товар, открывать и вести торговые дела. Многие пираты старались теперь не только на себя, но — тайком или явно — на местных хозяев и, похваляясь своим везением, держали про себя разгадку необычайной удачливости.
        Контрабандист должен успеть во время остановиться прежде, чем будет пойман и наказан. Пример Уго говорил о другом. Этот человек был удачлив и необычайно хитер. Везде у него были осведомители, он платил чиновникам, которые могли подсказать время и место внезапного досмотра. Он покрикивал на свою команду, но умел ладить со всеми. Ему доносили, но он не доверял и доносчикам, хоть знал о каждом. Платил он хорошо и в срок, и люди помалкивали. Он был прирожденным моряком, не боялся выходить в бушующее море из защищенной гавани, и знал, как поймать чуть заметный ветер во время штиля. Он не рисковал напрасно, но не боялся риска. Он правильно рассчитывал силы, умел уйти или спрятаться от погони. Никто не мог застать его врасплох. Он был венецианцем, но не стеснялся выдавать себя за амальфийца или пизанца. Все зависело от обстоятельств и стоимости груза. Чаще всего они бывали в Константинополе. Там компаньон Уго держал торговый дом. От него Уго получал товар и узнавал новости о грузах и ценах, а, может быть, не только о них. Иногда после посещения Константинополя они шли прямиком в Венецию, и Уго исчезал на
несколько дней. Тогда он сдавал груз обычным перекупщикам и не слишком заботился о выгоде, торопясь сбыть товар. А в других местах сам торговался до копейки и не спешил. Два зимних месяца, пока на море бушевал шторм, они простояли в Константинополе. У Уго был дом в Гелате — пригороде по другую сторону залива, населенном сплошь итальянскими купцами. Гелата была особым местом, район управлялся особо, независимо от императорской власти, содержал свою стражу для охраны порядка, свой суд, своих чиновников, назначенных по желанию купеческой верхушки. Как ни странно, но здесь в самом сердце огромной империи, охватившей своими крыльями два материка, Гелата была островом, управлявшимся по законам запада, с которым Византия соперничала во всех иных местах. Здесь европейцы были хозяевами. Сейчас, утверждая свое влияние, они строили в Гелате огромную башню, самую высокую на всем берегу, с вершины которой через воды залива был виден огромный город Константина, дворцы, сады, церкви и длинная бесконечная линия стен. На строительство этой башни итальянцы завезли своих рабочих. А те, расселившись, смешались с моряками
и торговцами этого причудливого пригорода. Все дела вершились внутри по своим законам, и ни одно не выносилось наружу на обсуждение константинопольских властей. Среди здешних людей Уго пользовался большим влиянием.
        Они жили возле складов, куда свозили товары, купленные на другом берегу залива, в самом Константинополе. Ни с кем из моряков Михаил не сошелся, но и врагов у него не было. Жили бедно, перебиваясь подачками, которые Уго строго записывал, чтобы вычесть из будущего жалованья. Дни были темные, заполненные зябким, пробиравшим до костей холодом. Спасались от него дешевым вином. В ближайшем трактире по договору с Уго давали в долг. Копейки, которыми моряки обзаводились, когда находилась работа, не задерживались в карманах. Впрочем, Михаил держался в стороне и часто бывал в самом Константинополе. Город, его дома, улицы были куда богаче тех, что он видел до сих пор, скитаясь с актерами. Город был больше Венеции, которая поразила его когда-то своим великолепием. Бесчисленное количество людей бурлило на площадях, пышные выезды богачей, разносчики, ремесленники, мелкие торговцы, бедняки, калеки, выпрашивающие милостыню, алчные толпы на ипподроме, огромное торжище базара, одного из многих в этом бесконечном городе. Чужой город, чужие люди, чужой язык, он знал всего несколько фраз, которыми моряки объяснялись с
трактирщиками и женщинами из порта. Зима — время, к которому южанину трудно привыкнуть. Оно чужое для него, как болезнь, его пережидают, как пережидают войну или варварское нашествие — молча, стиснув зубы, не жалуясь, лишь поглядывая на небо с проклятиями и надеждой. Скорее бы весна. Море не замерзало, но непрерывно штормило. Перебираться через залив было опасно. Но Михаил продолжал бывать в городе, даже участил поездки, чтобы не оставаться в убогом жилье. Он не искал себе друзей, бродил один. Несколько раз наблюдал за выступлениями жонглеров, однажды даже купил билет на представление и побывал в балагане. Там играли греческую комедию с обилием непристойных жестов и телодвижений, понятных без слов. Среди простого люда, исходящего влагой сырой одежды и запахами немытых тел, он не чувствовал себя своим. Было в его лице нечто, что заставляло простолюдинов останавливать взгляд, приглядываться с подозрением. Те лица были неразвиты, откровенны в своей хитрости, зависти и злобе. Такими же были их женщины — шумные, жадные, готовые вцепиться в друг друга за копейку, за подхваченного на улице мужчину, за любовь
— так они называли свое занятие. Женщины выделяли Михаила, хоть он был оборван, не меньше остальных. Это было особое женское свойство угадать породу в мужчине, притворно признать его власть над собой. А сам Михаил с удивлением понял, что стал равнодушен к актерскому ремеслу. Все, что осталось от прежнего — десяток шуток и монологов собственного сочинения, навык владеть собственным телом и полузабытые теперь фокусы. Умение здешних жонглеров было намного выше, фокусники сходились в этот город из глубин Азии, вели за собой прирученных животных и показывали удивительное умение чудотворцев, подчинивших себе огонь, протыкавших свое тело остриями ножа без всякой крови или, наоборот, пускавших эту кровь целыми потоками. Зрители падали в обморок, теряли сознание, приходя в себя под тонкий дымок восточных трав, головокружительный запах смол и тягучий, завораживающий, как дрожь змеиного язычка, голосок флейты.
        Михаил ходил по краю мира, который привык считать своим. Здесь было иначе. Даже сейчас в разгар зимы, когда пронизывающий ветер с моря загонял людей в дома, когда дым домашних жаровен смешивался с чадным запахом горелого навоза и острым воздухом гниения, отбросов и нечистот, город все равно жил, был шумен, многолюден, жесток, равнодушен ко всему, кроме собственной выгоды и удовольствий. Едва вставало тусклое зимнее солнце, пробивалось неуверенно сквозь тяжелые облака, едва стихал холодный пронизывающий дождь, как набережные города заполнялись толпами орущих, расхваливающих на все лады товар торговцев. Бежали скороходы из императорского дворца, награждая ударами плети зазевавшихся прохожих. Неслись одна за другой раскрашенные коляски, запряженные лошадьми с султанами в пышных гривах, носильщики бегом тащили на плечах драгоценную ношу, почти не уступая в скорости лошадям, любопытный глаз сверкал из-за прикрытой занавеси. И вновь сползались нищие, увечные, выставляя напоказ свои язвы и раны, тянули руки, осыпая равнодушных проклятиями. Потом били барабаны, и в город входили войска, наряженные в
островерхие варварские шапки, отороченные овечьим мехом. А потом небо вновь закрывали тяжелые тучи, шел снег вперемешку с холодным злым дождем, ветер хлестал по головам и спинам, тяжело шумело растревоженное непогодой море.
        В дни, когда ненастье захватывало город, Михаил оставался в Гелате. Он бездумно проводил время на топчане, слезая с него раз в день, чтобы поесть в ближайшей харчевне. Однажды к нему зашел Уго. Он появлялся в этих местах изредка, приглядывал, чтобы люди не разбежались, не передрались до смерти, не спились. Теперь, когда все истратились до копейки, зависимость от Уго стала полной. Моряки проклинали его за глаза, но становились тихими и покорными при его виде. Каждому он знал цену и каждого умел держать в руках. Ненависть, которую он легко угадывал в глазах, его раззадоривала и веселила. Он умел обращаться с каждым и получать, что хотел. Сейчас Уго сидел перед Михаилом. Тяжелое лицо с набрякшими веками, казалось, было вырезано из камня. Он обвел взглядом убогую комнату. Старый плащ, кувшин для умывания, пустой стол с крошками хлеба.
        — Я вижу, ты не пьянствуешь, как другие.  — Уго полез в карман.  — Если не хочешь пить со всеми, может быть, выпьешь со мной.  — Уго наполнил кружку и протянул Михаилу.  — Выпей. Или погоди. Я выпью сам, иначе подумаешь, что вино плохое.
        — Вино было крепким и сладким. По телу Михаила прошла горячая волна.
        — Лучшее критское вино.  — Удовлетворенно сказал Уго.  — Такого не найдешь ни в одном здешнем кабаке. Для него нужны хорошие деньги.  — Михаил молчал, и Уго продолжал.  — И не только вино.  — Он обвел рукой пространство убогой комнаты.  — Нужно уметь заработать. Хочешь еще? Вижу, хочешь. Об этом и разговор. Я могу предложить тебе дело. Сделаешь и не будешь нуждаться.
        — Говори.
        — Тебя, наверно, предупредили, опасаться меня. Так вот. Я даю заработать, но не плачу зря. Тот, кто хорошо служит мне, не горюет.
        — Какая работа?
        — Мне нужно, чтобы ты вышел в море.
        — Но сейчас шторм.
        — Именно потому. В открытое море из залива.
        — Почему не ты сам?
        — У меня есть деньги, у тебя нет.  — Уго распахнул плащ, достал туго набитый кошель и положил на стол.  — Здесь больше, чем твоя плата за месяц. Сделаешь, что нужно, получишь. Согласен?
        Михаил кивнул.
        — Завтра оденься тепло, ночью, когда прокричит стража, спустишься на берег. К старому кораблю. Знаешь это место?
        — Знаю.
        — Ты должен быть там в любую погоду. Понял? Я вижу, что понял. А теперь выпьем, чтобы мы остались довольны друг другом. И еще. Не вздумай никому болтать. Деньги получишь, когда сделаешь дело.
        По ночам стража на башнях жгла костры и ровно в срок перекрикивалась между собой. Михаил дождался условного сигнала. Тучи густо закрыли небо. Падал мокрый снег. Михаил приучил глаза к темноте и шел уверенно. Впереди тускло мигнул огонь. Между камней он разглядел приплясывающую не волне лодку.  — Вот твой напарник.  — Сказал Уго.  — Слушайте внимательно. Сначала пройдете вдоль берега, выйдете в море, обогнете вон тот мыс и вновь свернете к берегу. Там будет лодка, заберете с нее груз. И вернетесь сюда. Понятно? А теперь подождем.
        Медлили, пока с другой стороны залива мелькнуло едва различимое пятнышко света. Потом еще раз.
        — С ними не разговаривать.  — Наставлял Уго.  — А ты,  — он показал Михаилу на напарника,  — слушай его. Он знает, что делать. С Богом.
        Камни были покрыты мокрым снегом, руки жгло холодом, черная вода ходила внизу. Напарник, лежа, подтащил лодку, показал садиться, устроился сам и ободряюще похлопал Михаила по плечу. Взялись за весла. Сначала выгребли чуть вперед, уходя от камней, потом развернулись и пошли вдоль берега. Напарник был человеком опытным и хорошо знал свою работу. Ход лодки приходилось подправлять, чтобы волна не ударила в борт. Гребли слаженно и почти не забирали воду. Трудно стало, когда оторвались от берегового прикрытия. Михаил был весь покрыт ледяной пеной. Снег шел густо, он почти не видел весел. Но слаженными усилиями, они упорно двигались вперед. По дуге миновали выступающий в море мыс и пошли вдоль него. Появился огонь, он мигал и гас с равномерными промежутками, кто-то на берегу прикрывал свет фонаря. Пора было причаливать. Вода тяжело скатывалась с весел. Страшно мерзли руки. Напарник направлял ход лодки, Михаил греб один. Пристали, на удивление, легко. Бухточка со всех сторон была укрыта скалами. Их ждали. Напарник сунул Михаилу ковш и знаком показал вычерпывать воду. Нужно было спешить. Едва освободились
от воды, на дно лодки посыпались мешки. Когда погрузка была закончена, напарник протянул Михаилу плетеную бутыль. Михаил разглядел бородатое скалящееся лицо. Пил долго, чувствуя, как отогревается смерзшееся тело, пока напарник не оторвал от вина и показал на весла. Товар укрыли сверху, человек на берегу оттолкнул тяжело осевшую лодку и перекрестил. Теперь шли медленнее, будто с неохотой преодолевая пространство залива. Удерживать, чтобы не захлестнуло, груженую лодку было трудно. Михаил вымок насквозь, ледяные струи текли по спине, пальцы сводило судорога. Каждое движение отзывалось болью. Он действовал, как во сне, не ощущая собственных усилий. Еще и еще. Несколько раз напарник подбадривал его вином. Тот, наоборот, заметно повеселел и орал в полный голос, хоть слышно было с трудом. Силен был шум моря. Когда Михаил совсем обессилел, напарник растормошил и показал жестом — осталось немного. И Михаил, почти теряя сознание от изнеможения, кивнул в ответ. Самое трудное было позади, нужно дотерпеть. И оживая с глотком вина, вновь и вновь погружаясь в тьму и беспамятство, он пережил странное ощущение, будто
море не под ним, но вокруг, сбоку, над головой, а сам он опускается на дно, застывая в ледяной стихии. Они прошли под темной неровной линией, отделявшей едва различимое небо от уходящей в гору Гелаты, под силуэтом башни с мерцающим огнем на верхушке, еще и еще, казалось, невыносимо, пока не увидели огонь, зовущий их к берегу. Уго дожидался со своими людьми. Они быстро перебросали мешки, напарник переговорил с Уго, по приятельски махнул Михаилу, сел на весла, и исчез в море. Уго протянул Михаилу туго набитый кошель.  — Как договорились. Скажешь, если понравилась работа.
        Когда Михаил очнулся, был день. Свет стыл на полу бледным пятном. Михаил пересчитал деньги. Их было достаточно, чтобы подобрать жилье получше и протянуть до весны. Но Михаил решил, он должен заработать еще. Раз, два, сколько нужно. С деньгами он будет свободен и больше не станет гнуть спину. Нельзя было отвернуться от нещедрой судьбы. Ждала опасность, тяжелый труд. Но мечтал он только о том, чтобы Уго нашел его. Хоть бы раз. А лучше два. И он станет свободным.
        Уго привел молчаливого смуглого человека.  — Пойдешь с ним.  — Сказал он.  — И будешь слушать. А деньги получишь от меня. Понял?
        Ночью они вновь оказались на берегу. Спутник Михаила постоянно озирался и прислушивался, будто пытался различить в шуме волн посторонний звук. А напарник был прежний и встретил Михаила приветливо, как своего. На прощанье провожатый показал рукой на небо и сказал что-то по гречески, видно, предостерегал. Оба осенили себя крестом. Сегодня было спокойнее. От берега удалось отойти легко. Потом поднялся ветер, и море грозно зашевелилось. Ветер сорвал в небес завесу облаков. Встала луна. Вокруг, куда только доставал глаз, пенились гребешки волн. Вдали темнели линии берега. И все вокруг было залито мертвенным светом. Вода густо покрылась серебром, серебряные нити спадали с весел, серебряные брызги падали на лицо. Напарник хлопнул Михаила по плечу. Он что-то сказал, Михаил понял, опасается подходить к берегу. Луна старалась, стало светло, почти, как днем. Они осматривались, удерживая лодку посреди залива. Нужно было решать. И тут, словно по волшебству, тяжелая туча закрыла луну. Стало темно. Напарник тронул Михаила и покачал головой. Михаил понял — Идем?  — И решительно кивнул в ответ. В лодке было полно
воды, ноги насквозь промерзли. Наконец, подошли к берегу и теперь выгребали, осторожно осматриваясь, пока не мелькнул долгожданный сигнал. Свернули прямо на огонь. Впереди смутно угадывались городские стены. Рыбацкие хижины толпились возле самой воды. Небольшая пристань была сплошь погружена в кипящую пену. Они удерживали лодку возле самого берега, пытаясь разглядеть тень с манящим огнем. Потом пошли вперед и, едва успели коснуться причала, к ним бросились. Напарник успел оттолкнуть лодку, они схватились за весла, но волна предательски бросила на берег. Дерево тяжело ударило в борт, послышался треск весла, удар по голове свалил Михаила на дно лодки в ледяную воду.

__

 __

        Брату Василию не сиделось на месте. Даже мгновения не мог провести спокойно. Невысокого роста, высохший, изможденный многодневными постами — в примере, как показал Учитель, и есть ключ к убеждению — он был теперь лишен главного. Возможности наставлять, проповедовать, убеждать, искать и находить будущих сторонников, обращать в истинную веру, вести за собой, привязав накрепко, так что бы и после него продолжилось служение. Смертен человек, но не дух. Дух сохранится. Потому так мучительно нынешнее заточение. Бессилен он сейчас, ох, как бессилен, а значит время потеряно, и те, кто верят в него, лишены его апостольского слова.
        Раз за разом Василий ложился и вскакивал с грязной подстилки, мерил шагами пространство каменной клетки, не обращая внимания на соседа. Его миску чуть не перевернул. Тот ухватился двумя руками, смотрел на Василия затравленно, молча. И это человек? Тьфу. Во время многодневных постов Василий изнурял себя куда как яростней, беспощадней. Себе он был полный хозяин. А по тому, как сосед ухватился за вместилище для грязных отбросов, вылизанное им, как собакой, видно было сразу, привязан к миру. Прочно привязан, со страхом. Раб. Следовало бы направить на него усилия. Но не сейчас, время не пришло, не наступило. Василий знал за собой способность точно найти, когда открывалось внутри него и толкало в грудь. Не снаружи, а изнутри, из-под сердца. Знак этот звал: — Иди, неси слово. Тогда он мог говорить. И придумывать, и настраивать себя не было нужды, как делают другие. Все само. Но не ранее. Сколько раз он ощущал этот внезапный горячечный жар, который открывал его уста. Тогда он мог все. Люди слабы, сомневаются во всем, даже в собственной слабости. Потому мнят себя сильными. Но не надолго хватает силы и
этого заблуждения. И тогда видишь подтверждение. Слабы они, истинно слабы. А сильными становятся только рядом с ним — Василием. Он один может отвести от греха, гнездящегося в этом городе. От смердящей заразы, мнящейся верой — притворной, источающей мерзости и разросшейся пышно в грехах, как чертополох, не верой, а искушением Сатаны. Не иначе. Скоро, если не отвратить, геенна прорвет землю и затопит все вокруг.
        Воспламенясь от собственных мыслей, Василий бегал от стены к стене, не обращая внимания на соседа. Франк. Нескольких слов, с которыми тот обратился к стражам, было достаточно, чтобы угадать. Василий и сам бывал в тех краях, когда занимался врачеванием. Латиняне невежественны, спесивы, недоверчивы. Но он знает, от их надменности не остается следа, стоит только найти нужные слова. Он проповедовал и там, и обращал тех, кому проповедовал. И этого бы наставил на истинный путь, хоть тот пока не скрывает своего равнодушия. У Василия еще будет время. Господь постоянно испытывает всех. И его тоже, вера без испытаний оборачивается тщеславием, как вино уксусом. И ему — Василию Господь не дает передышки, прикажет, и он поднимет этого неразумного. Но не сейчас. Сейчас он хотел видеть изменника, из-за которого оказался здесь. О-о — он даже зубами заскрипел, благо, не все износились. Несколько передних выбили при прошлом аресте, зато другие на месте. И тогда не дознались от него, обманул, выскользнул из тисков. Кто же теперь? Чтобы ему мучиться, гореть вовек… Отгонять злые мысли Василий не стал. Мысль о
возмездии помогала вернуть силы. Яростный человек и в смирении яростен, жжет его огнем. Но обуздать себя он мог вполне, прикинуться, притвориться так, что никто не угадает, не раскроет его тайны. И пытку выдержит, станет кричать, молить, уверять в неведении, а сам не выдаст себя, не откроет, даже усомниться не даст. Так уже бывало. И отпустят, как отпускали. Даже на икону он способен перекреститься. Мысленно предаст анафеме, с каждым поклоном тьфу-тьфу-тьфу. А те думают — смирен. Пусть глядят псы, глядят, да не видят. Нет клятвы, которую он не способен дать. В глаза будет смотреть своим судьям, уверять в преданности, а сам — презирать за распутство их и ложь. Это они требуют от него правды? Они ее достойны? Нет, уверуйте сначала, очиститесь, может, тогда и дозреете. А пока он и наплачется, и поклонами лоб разобьет и клясться будет, пусть прикажут. И прикинется невинным, убедит. Сатана прочно запустил когти в тех судей, он их видит насквозь, еще своего добавит напутствия. Хотите гореть, так горите. Другого вы не стоите. Нет, этого он не боится. Опасно другое. Что, если есть у них твердые доказательства
ереси и запрут они его без дознания, оставят гнить до самой смерти. Не о нем самом, конечно, забота. Как важен теперь каждый день, каждое слово, обращенное к множащейся пастве, к тайным посвященным, его опоре, окормленной из его рук. Они верят, недолго осталось ждать заветного знака. И он знает, недолго. Как же тут стерпеть, смириться с заточением.
        Василий перебрал мысленно, кто мог помочь. Несколько его людей затаились нераспознанными среди самых высоких чиновников империи. Как только его судьба прояснится, он найдет способ дать им знать. Он усмехнулся, представив, как изумился бы император. Еще бы. Сверху тело крепко, а изнутри проедено насквозь. Держится надеждой, что побежит по тем жилам свежая кровь. Тогда и отпадет старая плоть, открывая из-под засохшей корки молодую здоровую ткань. Хорошо знает Василий врачебное ремесло. Так и целый народ, страна может сгнить, распасться, погибнуть, а может перебродить изнутри, пустить свежие корни, напитать организм и с тем возродиться. Он знает, как быть. Не зря вложен бич Божий в его руки. Усмирит он сатанинские силы, не спасут легионы доносчиков и сыщиков, рыщущих повсюду. Уже скоро, яд возмездия просочится в мозг чудища, ослепит, оглушит, и станет оно бессильным. Просияет звезда, сойдет на землю Учитель. Пока же он — Василий учит и наставляет ежечасно, приближая этот приход. Скоро, скоро. Но как выбраться?
        Василий с ходу ткнулся лбом в холодный камень. Вот как разогнался. Потер голову. И верно, вовремя остановлен он был — помни о врагах, не время для страсти, время для спокойного расчета. Нужно видеть и их неправедную силу. Подослали доносчика, схватили. Теперь хватают других. Слухи распускают о его аресте, чтобы посеять страх, смутить, дать себя обнаружить. Ох, будет трудно. И сам он доверился неосмотрительно. Но разве Бог управился с Сатаной? Так что, смирить себя сомнением? Всесилен или нет? Всесилен. И они — истинные дети должны стоять твердо. Не только отец о детях, но и дети об отце должны печься, такой союз непобедим, вечен. Они здесь на земле должны дать отпор силам зла. А зло — в мыслях, там оно опаснее всего. У каждого бывают такие, его задача, его назначение — укрепить веру. Сам он никогда не сомневался в ответе. И вопрос, смущающий слабые души, не только не пропускал стыдливо, не отворачивался от него, а обращал себе на пользу. Так вот, знайте. Это Сатана сотворил этот мир и теперь главенствует в нем, утвердившись от имени Бога. Служат в церквах, курят фимиам, но кому? Все они — дети
Сатаны, следует признать, не стыдясь. Только так дано обратиться к Богу. И идти к нему, отрицая сатанинское свое первородство.
        Спрашиваете, чем укрепить эти слова. А именно так — истинным словом. Нашел его Василий, не от себя, по высшему назначению. А с его помощью нашли сотни, тысячи и продолжают множиться день ото дня. Сам император будто застыл в нерешительности, колеблется, не зная, что предпринять. Может быть, готов принять, преодолевает сомнения. Почему не быть? Не пришлось пока встретиться, а слух прошел. Василий читал письма, которые император тайно рассылал во время прошлогоднего сидения в Фессалониках. Были у Василия доверенные люди. Принесли ему тайную императорскую переписку, на вот, читай. Похоже, крепнет правое дело. Потому так обиден нынешний промах. Василий крутнулся на месте с досады. Так на него накатило. Но теперь спокойно. Так вот. В письмах император, конечно, возражал против его учения, но своих доводов не находил, а держал совет с богословами. Значит, дрогнул. И тут же подтвердил — нескольких неосторожных учеников Василия не только не покарал, а велел отпустить. Как понимать иначе, пусть неуверенного, робкого, но признания? А больше и не нужно, важно действовать постепенно, не вызывая смуты. Доводы
— они для умных и неизвестно еще, кого проймут, кого нет, а толпа пойдет крушить — не остановишь. Понемногу нужно вожжи перенимать. Тогда же император Алексей Комнин приказал переселить далеко в глубину империи несколько приграничных сел, которые были Василием поголовно обращены и тайно считали себя детьми Святого Павла, павликианами. Что это? Растерянность императора? Или луч истины коснулся? Ясно, расселившись в глубинах империи, люди Василия и учение разнесут быстрее, и тайные связи между собой отладят. Сам Василий убедился, только недавно вернулся из Фракии. Так что это с императором? Хотел погасить свет, а сам разжег ярче? Показал бессилие? Или, наоборот, тайно способствовал Василию и его людям. Ведь и император не свободен от своих епископов. Зачем ему смута? А тайно готов обратиться. Эх, если бы встретиться. Когда учение восторжествует, нынешняя нерешительность императору зачтется. Но сейчас важен каждый день, теперь, когда государственные мужи стали приглашать его, пусть тайком, но ведь и выслушивают внимательно, не перебивая, не оспаривая. Отсюда недолго убедить. А некоторых и убедили уже. В
голове у Василия их имена, только себе он может доверять. Но близится время. Ему суждено сокрушить новый Вавилон, средоточие грязи и порока. За то он и страдает в тюрьме. Но не остановит, а наоборот, пуще укрепит. Такова воля того, кому он служит. Он хранит имя. Младшего сына Божьего по имени Иисус Христос, который заступился ранее за них за всех, а теперь ждет, когда воссияет его попранная слава. Вот что Василию суждено.
        Он кружил в каменном мешке, не обращая внимания на холод, который жег босые ноги. Он сам сбросил обувь, войдя сюда. Он дал зарок испытывать себя ежечасно, умножать собственные лишения. Вы мне узилище, а я себе еще добавлю, потому что не боюсь. Воля тюремщиков не властна над ним. Господь сам испытает, когда сочтет нужным. Не им, а Ему судить своего раба и приказывать ему. Разве они усмирили его тело, заключив его сюда? Нет. Он властен над собой и того более, потому что не боится за свою плоть. Дух, дух его свободен и несокрушим. В себе он уверен. А в других?
        Мысль эта остановила его, как будто ударив, заставила задуматься. Ученики дожидаются в городе. Некоторые растеряны, смущены его пленением. Может быть, кто-то готов отступить. Его оружие должно придавать им силы. Много раз повторял он всем и каждому. Слово, слово, слово. От Его имени они могут и должны лгать, не испытывая никаких сомнений. Капля сомнения — уже неверие в их правоту, в их учение. Только так. Нет такой клятвы, которую они не могли бы переступить. Проклятия, анафемы, которыми пугают церковники, это — тьфу. Ничто. Лжесвидетельствовать, изворачиваться — так надежнее, потому что лжи верят. Прощение за эту ложь им отпущено. Кто их судит? Ответ — дети Дьявола. Ну так и подавитесь вы нашей ложью, околейте, раз не находите сил принять истинного Бога. А сами они, отпавшие от Сатаны, восстанут со всем народом и утвердят справедливость.
        Василий сквозь сумрак глянул на франка. Тот выхлебал пойло, пристроился и лежал недвижимо. Раб и только. Как только Василий переведет дух, он возьмется за этого. Не было еще человека, которого он бы не убедил. И этот будет среди них. Пусть только Господь явит знак.
        Металлическая скоба лязгнула о камень, дверь медленно отворилась. Стражник объявился на пороге, ткнул во тьму дымным факелом. Тень Василия метнулась по стене.
        — Эй, монах.  — Приказал стражник.  — Выходи.
        Василий потер под рясой босые ноги, подтянул край одежды и шагнул вслед за стражем. Дверь за ним захлопнулась. От грохота и разбойник страшный содрогнулся бы. Куда теперь? Зачем? Не дано пока знать. Он шел по мрачному коридору между двух тюремщиков и не испытывал страха. Сердце его билось торжественно, он слышал этот стук. Разве не предвещал Господь, что заточение его будет недолгим. Разум подсказывал, вряд ли станут его освобождать спустя несколько дней после пленения. Ну и пусть. Хоть было ему объявлено прямо, что замыслы его раскрыты доносчиком, хоть было известно ему, что смущение умов всегда считалось в империи серьезным преступлением, но не оставляло его ощущение победы. Как будто летела она впереди, и не факелом, а светом Божьим проясняла путь.
        И вправду. Только поднялись из подземелья, вышли во двор и в глаза Василия, отсидевшего несколько дней во мраке, ударил ярчайший свет. Он даже шатнулся назад, остановился. Охранники замерли по сторонам, не торопили, ждали терпеливо, пока узник придет в себя. А Василий прикрывая глаза рукой, однако, к положению своему привыкал. По обращению, по малозначащим признакам, он ощущал себя хозяином положения. Может, ведут его тайные сторонники? Есть такие и среди стражи, всех он не знал, ученики его именем обращали. Пока он размышлял, страж легко подтолкнул его в спину, даже не подтолкнул, а показал без слов, пора двигаться. Ну что же, пора. Василий был готов. Глаза как раз обвыкли на свету, а поспешных действий он решил не предпринимать. Теперь главное не дать возобладать поспешной надежде, торжеству, не утратить осторожность. Одно торопливое движение души уже дорого обошлось ему. Достаточно того, что признаки смятения, если они и были, оставили его. Вернулось спокойствие, а уверен он был всегда. Медленно, достойно он прошел дальше.
        Вышли куда-то на зады, а не через главный двор, которым Василия недавно провели. Шли вдоль стены, и он таким понятным душевным движением узника жаждал взглянуть, что за ней. Судя по звукам, море. Слышались крики чаек и громкие голоса. Ветер дохнул теплом, сыростью, талой водой, как бывает в конце короткой здешней зимы. Василий с удовольствием подставлял лицо ветру — еще один добрый знак — и шел, не разбирая, босыми ногами, не чувствуя холода, прямо по лужам. Что ему здесь, когда он в горах, по камням бродил босиком. Его не торопили. Передний страж отступил, пропустил Василия, и они с напарником пошли по бокам от своего узника, так что выглядели скорее не стражей, а почетной охраной. Василий приосанился, гордо поднял голову. Пусть видят. Никто не встретился на пути. А жаль. Василий любил разглядывать лица, угадывать скрытые свойства натуры, выбирать нужные для себя. Важное дело, не каждому дан этот дар. Потому он и учил столько лет, проповедуя запретное. С другого бы давно содрали шкуру, а его вон как ведут. Как бы в подтверждение, неподалеку ударил колокол. Стражи перекрестились. И Василий
поступил также, не забыв мысленно послать проклятие кресту. Его не убудет. Это было непременное правило, которое он не уставал повторять. Нет знака гаже, сквернее, лживее, чем крест. Завораживает крест, поклоняются ему блудодеи, и сами того не знают. Сатана превратил его из орудия пытки в знак божеский, и так воссоединил одно с другим. Но Господь видит. И укрывает истинных слуг, готовит их к нужному часу, а пока послал через Василия наказ — ничем не выдать себя. Пусть и он осеняет себя этим знамением, скрывая отвращение. Пусть, но проклиная тайно, чтобы не выдать себя грешникам, упорствующим в заблуждении. Всё это он Василий знает. Вот сейчас лоб осенил, а про себя — тьфу, тьфу на него. Грех притворства ляжет на его гонителей, а сам он может проклинать безбоязненно. Не убудет от него, а только добавится. Придет пора. И Василий еще раз с наслаждением перекрестился на звук колокола.
        Прошли еще, свернули за угол каменного лабиринта, оказались перед коваными воротами. Охранник гулко ударил в них колотушкой, передал узника дворцовой страже. Вступил Василий на большой двор, выложенный мраморными плитами. Вперемешку белыми и черными. Фонтан того же мрамора. Красота. Если бы не ненавистные одежды. Как раз епископ садился в коляску. Сам в золоте, колесница фараонья. Василий тут же проклял его, как делал всегда при встрече со слугами Сатаны. Знал он действенность своего проклятия. Тьфу. Епископ глянул в его сторону. Так и есть, ощутил. Мерзейшие из мерзейших, лжецы и притворщики — они святотатствуют в храмах, изгаживая Слово. Они поклоняются сатанинскому знаку. Хуже, чем еврейские первосвященники, отправившие Христа на казнь, отвратительнее, чем сам Иуда. Тот предал единожды, и эти предают каждодневно и многократно. Придет ваш черед, изверги. А пока — тьфу на вас. И еще раз. Тьфу.
        Вот и легче стало. Не уступил им и сейчас. А пока вошли в дом. Шли незнакомыми коридорами, но по ширине их, по светлым окнам, по убранству Василий понял, ведут его не на пытку, а по важному делу. И подобрался весь, изготовился. В том особая трудность, его выбор. Как быть? Отстаивать себя безбоязненно, или прикинуться послушным слугой сатанинцев. Пусть сами доказывают, пусть говорят, что угодно. Не выйдет. Он — врач. Известный врач, не первый раз приглашают во дворец к сильным мира сего. Ясно, следили за ним, и следили давно. Ученики его могут быть заподозрены. Но сами шпионы скорее искусают себе локти, чем найдут след. Посвященные твердо знают, как отвечать. Чтобы ни спрашивали, чтобы не сулили. Могут и поклясться, кем угодно. Василий грех принимает на себя. Никто ничего не ведает. Врачевание давало Василию преимущество. Кто может точно различить предмет врачевания? Говорят, тело страдает, а на самом деле — душа. Правды не ведают. Те, у кого душа обращена во тьму, не смогут распознать света в других. А за своих он — Василий отвечает.
        Вышли к двери темного благородного дерева и с золотым рисунком. Высотой в три роста таких, как он, под раскрашенным потолком. Здесь стояла своя стража. При оружии и в сверкающих доспехах, будто из золота. Туники из ярко красной ткани. Чистые слуги Сатаны. Только доложили, минуты не прошло, а двери распахнулись. Значит, ждали, специально за ним послано. Охрана осталась за дверью, а Василию показали пройти. Вел его бессловесный человек в белой хламиде. Комната огромная, в каких Василию еще не приходилось бывать, пол убран толстенным пушистым ковром. Босые грязные ноги Василия в нем утонули, хорошо им стало после холодной слякотной улицы. Большие окна забраны узором металла, в изгибах вставлены цветные стекла с изображениями сказочных зверей и птиц с нарядными распущенными хвостами. А между ними, сквозь прозрачные стекла, которых тоже было немало, был виден огромный простор с десятком кораблей и множеством лодок. Солнце садилось, разбросав багровые полосы на водной глади. Как-то было удивительно — и покой, и движение, и жизнь, и сон, сразу одновременно в обрамлении цветных кружев. Сердце обмирало от
красоты и восторга.
        Василий, действительно, загляделся и не сразу заметил — за ним наблюдают. В глубине залы восседал на троне император Алексей.
        Тут его Василий узнал. Он и раньше видел императора из глубины толпы, последний раз во время прошлогоднего триумфа, когда Алексей вернулся с войском из похода в северные степи. Там он обуздал воинственных кочевников, раз за разом будораживших империю. Вот с ними и покончили. Тогда император шел по городу впереди колесницы. Тройку белых лошадей вели под уздцы сенаторы в походной одежде и доспехах. Император в багрянице нес на вытянутых руках крест. В колеснице само по себе стояло изображение Божьей матери, сопровождавшее войско в походе. Воины со всем оружием ступали по коврам, дорога была выложена ими сплошь от городских ворот. После солдат ковры убрали и густой толпой погнали пленных. Не церемонясь. Великое было торжество. Император со свитой и войском удалился в Святую Софию для благодарственного молебна. Не частыми стали византийские победы, но и эта — не праздник для Василия. Каждая такая победа отдаляла его собственную. Такова в истории участь мятежников — выжидать, держать камень за пазухой, а самому улыбаться притворно. Вера Василию позволяла, но плевался он в тот день немало.
        — Здравствуй, странник.  — Услышал Василий и удивился. Императорские слова были обращены к нему. Алексей разбросал руки на подлокотниках, откинулся в глубину трона и глядел на Василия не строго, а больше лукаво. Как будто они были старые приятели и, сойдясь, собрались поговорить, отвести душу. Впрочем, по возрасту они были равны и могли понять друг друга лучше, чем глупая молодежь, безрассудно отвергающая мудрые советы. Ничего, узнают, если доживут. А пока император пальцем поманил Василия к себе, а страже махнул, велел удалиться. Те ушли, дверь закрылась.
        — Подойди, не бойся.  — Распорядился император.  — Одни мы. И чего бояться нам, ожидающим смерти. Так ведь?
        Василий молчал, разглядывая венценосца. Вот ведь, пришлось. Алексей был, действительно, стар. Усталость была в лице, только издали казалось оно благообразным и величавым. А ближе и морщины были заметны, и желтизна, словно запеченной, кожи, и россыпь бурых пятен, как ржавчина. Пожалуй, Василий выглядел здоровее, хоть ел-пил не на золоте. Еще один довод в его пользу. Не гонись за мирским. Видно было ясно — глаз у Василия был зоркий — одряхлили императора долгие годы власти, трудно дались. И смертный час, похоже, близок. Старик и только.
        — Что нам бояться?  — Медленно повторил император, не торопя Василия, позволил разглядеть себя.  — Только за дело и остается тревога. Верно ли рядили да судили.
        — Василием зови.  — Разрешил арестованный, словно не видя, с кем говорит. Хрипел он от тюремной сырости, не смущаясь нисколько.
        Император не расслышал дерзости и продолжал.  — Значит, старик, бродишь ты по нашим городам, собираешь людей, проповедуешь слово Божье.  — Тут голос императора неожиданно окреп, и замер, будто прервался вопросом.  — Ну, что ж, пришел — говори.
        Василий молчал, выгадывал свою игру. И император продолжал, как школяр перед строгим учителем, вынужденный отвечать наспех приготовленный урок: — Что же ты видел у нас, умник? Расскажи, прошу. Не терпится услышать.
        — У тебя своих соглядатаев хватает. Те ознакомлены лучше моего.  — Опасный разговор не только умножил осторожность Василия, но уверенность ему придал, дерзость. Приходилось выбираться и из более крепких сетей. Спокоен он стал, будто не всесильный император сидел перед ним. Пусть прислужники боятся, но не он. Луч солнца пробился сквозь стекло, отсвеченный огромным багряным занавесом, закрывавшим всю стену напротив окна. Василий провел рукой, смахнул с лица и замолк. Хватит.
        — Как, ты считаешь, живут христиане в нашем городе?  — Император вопрошал негромко, вкрадчиво, будто прислушиваясь к самому себе. Должно быть, поел сытно, теперь пускал соки. А Василий ничего во рту не держал и был доволен. Потому стоял твердо.
        — Не знаю, как те, кто во здравии. А я — лекарь, вижу страждущих. С ними общаюсь.  — Василий замолчал, прямо глядя в любопытствующее лицо собеседника. И тут, вроде бы, кто подстегнул его. Привык он доверять этому чувству опасности, ходить по краю и за этот край не заступить. А иначе не победить.  — Так вот, если спрашиваешь, скажу. Чисто со стороны. На мой взгляд, веры мало у вас. Больше суеверия.
        — Почему?  — Император удивился. Впрочем, Василий ему не поверил. Притворщик. Знал он Алексея по его делам. Сколько шпионов разослал, доносят отовсюду. Значит, хочет разговорить. Пусть. Ничего запретного Василий не собирался высказывать.
        — Много суеверия и разврата.  — Василий еще только взялся обличать, а нужные слова сами просились на язык. Не было с ними затруднений.  — Так вот. Много порока. Куда более, чем в других городах. Те только считаются языческими, а порок здесь.
        — Говори.  — Поддержал император.
        — Мужи волосы завивают, подобно женщинам. А те вовсе надевают мужские одежды. И снимают за деньги. Продаются бесстыдно. Личины непристойные. Монахи на корточки садятся и мочатся для смеха перед всем народом, как женщины. Развратники позорят жен, а на их дома рога навешивают для обозрения. Мужьям обманутым каково? Такие ваши нравы.
        — Все это мы знаем.  — Прервал император, видимо, недовольный.
        — Тогда чего ждешь от меня?
        Алексей пока разглядывал его, видно, размышляя, продолжать разговор и как, а Василий молчал, довольный собой. Ему не нужно было придумывать. Выбирать наспех. Все это много раз повторял, обращая в свою веру. Какие еще нужны примеры сатанинских игр. И теперь, он видел, слова звучали гневно. И безопасно для него. Ведь он не обнажает корни зла, не ведет к главному, что следует дальше. А клеймит порок. Известное дело, пустое сотрясение, знакомое императору. А главное, главное кто угадает? Насчет этого — молчок.
        Но тут император, неожиданно легко добравшись до потаенного, спросил просто.  — Я хочу, чтобы ты просветил меня насчет своего учения. За которое заключен теперь в тюрьму.
        Вопрос бил, как стрела, в самую цель. Понятный вопрос и очень сильный. Именно его и следовало ожидать с самого начала. Но теперь Василий был озадачен. Слишком ясна просьба, в том и опасность. Хоть без всяких угроз. Они ясно смотрели глаза друг другу. Не было рядом никого. Но Василий был настороже. Хватит. Захлопнешь дверь, потом не отворить.
        — Погоди.  — Остановил император, видя, что Василий колеблется.  — Можешь молчать. Я — император отпускаю тебя. Иди, не медля, сейчас.  — Алексей поднял колокольчик, звякнул.  — Но если останешься и убедишь меня, что твоя вера чище, знай — найдешь союзника. Такого, что у тебя раньше не было. Многое смущает и меня. Постоянно спорим с латинцами.
        Тут Василий, не повернув головы, услышал, как дверь за ним открылась. И деревянные шаги, какие только могут быть у военных людей, отчеканили за его спиной и застыли.  — Выведите его отсюда. Выпустите за ворота, пусть идет, куда хочет. Не преследовать, препятствий не чинить.
        Вот она — заветная минута. Ведь так он и знал — заключение будет недолгим. Но зачем ему эта свобода, если сейчас могло свершиться то, к чему шел он долгие годы. Сколько раз думал, только подпусти к себе, дай слово сказать.
        — Решай.  — Торопил император.  — Ждут тебя.
        — Остаюсь.  — Выдохнул с силой Василий.  — Хочу сказать, что думаю, а ты внимай.
        Император смотрел на него задумчиво, будто сам зависел от прихоти старого грязного монаха, топчущего подножие трона. Помолчал еще, махнул рукой, слышно было, как дверь затворилась. Они остались вдвоем.
        — Отступники.  — Хрипло сказал Василий.
        — Кто?
        — Латинцы.
        — И я говорю.  — Подтвердил император.
        — Но и здешние не лучше.  — Произнес Василий решающие слова. Вышли они легко, только голос пресекся на миг и тут же окреп. А в комнате стало совсем темно. Время долгих весенних сумерек, усиленное игрой цветного стекла, будто сгустилось между ними, подтверждая доверительность и тайну. Только для двоих. Но, казалось Василию, и третий незримо присутствовал, шептал из-за плеча ему в ухо: — Сильно скажи. Не будет более случая обратить императора.
        — Живете не по-божески.  — Откликнулся на этот голос Василий.  — Смущаете, обманываете пустыми службами, что пуще суеверий. В них зло. С ним рядом ходите. В обнимку. Потому что не хотите служить Младшему Сыну, а живете со Старшим. И лоб крестите от его имени.
        — Старший?  — Удивился император.  — Кто таков?
        — Старший и есть Сатана. Доподлинный.
        — Объяснись.  — Приказал император.
        — Повторяете вслед за лукавыми иудеями, что Бог создал землю. Твердите их зловредное утверждение, чтобы сбить с толку верующих во Христа. А ведь не так. Было мне явление, яснее, чем вижу тебя сейчас. Сатаниил сотворил землю. Дьявол. Он и есть Старший сын Божеский, отпавший от него. И землю нашу он сотворил, чтобы возвеличиться в гордыне своей. Через творение сущего. Все земли, воды — дело рук Сатанииловых. И сам человек. Все вокруг, куда не посмотришь. Все, кроме одного.
        — Говори, чего одного.
        — Не смог он человеку душу дать. Просил Отца Небесного помочь завершить свой труд, но Отец распознал злую силу Сатаниилову. И направил на эту землю Младшего сына, искупить творение дьявольское. Имя тому известное — Иисус Христос. Вот кто принес душу. А Сатаниил, когда узнал, тоже поспешил, послал вслед своих слуг — ангелов черных, перекрашенных в белый цвет. С напутствием — отвернуть людей от их назначения, закрыть дорогу к Господу. И удалось. Казнили Христа. Крест для этого ему был послан. Для страдания смертного, но не для искупления.
        — Что ты знаешь об этом?  — Спросил император резко. До сих пор не перебивал, давал Василию говорить. А того теперь, когда решился, не нужно было подгонять, сам летел.
        — Крест, которому вы поклоняетесь — сила Сатаниилова. А то, чем осеняете себя — дьявольская печать. Для того она и дана. Запечатывает ваш ум, глаза, уши ваши, чтобы не слышать, не понимать. Истинно так. Не дает вам взглянуть на жизнь, утопающую в мерзостях худших, чем в канаве для смрадных нечистот. Помыслы свои в ней купаете, желания. Плачет в небесах Христос, а Сатаниил празднует. По виду правите от имени Христа, а исполняете волю Сатаниила. Потому грешите и смерти боитесь. Водят вас слепых по кругу, раз, другой проведут, на третий — в пропасть. А там ад.
        — Все ты знаешь, умник.  — Сказал император. Говорил сердито, но слышна была и растерянность.
        — Видел, потому знаю. Вера и знание мое нерасторжимы. Но сейчас смыкаю уста. Достаточно сказал. Сам думай.
        — Погоди. Не обрывай на середине. Что же и чудо креста станешь отрицать? Видение Константину.
        — Не буду. Но кто послал то видение? Не Бог послал. Сатана.
        — Остановись.  — Император воздел повелительно руку — За ложь, что ты сказал, достоин самой мучительной смерти.
        — Ты собрался отпустить.  — Напомнил Василий.
        — Пока не раскрывал рта.
        — Ты спросил, я ответил. Сам говорил, что желаешь знать истину, отделить от заблуждения. Слыхал я…  — тут привычное чувство осторожности, казалось бы, изменило Василию, но не в нем дело,  — рванув изо всей силы, нужно было и ломить до конца,  — слыхал, что многие в твоей империи думают теперь, как я. А сам ты целые послания сочиняешь, размышляешь — где истина. Потому что смущен отвратными картинами жизни — и объяснить их не можешь, и примириться с ними невмоготу, жить дальше, как живешь. А как? Что оставить после себя?
        — Согласен с тобой.  — Успокоился император.  — Но и ты будь справедлив, подтверди, что я никого строго не наказал за вашу ересь. Хоть попадались, не ты первый.
        — Истинно так.
        — Потому что склонен я размышлять.  — Вдруг запросто признался император и далее заговорил без всякой угрозы, наоборот, словно просил рассудить.  — А что, если не там расставляем сети? Потому и улавливаем в них ничтожную добычу. Представь, обратил ты меня сейчас. А далее. Где искать верных людей? Пусто место, так ведь?
        — Явно пусто. Но не тайно.  — Строго отвечал Василий. Теперь именно захотелось ему просветить императора, дать прочувствовать свою силу в противовес императорской.  — Многие уже обращены, но пока невидимо. И служат Истинному Богу не за страх, а узрели предназначение. Начали, как ты, с сомнения. Но теперь открыли глаза.
        — Думаешь, многие?
        — Истинно. Знаю, что говорю. Крестят лоб рядом с тобой, а сами плюются тайком. Изрыгают свой гнев на Сатаниила. Ранее он правил в Иерусалиме, а теперь здесь.
        — Где это — здесь?
        — У тебя под боком. В Софии твоей он обретается. Там престол Сатаниилов. Прозри, сам увидишь. Потому многие кладут поклоны, а дома смывают с лица. От икон отворачиваются не прямо, а в помыслах. Потому, лик на них отмечен не Господом.
        — А кем?
        — Сатаниилом.
        — Это в Святой Софии?
        — По названию — святой. И только. А по сути — в главном Сатанииловом прибежище.
        — И много, говоришь, таких, кто уверовал?
        — Много. Но никому знать не дано. Даже мне — пастырю. Не откроются они до назначенного часа. Пытки примут, в могилы сойдут неузнанными. Один Христос их подвиг зрит.
        Император долго молчал, размышлял. Василий видел ясно, привык читать с человеческой изнанки.  — Только тебе откроюсь.  — Заговорил, наконец, Алексей.  — Еще в Филипполе открылись мне многие наши заблуждения. Для того и удалялся, чтобы одному побыть. Размышлял. Ищу теперь, кто поможет мне сделать верный шаг. Значит, здесь этот человек?
        — Ты сказал.  — Торжественно подтвердил Василий. Твердо он был теперь уверен — достигли его слова императорских ушей. И власть над ним он возьмет, обратит, не с одного раза, так с двух, трех. Сколько нужно. Для такой цели никакого времени не жаль.
        — Значит, ты. Ты епископ?
        — Не найдешь никого более меня.
        — Что прикажешь мне делать далее?
        — Оставь пока, как есть. Сам смотри и размышляй. Но я помогу, буду рядом. Плоть твоя немощна, не перенесет потрясений. Делай понемногу, шаг за шагом. Первое дело, ищи и расставь верных людей. Изгоняй скверну. В церкви она. Злодей, обретающийся в Софии, хитер. Ополчится против тебя, сонмища свои на тебя спустит, а сила его велика.
        — Значит, хитростью их брать, так?
        — Не хитростью, а силой здравого рассудка. Бог подскажет. Все должны быть, как прежде, главное, церковь свою дьявольскую оставить без подозрений. А самому готовить народ.
        — Ты сказал.  — Император встал с трона и пошел вниз прямо к Василию. Вставал он как-то шатко, с усилием поднимал тело, и по ступеням спустился боком, по стариковски, нащупывая ногой опору. Василий про себя усмехнулся императорской дряхлости. Получше нужно использовать эту немощь. Недолго тому осталось, а успеть нужно много. Алексей встал перед ним. Всматривались они напряженно в лица друг друга, два старика, имеющие власть над телами и душами тысяч и тысяч людей. Мрак совсем сгустился, мешал подслеповатым глазам.
        — Пусть будет, как ты сказал.  — Медленно произнес император.  — Но как найти братьев. Говоришь, много их?
        — Сами тебя найдут. Дозреет плод и упадет. Тогда и поднимешь.
        — А пока?
        — Пока таись. Не пытайся по лицам и жестам угадать, все равно не откроются. В себе свет ищи, размышляй. Никто пока не должен знать, в ком не уверен. Особенно домашние твои, дети.
        Теперь, когда Василий разглядел, наконец, приближенное к нему вплотную лицо императора, он вспомнил об осторожности. Глаза были не такие, как он ждал. Какие видел много раз. Послушные, преданные, какие должны быть после его проповеди. Просветленные. Эти глядели недобро, тяжело, давили в упор.
        — А если начнут спрашивать церковники?
        — Кто смеет тебя спрашивать?  — Усмехнулся Василий, выдерживая напряженный взгляд.  — Но во имя Младшего сына скажу так. Нет клятвы, которую нельзя дать во имя истины. Любой грех лжесвидетельства заранее тебе отпускаю. Любой из нас на словах отречется, зато душу сохранит. Сатаниила туда не впустит.
        — Значит, на словах любой отречется.  — Император вопрошал медленно, рассуждая.  — А если кто пойман и отрекся под пыткой, так и тому верить нельзя? Хоть самим Христом Искупителем клянется.
        — Все от тебя зависит, а не от того с кем говоришь. Если признал нашу веру, вот и правда в его словах. А если выпытать хочешь, поставить на колени, зачем тебе истинное слово? Сатаниил тебя смущает, ему и служишь.
        — А если я сам скажу? Мое слово императорское. Против твоего, к примеру. Не перевесит?
        — На Страшном Суде все будем равны. А здесь, конечно. И сжечь можешь и извести. А все равно скажут — не угодил императору. Упорствовал, а, значит, и правда за ним. Не поверят тебе. Перечить не станут из страха. А затаятся пуще. Сила твоя, а правды в ней нет.
        Разговор принял напряженный, чуть не враждебный характер. Прежде Василий чувствовал, как император впитывает его слова, но тут связь ослабела. Он сразу ощутил опасность. И пусть. Василий распрямился — гордый, уверенный в своем слове.
        — Эй,  — закричал Алексей. Пронзительным старческим голосом. Жалкий на вид, а кричал сильно.  — Свет несите. Больше света.  — Отошел от Василия, вернулся бочком, за трон ухватившись, заполз на царское место и уже оттуда стегал.  — Нет, уж. Поверят. Поверят, что ты власти захотел. Чужое берешь, потому злобные измышления распространяешь. Исказил образ Господа и Сына его.
        Василий молчал, отгородился от всего. Слуги бегали, разжигали светильники по стенам. Сделали дело и исчезли. Император только махнул, и дверь закрылась. Опять они остались вдвоем.
        — Значит, говоришь,  — обратился император, не скрывая злобы, сбросил шкуру агнца,  — что станешь отпираться. А если смерть? Ее боишься?
        Василий пожал плечами. Должен был он пожалеть о своей доверчивости и прямоте. Но не жалел. Пришло главное испытание, одолеет его. Он будто выше стал, чувствовал это. Распрямился и заговорил.  — Вот она в тебе и взыграла — сила Сатаниилова. Коварство дьявольское. Воистину. А я смерти не боюсь. Над тобой Сатаниил пляшет, не надо мной. Про тебя скажут — загубил невинного. Клеймо на тебе, с ним тебе жить. Сколько осталось, а потом гореть веки вечные.
        — Невинного, говоришь. Ну, нет.  — Император разъярился, налился злобой, слюну изрыгал.  — Какого невинного? Опасного смутьяна. Соблазняет, жалит, как гад, и уползает к себе в дупло.
        — Я — врач.  — Василий был куда спокойнее, хлопнул себя по груди.  — Болезни лечу. Люди знают. А ты — невинного человека на смерть обрек. Припомнят тебе, не сомневайся.
        — Припомнят, и вправду.  — Император встал, сошел по ступеням, чуть бойчее, видно, до конца был захвачен ожесточением спора.  — Припомнят и возблагодарят, что раздавил гадину.  — Он еще постоял против Василия, глаза его горели.  — Потом повернулся и пошел в сторону стены, даже не стены, а тяжелой завесы, которым была закрыта часть залы напротив окна. Император подошел в ярости, запутался рукой в ткани, в такой был злобе, но, наконец, управился и широко занавес распахнул. Вслед за ним Василий увидел скорописца, который спешил, склоненный, ерзал, занося разговор. А кроме еще человек десять, ни звука не издавших за все время, заподозрить он не мог. И кто это был? Все церковные, ненавистные, выряженные, как попугаи заморские, в пышные одежды, в золотые шапки — с блеском и мишурой, как все отличия их неправедной власти. Двое-трое мирских тоже, видно, самого высокого звания. Нестерпимое зрелище. Все скалились злорадно. Занавес отгораживал изрядную часть зала, ловушка была заготовлена заранее, задумана тщательно. Вот это и есть они — дьявольские козни. Другого не придумаешь. Готовился Василий к этому
часу. Не торопил его, но теперь пришло время. Разогнулся, вскинул голову и застыл молча. Бог за него, с ним и погибнуть не страшно.
        — Прочти.  — Приказал Алексей скорописцу.  — Пусть сам слышит, что наговорил.  — Тот, подбирая с пола листы и запинаясь перед именем Сатанииловым, воспроизвел речь Василия. Читал медленно, даже не читал, а разбирал написанное, трудиться пришлось в сумраке. Но изложил точно, ничего не упустил.
        — Что, старик,  — коварно спросил император,  — выманил я тебя из норы на свет? Не уползешь. Вот и суд перед тобой.
        — Хитростью и обманом взял.  — Сказал Василий.  — И тем подтвердил мою правоту. Коварством Сатанииловым полон. Станешь казнить, но людей не обманешь. Какой это суд, западня. Но узнают правду. Может, и среди этих, что сидят перед тобой, есть праведники. Понесут истину.
        — Хватит.  — Распорядился император.  — Не тебе — ничтожному пугать меня. Не можешь более лгать, а потому не опасен. Пойдешь назад в тюрьму.
        Едва за Василием, плотно окруженным стражей, захлопнулась дверь, император обернулся к приближенным. Те почтительно молчали.
        — Слышали, что наговорил этот безбожник? Теперь идите и свидетельствуйте против ереси. Говорю вам, много горя может быть, если угнездится эта болезнь в умах. Много врагов на границах, но изнутри самый опасный. Будет точить и точить незримо, пока не погубит дерево. Рухнет вместе с нами, а ему только того и надо. Идите. А ты, Варсофоний, останься.
        Человек в богатом, расшитом золотом плаще встал перед императором. Тот вновь занял место на троне, но с разговором не спешил, долго размышлял.
        — Хорошо слышал, что говорил этот хулитель?
        Варсофоний кивнул, он был серьезен.
        — Правду говорит, что много таких, как он, отступников?
        — Правду.
        — А поймано? В тюрьмах? Почему должным образом не ведешь дознание?
        Варсофоний вздохнул.  — Не знаем, как управиться. Взяли много. Донесли, что проповедовали они или плевали на святой крест. Но ведь и из корысти доносят, лгут. Отступники хитрят, твердят, что оговорили, а невинные сознаются под пыткой, сами не знают в чем. Я велел пока дело остановить. Думаю, как быть. Начнем всех пытать и судить, умножим смуту. Верный способ, и они его знают. Только и ждут, чтобы усилить недовольство. Сами сейчас слышали.
        — Те ждут, потому что сил у них нет. А мы чего? Благодушествуем, пока безнаказанность припечет, как солнце лед. Затопит умы наводнением. Тогда кинешься? А не поздно? Не можешь оградить трон, уйди.
        Варсофоний склонил голову перед императорским гневом. И вправду, нельзя было сравнить нынешнего Алексея с тем, который еще недавно разговаривал с Василием, настолько яростен был сейчас император.  — Медлю потому,  — покаянно пояснил Варсофоний,  — не знаю, кого наказывать. Верь мне. День и ночь думаю, как вытравить эту заразу.
        Император долго молчал.  — Заразу, говоришь? А что делают с домом, если в нем зараза? Отвечай.
        — Сжигают.
        — Вот тебе и ответ. Сожжешь их. Всех. Никого не оставляй, на ком хоть малейшее подозрение.
        — Но, государь…  — Варсофоний пришел в замешательство.
        — Я так решил. Твердо. Завтра к утру, чтобы было готово. Всех до единого. Понял? Я сам буду.
        — Понял.  — Варсофоний поклонился.
        — Хорошо. Есть еще что у тебя.
        — Взяли контрабандистов. Товары везли беспошлинно.
        — Кто такие?
        — Двое наших и франк.
        Алексей гневно стукнул кулаком по подлокотнику.  — И этих. Карать беспощадно. Где они?
        — Допрашивают. Говорят, венецианец их подбил.
        — Ага. А сам? Купец этот.
        — Тоже у нас. Но отказывается. Приходил ко мне с жалобой их подеста. Требует, чтобы купца освободили. Хоть и эти показали, и наши люди там, в Гелате свидетельствуют. А открыто подтвердить не готовы, боятся.
        — Можешь твердо доказать, суди, а нет — отпусти. Не время ссориться с ними. А подесту вызови еще раз. И предупреди, впредь будем карать беспощадно. Всех, кого на месте поймали, придержи до моего распоряжения. Я подумаю.
        — Мелкая рыба попадается, крупная уходит.  — Вздохнул Варсофоний.
        — Я тебе говорю.  — Император еще раз пристукнул кулаком по ручке трона.  — Дай только отбиться, укрепить границы. Вышвырну я этих латинцев, очищу Гелату, силой не взяли и хитростью не возьмут. Но пока рано. Из Иерусалима вести есть?
        — Сегодня только. Хочу докладывать. Сообщают, никаких перемен.
        — Пошли туда еще людей. Нужно заставить Болдуина искать с нами союз, раз сам не видит своей выгоды. Рим не медлит, тянет к себе. Потеряем, потом не отыщется. Иди.
        Варсофоний кивнул и, пятясь, отправился к двери. Но неугомонный император остановил. Велел ждать, сам долго сидел, размышлял. Решил так.  — Приготовь все для костров. Не один сделаешь, а два. Самых больших, на дрова не скупись. Над одним поставишь большой крест. Понял? Из тюрьмы всех приведешь.
        — Там многие есть в тюрьме.
        — Я сказал — всех, кто есть. Франка не забудь, захвати.
        — Не за то он.
        — Знаю, не глухой. Делай, как говорю. Всех на костер. Понял, что я сказал. Делай.
        Варсофоний откланялся и вышел.

__

 __

        Михаилом владело вялое безразличие. Все, что могло случиться, случилось. Сразу после ареста он был доставлен для допроса. Маленький человечек, расспрашивая, постоянно вертел головой, как ворон перья чистил. Он и предъявил Михаилу обвинения. Пытался вывести за пределы империи крашеные ткани. Секреты их изготовления охранялись строго, продажей за границу распоряжалось государство. Принцесса Анна — императорская дочь, женщина высокого ума и образования ведала департаментом, который следил за исполнением указа. Кому же, как не ей. По всей Европе знатные дамы мечтали о таких тканях, могли получить их только за большую плату. И это тогда, как в самом Константинополе десятки модниц блистали в летний день ослепительными нарядами. Стоило выйти на набережную и глаза разбегались от обилия ярких красок. Сразу было видно, где центр земли, а где хвастливая самонадеянная провинция. И Риму нечего тягаться, и Венеции, и всем прочим. Ответ виден. Конечно, и Византия не придумала все сама, но собрала прилежно по всему востоку, сохранила секреты. На то она великая, чтобы у других выведать, выкупить, отобрать,
присвоить и пользоваться для собственной выгоды. Это их, византийское, никто не усомнится. Потому так строго следили за таможенными порядками и карали как за самые тяжелые преступления.
        Тогда же к чину, который вел дело Михаила, пригласили подесту. Замешаны иностранцы, значит, нужно соблюсти порядок. Византийцы любили показать франкам, как строго империя чтит закон. Подеста — лицо высокое, управляющее иностранной колонией во всем Константинополе.
        — Этот — твой?  — Хитро усмехаясь, спросил грек.  — Забирай и примерно накажи.
        Подеста оглядел Михаила, будто видел впервые. Михаил молчал. Он уже все сказал. О грузе ничего не знает. Просили управиться с лодкой в бурном ночном море Грек еще нажал угрозой, и Михаил назвал имя Уго. Пусть подтвердит. У него служит. Сам Уго не пойман, как-нибудь отвертится. Грек довольный, качнул птичьей головой, показал, что слышал об Уго. Не впервой, видно, тому. Потому и позвали подесту. Подеста родом из Генуи. Жителей этого города в Византии было большинство, и подесту выбирали из них. Человек рассудительный, с постоянно недовольным, будто заспанным, лицом. Только лег отдыхать после хорошего обеда, а уже разбудили — такое было выражение на этом лице.
        — Ну.  — Сказал грек.  — Забирайте своего.
        Подеста головой качнул. Еще раз глянул на Михаила, точно хотел вспомнить. И не вспомнил.  — Этого? Не знаю. Первый раз вижу.
        А вот это была ложь. С подестой они встречались на улице несколько раз, он сам Михаила подзывал, представиться. Должен был знать каждого человека.
        — Этот говорит — ваш.  — Грек был доволен. Чиновники любят людские слабости, подлость. В них видят свой ключик к душам, никогда не преминут проверить — не заржавел ли и с радостью убедятся — годен пуще прежнего.  — Так вот этот.  — Повторил чиновник, посматривая, то на подесту — уважительно, с пониманием, то на Михаила, будто подносил тухлое к носу, даже морщился брезгливо.  — Говорит, что живет у вас в Гелате. Еще говорит,  — грек для вида заглянул в свои записи,  — что действовал по указанию некоего Уго. Знаком такой?
        — Кто?  — переспросил подеста. Действительно, вроде, со сна, хорошо играл.
        — Которого я назвал. По имени Уго.
        — Уго известен. Купец венецианский. Он и сейчас здесь. А этого не знаю.
        Подеста с Уго свое возьмет, можно не сомневаться, уже взял. А неприятности ему не нужны. И подеста решительно повторил.  — Этого не знаю. Первый раз вижу.
        — Значит, отдаете на наш суд?  — Уточнил грек. Подеста плечами пожал.
        Тут заговорил Михаил. Сказал, что живет в Гелате уже несколько месяцев. Выходил ночью в море, но ведь и профессия у моряка такая — плавать. О грузе не знал. Не интересовался. Всего три месяца здесь, откуда знать, что можно, чего нет. И помнит подеста его, он представлялся, пусть напряжет память, если забыл.
        Подеста слушал, слушал со скукой и махнул рукой.  — Не знаю его.  — Повторил греку.  — Делайте, что хотите. Франк? Ну и что. Если считаете, что нарушил закон, наказывайте. Ваш закон, вам и судить. А наши люди законы чтут.  — И подеста кивнул греку, показал, разговор закончен. В сторону Михаила не глянул.
        Так Михаил попал в константинопольскую тюрьму. На краю чужого мира он не мог рассчитывать на снисхождение. Он был никто, безвестный контрабандист, поднявший руку на могущество империи. Таких держали в тюрьме, наказывали примерно, чтобы показать пример остальным. Участь его была решена. Был он бессрочно государственным имуществом, рабом, и, судя по крепкому здоровью и прошлому занятию, должен был стать подневольным гребцом на галере. Иметь свою миску, цепь от ноги к борту, место для сна, кусок холстины, чтобы не околеть от холода.
        Недолго оставалось ждать приговор, когда в каменную клетку привели худого неугомонного старика. Тот расхаживал во тьме, натыкаясь на стены, и постоянно бормотал, пока Михаил лежал безучастно. До Василия — так звали старика, Михаилу не было дела. Потом старика куда-то забрали и вернули обозленного до крика, так что бросался на стражу. Михаил и это пропустил. Некоторое время пробыли вместе, пару раз похлебку успели разнести, значит, два дня миновало. И стал слышен шум, лязг, запоры стали открывать сразу на многих дверях. И о них не забыли. Вытолкали взашей в толпу, наставили со всех сторон острия и повели. Хоть не знал никто, куда, а все равно многие радовались, лишний раз божий свет увидеть. А то сомневались, остался ли он.
        Набралось человек тридцать. На глаз толпа не малая. Шумели, конечно, особенно задние, которых, не церемонясь, молотили по спинам и подкалывали, как зверей. Весна пришла, пока они гибли во тьме, лучи солнца еще силу не набрали, но гладили лица. А это — подарок, которому только узник знает цену. Так с шумом и криком согнали всех в угол большого тюремного двора, подождали еще толпу, которую пригнали из других дверей, перемешали всех без разбора. Стали ждать, а пока осматривались. Узники были плотно окружены солдатами. Еще одна цепь растянулась по верху стены, опоясала тюремный двор. Стояли солдаты густо, шагу лишнего не сделаешь. А напротив толпы были уложены две поленницы, стенами, как сруб для жилья, высотой в человеческий рост. Над одной поленницей стоял громадный крест, до перекладины с земли было не дотянуться. Даже выше тех, что служили когда-то для распятия, хоть, похоже, для той же цели. А над другой поленницей креста не было. Возле обеих стояли солдаты, только вместо оружия держали в руках факелы. Один дымил чадным смоляным столбом, а остальные — незажженные, были пока наготове. Виден был и
сам огонь — из огромного котла, который густо клубился дымом. Пламя, выплескиваясь за край, на ярком свете было почти белым. Все ясно, куда яснее. Толпа заволновалась, но копья уперлись в каждого, кто стоял перед солдатами, а за первой выстроилась еще шеренга с оружием наготове. Осталось самому грудь себе проткнуть, и узники смирились. Пока привыкали, разглядели сбоку большой помост, крытый ковром, и богатое кресло. Взошел на возвышение старик, уселся. По одежде, по приветственному крику стражи можно было догадаться, не видя и не зная ранее. Важнее важных. Сам император. Долго разглядывал толпу. Потом нашел взглядом в глубине, ткнул пальцем, стража выволокла наружу беспокойного Василия. Подтащили к подножию трона.
        — Ты признал,  — медленно и громко выговорил император,  — что развращал мою страну ересью. Отравлял ядом. Смерти желал нашим подданным. Сам об этом сказал при свидетелях. Также признал, что хотел разрушить империю, созданную единой волей и милостью Господа. Против него ты сеешь дьявольские измышления. Так это?
        Василий молчал.
        — Сам знаешь, что так.  — Подтвердил император.  — Знаем также, что среди этих,  — император показал рукой на толпу,  — много твоих тайных сторонников, которые клянутся в верности, а про себя порочат нашу власть, жаждут ей гибели и способствуют. Справедливо будет, если вы и сами погибнете, те, которые злонамеренной ложью подбиваете народ к бунту. Я — император говорю — так будет справедливо.
        Все вокруг стихло. Узники и стража будто слились воедино в ожидании. Только разная им предстояла судьба. Тени тех, кто стоял позади на стенах, протянулись вперед к ногам императора, к гордо распрямившемуся перед ним Василию. Были они и тени их копий, как большие птицы, слетевшиеся на пир. И чадное пламя трещало, поглощая дерево, ждало своей пищи.
        — Обо всем ты рассказал.  — Обратился император к Василию.  — Только милость Божью не помянул. А наш Бог милостив. Ты его хулил, крест обличал. А он дает тебе выбор. Умереть в святотатственном заблуждении, как жил, или вернуться к Нему. Добровольно. В этом я тебе помогу, а Господь пусть рассудит. Выбирай себе костер.
        Как ровно не стоял Василий перед своим судьей, а еще больше распрямился. Вытянулся весь, ничего не говоря, потом сплюнул гордо, глядя на императора с ненавистью, и шагнул. Походка у него была молодая, упругая, будто не на казнь шел. Стража придерживала за локти, от нее освободился, стряхнул руки и пошел сам. На крест не глянул, выбрал другую поленницу, зашел внутрь и там встал, только голова его белела над бревнами. Там его привязали, и стража вернулась к трону. Император смотрел на толпу молча, потом подозвал одного из своих. Взошел к нему человек в белой хламиде, выслушал указание, вернулся к узникам, осмотрел, прохаживаясь за спинами солдат, ткнул пальцем в Михаила. Выдернули его крепкими руками, поставили перед императором.
        — А тебе, франк, тоже захотелось попробовать огня?  — Спросил Алексей. Император смотрел не без любопытства. Ни злобы, ни сочувствия не было в его взгляде. А только холодный интерес к свойствам натуры. Как мальчишка обжигает крылья бабочке, хорошо ли горят, будет ли трепыхаться, а, может, так и полетит с горящими. То-то интересно.
        — Ну, франк. Что скажешь?
        — Ночью в лодке был.  — Михаил хрипел, в горле сохло, слова выходили с трудом.  — Говорят, запретное возил, но не знал я.
        — Думал, тайком ради удовольствия посылали. В чужой дом шутки ради просили залезть и вынести, что плохо лежит. Так? Несмышленый ты?  — Император о чем-то переговорил со своим.  — А вот твои хозяева от тебя отказались. Не знают, не ведают, кто ты, откуда. Отдали под наш суд. А у нас закон такой — за контрабанду смерть. Вот так, франк, скажи спасибо тому, кто нанимал. И меня тоже благодари, окажу тебе милость. Если тому отступнику дали выбрать, ты — христианин, чем хуже. Выбирай себе костер.
        — Не виновен я.  — Затвержено повторил Михаил.
        — Врешь. Сам знаешь, что виновен.  — Припечатал император.  — Делай, что говорю, не то сами отведем. Хочешь, умрешь, как христианин, а хочешь, к этому смутьяну.
        Император взмахнул рукой, и стража поставила Михаила между кострами. Он шагнул в сторону креста. Ноги не слушали, едва держали. Внутри поленницы врыты были несколько столбов и снизу было подложено, чтобы горело сразу со всех сторон. Смола была густо разлита между бревен. Голова шла кругом от смоляного духа. Михаила плотно прижали к дереву, обмотали веревками. Теперь солнце било прямо в лицо, слепило и видеть он почти не мог, только перекладину креста над собой и голубизну неба.
        Потом потащили всех без разбора. С места, где привязан был Василий, неслись проклятия. Слышно было, как ободряет он своих и клянет императора. Тайные люди должны видеть и рассказать, как обманом, пыткой, огнем утверждает тот свою недостойную веру. Дьявольскими кознями. Вот кого обличал Христос. Вот кто утвердился теперь. Сатаниилово отродье. Ни на мгновение не замолкал Василий, взялся за солдат. И тех призывал. К смерти императора призывал, как к богоугодному делу. Чтобы рассказали про мученическую гибель Василия, чтобы подтвердила его смерть, где правда, а где царствует дьявол.
        Стражник подошел, перетянул Василия хлыстом, через одно плечо, через другое, но Василий только голос прибавил. А император распорядился.  — Не трогать, пусть кричит.
        Все, кого брали потом, изъявили желание последовать за Василием. И он приветствовал каждого и смотрел снизу вверх на солдат победителем. В той поленнице уже изрядно было голов. Потом один выказал желание быть казненным под крестом. Этот убил из корысти соседа, знал свою участь заранее. Хотел броситься императору в ноги, тот подобрал туфли брезгливо под себя. Рыдал в голос, пока стража привязывала его, косил на Михаила красным воспаленным глазом. Стражник перетянул его древком копья, только тогда он затих, скулил рядом, свесив голову. А работа пошла быстрее. Поняли узники, что их ждет, и спасения не будет. Поскольку большинство было людей Василия — убежденных, крепких в обретенной вере, то выходили безбоязненно, стремясь разделить участь учителя, пострадать, раз так решилось, за Младшего Сына, выстоять против злой воли, царящей над миром дьявольским. Достойно они встречали смерть, мог гордиться Василий. Уже места внутри ограды не было, император велел привязывать снаружи. Еще хворостом вокруг обложили и смолы добавили. Солдаты на стенах стояли крепко, а потом один спрыгнул. Разбился, но не стали
его осматривать, подвели бегом к императору и оттащили к костру. Гори и ты, изменник.
        Только под крестом было свободно. Один вор, грабивший церковь, еще насильник, еще растлитель, находивший свои жертвы среди мальчиков и так сгубивший нескольких — такова была компания, в которой Михаилу предстояло принять смерть. Закончили, между тем, разводить по местам, привязали. Подошел священник. Рядом с Михаилом целовали крест, жадно, тянулись за ним губами. И Михаил приложился. Один только, последний, виновный в грабеже, крест оттолкнул и отвернулся.
        Император наблюдал с интересом.  — Что же так? И неба не боишься?
        Осужденный стоял, молча.
        — Отведите к тем.  — Распорядился Алексей.  — Быстрее.  — Теперь было видно, торопится закончить казнь. Стража перетащила грабителя к Василию. Хоть в тесноте, но нашлось место. Еще хвороста подложили снизу и вокруг ног. Священник подошел к Василию, и тот решил дело за всех. Подождал, пока поднесли крест и плюнул на него изо всех сил. Другие вслед за ним потянулись, но священник крест забрал торопливо, вытер об облачение и отошел.
        Все было готово. Император встал. Разожгли факелы, небо заволокло смоляными черными клубами дыма. Жарко было, трудно дышать. Пора было факелы пускать в ход, костер ждал. Видно было волнение воинов, переступали с ноги на ногу. И вправду, жарко. Император поднял руку.
        — Эти,  — император поднял руку и показал в сторону Михаила,  — совершили преступление против людей. Но Богу остались верны. Все видели. Потому милую их своей властью.
        Все молчали. Михаил свыкся с мыслью о близкой смерти и встретил известие со странным безразличием. Сам того не ведая, человек ощущает свою готовность, и когда наступает час, может встретить смерть, как свою, и желать этой встречи с облегчением. У другого костра толпа застыла.  — Вот кого твой крест охраняет.  — Прокричал Василий.  — Прав я, сто раз прав. Убийц и насильников. Тебе они дороги. И кресту твоему. Что я говорил. Но глаза видят, разнесется весть.
        Император спустился с возвышения, подошел близко.  — И тебя, старик, я не стану казнить. И людей твоих, которых ты отбил от стада, увлек за собой. Нечего тебе делать на небе. Не тороплю тебя. И не попадешь ты туда. Твое место в аду. Я милую тебя. Сравнишь, что лучше — ад или наша тюрьма. Сначала здесь побываешь, потом там. Отправляю всех в тюрьму. Сам выбрал наказание, я лишь даю, что заслужил. Все вы осуждены до конца своих дней. Кто менее других виновен, тот и умрет первым.  — Император еще помолчал и обратился к Василию, будто решая нечто, оставшееся между ними.  — Ну вот, старик. Нечего тебе обижаться. Я сделал, как ты хотел. По вере и воздается. Не ты отверг крест, а крест не принял тебя. С тем и живи, пока сможешь…
        …На следующий день Варсофоний делал доклад императору. Василий и прочие изменники отправлены на остров. Там есть надежная тюрьма.
        — Стражу хорошую им подбери.  — Наставлял император.  — Поставь своих людей, пусть лично тебе докладывают. А ты не верь, всех проверяй и тех, кто проверяет. Долго одних не держи, меняй. Опасен этот Василий, речи его к ушам липнут. Коварен, смущает незрелые умы. Но казнить его нельзя, не сейчас. Мучеником объявят. А уберем с глаз долой, повоют и забудут. Так что, смотри.
        — Свои люди у меня есть. А с острова не сбегут. Сам раз в месяц наезжать буду. Что с этими делать? Кого помиловали?
        — Насильника вели в камере придушить. Бог простит. Остальным ноздри вырвешь и отпустишь. А вот, что с франком?..
        — Я с ним говорил.  — Докладывал Варсофоний.  — Выразил желание креститься по нашему обряду. Говорит, свои же и предали.
        — Обойдется. Разочарование, не есть вера.  — Пробурчал Алексей.  — Посольство в Иерусалим готовишь? Возьмешь его с собой. Сгодится. Станут ноздри рвать контрабандистам, ему в окошко покажи. Пусть видит, чего избежал. А после свози в Гелату.
        — Тамошние увидят, сразу решат — он предал.
        — Правильно.  — Усмехнулся император.  — Франк не глуп, сам поймет. Другой дороги у него теперь нет, иначе как с нами в Иерусалим.
        Варсофоний почтительно поклонился, выказывая восхищение императорской мудростью. А тот продолжал.  — Не знаю как, но союз с латинянами нужно укреплять. Не с Римом, а с этими в Иерусалиме. Должны мы привязать их, тем более, они до этой поры обязаны нам послушанием. Никто от вассальной клятвы, которую сами давали, их не освобождал. Придется тебе Варсофоний съездить. На месте посмотришь, вернешься и, что делать дальше, решим.
        — А что с этим Уго? Его дело с контрабандой. Не в первый раз, докладывал уже. Подозреваю, что и шпионит он.
        — Не трогай пока, следи, чтобы захватить наверняка. Пусть только попадется. Хотел бы я, чтобы он у вчерашнего костра попрыгал. Крепкий орех, но все равно раскусим.
        — Еще бы.  — Подтвердил Варсофоний.
        — Кочевники, язычники.  — Размышлял вслух Алексей.  — Опасность большая, но одолели. А вот ереси губят. Отправляю с тобой духовных людей в Иерусалим. Пусть поспорят с тамошними. А ты свое дело делай. Иди теперь.
        Варсофоний откланялся и оставил Алексея одного.

        Раймунд

__

 __

        Уже более полугода как мы в Иерусалиме, и я хочу рассказать о некоторых событиях, в которых принял участие. Нашу память — вот что оставим времени. Артенак много рассуждает на этот счет. По его мнению, нам не хватает скучных хроникеров, не склонных к вымыслу и не слишком озабоченных посторонним мнением о собственной персоне. К таким он меня причисляет. Договорились так. Трижды в месяц Артенак направляет ко мне писца, которому я диктую, что запомнилось.
        Сразу после возвращения в город, мне было предложено занять место начальника отряда городской стражи. Когда-то я принимал участие в походе на Иерусалим, и король оказывает знаки внимания ветеранам. Я один из них. Кроме того, венецианцы, прибывшие с тайным поручением, рассказали Болдуину о моем заступничестве перед генуэзцами. И, наконец, Артенак, который пользуется у короля полным доверием, рекомендовал меня в выражениях, которые, прямо скажу, смутили мою скромность. Он же уговорил меня принять предложение, хочет видеть на таком месте честного человека. И при этом своего — как подчеркнул. Предупредил, что многие будут пытаться обмануть или подкупить.
        Руководит нами горбун Жискар. От нас зависит сбор налогов в городскую казну и разоблачение тех, кто старается уклониться. Таких здесь немало. Горбун пользуется усердием собственных доносчиков. От этих нет отбоя. Он, как паук, который узнает о жертве по дрожанию растянутой паутины. Здесь он большой мастер. К тому же, человек это деятельный и может не спать несколько ночей подряд. Артенак высоко отзывается об уме Жискара, но сомневается в его прямодушии. Так мне кажется. В Иерусалиме легкая система податей. Это сделано, чтобы привлечь торговцев с запада и востока. Тем более важно получить, что нам причитается.
        Раз в несколько дней мне поручено собирать отчет у стражей на воротах, через которые товары попадают в город. Таких ворот трое: Яффские, Дамасские, Сионские. Наблюдая за ними, можно определить состояние дел и правдивость тех, кто должен пополнять казну. Сведения не подлежат разглашению. Купцы не склонны хвастать размерами своего состояния. Это их право, хотя среди наших распространено убеждение, что обогащение за счет торговли — путь недостойный, а ограбление — занятие, пусть не богоугодное, но простительное. При этом принято ссылаться на Христа, изгонявшего торгашей из храма. Язычники в это время предаются торговле со всей возможной выгодой. Пора бы научиться и нам. От этого зависят доходы казны и общее благополучие.
        Я могу оставить службу, если предпочту жить за пределами Иерусалима. Есть немало таких, что разбирают земли, укрепляют их и ведут жизнь свободных людей. Они платят терпимые налоги и обязаны участвовать в военных походах. Взамен имеют право на покровительство и защиту. Но я выбрал город. Карина не переносит солнца, а вне Иерусалима мало мест, где от него можно укрыться. Я не молод и предпочитаю здешнюю жизнь новой и неизвестной. Хотя о спокойствии можно говорить лишь как о благом пожелании, моя служба связана с постоянной опасностью. Только за время, что я здесь, мы несколько раз натыкались на тела убитых и ограбленных богомольцев. Не все способны платить за ночлег, и легкомысленно располагаются, где попало. Весьма прискорбно одолеть долгий путь, чтобы встретить смерть на пороге заветной цели. Болдуин требует принять меры против грабителей, слухи докатились до Европы. Там вообразили, раз мусульмане изгнаны, в городе можно рассчитывать на полную безопасность. Теперь одно заблуждение готово смениться другим и отвратить новых пилигримов, а мы нуждаемся в людях теперь, когда, хвала Христу, город стал
подлинной опорой для всех его последователей.
        Болдуин постоянно рассылает гонцов с призывом собираться под крышей общего дома. Многие расселились за пределами Иерусалима, вросли корнями в Святую Землю, но сам город всего лишь одинокая скала посреди языческого моря. Море это постоянно волнуется, и, если скала стоит, то лишь благодаря Божьему благоволению. Несмотря на пополнение, город малолюден, а язычники плодятся, как мухи в свежем навозе. У нас же многолюдно бывает только на Пасху, когда все сходятся вместе. Тогда Господь может узреть свой народ. Но праздник заканчивается, и город пустеет.
        До сих пор в Иерусалиме есть немало свалок и пожарищ, оставшихся со времени освобождения. Такие места служат рассадниками неблагополучия и злодейства. Нашими малыми силами его трудно искоренить, и понятна причина нашей озабоченности. Зловонные улочки и тупики близ городских стен полны особой жизнью. Здесь товар разгружают, отсюда тащат на базар. Правила за поддержание порядка строги, нарушителей наказывают кнутом, но это мало помогает. Перепродают, поднимая цены. Мусульманин с франком, язычник с евреем торгуются, с трудом понимая друг друга. Всех уравнивают деньги.
        Иногда я объезжаю эти места вместе с Жискаром. В мои обязанности входит охрана горбуна. Мы собираем сборщиков налогов, и горбун внимательно всех выслушивает. Дошла очередь до Зеленого петуха. Им принадлежит дом Карины. Не сомневаюсь, те, кто завладел им, и есть виновники бедствий и разорения нашей семьи. Где эти люди? Я стараюсь не тревожить память. Артенак находит это естественным. Даже если справедливость будет восстановлена, я не могу воспользоваться ее плодами. У меня нет ни средств, ни склонности к торговле. Остается наблюдать, мое положение это позволяет.
        Двор за прошедшие годы не слишком изменился, навес вдоль стен защищает его от прямых лучей солнца. Все прибрано, чисто и пусто. Приказчик выбежал навстречу, пригласил проследовать в дом и отведать холодных напитков. Этому наши научились у мусульман.
        — Мы брали холодное место в горе, у соседей.  — Приказчик не хотел показывать собственный склад, где я когда-то побывал. Но разоблачение не входило в мои планы. Мы сидели, наслаждаясь прохладой и тишиной. Казалось, горбун готов заснуть. Но из-под прикрытых век раз за разом поглядывал по сторонам, я понял, что расслабленность и сонливость — всего лишь притворство, позволяющее скрыть интерес к происходящему. Наконец, горбун высказался.  — Я вижу, ты не слишком удачлив.
        Приказчик развел руками.  — Пираты хозяйничают на море. Торговать нечем.
        — Откуда берешь товар?
        — Из многих мест. Иначе нельзя.  — От многословия приказчика не осталось и следа.  — Здесь ничего нет. Склад у нас в Яффе.
        — Вижу.  — Согласился горбун.  — О чем только думают твои хозяева.
        — Они в Марселе. Не знаю.
        — Почему не расширить торговлю маслом и вином? На них в городе всегда есть спрос. Для этого нужны склады. Как с этим?
        Приказчик не уставал пожимать плечами и кланяться.
        — Может быть,  — вмешался я,  — есть старые хранилища?
        Приказчик замотал головой, я бы ему поверил, если бы не был уверен в обратном.
        — Я вижу, зарабатываешь ты немного,  — сказал горбун (а приказчик с готовностью подтвердил).  — Кто из наших пользуется твоими услугами?
        — Люди из дворца. Колонисты присылают людей. За город перевозить опасно.
        — И, видно, побывали здесь недавно. Потому так пусто…
        — Нет. Сейчас ничего нет. Давно нет. Последние дни…
        — Я думаю, он обманывает нас.  — Предположил я, когда мы отправились дальше.  — Счета, которые он показывает, не единственные. И далеко не полные.
        — Не сомневаюсь.  — Подтвердил горбун. Он вернулся в привычное состояние полусонной задумчивости.  — Болдуин запретил трогать купцов без достаточных оснований. Так мы можем распугать тех, кто платит налоги. Но, похоже, этот не слишком старается. Они намерены довести себя до разорения. Не могу понять, почему.
        Я был с ним согласен. Моя история осталась в прошлом. К тому же Артенак не уставал твердить об осторожности. В дни мира каждый думает о себе. Товий все время проводит во дворце и с увлечением осваивает военное дело. Артенаку я рассказал историю рождения Товия и поведал о смерти его матери. Он отнесся к моим признаниям снисходительно, назвал меня совестливым мужем, а Карину ангельской женщиной. О малолетнем сыне заботится сама Карина. Меня же беспокоит участие ее служанки Зиры, которую многие называют у нас ведьмой. Думаю, не без оснований. Она без устали носится по городу и, похоже, немало знает о всех и о каждом.
        Артенак и Франсуа — два человека, которым я доверяю. Но Франсуа занят собой и ищет уединения. Артенак располагает свободным временем и готов беседовать со мной часами. У меня нет оснований сомневаться в его скромности, а мои наблюдения, дают пищу его любознательному уму. Отдаляясь во времени, события обретают несколько другой смысл, иногда более значительный, иногда легковесный. Потому Артенак против более поздних исправлений и в тоже время приветствует любые дополнения. И я, удивляясь самому себе, иногда сажусь за такую работу. Почему бы нет, прихоть формирует привычку, привычка переходит в потребность. Впрочем, до этого, повторяю, еще далеко.
        Ввиду нашей малочисленности, язычники продолжают просачиваться в город. Недавно я слышал от одного купца, побывавшего в Дамаске: на тамошнем базаре некий мусульманский рыцарь похвалялся, что провел у нас несколько дней и ушел неузнанным. Пропустила ли его стража с каким-то караваном, либо он проник иным путем, остается непонятным. Мы постоянно объезжаем вокруг города. Но это не спасает. Засада близ Силоамского источника служат примером. Там мы дали им хороший урок. Отличились двое — Франсуа и Жерве, остальные не выдержали долгого сидения в каменных гробницах и сняли засаду за день до нападения. Тем больше слава этих двоих. И ведь едва не сорвалось. Франсуа рассказал мне, что Жерве мучительно страдал — от темноты и тесноты у него неоднократно развивались приступы удушья, но именно он призывал Франсуа терпеть и держаться. Теперь они связаны братской дружбой.
        Среди троих пленных разбойников был опознан сын эмира по имени Юсеф. Некий купец, часто бывающий в Дамаске, опознал его из-за занавеса: юноша является одним из любимых детей эмира. Манеры юного гордеца выдают его происхождение. На королевском совете было решено обменять пленника на Жоффруа, находящегося в заточении у язычников. До сих пор выкуп, назначенный эмиром, был для нас чрезмерно велик, а предлагаемые условия ненадежны. Но теперь эмир сам пошел на переговоры. Больше всех волновалась Миллисента — жена Жоффруа. Все это время она продолжала упрекать Болдуина в бездействии. Но тот, если рассуждать по справедливости, не мог ничего поделать. Сирия находится с нами на грани войны, а король осторожен и не хочет подвергать хрупкий мир испытаниям. Сирийцы знают Жоффруа, как хорошего воина, и предпочитают держать его у себя. Но теперь решено действовать. Одного из пленников передали сирийцам из рук в руки. Вместе с ним отрядили купца Саломона, который часто бывает в Дамаске по торговым делам. Он должен изложить наши условия. Это Саломон — еврей, обратившийся в христианство, сделал все, чтобы избежать
опасного поручения, но не смог уклониться. Королевское поручение передал горбун Жискар в моем присутствии. Жискар ведает пошлинами, торговля Саломона зависит от него. Саломон с одним из пленников был отправлен в Дамаск, мне было поручено стеречь Юсефа.
        С тыльной стороны дворца есть помещение в несколько комнат и просторный двор, которые Болдуин велел предоставить пленнику. Свою несвободу тот ощущает лишь по окнам в металлических узорах, доставшихся от мусульман. Рисунок узоров так красив, что язык не повернется назвать их решетками. Юсеф может гулять во дворе, сплошь усаженном розами, охрана спрятана, чтобы не оскорбить его зрение. Юсефа кормят с королевской кухни, Болдуин приказал угождать во всех желаниях и велел сообщить об этом эмиру. Король полагает, что тот сможет оценить великодушие, проявляемое к его сыну. Трижды в день Юсефу приносят еду. Для этого избран брат Григорий — один из монахов, которые постоянно дежурят при кухне. Этот еще молодой человек родом из Бургундии обнаруживает склонность к чревоугодию, но относится к поручению добросовестно. Я могу подтвердить, сам делал выбор и наблюдаю за исполнением.
        За два дня до того, о чем собираюсь рассказать, Карина видела странный сон. Будто к нам проник неизвестный, и только в последний момент его удалось спугнуть. Что он хотел, так и осталось неясным. Карине часто снятся пугающие сны, а ее служанка Зира требует, чтобы она передавала их содержание мне. Карина просит меня быть осторожным. Ее сны часто сбываются, я отношусь к ним с интересом и охотно следую ее советам. В день, о котором идет речь, брат Григорий чуть опоздал и оставил корзину с едой у двери, где ее должна была принять охрана. Как всегда, он был в своем облачении, с укрытой капюшоном головой. Все, подчеркиваю, было, как обычно, но я отметил про себя некоторую поспешность в его действиях и измененную походку — твердую и быструю, а не вихляющую задом, которая всегда веселила нас. По своей занятости он мог не дожидаться, пока охрана примет еду и быстро удалился. Скорее от безделия (в этом я могу признаться лишь Карине и Артенаку), я окликнул его. Обычно он останавливался, чтобы перекинуться со мной парой слов, но тут исчез, как привидение. Недоумевая о причине такой поспешности, я заглянул
вглубь корзины. Там поверх укутанного горшка с жарким стоял поднос с яблоками не хуже тех, которыми соблазнили Еву. Стражник был готов отнести еду узнику, но меня остановило предчувствие, природу которого трудно определить. Такое бывает, зрелые люди подтвердят мои слова, а теперь и Карина твердила мне об осторожности. Я приказал не трогать корзину, а сам отправился на кухню, рассчитывая увидеть Григория. Но нашел его гораздо ближе, там, где улочка, ведущая с задов дворца, выходит на храмовый двор. Сначала я увидел валявшуюся в пыли сандалию, а вслед за ней торчащую из кустов босую ногу. Несчастный был без сознания, кто-то хватил его по голове, очнулся он только теперь — смущенный и недоумевающий. Я показал ему содержимое корзины. По естественному для обжоры любопытству, он часто совал в нее свой нос. Все было на месте, а теперь еще добавились яблоки. На пустыре за дворцом разгуливал десяток коз, пытавшихся обнаружить нечто съедобное среди выжженной травы, и я нашел, на ком испытать угощение.
        На следующий день я не обнаружил коз на прежнем месте, зато нашел хозяина. Оказалось, одна издохла. Плохая трава, змея или ядовитое насекомое были причиной, этот человек не мог объяснить, и потому перегнал стадо на другое место. Зато я знал. Ясно, какая судьба ждала пленника. Артенак, которому я рассказал о происшествии, был встревожен сверх всякой меры. Дальнейшее можно было уверенно предсказать. Султан немедленно бы казнил Жоффруа. Это бы добавило решимости нашим сторонникам войны. А там, где обе стороны хотят войны, избежать ее невозможно. Артенак сам взялся доложить обо всем Болдуину. Юсефу решили ничего не говорить, он мог отказаться от еды. Охрану усилили. Второго пленника кормили теперь прежде Юсефа, понятно с какой целью.
        Время шло медленно. И только когда пришли вести от эмира, мы вздохнули с облегчением. Наши условия он принял. Вместе с посланием эмир отправил полусумасшедшего монаха, проповедовавшего среди мусульман поедание свинины. Перед освобождением монаху показали Жоффруа. Так мы получили достоверные известия о его здравии.

__

 __

        Меня было решено отрядить во главе отряда для обмена пленными. Распоряжение на этот счет отдал сам Болдуин в присутствии Миллисенты, которая изнывает от бездействия. Наш отряд должен следовать до самого Дамаска. С той стороны нам должны выйти навстречу. Эти условия привез Саломон, получивший их прямо от эмира. Мне был выделен отряд из десяти человек. Было решено держать нашу миссию в глубокой тайне. Мало того, распространили сведения, что условия обмена нас не устроили и идет торговля. Артенак требовал, чтобы ни для кого не было сделано исключения и, как я теперь знаю, уже после нашего отъезда Миллисента продолжала громко возмущаться промедлением. Артенак не счел излишней и другую меру. По его предложению, второго пленника облачили в одежду Юсуфа, а его самого разместили поодаль, в конце отряда. Юсеф возмущался, но я сумел объяснить, что это сделано для его безопасности. Храбрость сочетается в этом юноше с благоразумием. Я отнесся к поручению со всей серьезностью, от него зависела не только судьбы войны и мира, но наша жизнь.
        Выехали ночью и утром были уже далеко от Иерусалима. Здешняя дорога одна из самых древних, и известна задолго до римлян. Оживленное движение идет в обе стороны. К Иерусалиму, как ни в чем не бывало, тянутся мусульманские караваны. Верблюды, равнодушные ко всему на свете, сверх уродливых горбов заставлены мешками и корзинами. Рядом с ними идут погонщики, завернутые в белые, похожие на большие простыни, одеяния. Я спросил проводника, как следует отличать мирных язычников от воинственных, тот успокоил и огорчил. Время, как будто, мирное, но распознать злодеев невозможно, и нападение, если случится, будет быстрым и неожиданным. Ну, а мирные мусульмане безобидны, как дети. Наши встречают караваны под Иерусалимом и язычники не заходят в город, чтобы не платить пошлину.
        Дорога была каменистой. Белый камень крошился от удара, а черный сверкал на солнце и жестоко слепил глаза. Вдоль дороги часто встречались гробницы, скрывавшие целые поколения древних иудеев. Надгробия разворочены и перевернуты. Христиане и мусульмане, соперничая в алчности, ищут сокровища. Возле одной из гробниц мы сделали привал. Место тщательно осмотрели, чтобы избежать змей и крупных пауков, укус которых прежде, чем умертвить, сведет с ума от боли. Замечу, между прочим, что знающие люди более всего опасаются финиковых пальм, на них любят устраиваться змеи. Вдоль дороги встречаются цистерны из камня, местные жители запасают в них воду для скота. Действительно, на окрестных холмах пасутся большие стада черных коз, которые удивляют длинными ушами. Таких, кроме Палестины, нет нигде. Еще одна достопримечательность — горячие источники, бьющие из земли. Вода имеет особый запах серы и оказывает благотворное действие при многих заболеваниях, в том числе, кожных, от которых наши люди тяжело страдают. Неудивительно, что мы захотели искупаться и, сменяя друг друга, отвели этому занятию время. Обычаи
предписывают нашим пленникам целомудрие и не разрешают обнажаться в присутствии посторонних. Когда мы отошли, расставив охрану на большем удалении, они с удовольствием последовали нашему примеру. Наши отношения меняются к лучшему, и мы продолжали путь в согласии. Омовение оказалось подлинным блаженством, мы как будто родились заново. Мне сказали, что именно в этих местах, именуемых Галилеей, Христос исцелял страждущих. Сера, исходящая из земли и насыщающая воду, служит разным целям в руках господних и дьявольских.
        Места здесь поистине благословенные. На невысоких холмах видны рощи разных деревьев. Они подходят к дороге вплотную. Ни одно дерево не растет зря. Много масличных деревьев, есть апельсиновые, лимонные и другие, знакомые мне раньше только по плодам. Я увидел, что за благословенная земля Палестина, которую завещал нам Христос, с радостным воодушевлением наблюдал каменные дома, которые строятся и уже стоят по окрестным холмам.
        Не торопясь, со всеми предосторожностями, мы достигли Самарии. Римляне называли ее Себастией. Здесь еще видны развалины Иродова дворца, известного даже мне, не особо интересующемуся историей. Мои спутники, гордые своей страной — я вообще заметил, что живущие здесь долго, влюбляются в эти места — сказали, что остатки стен значительно уменьшились с тех пор, как монахи решили возвести себе обитель в честь Иоанна Крестителя. Чем успешнее продвигается их работа — а она уже близка к завершению, тем меньше камня остается в старых стенах.
        Весь день нас сопровождали огромные стаи белых голубей. Местные жители относятся к ним с почтением, и не используют в пищу. Но сами голуби служат добычей огромных орлов, чему мы были свидетелями. Они привыкли царствовать, подлетают совсем близко, я видел, как полыхают огнем их глаза.
        На ночь встали неподалеку от строящегося монастыря, братия поднесла нам угощение. Вообще, люди, встреченные нами в дороге, приветливы и щедры. Мы не на миг не забывали о пленниках, заботились о них более, чем о себе. Они теперь полностью доверяют нам, тем более, что едут к себе на родину. Ночью дежурили посменно. С приходом тьмы равнина осветилась множеством белых огней. Я не видел прежде ничего подобного. Это — ночные светляки, которых здесь невообразимое множество. Наблюдение за ними скрасило часы моего ночного бдения. Потом пошли странные звуки, будто плакал ребенок. Мои товарищи, смеясь, объяснили, что воют шакалы. На ночь они сходятся поближе к людям. Непривычного человека тонкий надтреснутый звук может свести с ума.
        Ночь прошла спокойно. Утром мы достигли гор Фавор и Кармаль, прославленных Божьими чудесами. Вокруг множество дубовых лесов, густо растут мирт и олеандр, кусты подступают прямо к дороге. Мы съехались плотно и продвигались с осторожностью. Дорога оживлена, и мы не можем подвергать пленников риску. Встретили нескольких рыцарей, спешащих по делам в Иерусалим. Они уверили, что дорога впереди безопасна. Мы еще не добрались до границ христианского королевства. Соблюдая осторожность, проехали мимо Назарета, скрытого от глаз в тени пальмовых рощ. Место это хорошо известно. Здесь мы увидели церковь и небольшой греческий монастырь. Братия предложила отдых и кров, но мы предпочли ехать дальше. И тут же наткнулись на мусульманские похороны, которые имеют право беспрепятственного проезда сквозь наши земли. Они предпочитают отвозить своих мертвых на могилы праотцов, совершая при этом далекий путь. К бокам верблюда примотаны сразу два свертка с покойниками, впереди идет их мулла, гнусаво распевая себе под нос. Наши пленники остались недовольны встречей, для них это плохая примета.
        Потом мы вступили в места, где Артенак призывал быть осторожными. Здесь стоят замки наших баронов. Они стерегут границу, пользуются большой свободой и не терпят сирийцев. Узнай они о Юсефе, могли задержать и выставить дополнительные условия. Особо Артенак предупреждал против некоего Дю Бефа. Тот живет замкнуто, в Иерусалиме не бывает, но в городе у него осталось немало влиятельных друзей. О его властном и странном характере ходит немало слухов. Он употребляет дурманящие травы, как настоящий мусульманин, при этом не устает враждовать с сирийцами, и король с трудом удерживает его от прямого столкновения. Наши провожатые хорошо знали дорогу, и правильно рассчитали время. В сумерках мы преодолели опасные места незамеченными, и, только отъехав достаточно далеко, встали на ночлег. Даже огонь не стали разводить. Приходится таиться и от чужих, и от своих.
        Утром горы сошлись по обеим сторонам дороги. Отовсюду бежали ручьи и в воздухе — прохладном и приятном от обилия влаги, на разные лады пели птицы. Здесь проходит граница христианского мира. Пошли рощи апельсиновых, абрикосовых деревьев, а между ними — обширные поля зреющей пшеницы. Горные склоны будто покрыты огромным ковром. Таково здесь обилие цветов. Мы не уставали восхищаться прелестью этих райских мест. Особенно восторгался Юсеф. Он уже чувствовал себя дома и гордился перед нами красотами своей родины. Мы же не без зависти внимали его хвастливым восторгам.
        Но и они кончились. Рядом с дорогой была выложена каменный круг, размером с колесо, из него, как бутон дьявольского цветка, торчала человеческая голова. Глаза и плоть под обожженной солнцем, висящей лохмотьями кожей были уже расклеваны птицами. Наш проводник обкопал руками голову. Впрочем, и так было видно, несчастный — мусульманин. Это хозяйничали ассаины, по нашему — убийцы. Более всего эти фанатики ненавидят своих единоверцев и сводят с ними счеты с чудовищной жестокостью. Этот скорее всего был сборщиком податей. Так ассаины добиваются подчинения и дани от местных земледельцев. Казнили в назидание остальным. Юсуф помрачнел и без обычных возражений занял отведенное для него место.
        Горы окончательно расступились и открыли равнину. Ручьи, сопровождавшие нас, слились в реку, она текла вдоль дороги, отделенная от нее линией тополей. Сама дорога теперь хорошо просматривалась, и мы вздохнули спокойнее. Спустя несколько часов встали на последний ночлег. Из соображений безопасности мы не хотели приближаться к Дамаску вечером.
        Утром, встретили отряд мусульманской стражи. Юсеф приказал своим следовать за нами на некотором расстоянии. Он предпочел остаться под нашей охраной, чтобы высказать свою признательность. Я же, со своей стороны, попросил его и впредь не нарушать порядок следования. Благородный юноша подчинился. Это спасло всех нас.
        Пока же мы вступили на огромное поле, раскинувшееся у городских стен. Отсюда, как говорят, Господь взял глину для сотворения первого человека. Но с тех пор людей прибавилось тысячекратно. Стояли и сидели рядом с грязными шатрами, жгли костры, готовя еду. Не представляю, что едят эти несчастные, чтобы не вызывать зависти друг у друга. Я никогда не встречал и, надеюсь, не встречу столько нищих и калек разом. Завидев нас, все они выстроились вдоль дороги. Наши стражи выдвинулись вперед и принялись бесцеремонно разгонять толпу. Медленно и осторожно мы продвигались среди отвратительного сборища. Полуголые люди, выставляя напоказ свои язвы, прыгали перед нами, трясли руками с бубнами и погремушками. На ногах у многих были металлические пластины. Все это гремело, звенело и вопило на все лады так, что закладывало уши. Лошади пятились и хрипели. Нас предупредили, ничего не подавать и не задерживать взгляд, чтобы эти создания не приняли его за сочувствие и не пытались усилить своими выходками. Но трудно остаться равнодушным при виде увечий, которые даже нельзя вообразить. Они гордились своим уродством, как
гордятся воинской доблестью. Мы прикрыли наших пленников, и медленно продвигались, моля о скорейшем избавлении от этой скверны. Солнце жгло беспощадно. Вот он человек. Еще недавно мы безмятежно наслаждались волшебным зрелищем природы, а теперь преодолевали ад. И где? В месте сотворения человека, в местах, будто предназначенных для райской жизни.
        Городские стены приблизились, показались благородные линии устремленных в небо мусульманских храмов. Оттуда разнесся протяжный крик и дальше завел то ли песню, то ли нытье, выговаривая слова, будто нанизывал их на невидимую нить. Солнечный луч блеснул полумесяцем, как лезвием меча. Все, что еще мгновение назад бесновалось, пало на колени, уткнув головы в землю. Тысячи блестящих, мокрых от пота спин укрыли поле, как чешуей. Юсеф и второй пленник сошли с лошадей и присоединились к молитве. Мы пока стояли, пригнув головы, чтобы меньше выделяться среди толпы. Но на нас поглядывали со всех сторон, и мы опустились на колени, кляня дьявола, пославшего нам это испытание. И тут, совсем рядом раздался страшный крик. Впереди, перескочив через охрану, язычник терзал нашего пленного, нанося ему удары ножом. Солнце слепило, но я дотянулся до злодея и плашмя ударил его мечом. Первое, что я испытал, облегчение. Юсеф остался цел. Все наши были теперь на ногах. Подоспела мусульманская стража, теснясь плечом к плечу, они взяли нас в кольцо и отделили от замершей в молчании толпы. Многие сжимали палки и камни, не
понимая происходящего. Убийцу схватили. Лицо его кривилось, глаза были широко раскрыты, с подбородка текла слюна. Гадина явила свой мерзкий облик. Рука разжалась, упал окровавленный нож. Толпа ахнула и отступила. Люди сплачиваются между собой, если есть время: разглядеть убийцу. Если нет, стихия убийства может захлестнуть все вокруг.
        Убийца извивался, исходя обильным потом. Наш страж поднял нож и, скалясь, разрезал обе щеки от виска до подбородка, плюнул бесноватому в залитое кровью лицо и велел связать покрепче. В глазах Юсефа я прочел растерянность. Нож убийцы предназначался ему. Слуга принял смерть вместо господина и спас не только его, а всех нас.
        По здешним обычаям, христиане не могут въезжать в город верхом, сейчас эмир сделал исключение. Но даже под защитой городских стен никакая предосторожность не казалась чрезмерной. Наши стражи не церемонясь, разгоняли нагайками любопытных. Мы обшаривали глазами каждый камень, каждую ограду или стену дома. От постоянного напряжения и яркого света у меня разболелась голова. Только когда мы добрались до дворца, и ворота за нами затворились, мы почувствовали себя в безопасности.
        Эмир принял с почестями. Меня он обнял и трижды коснулся щекой к щеке. Это означает самые теплые чувства. Сын был прощен, обласкан и отозвался о нас с большой похвалой. Потому и отец выказывал свое почтение. Он высок, величав с длинной седой бородой. Жоффруа меня удивил — по внешности он скорее похож на священника, чем воина. Впрочем, бледность, худоба могли быть следами длительного плена. Глаза, которые меняются не столь разительно, выдавали в нем мужа, пожалуй, подозрительного и заносчивого. Я не ощутил особой благодарности по отношению к себе — его освободителю. Он воспринял наше появление, как должное, и не преминул показать, что берет нас под свое покровительство. На следующий день я предполагал отправляться прямо с утра, но Жоффруа выразил желание обойти город. Эмир дал согласие неохотно, неизвестно, как сложатся дальше наши отношения. Но Юсеф присоединился к просьбе. Вместе с другими мусульманскими рыцарями — предосторожности, как мы видим, не лишней, он принял участие в нашей прогулке. Толмач рассказал, что, согласно мусульманским верованиям, Магомет просидел три дня на холме, прежде чем
войти в Дамаск. И подтвердил, что Дамаск в точности напоминал ему рай, по которому водил его Аллах. Этим словам можно верить. Дамаск — самый красивый город из тех, что мне приходилось видеть. Здесь множество фонтанов и иных водоемов. Все они питаются из реки и водопровода, построенного еще римлянами. Он проходит под воротами, через которые мы въехали в город. На мусульманском наречии они называются Эль-Яги. До нас ни один из христиан не проезжал здесь верхом. И не проедет, иначе как по милости эмира, добавил Юсеф, глядя на Жоффруа. В городе есть множество подземных источников. Они не иссякают даже в самые засушливые годы. Потому здесь множество садов и обилие буквально райских фруктов. Здешние абрикосы называют у нас дамасскими сливами. Более вкусных и душистых плодов мне не приходилось пробовать. Воды столько, что самый последний бедняк может пользоваться ей без ограничений, ее журчание слышится постоянно. Можно только вообразить, как счастливы те, кто входит в этот город. Они могут стряхнуть с себя пыль пустыни и предаться долгожданному отдыху. Центр города перекрыт каменными галереями, в самый
жаркий день здесь царит прохлада. Эти места очень многолюдны, но мы не испытали трудностей. Многочисленная свита разгоняла всех с нашего пути. Одно из мест на базарной площади открыто для солнца. Здесь я увидел вчерашнего убийцу. Он прочно привязан к столбу. Вся спина исполосована плетью. На моих глазах ему дали пить, после чего он пришел в сознание, и стал издавать пронзительные крики, перемежая их демоническим хохотом. Оказывается, сами мусульмане не знают, как обойтись с негодяем. Этот — из дьявольского сообщества ассаинов. Их наставляют, чем большим испытаниям подвергнутся на земле, выполняя волю Аллаха, тем быстрее попадут в рай. Приказчиком этого Аллаха выступает их главарь, направляющий кинжалы из замка в горах. Особое блаженство испытают те, кто, выполняя его волю, будут повешены или убиты. Потому эти скорпионы — язык не поворачивается назвать их людьми,  — стремятся подвергнуться самому жестокому наказанию и оспаривают друг у друга это право. Обо всем этом, несмотря на высокомерие, поведал мне Жоффруа, который за время плена, узнал здешние обычаи. Правоверные,  — Жоффруа сопроводил это слово
презрительным смешком,  — никак не решат, что лучше — быстро прикончить негодяев или пытать их как можно дольше, чтобы жестокость наказания превзошла презрение к смерти. Потому убийцу не спешат отпускать в ассаинский рай к дожидающимся его гуриям. Ассаины сеют вражду между мусульманскими владыками, заставляя их подозревать друг друга в тайных кознях. Никто не знает, где будет нанесен следующий удар.
        Жоффруа рассматривал город с жадным интересом. К городским стенам нас не подпустили, ссылаясь на расплодившихся бродячих собак. Очевидно, даже будучи гостями, мы вызываем подозрение. Я же получил подлинное удовольствие, расхаживая среди фонтанов и наслаждаясь прохладой. Потом мы оказались возле мусульманского святилища, похожего, несмотря на выпуклую, как яйцо, голубую крышу, на христианский храм. Так и оказалось. Толмач объяснил, ранее здесь была церковь Иоанна Крестителя, выстроенная еще византийцами. Крест был снесен Омаром, которого мусульмане чтут, как одного из столпов своей религии. Этот Омар не поленился взобраться на самый купол храма и нечестивыми стараниями проломил в нем дыру. Вот куда уходят силы государственных мужей. Теперь на этом месте молятся мусульмане, а фонтан служит для их омовений. Это один из примеров, как язычники обходятся с нашими храмами, по углам они выстроили длинные, как свечи башни, и, завывая с них, собирают язычников на молитву. Здесь таких башен три. На одной из них, как гласит анонимное предание, в день Страшного Суда объявится сам Христос. Эту башню я видел
собственными глазами. Жоффруа обошел храм несколько раз с большим почтением и стал на колени возле входа, возложив ладони на старые камни из черного гранита. До перехода церкви под кощунственную опеку мусульман здесь хранилась голова Иоанна Крестителя, взятая из Иродова дворца. Мусульмане не преминули присвоить нашу святыню, и, несмотря на слезные мольбы, никому ее не показывают. Они утверждают, что мощи припрятали греческие монахи, еще в здешнюю их бытность, с них и нужно спрашивать. Наши мечтают выставить мощи на всеобщее обозрение. Кисти рук Иоанна содержатся, как святыня, в Константинополе. Люди думают, история пойдет быстрее и приблизит нас к Царствию Божию, если усекновенные члены воссоединятся. Если бы знать, где она — эта голова, то и усилий не жаль. Но ответа нет.
        Мы разгуливали по городу, благоразумно уходя в тень во время мусульманской молитвы, и вернулись во дворец лишь к вечеру. Жоффруа выразил желание переговорить с эмиром и предложил мне присутствовать при встрече. Эмир принял милостиво на той половине, где содержит многочисленных жен. Это говорит об особом доверии, впрочем, женщин нам не дано было увидеть. Жоффруа держался отменно вежливо и выразил пожелание, чтобы в знак обоюдной дружбы эмир вернул нам голову Крестителя.  — Тогда,  — говорил Жоффруа — он найдет в нас верных друзей и союзников. На это эмир изобразил восторг по поводу предлагаемой дружбы и твердо отказал в просьбе. Головы этой нет, а если есть, то неизвестно где. Монахи, которые, замуровали голову в стену, погибли и унесли тайну навсегда.
        Мне Жоффруа сказал, что слова эмира — ложь. Язычники верят, пока голова в их руках, христианам не бывать в Дамаске. Вообще,  — добавил Жоффруа, становясь рассудительным,  — здесь одна из тайн, из-за которых начинаются войны. В них нет причины, зато есть повод. И стоит хорошо подумать, чтобы не ошибиться.
        В конце визита, эмир попросил меня остаться и вручил подарки для Болдуина и рыцаря, спасшего его сына, то есть, для Франсуа. Это сабли, украшенные драгоценными камнями. Благородный клинок изготовлен по специальному рецепту, который хранится в строжайшей тайне. Здешние оружейники живут очень богато, но им запрещен выезд за пределы города и встречи с подозрительными людьми, тем более, с чужеземцами. Наказание одно — смерть. Так здесь хранят секреты оружия, над разгадкой которых бьется весь мир. На изготовление каждого клинка уходит несколько лет. За это время к нему постоянно возвращаются, чтобы придать металлу его свойства и украсить рисунком. Мне эмир подарил кинжал ручной работы и защитную рубаху из тонких металлических колец. Подарки получили все наши люди.
        Больше не стали задерживаться и на следующий день отбыли в Иерусалим. Эмир не вышел проводить, счел гостеприимство исчерпанным. К тому же в горячем разговоре о голове Иоанна Жоффруа не избежал туманных угроз. Вышел только Юсеф и дал людей, охранять нас до границы.
        Жоффруа кипел от обиды и без стеснения изливал дурное настроение на окружающих. Поздним вечером мы оказались в ущелье, за которыми начинались христианские земли. Мусульмане повернули назад, мы осматривались в поисках ночлега, но вышло иначе. Неподалеку находился замок барона Дю Бефа, он прознал о нашем посольстве и позаботился, чтобы мы не пренебрегли его гостеприимством. Судя по недовольному ворчанию, Жоффруа знал Дю Бефа давно и не питал к нему приязни. Такие, как эти, соперничают между собой, только крайняя необходимость способна объединить их в союз, который они тут же стремятся нарушить. Таковы, увы, люди, от которых зависят многие судьбы.
        О нраве Дю Бефа в Иерусалиме ходит немало слухов. Время было позднее, и мы повернули лошадей в сторону замка.

__

 __

        Мы удалялись от дороги и я стал беспокоиться, чтобы неожиданное приглашение не задержало наше возвращение в Иерусалим. Король с нетерпением ждет вестей и, конечно, нам следует поспешить. А Жоффруа с обычным своим смешком рассудил, что остановка того стоит. Барон хозяйничает на границе и должен знать о наших успехах. Это успокоит его воинственную натуру. Можно было подумать, что заточение сделало из Жоффруа миротворца, но верилось в это с трудом.
        В конце концов, я решил, что остановка — тем более, помимо нашей воли — оправдана и даже задремал в седле, убаюканный тишиной замечательной ночи. Дорога поднималась, врезаясь в линию холмов, и, открыв глаза, я увидел, верхушка одного из них, похожая во мраке на скалу, является замком. Чем более мы приближались, тем более основательно он выглядел. Дорога вела по горному склону, петляя наподобие свернутой кругами веревки. Мы осторожно ехали друг за другом. Звездный свет служил путеводителем. Наконец, могучие стены нависли прямо над головой. Нас заметили, зажгли огни, достаточно было нескольких сброшенных со стены камней, чтобы перегородить дорогу и отправить непрошеных гостей в пропасть. Голоса наших проводников внесли ясность, мы проехали беспрепятственно сквозь ворота и попали в длинный каменный коридор. Стена сжимала его с обеих сторон, внутри было совсем темно. Позади, за нашей спиной ворота с грохотом встали на место. Стража постоянно перекликалась со стен с нашими проводниками. Так мы достигли других ворот, пришлось ждать, пока барабан с лязгом намотал тяжелую цепь. Итак мы оказались на самом
верху горы. Под нами, видная в разрывах камня, клубилась ночная мгла. Жоффруа был поражен не менее моего.
        — Когда я был здесь последний раз, Дю Беф не отстроил и половины. Двух десятков воинов достаточно, чтобы выдержать любую осаду.
        Ворота — третьи по счету, разошлись, и мы вступили в замок. Слуги приняли на себя заботу о лошадях, а мы прошли в дом. Известили, что постели готовятся, стол накрыт. Вслед за провожатым Жоффруа и я поднялись по укрытой в стене узкой лестнице.
        Стража пропустила с некоторой торжественностью, осветив лица огнем, будто прежнего досмотра оказалось мало. Видно, таков порядок.
        Теперь мы находились внутри огромной плохо освещенной комнаты. Дальней стеной служил свисающий с потолка занавес, похожий на рыболовную сеть. За ним был слабый свет. Устроились за столом, долгое время ждали, молча, и нетерпеливый Жоффруа стал нервничать. Я тоже ощущал себя неуютно, но, надеюсь, выглядел более спокойным. Потом за занавесом появился человек, неотличимый от собственной тени, молча уселся. Свет убрали, наш хозяин оказался в полной темноте.
        — Ты не узнаешь меня, Дю Беф?  — Спросил Жоффруа с вызовом.  — Что за странный способ принимать гостей.
        — Еще бы не узнать.  — Голос, казалось, исходил из треснувшего горшка, скрипел и дребезжал.
        — Тогда почему играешь, как кошка с мышью? Садись рядом и поговорим.
        — Довольствуйся тем, что есть. Познакомь меня с твоим спутником и успокойся. Никто не хочет умалять твои многочисленные достоинства.
        Я рассудил, что мне не стоит ввязываться в колючий разговор и представился сам. Особо отметил, что наша миссия требует быстрейшего возвращения в город, и утром мы должны ехать дальше. Я ощущал пристальный взгляд сквозь волнующуюся преграду. И сам смотрел прямо, где должен был находиться необычный хозяин. Наши лица были ярко освещены, а сам он скрыт.
        — Дюплесси.  — Хозяин повторил мое имя, будто припоминая. Голос его пискнул и сорвался. Артенак предупреждал, местные бароны своенравны и не следует без необходимости указывать им на права, которые дает королевская служба. Слушать упреки в свой адрес они не станут.
        — Я не знаю тебя?  — Вновь пискнул невидимка.
        — Я недавно здесь.
        — Но уже нашел время для разъездов. А своими можно пренебречь? В городе пропадают люди, а ты здесь.
        — Сам знаешь, почему. Король велел возвращаться, как только исполню его поручение.
        — И ты исполнил?  — Голос прозвучал насмешливо.
        — Да.  — Отвечал я твердо, пытаясь подавить раздражение. Невидимый явно дразнил, побуждая к ответной дерзости. Я же твердо решил не поддаваться.
        — Юсеф — сильный враг. Вернув его сирийцам, ты сделал их намного сильнее. Теперь нам придется расплачиваться за твое усердие.
        — Зато я здесь.  — Резко сказал Жоффруа.  — Мы не прогадаем на обмене.
        — Надеюсь.  — Голос позволил себе рассмеяться, но смех пресекся и больше был похож на карканье ворона.  — Я слышал, к тебе приехала жена, и ты спешишь к ней.
        — Мое оружие не заржавело.
        — Что в штанах?
        Жоффруа встал. Насмешки Дю Бефа достигли цели.
        — Перестань. Это нечастое удовольствие, увидеть старого приятеля.
        — Ты меня видишь, а я тебя нет.
        — Больше никаких шуток.  — Обещал голос.  — Садись и будь моим гостем.
        Дышалось странно. За занавесом, у ног хозяина мерцали огоньки. Дым разносился оттуда, а сквознячок разгонял воздух, придавая ему дурманящую сладость. И что-то еще, будто сводящее с ума. Сладкий запах гниения. Или нет. И очень хотелось спать. Голова стала тяжелой, готова была упасть на стол. А голос продолжал вещать, даже ожил.
        — А ты,  — обратился ко мне Дю Беф,  — надеюсь, воспользуешься моим гостеприимством?
        — Я благодарен тебе. И хотел бы отдохнуть.  — Тело мое было налито тяжестью.
        — Еда и сон вернут силы и сможешь продолжать путь. Я вспомнил тебя. Ты был с нами с самого начала.
        — Был.  — Подтвердил я.
        — Да, да, это был ты. Сент Жилль отпустил тебя. Старик хотел угодить молодой жене. И простил тебе смерть… этого… как его… Я помню… Редживаля…
        — Все было иначе.  — Язык слушался меня с трудом.  — Эта история закончена давным-давно.
        — Хорошо, если так. Здесь помнят долго. Но хватит об этом, сейчас ты мой гость.
        Дю Беф замолк, появились слуги. Они еще убавили свет и теперь хозяйничали в полумраке, расставляя еду. Все происходило в молчании. Большая рыба не умещалась на блюде. Очень хотелось есть.
        Но тут Жоффруа решительно встал из-за стола.  — Нет, Дю Беф. Ты угощаешь не от чистого сердца.
        — Почему?
        — Потому что Господь предупреждал. Рыбаки и бросающие уду возрыдают со временем. Ты шлешь предупреждение.
        — Но рыбак — не ты.  — Возразил голос.  — Рыбак — я. Чего тебе бояться. Разве ты забыл, как Христос кормил голодных хлебами и рыбами?
        — Это ты называешь хлебом?  — Жоффруа презрительно показал на блюдо с какими-то семенами.
        — Ими питался Креститель. Мы следуем ему. Негоже и тебе отказываться, если голоден по-настоящему.
        — От такого угощения отвернется даже бедняк. Рожковое дерево не заменяет хлеба. Так ты проявляешь гостеприимство? Или под его видом насмехаешься над нами?
        — Ты слишком привередлив,  — успокоил голос.  — Мусульмане перекормили тебя. Еще бы. Полный желудок делает более покладистым. Зато мы привыкли довольствоваться тем, что имеем. Не мешай тому, кто по-настоящему голоден.
        — Ты хочешь накормить? Или угрожаешь?
        — Я даю то, что ем сам.  — Голос Дю Бефа вновь сорвался и странно пискнул.  — Помни, святой Варфоломей ловил такую рыбу. Я следую ему. Погоди. Если опасаешься, я отведаю угощение вместе с вами.
        Возникло молчание, а потом, должно быть по приказу, слуги совсем убрали свет. Теперь горел всего один светильник в конце стола. В колеблющем свете я разглядел ползущую по стене тень, строгий рисунок сухого дерева без листьев и корней. Голые ветви сплелись между собой, как линии человеческого тела. Руки были подняты вверх и раскинуты над головой, ноги сведены судорогой. Человек был распят, погибал здесь и сейчас, прямо на наших глазах. Колеблющийся свет раскачивал и бросал тень из стороны в сторону. Занавес, между тем, распахнулся, и темная фигура шагнула к нам. И жаровня вдруг вспыхнула, зашипела, будто залитая огнем. Клубы дыма заполнили комнату. Стало трудно дышать, но дым хотелось вдыхать еще и еще. И самой тьмы, будто, ни стало. Яркий свет, все оттенки красного были здесь — от розового света весенней зари до сгустившегося до смоляной черни цвета запекшейся крови. Время замерло. Не знаю, сколько его минуло, прежде чем я очнулся.
        — Ты забыл молитву, Жоффруа.  — Расслышал я голос. И хозяин смутно стал виден, призраком за дальним концом стола.  — Неужели язычники отучили тебя? Почему ты опасаешься христианской трапезы? Посмотри.  — Тень протянула руки к тарелке, взяла рыбу и поднесла ее к неразличимому лицу.
        — Не тебе говорить.  — Оборвал Жоффруа.  — Молитва спасала меня все эти годы.
        — Теперь ты можешь укрепить ее. Вино — оно и есть Его кровь.
        Слуги ходили за нашими спинами. Огонь в жаровне вспыхнул.
        Вновь все заполнилось дымом. Зажегся иной мир, видение разгорелось и ушло, а распятие на стене сдвинулось, руки сошлись за головой, потом протянули мне чашу. Действительно, на какой-то миг сознание мое прервалось, и в руках оказалась чаша с круглым дном, которую никак нельзя было поставить на стол, не разлив содержимого. Чаша была похожа на половину тыквы с оправленными в металл краями.
        Дю Беф в странной неуверенности, как будто нащупывая опору, поднялся и стал пить. Мы выпили вслед. Я понял, чаша сделана из человеческого черепа. Вино было очень густым и сладким, последняя капля застыла на подбородке.
        — Теперь мы причастились, как положено.  — Произнес Дю Беф. Голова у меня закружилась и упала на грудь. Я оперся о стол и только так устоял.
        — Дайте ему воды.  — Распорядился Дю Беф. Казалось, он видит в темноте, и не упустил минуту моей слабости. Вода оказалась холодной с привкусом лимона. Я пришел в себя.
        — Не богохульствуй.  — Обращался Жоффруа к хозяину.  — Он осуждает тебя.
        — Вот этот?  — Дю Беф поднял руку и кулаком показал на стену, где корчился распятый.  — Или тот?  — Он ткнул куда-то, я не уследил за его жестом.  — Скажи, кого из них освятил Креститель? Знаешь ли доподлинно?
        — А ты знаешь?  — Я с удивлением узнал собственный голос.
        — Знаю.  — Решительно сказал Дю Беф.  — В моем евангелии сказано.  — Он хотел подчеркнуть голосом слово моем, но сорвался на писк голодной крысы. Он помолчал и продолжил спокойно.  — Видите, что хотите, а не то, что есть. Вместо Сына казнили другого, а Сам уцелел. Господь не пустил его.
        — Как смеешь говорить так?
        — Потому смею, что стоим сейчас на том месте, где в пещере таилось свидетельство.  — Дю Беф притопнул ногой по полу.  — Слышал про Варфоломея, с которого живьем содрали кожу? Сами христиане выдали его язычникам, чтобы скрыть тайну свидетельства. Но слово сохранилось. И ведет избранных.
        — Я и раньше говорил тебе, Дю Беф,  — сказал Жоффруа.  — И теперь повторяю. Дух твой в плену.
        — Потому что сам не веришь. Укрепился в упрямстве. Отказываешься признать Крестителя.
        — Вместе с Сыном признаю, а не против Него.
        — Служишь самозванцу.  — Вновь сорвался голос Дю Бефа.
        — Не самозванцу. Господу. Помимо тебя и ереси твоей.
        Дю Беф на мгновение замолк и вновь заговорил.  — Креститель образумил, научил жить. Потому следую ему, не питаюсь заблуждениями. А ты довольствуешься ими. Думаешь, хвалишь Господа, а сам ловишь солнечный луч кривым зеркалом. Не зажжешь от него даже свечи.
        — Никто не может обвинить меня.  — В ярости сказал Жоффруа.
        — Я могу. Ищешь мира с язычниками. А для тех одна проповедь — кнут. Просишь у них подачки. Отпускают тебя с миром, потому что не боятся.
        — Хочешь оскорбить? Так я тебе скажу. Где ты был, когда они брали меня? Не сдвинулся с места, вместо того, чтобы придти на помощь.
        — Это и есть наказание за твое неверие.  — Дю Беф заговорил спокойно. Но слова ворочались тяжело, будто что-то мешало.  — Только ты не образумился. Ищешь позорного мира.  — Показалось, что Дю Беф кивнул в мою сторону.  — Вместе с ними.
        — Мне нечего сказать тебе.  — Жоффруа взял себя в руки.
        — Будущее рассудит.  — Отвечал хозяин.
        — Хочешь ли ты известить короля о своих планах?  — Спросил я миролюбиво.
        — Передай, остаюсь ему слугой. Подчинюсь, если нет способа переубедить.
        Огонь в комнате почти погас. Стены покрылись мраком, тени исчезли.  — Приготовь им ночлег вместе с остальными.  — Распорядился Дю Беф невидимому слуге.  — Проводишь, когда скажут. Попрощаемся сейчас.  — Темная тень, тяжело ступая, вернулась за занавес. Там и исчезла.  — Передай королю,  — сказал голос,  — я не успокоюсь, пока святыня не вернется к тем, кому должна принадлежать.  — Хриплый звук раздался вслед, то ли смех, то ли поперхнулся кто-то и теперь выкашливал кусок из горла. Мы остались одни, и слуга проводил нас к долгожданной постели.
        — О какой святыне идет речь?  — Спросил я Жоффруа, когда на следующее утро мы покинули замок, восторгаясь его неприступностью, спустились с горы и выехали на дорогу к Иерусалиму.
        — Я не знаток. Видно, здесь многое переменилось, если Дю Беф заговорил о таких вещах. Уверовали некоторые, истина идет не от Иисуса, а от Крестителя. Я и сам бы мог предаться сомнениям. Но это лишь праздное размышление, а там, где есть сомнения, кончается вера. Меня не собьешь, а искушений здесь много. Эти любой ценой хотят получить голову Крестителя. По слухам, она там, в Дамаске. Ты слышал мой разговор с эмиром. Добром он ее не отдаст, хоть язычник, верит, что в голове этой сила. И пока он ей владеет, нам Дамаск не одолеть. И к тому же,  — тут Жоффруа расхохотался,  — неизвестно, есть ли она вообще. Мусульмане не подтверждают и не отрицают. Они — хитрецы. А это загадка. Кто знает…
        Тут я увидел людей, толпой спешащих от леса, скопище прокаженных, что скитаются по дорогам, выпрашивая на пропитание. Одинокому путешественнику от такой встречи несдобровать, но нам они были не страшны. Дьявол вдоволь натешился над этими людьми, не оставив в их облике ничего человеческого. Страшные уроды, каких только можно вообразить, стояли перед нами. С гноящимися обрубками вместо рук, с расползшимися лицами, будто вылепленными из плохо застывшего теста, без черт, без носов, с багровыми наростами дикого мяса поверх бугристых опухолей, со страшными веками без ресниц вокруг невидящих белых глаз. Они громко шипели, похожие на восставших мертвецов. Тому, кто видел это, не нужно говорить про кару Господню. Тошнотворный сладковатый запах гниющей, распадающейся плоти. Лошади наши заволновались, стали пятиться, отказываясь идти сквозь толпу. Вместе они — стая, готовая затерзать слабого. Наши стали поспешно расстегивать сумки, доставать монеты и, не скупясь, бросали в пыль. Касаться этих несчастных нельзя, а отказать считается не только грехом, но и дурной приметой. И те в пыли стали драться, колотя
друг друга обрубками, и, казалось, всех денег на земле не хватит, чтобы насытить их и алчную натуру. Последнее, что помогает оградить ее от дыхания вечности — деньги. Мы старались быстрее выбраться, миновать толпу, а они, закончив дележку, потянулись следом и бессвязно вопили вдогонку. Горло, разъеденное болезнью, отказывалось издавать связную речь. Не сговариваясь, мы узнали в крике несчастных голос Дю Бефа.

__

 __

        В Иерусалиме нас ждала новость. Ожидается прибытие большого посольства из Византии. Оно должно примирить наши разногласия с греками, их набралось немало. В посольстве, помимо разных чинов, есть церковные. Все они спешат позаботиться о нашем душевном самочувствии. Византия мнит себя столицей христианского мира, а нас — грешных видит провинциалами, пропадающими без ее пристального надзора. Артенак, смеясь, говорит, что пока Византия и Рим тянут нас в разные стороны, можно спокойно заниматься своими делами. Если не могут убедить друг друга, как смогут убедить нас?
        Несмотря на общность веры, каждая сторона указывает другой на чудовищные заблуждения. Еретик ненавистнее язычника, а заблуждение опаснее неведения. Отсюда непримиримая вражда. Византийцы прислали с посольством множество народа. Неудивительно, если каждый второй окажется шпионом. Греки — мастера плести козни.
        Мои дневные обязанности не требуют чрезмерного напряжения. Мы наблюдаем за христианской частью города, кроме дворца, где порядок обеспечивает своя охрана. В других местах мы появляемся изредка, чтобы заставить язычников хоть иногда убирать за собой. Ночью мы разрешаем им самим охранять друг друга. Достаточно своих забот. Зато наши жены и дети могут спать спокойно.
        Постоянные разъезды позволяют мне бывать в местах, связанных с давними воспоминаниями. Всю округу занимает армянский монастырь, он разросся и поглотил несколько ближних кварталов. Здесь живут новые люди, пригревшиеся при монастыре, и оседают богомольцы — густо на Пасху и меньше в прочие дни. Монастырская гостиница принимает всех. Как-то я привел сюда Карину, но давние воспоминания не вызвали у нее чрезмерного волнения. К чему интерес, если он бесплоден?
        Тогда же, хоть это не показалось мне важным, я встречал купца Саломона. Он всегда спешит, ходит быстро, один, пренебрегая безопасностью. Он раскланивается со мной, учтиво, но без подобострастия. Льстивым его не назовешь. Саломон не вызывает нареканий, исправно платит налоги, недавно крестился и пожертвовал на Храм Гроба изрядную сумму. Обращение не прошло незамеченным. Евреи — упрямый народ, многие предпочитают смерть отречению. Став христианином, Саломон преуспел в торговых делах, но утратил возможность заниматься ростовщичеством — занятием, по нашим понятиям, предосудительным. Известие о крещении Саломона вызвало разный отклик по одной и той же причине. Негодование у тех, с кого он перед обращением успел получить свои деньги вместе с процентами. И ликование тех, чей долг прощен. Господь оказался к ним снисходителен.
        А теперь о самом происшествии. Ночью мы решили обследовать дорогу к королевскому дворцу, где было совершено нападение на позднего прохожего. Стараясь не шуметь, пешком мы почти достигли дворца, который решили обойти с северной стороны. Здесь сохранились развалины Соломонова храма, почитаемого иудеями как святыня. Ради этого, некоторые тайно пробираются сюда и совершают в развалинах свои обряды. Нами они запрещены, но без большой строгости. Здесь я заметил человека, который возносил молитву. Разглядеть было непросто, заметно лишь постоянное покачивание, которым иудеи сопровождают свое обращение к Богу. Некоторые из наших считают это колдовским обрядом и требуют сурового наказания. Епископ пока молчит. Возможно, иудеи сделали ему подарок. Я не сторонник расправы, но моему возмущению не было предела, когда задержанным оказался не кто иной, как Саломон, выдающий себя за христианина. На месте его молитвы между камней мы обнаружили кусок пергамента с начертанными углем письменами. Это ли не доказательство колдовства? Саломон держался спокойно, не высказывая испуга, и спросил, по какому праву подвергся
задержанию. Записку, изъятую из стены, он не признал. Я решил, однако, отвести его в тюрьму, чтобы допросить днем. И тут он до того заговорил нас, ссылаясь на больные ноги и общее нездоровье, что мы пошли долгим путем, вместо того, чтобы отправиться напрямик. Получилось, что Саломон сам показывал дорогу. У тюрьмы он поблагодарил нас за сопровождение и показал мешочек с двумя огромными камнями. Скупкой драгоценностей, как объяснил Саломон, он занимается по поручению короля. Ясно, что это обстоятельство совсем сбило меня с толка, и Саломона до утра оставили в тюрьме на положении почетного гостя.
        Все закончилось миром, если бы не вмешался каноник, исполнявший обязанности церковного судьи. У того были основания сомневаться в искренности иудея и Саломона было решено задержать до специального королевского решения. Сам купец уверовал в безнаказанность и говорил, что хотел, прямо нам в глаза. Почему христианин не может ночью расхаживать, где хочет? Разве он преступил закон?
        Раздосадованный, я сдал дежурство и отправился домой. Но спать не хотелось, по дороге я заглянул к Артенаку, чтобы среди прочего рассказать об обстоятельствах ночного происшествия. Признаюсь, я сам не знал, чему верить, тем более, не испытывал к Саломону неприязни и лишь был возмущен его увертками.
        Артенака интересует необычное. Он расспросил меня дважды, а затем предложил прогуляться, осмотреть эти места при дневном свете. При этом потребовал повторного рассказа. Кто, где стоял, куда шел — все, что казалось мне малоинтересным. Я рассказал, как у Саломона подкосились ноги, когда я велел вести его в тюрьму.  — А чего ты не повел его прямо?  — Спросил Артенак, показывая рукой, на сохранившийся купол мусульманской церкви. Прямо за ним был дворец, и рядом тюрьма. Я и сам не знал, почему мы пошли кругами и потратили два часа, блуждая в потемках, вместо того чтобы добраться до цели за несколько минут.  — Он не хотел идти прямо.  — Пояснил я. Перед Артенаком я не боялся показаться простаком.  — Может быть, он хотел сбежать?  — Спросил Артенак. Эта мысль показалась мне нелепой.
        — Странно.  — Рассуждал Артенак.  — Ведь он хорошо знал дорогу. Он что-то хотел… Или не хотел…
        Места, где мы едва не сломали ноги, самые запущенные в городе. Живут здесь евреи. Они следуют упрямому желанию умереть именно в этом городе. У нас они занимаются ремеслом и мелкой торговлей, их терпят, не позволяя, однако, расселяться и строиться за пределами нескольких улиц, вернее, их остатков, потому что домов здесь меньше, чем пустырей. Много среди них стариков, возможно, потому, что иудеи, подобно мусульманам, предпочитают скрывать своих женщин, и те показываются на улице реже мужчин. Артенак, знающий немало, объяснил.
        — Иудеи верят, Бог придет судить их народ именно сюда. Они даже знают место, где это будет. Вон там, за стеной в долине Геенона. Потому старики спешат, они выполнили земное назначение и теперь могут спокойно дожидаться встречи со Всевышним.
        — Именно среди своих Саломон рассчитывал укрыться. Мы не дали ему сбежать.  — Догадался я.
        Артенак покачал головой.  — Я плохо знаю их законы, но думаю, это не так. Для них он — отступник, даже если тайно сохранил веру. Для них он хуже нас. И все-таки он пошел сюда, непонятно зачем. Или от чего?  — Артенак погрузился в размышления. В молчании мы дошли до еврейской молельни. Старики сидели возле входа, и Артенак присоединился к ним. Иногда ветхую одежду принято называть скромной. Для Артенака такое объяснение годилось, он не отличался от остальных. Компанию это не смутило, Артенак затеял разговор по-гречески, кто-то из стариков знал язык. Я уселся неподалеку, задремал после бессонной ночи. Проснулся, когда Артенак тряс меня за плечо. Пора было идти к королю. Обо всем необычном докладывали ему, задержание королевского поставщика сюда и относилось. Пришли мы вовремя, заинтересованные лица были в сборе. Король решил отпустить купца.  — Ведь нет достаточных оснований для суда? А Саломон оказал немало услуг и подтвердил, что может быть полезен. Не так ли?
        Я согласился. Однако, каноник заупрямился, хоть не мог добавить ничего нового. Король колебался, он старался не перечить мнению церковных.  — А как ты?  — Спросил он Артенака.  — Я думаю.  — Артенак сделал примиряющий жест в сторону каноника.  — Что мы не вправе обвинять одного из известных людей. Но стража не предупреждена, и люди разнесли известие о задержании Саломона по городу. Не сомневаюсь, найдутся возмущенные. Не лучше ли подождать два дня до епископской проповеди? Сможем мы найти основания для обвинения, или нет, но за это время люди успокоятся. Пусть Саломон наберется терпения. Это в его интересах. Содержаться он должен подобающим образом. Вести из тюрьмы доходят быстро.
        По дороге домой Артенак впал в глубокую задумчивость, и мне пришлось поддерживать его под руку. На следующий же вечер он предложил мне отправиться в тюрьму и поговорить с Саломоном перед освобождением. Как начальник стражи я могу посещать тюрьму в любое время и без ограничений.

        Артенак

__

 __

        В детстве я провел несколько лет с учителями, которых нанимали буквально за последние деньги. Я постигал науки терпеливо, не тяготясь затраченным временем, которое большинство подростков склонно растрачивать для других целей, а чаще всего впустую. Тогда я еще не мог предполагать, что изучение старых манускриптов станет главным увлечением моей жизни. Это случилось при обстоятельствах, которые я рассматриваю как волю Провидения. После нескольких лет жизни в Иерусалиме, оправившись от раны, полученной под Аскалоном, я принял участие в осаде Триполи. Осада велась три года и последние остатки воодушевления готовы были смениться унынием. Триполи стоит на берегу моря, с берега надежно защищен стенами. Отсутствие флота делало бессмысленной блокаду, все нужное беспрепятственно доставлялось в город с моря. Наши здесь были бессильны. К тому же перессорились между собой — англичане с бельгийцами, итальянцы с испанцами, византийцы вовсе отказались участвовать в деле, я бы не удивился, если бы узнал, что они тайно помогают нашим врагам. Впору было с позором снимать осаду, но решили попытать счастье в последний
раз. Новые люди, среди которых был и я, добавили рвения, сил мусульман после трех лет осады не хватило. Представьте, с каким ожесточением принялись за грабеж. Среди приморских городов Триполи известен особо. Здесь живут несколько тысяч ремесленников, занятых производством шелка. Еще при Византии Юстиниан насадил здесь это ремесло. Недаром константинопольские шелка известны по всему миру, производство началось здесь в Триполи. Тут я хочу напомнить историю, которая говорит о коварстве греков. Ранее шелкопряд разводили только в Китае и карали смертью за разглашение тайны. Не найдя другого способа завладеть секретом, византийцы послали в Китай двух монахов. Пользуясь уважением китайцев к благочестию, монахи бессовестно выкрали червей и вывезли их из Китая внутри полых посохов, изготовленных специально для этого бессовестного паломничества. Так Византия овладела искусством изготовления шелка и ревностно следила, чтобы умение не распространилось дальше. Затем мусульмане покориди Триполи, им хватило ума сохранить и приумножить доходное дело.
        Нужно было видеть, с каким ожесточением наши люди принялись за грабеж. И, конечно, крушили все подряд. Возле пристани, куда меня занесла беснующаяся толпа, был большой дом с колоннами, выстроенный по канонам греческих мастеров. В нем находилась аптека духа — так мудрые люди называют библиотеки. Дом подожгли на моих глазах. Дикарей вел монах с перекошенным от ярости лицом. Он первым бросил в дом горящий факел и подал пример другим. До осады мусульмане не препятствовали христианам входить в город для посещения библиотеки и теперь расплачивались за свое великодушие. Монах кричал, что здесь находится хранилище нечестивых, богохульных рукописей, требующих огня. В хранилище было более десяти тысяч манускриптов. Многие содержали жизнеописание пророка Мохамеда и изложение его учения. Но были другие, язычники, в отличие от наших ревнителей, спокойно относятся к чужой премудрости. Все сгорело в огне, разожженном этим бесноватым, огонь заполыхал сразу во многих местах. Я бросился в горящий дом и стал поспешно набивать мешок старыми рукописями. По счастью, мне попались полки с латинскими и греческими
текстами, которые я смог потом разобрать. Я хватал все подряд, времени разглядывать не было. Из Триполи я отправился под Тир, откуда вернулся на носилках с разбитой головой и бесценным мешком. Жители Тира, наслышанные о судьбе Триполи, защищались отчаянно, и город мы не взяли. Я узнал об этом без всякого сожаления.
        Все последующие годы я был занят чтением спасенных манускриптов. Главный для меня — совсем старый, многократно переписанный и покрытый более поздними заметками текст, излагает учение монаха Пелагия. Имя я тогда услыхал впервые. Пелагий был сослан в Иерусалим за еретические суждения, но и здесь продолжал неутомимо проповедовать свое толкование Христова учения. Пелагий учил, что человек обладает способностью выбора добра и зла и может умножить то или другое. Сам же выбор он совершает сознательно, и несет за него ответ. Выбор добра уменьшает тяжесть первородного греха и тяготы грядущего искупления. Эта мысль мне показалась важной для осмысления собственных желаний и поступков.
        Еще при жизни Пелагий был яростно обличен Августином из Гиппона (впоследствии названным Блаженным), и признан еретиком. Все, записанное Пелагием и его учениками, было разыскано, изъято и уничтожено. Здесь близ Иерусалима он закончил земные дни в одном из монастырей. Хорошо, что так. И, конечно, никто не стал заниматься воспроизведением рукописей. Пытаясь, вопреки здравому смыслу, найти следы пребывания Пелагия, я посетил два достаточно давних монастыря. Обе обители ведут тихое малозаметное существование и не держат никаких книг, кроме богослужебных. Так, во всяком случае, меня уверили. Никто не слышал о Пелагии, жившем не менее шестисот лет назад. Я даже посетил Вифлеем, полагая отыскать там след, но тоже напрасно. Позже, из беседы с папским нунцием, направленным к нам на инспекцию, я узнал, что запись учения Пелагия хранится в Папской библиотеке и выдается по особому разрешению высшим духовным лицам. Считается, что только они способны отличить истинное учение от ереси, для прочих рукопись вредна. Нунций обещал содействие, если я надумаю посетить Рим. Я же скромно умолчал, что располагаю
экземпляром, возможно, более обстоятельным, чем папский. Папская рукопись представляет подробный пересказ Пелагиева учения, сделанный его духовным сыном — римским патрицием по имени Пелестин. Этот Пелестин, подобно Симону мытарю, бросил имущество и отправился проповедовать учение своего пастыря. Моя запись сделана его тайными учениками. Вместе с ними я считаю Пелагия своим духовным отцом. Выбор собственного пути в уповании на Божье расположение для меня предпочтительнее бездумного служения авторитету. Я не желаю корчиться под неподъемной тяжестью общего греха и предпочитаю искупать его самостоятельно. Господь указывает путь, а пройти его должно, распознав свое назначение и следуя ему.
        Эти и другие размышления стали итогом многодневных бдений над рукописью Пелагия. Как библиофил, не могу не похвастать еще несколькими манускриптами. Раз за разом я перечитываю свидетельство некоего римлянина Иовиниана, которое соответствует по времени записи Пелагия, то есть четвертому или пятому векам после Рождества, само это время можно вообразить рассадником ересей самого разного толка. Скандальный Иовиниан утверждает, что дева Мария после рождения Иисуса произвела на свет еще шестерых детей — четырех мальчиков и двух девочек. Все они впоследствии жили в Палестине и Александрии, слушали проповеди единоутробного брата и примкнули к его учению. Потому многие апостолы — Христовы братья не только по убеждению, но по крови. Заинтересовавшись этим свитком, я расспросил христиан, издавна живших в городе, и узнал, что эта легенда до сих пор упорно бродит в Палестине, смущает умы и с успехом используется еретиками для отрицания божественной природы Христа.
        Теперь я больше понимаю, откуда взялись разногласия между нашими и греками о единосущности Отца и Сына. Ереси, как в кривом зеркале, отражают суть спора. Сам я верую в истинное Евангелие, но любопытство, которое предшествует овладению истиной, толкает меня на размышления. Прожив изрядное число лет, я твердо усвоил, что собственными сомнениями не следует смущать других. Об этом пришлось вспомнить, когда в Иерусалим прибыл Франсуа — сын моего покойного друга. Этот юноша обуреваем видением о своем предназначении к служению Святой Деве, и пытается угадать ее волю в событиях собственной жизни. Его суждения на этот счет показались мне незрелыми. Наши клирики несомненно признали бы в нем еретика, пусть даже его устремления оправданы чистотой помыслов, а мужество и военное умение приносят пользу общему делу. Я же не стал смущать этого юношу плодами собственных размышлений. Всех заповедей может не хватить сомневающемуся, чтобы избрать путь. Но уверенному в своей правоте, проще и ошибиться, в то время, как сомнение оберегает от поспешных суждений и последующих ошибок.
        С годами меня все более утомляет долгое общение. Фреина — единственный человек, который нужен мне постоянно. Удивляюсь, как эта женщина может угадывать мои желания. Кругом я слышу насмешки о женском уме и сущности женской природы, потому утверждаю — мне повезло. Однако, прочный союз требует единства сторон. Поэтому я готов принять похвалу в собственный адрес. Я развлекаю себя этим суждением.
        Не перестаю удивляться, как быстро течет время. Я сужу о прошлом без предвзятости, ожесточения и обиды. Душевное равновесие помогает мне участвовать в работе городского самоуправления. Есть люди, которые любят проводить за разговорами целые дни, я же бываю лишь по приглашению, от пустых разговоров решения не становятся лучше. Король хочет сделать меня своим хронистом. От этой чести я уклоняюсь, предпочитая оставаться свободным. Так же и с посещениями дворца. Ссылаясь на здоровье — а оно достаточно хорошо, чтобы получать скромное удовольствие от жизни и достаточно плохо, чтобы иметь возможность при случае на него сослаться — я посещаю дворец по собственному усмотрению. Но бывают исключения, королю хочется порассуждать перед принятием важного решения, он приглашает меня сыграть в шахматы. Тогда я должен идти. Иногда беседа увлекает настолько, что мы перестаем следить за доской, и партия остается неоконченной.
        Хочу подчеркнуть искреннее и глубокое уважение к нашему королю. Говорю об этом потому, что порядок наследования короны еще не утвердился, а Готфрид — первый наш король даже отказывался от этой чести, говоря, что негоже становиться земным царем там, где потерпел Царь Небесный. Я хорошо помню, как проходили первые выборы. Благочестивость Готфрида, была засвидетельствована разными лицами. Приведу пример. Повар Готфрида жаловался, что не может заставить своего хозяина сесть за стол после возвращения из церкви. Его потрясение было столь глубоким, что не мог взять в рот даже куска хлеба.
        На смену Готфриду пришел нынешний король Болдуин. Его прежние поступки вызывали нарекания. Особо старались святые отцы, пытавшиеся взять на себя управление городом. Но воля умирающего Готфрида — а он непременно хотел завещать правление своему брату — решила дело в пользу Болдуина. И тот подоспел из Эдессы, прорвавшись сквозь полчища сарацинов. С тех пор прошли годы, и они подтвердили правильность выбора. Болдуин выслушивает всех, проявляя терпение и снисходительность не только к восхвалению, но замечаниям и даже упрекам. В рассуждения о нашем будущем вмешиваются даже женщины. Сейчас это герцогиня Миллисента. Со времени ее прибытия, город лихорадит, как от болотных испарений. Теперь, когда Жоффруа свободен, Миллисента нашла новых врагов, вернее, сделала их из вчерашних союзников. Я имею в виду византийцев, которые, оставаясь в тени, давно подталкивают нас к войне с Дамаском.
        Сами византийцы не не устают напоминать о присяге на верность Константинополю, данной Готфридом во время похода, но бессовестно забыли, что сами же предавали нас своей хитростью и бездействием. Зато теперь, когда мы вернули Иерусалим христианскому миру, не устают напоминать о своих претензиях и, как могут, подкапывают корни ненавистного им Рима. Византийский посол не устает жаловаться на здешних миссионеров. Их деятельная любовь византийцам явно не по душе. Теперь у них объявился новый враг. Это братство рыцарей, расселившихся в окрестностях дворца и бывшего Соломонова храма. Пока о них известно немного. Предводительствуют рыцари из Франции Роберт Пайенский и Сент Омер. Их рвение одобряют бароны, живущие на север от Иерусалима, те стремятся упрочить владения за счет Сирии и Антиохии. Папа с одобрением относится к рыцарским орденам и постоянно посылает к нам на служение людей из Европы. Те должны умерить пыл греков. Я вздыхаю. Для наших людей и для византийцев было бы больше пользы в дружном противостоянии общему врагу — мусульманам.
        При прошлой встрече Болдуин, задумавшись перед атакой короля — представляю с каким чувством он переставляет эту фигуру — сказал, что войны не удастся избежать. Предложение сделано венецианскими послами, которые тайно прибыли на одном корабле с Раймундом. Венеция готова прислать флот для совместной осады одной из приморских крепостей. Яффа слишком тесна для приемки грузов, а Венеция задыхается от товаров. Ворота на восток открыты для Константинополя шире, чем для латинских городов. Греки богатеют за наш счет. А между тем, именно мы удерживаем мусульман от вторжения в Византию. Такое положение Венеция считает несправедливым для нас и для себя, тем более, что Константинополь явно и тайно отдает преимущество Генуе. Интересы Венеции страдают день ото дня, и они готовы отправить флот для совместных действий. Они начнут с моря, мы поддержим с суши.
        Тут король поднял коня, подержал его в руке, размышляя, и многозначительно поглядел на меня — Им нужно время, чтобы собрать флот. Понятно, это требует строжайшего соблюдения тайны.
        — Каковы их предложения?
        — Договор. Совместное управление захваченными городами и прочный военный союз.
        — Мы станем ждать помощи и свяжем себя. А чем они лучше греков?
        — Потому я не дал ответа. Пока.
        — Если воевать, лучше идти в направлении Египта, там мусульмане значительно слабее, чем в Сирии. А византийцы хотят, чтобы мы шли им навстречу. Мастера воевать чужими руками.
        — Вот, что я думаю.  — Сказал король.  — Мы не должны ждать флот, нужно действовать самим. Греки, как чувствуют, спешат связать нас договором. Из Константинополя выехало большое посольство. Будут стараться просветить нас для собственной выгоды…

__

 __

        Болезнь — хороший предлог, чтобы на время уйти в тень. Каждую осень дает знать о себе раненое плечо. Я постоянно грею его компрессами, а настойка опия, из которого проклятые ассаины готовят зелье для райских видений, стала моим лекарством. В эти дни мне кажется, Господь забыл меня. Я никогда не ставил под сомнение присутствие божественного. Отрицая Бога, человек унижает, а не возвышает себя. Сюда же относятся суждения о цене собственной жизни. Каждый день дан нам не случайно.
        От боли человек становится капризным. Раздражение собственной беспомощностью, увы, направлено на Фреину, которая искренне старается быть полезной. Поэтому я отправился на лечение в госпиталь иоаннитов. Стоны страдальцев делают меня более терпимым к собственной участи. К тому же мне нравятся здешние правила. Исповедуйся, получи постель под зеленым одеялом (их присылают из Франции для нужд больницы), и о тебе позаботятся, будь ты последним бедняком. Уделяют внимание всем одинаково. Те, кто богаче, предпочитают звать врачей к себе на дом. В город съехалось немало шарлатанов, предлагающих услуги каждому, кто может заплатить. Я не принадлежу к тем, кто тешит тщеславие, гордясь расходами на собственное здоровье, и не испытываю ущерба, лежа в помещении на двадцать человек. Думаю, именно здесь должны находиться земные властители судеб человеческих. Нет лучшего места для тех, кто обещает построить царство справедливости. Больница подобна церкви. Если власть имущие стоят в церкви среди подданных, врачуя душу, то почему избегают общей участи при врачевании тела?
        Под влиянием компрессов и лечебных грязей, которые доставляют с Мертвого моря, боли стали стихать. И настойкой опия я пользуюсь реже. Я не приобрел к ней пристрастия, как некоторые. Болдуин нашел время посетить меня, что добавило уважения к моей скромной персоне. По просьбе короля нам выделили для разговора отдельную комнату, и я в шутку предложил принести шахматы. Но обошлись без них. Король заговорил, как трудно удерживать наших от войны. Даже теперь, когда Жоффруа здесь.
        — Византийцы, действительно, хотят втравить нас в войну.  — Подтвердил король.  — Ослабеем и мы, и Дамаск, чем бы не кончилось. Но пока они требуют от нас церковного мира. Хотят упрочить союз и ослабить нашу связь с Римом. Готовы обещать взамен любую помощь.
        — Сами они немощны.  — Запротестовал я.
        — Но богаты. И хитры.
        — В том и дело. Я не верю, что помощь будет искренней.
        — И я так считаю. Пусть пока победят словом. Я распорядился провести диспут, как они того хотят. Пусть их богословы сразятся с латинскими. Народ выслушает. Потом будем судить.
        — Ты намерен провести богословский поединок?
        — Да. Господь убеждал словом. Пусть его слуги докажут, у кого оно вернее. И для наших епископов — польза, если солнце не совсем растопило их мозги. И главное,  — здесь король помолчал и добавил,  — как только я объявил о диспуте, в городе перестали говорить о войне. Все разговоры — только об этом. Христос смиряет.
        Я горячо поддержал короля. Взывая к мудрости, почему не воспользоваться ее плодами. Пусть богословы сразятся. Они выбрали слово, увидим, у кого оружие острее.
        — Дюплесси выполнил поручение.  — Сказал Болдуин.  — Он преданный человек, я хочу сделать его начальником городской стражи.
        — А Жискар?
        — Того я переведу в королевские казначеи. Что думаешь?
        Ум у Раймунда ясный, но слишком доверчивый, хранит многое, но не пытается разобраться до конца. Впрочем, эта должность ему по силам, и король прав — важнее всего иметь здесь человека честного. Еще более интересовал меня Жискар. Чего-то важного я не могу понять в этом человеке.
        — Жискар весьма умен.  — Сказал я.
        — А дальше?
        Я молчал.
        — Вот, что я не могу преодолеть в наших людях.  — Раздраженно сказал Болдуин.  — Не можем избежать обид и подозрений. Каково это для общего дела?
        — Хорошо, что мы заодно во время войны. А в дни мира интересы могут разниться.
        — Ты не ответил..
        — Бог подскажет. А мне позволь отлучиться. Привезли свежую грязь. Мне пора на процедуру.

__

 __

        Сейчас более всего меня занимает Франсуа. Он всего раз посетил меня в госпитале, хоть живет под моей крышей. Говорю не из чувства обиды, а будучи смущенным его странным поведением. Этот юноша занят собой и, как кажется, отрешен от остального. Почти ежедневно он посещает утреннюю мессу в церкви Святого Гроба. Пленение Юсефа снискало ему славу, в городе его узнают и лестно отзываются даже за глаза. А это уже совсем редкость. Сама Миллисента, сменив гнев на милость, предложила мне обратить внимание Франсуа на ее девиц, в них влюблена вся здешняя молодежь. Почему бы Франсуа не присоединиться к их числу? Если бы Франсуа проявил интерес… и дальше, как это бывает. Можно не сомневаться, он был бы встречен благосклонно. Не тут-то было. По моим наблюдениям — а я перекинулся с Франсуа несколькими замечаниями,  — давать ему советы, дело безнадежное. Вернувшись из госпиталя, я отметил, что Франсуа несколько изменился. Он побледнел и замирает за едой, забыв донести до рта кусок хлеба.
        В его годы такое состояние сопутствует любовному томлению, но, сколько я не оглядываюсь вокруг, не могу приметить никого подходящего. Нечего и пытаться поговорить с ним откровенно. Ясно, все это разожгло мое любопытство.
        Несколько дней назад о Франсуа заговорил настоятель церкви Святого Гроба отец Викентий. Он давно не видел столь ревностного прихожанина и хочет склонить Франсуа, поселиться в обители. При угрозе городу все тамошние монахи берутся за оружие, и Франсуа будет иметь возможность вступиться за Христа не только силой молитвы. Выслушав отца Викентия, я пребывал в уверенности, что помыслы Франсуа связаны с храмом. Это заблуждение развеял Симеон — мой сосед и давний собеседник в досужих разговорах. Так же, как я, он остался на востоке и теперь полагает, что достиг вершины всех желаний. Этот Симеон обленился и не хочет думать ни о чем, кроме удовольствий, полагая, что уже при жизни вступил на путь к раю. Он обжирается, пьет, а когда был моложе, неутомимо преследовал любую женщину, у которой оставался хоть один зуб. Теперь он стал скромнее в желаниях, но безудержнее в хвастовстве.
        Этот Симеон, с присущей развязностью, сообщил, что Франсуа часто бывает в трактире за домом Пилата у городских ворот.  — Ты знаешь,  — Симеон расхохотался, и я едва не отлетел прочь, настолько несло от него многодневным пьянством,  — трактирщик приманивает его своей дочерью. Будто бы, дочерью, не думаю, что он с ней в родстве. Готов поспорить, они обманывают твоего Франсуа. И вертят им, как хотят.
        — Это я ошибаюсь?  — Закричал Симеон, когда я выразил недоверие.  — Я знаю все места в городе, где есть хоть одна винная бочка. Я встречал его там десяток раз и нигде больше. Можешь поверить, они его приручили. Тамошний хозяин — плут, каких больше нет. Вино у него дешевое, но крепкое.
        Симеон, пошатываясь, подался прочь. Он может пить в любую жару, иначе я бы решил, что солнце лишило его рассудка. Я стал приглядываться. Теперь, когда я узнал, что Франсуа совмещает посещение храма и винной лавки, ничто более не могло меня удивить. Он не выглядел пьяным, но я ощутил запахи вина и дыма, которые пристают к постоянным посетителям дешевых трактиров. Я не расспрашивал, полагая, что сам Франсуа найдет возможным поделиться со мной. Но он молчал. Дело не в моем любопытстве. Он сын моего покойного друга, живет у меня, могу ли я оставаться равнодушным? Я решил разобраться самому, тайно, чтобы не разрушить доверие между нами.
        К счастью, Фреина отличается бережливостью и за многие годы не выбросила ни одной тряпки. Моя привычка, удачно дополняющая ее скупость, позволяет мне донашивать одежду до дыр. Я привык сидеть, где попало, если к тому же упомянуть посещение базаров, мазки свежего навоза, дегтя, сока раздавленных помидор — все это Фреина аккуратно застирывает и раскладывает по углам, вместо того, чтобы раздать нищим или выбросить. Теперь я вытащил весь ворох и изрядно потрудился, чтобы придать себе неузнаваемый вид. С годами моя фигура стала в городе заметной, как башня Давида. На мое счастье, пока я собирался, небо нахмурилось, и я натянул куртку с капюшоном, как пастух или пилигрим. Можно было пускаться в путь. По дороге я наткнулся на мою драгоценную сожительницу, которая торопилась домой, опасаясь дождя. Я миновал Фреину неузнанным и счел это добрым знаком. Уличный сумрак и надвинутый на лоб капюшон оказывали хорошую услугу. Внутри трактира было темно, пара светильников испускала копоти куда больше, чем света. Людей было немного.
        Хозяина, которого я представлял по описанию Симеона, не было видно, вино принес кудрявый мальчишка, постоянно утиравший нос. Мне захотелось дать ему по рукам, чтобы он не совал их в кувшин. Но я был намерен держаться незаметно и не привлекать внимание. Уселся удобно, и мог наблюдать за хозяйским местом возле винных бочек. На него падал свет от раскрытой двери. На мою скромную особу никто не обратил внимания, а я разглядывал посетителей. Невероятно, что делает здесь Франсуа. Даже вино, ударившее в голову, не заставило меня примириться. Народа под вечер сошлось немало, но латинян среди них не было — еще один повод для удивления. Захаживали греки, левантийцы и всякий темный люд, прикипающий к любой удаче. Харчевня располагалась близ городских ворот, и народ являлся, хлебнуть вина на дорожку. Наконец, объявился хозяин. Он постоянно вертел головой, будто выискивая, куда направить хитрый глаз, или изобразить сладенькую улыбочку, если гость того заслуживал. Он выдал мальчишке подзатыльник — я остался доволен — и встал на его место. Я допил вино и решил, что впечатлений на сегодня достаточно. Стоит хорошо
все обдумать.
        Я выбрался наружу как раз вовремя, вино дало себя знать. Я обошел харчевню, ища, где облегчиться, и сделал еще одно открытие. За харчевней находился постоялый двор — неприметный с улицы, но просторный — с коновязями для лошадей и верблюдов и домом, где, понятно, размещалась дешевая гостиница для приезжих. Место, несмотря на внешнюю неприглядность, было основательным, и грек с его разбойничьим видом был, должно быть, богатым человеком. Одно часто сочетается с другим. Пока я размышлял и освобождался от выпитого, мимо меня, едва не задев, проследовал Франсуа. Его рассеянность позволила мне остаться незамеченным. Что до меня, я остолбенел от неожиданности. Франсуа спустился по лестнице, ведущей со второго этажа ночлежки. Я бы не поверил глазам — с годами они теряют остроту, но более ему было неоткуда появиться. Он прошел мимо, а я, казалось, разглядел в окне руку, махнувшую ему вслед. От неожиданности я застыл на месте. Я еще видел глаза Франсуа. В них было то самое выражение, с которым он не раз возвращался домой и которое я приписывал божественному вдохновению.
        — Эй, старик, что ты здесь забыл?  — Я обернулся и узнал хозяина. Бормоча, я стал уходить, но грек, однако, схватил и развернул меня к себе. К несчастью, это было больное плечо, я взвыл от боли и выругался. Этого было достаточно. Я стряхнул руку. Благо, вечер наступил, и лицо мое было скрыто капюшоном.
        — Ты франк?  — Удивленно спросил грек. Тут из-за дома вывалила толпа. Я протолкался сквозь нее, не останавливаясь, и поспешил дальше. Никто не преследовал меня, и я спокойно вернулся домой.
        Поразмышляв, я понял, что не могу разрешить загадку. Франсуа ни о чем не спрашивал, значит, имел основания для молчания. За многие годы я был причастен к событиям, суть которых пытаются утаить. Но даже одержимый любопытством, я не могу побороть предубеждения против шпионов и соглядатаев — этих торговцев тайнами, расчетливых, лживых и холодных. В моей заботе о Франсуа никто не усмотрит корысти, есть лишь желание способствовать его благу. Потому я остаюсь заинтересованным наблюдателем, пока не уверюсь, что буду более полезен в иной роли.
        Среди других событий хочу отметить приход в город византийского посольства. Византийцы задабривают всех подряд. Даже к моему дому явился их человек с огромным ковром. Они догадываются о моей роли в качестве советника и пытаются задобрить. Я остаюсь при своем мнении держаться подальше от Константинополя, и, тем не менее, не без удовольствия смотрю на переполох среди наших церковных. Для них визит византийцев — сущая напасть.
        Король уже распорядился о диспуте, он должен состояться спустя несколько дней. На счастье, Папа еще раньше прислал своих епископов, местные не столь искушены в теологических тонкостях. Говорят только о диспуте. Сейчас готовят трибуны близ королевского дворца. Будут спорить два дня, меняя участников местами. Король намерен судить строго и честно, хоть, я уверен, проигравшие найдут повод обвинить его в предвзятости. Можно усмотреть за такими расчетами нечто, недостойное самого замысла. Но на пути к истине нельзя пренебрегать кропотливой и трудной работой, совершая ее ежечасно. Бог помогает тому, кто не жалеет усилий.

__

 __

        Стоило вернуться домой, как появился Раймунд. Он задержал Саломона — приметного человека в городе. Этот иудей принял христианство и приносит немало пользы. Саломон отличается большим умом и изобретательностью, страх, витающий над богатыми людьми, ему, как кажется, неведом. Передвигается он пешком, в скромной одежде, всегда спешит. Его богатство остается загадкой, он не ведет крупных дел. Наши ценят его за честность, но подозревают, что он занимается ростовщичеством. В должниках никто не объявился, и обвинить Саломона стараются церковные. Они готовы видеть тайного иудея даже в Христе. Справедливо, однако, признать, такие есть. За это полагается строгое наказание с лишением прав, изгнанием из города и, конечно, изъятием имущества.
        Сейчас подозрение пало на Саломона. Раймунд задержал его возле стены иудейского храма, которая является для евреев местом молитвенного почитания. Положение Саломона защищает его от недоказанных обвинений, а сам он отрицает злокозненный умысел. Раймунд раздосадован, он не желает зла Саломону, но чувствует обман и не может доказать свою правоту. Ночью, лежа с закрытыми глазами, я баюкал ноющее плечо и коротал бессонницу. Вспомнил разговоры со старым евреем из Франции, собравшимся здесь умирать. Возможность общения на одном языке помогла мне узнать больше об этом народе. На следующий день просил Раймунда проводить меня на место. И там я догадался. Оттуда направились в тюрьму, пользуясь правом Раймунда свободно посещать ее даже ночью. Так я хотел скрыть посещение от Жискара. Беседовали в полумраке, заспанный страж оставил нам единственный светильник.
        — Скажи, у тебя болят ноги?  — Спросил я. Саломон пожал плечами.  — Ходишь ты быстро. И повел дальней дорогой, вместо того, чтобы дойти за пять минут.
        Купец молчал.
        — Ты хорошо знал дорогу. Скажи, почему. Должна быть причина. Не скажешь? Тогда я скажу тебе. Ты боялся ступить на то место. Так или нет?
        — Какое место?  — Спросил удивленный Раймунд.
        — Он знает.  — Я смотрел Саломону прямо в глаза и понял, что не ошибся. Раймунду я пояснил.  — Много столетий назад святыней иудеев был Ковчег, ради него был выстроен Храм, в Ковчеге иудеи хранили закон, данный им Господом. Потом персы разрушили Храм, и Ковчег исчез. Он где-то там, но где именно, не знает никто. Потому ни один иудей не смеет разгуливать в тех местах, чтобы не осквернить святыню.
        — И что из того?
        — То, что Саломон — тайный иудей, оскверняющий Христа ложной молитвой. Потому отказался пройти сквозь храм, он боялся ступить ногой на то место. Представь. Сначала тайной молитвой взывает к Богу, а потом попирает Его обитель. Мало того, еще стражу христианскую ведет за собой. Что скажешь?
        Саломон молчал.
        — Признай, у епископа есть основания подвергнуть тебя допросу и даже пытке.
        Саломон глянул на меня презрительно.  — Мы в таком возрасте, что не боимся допроса.
        — Подумай. Они приведут твою жену и дочь. Ты ведь и о них молился.
        — Я думал, что знаю тебя. Ты не похож на человека, жаждущего крови.
        — Ты задал загадку, я отгадал.
        — Чего добиваешься, кроме моей смерти?
        — Мы зададим тебе несколько вопросов. Если ответишь, выйдешь на свободу. Подскажу королю, чтобы он поторопил епископа. Тот успокоит людей. Согласен?
        — Спрашивай.  — Сказал Саломон после паузы.
        — Что делал близ армянского монастыря, где тебя неоднократно видели?
        — Отец-настоятель просил об услугах.
        — Только по торговле?
        — Именно так.
        — Знакомо тебя имя зеленый петух?  — Вмешался Раймунд. Голос его дрогнул. Саломон замолк.  — Ну, отвечай.  — Поторопил я.
        — Ты вел с ними дела?  — Нажимал Раймунд — Где они? Говори. Не спасешься иначе.
        — Ты не смеешь запугивать королевского поставщика.
        — Хочешь, чтобы король узнал, что пользуется услугами тайного иудея?
        — Зеленого петуха нет. Клянусь — Стало заметно, что Саломон боится.
        — Расскажи, что знаешь.  — Мягко предложил я.
        — Мне велели все распродать.
        — Кто? Они богаты?
        — Они нашли меня, знали, что я торгую драгоценными камнями.
        — И они сказали купить взамен камни?
        — Это была законная сделка. Больше никого не знаю. Они указали дом, где лежали конторские книги с перечнем товаров и складов. В Яффе, в Дамаске, в Марселе…
        — А где сам дом?
        — Рядом с армянской церковью.
        — Сгоревший купеческий дом?
        — Да, он. Я знал прежнего хозяина.
        — Знаешь, кто его убил?
        — Нет. Клянусь. Меня нашли, когда я стал королевским поставщиком. Я знал здесь всех.
        — Кто с тобой говорил?
        — Не видел этих людей.
        — Врешь.
        — Я возвращался из Дамаска. Два года назад. Нас остановили. Мне завязали глаза. Говорил франк, здесь я не ошибаюсь. Сказал, чтобы я провел все дела с зеленым петухом. Я сделал, как приказали, постепенно сбыл весь товар. Я вел их торговые книги, а потом отчитывался.
        — Перед кем?
        — Я уже сказал. Через человека, которого не знаю. Я сдавал ему все, что сумел выручить. Мне было приказано не заниматься ничем, кроме драгоценностей и золота. Они хорошо платили.
        — Если мы освободим тебя, что станешь делать?  — спросил я.
        — Еще не решил. Боюсь, они расправятся с моей дочерью.
        — Ладно, обдумай, как следует.
        С тем мы ушли. Через день король призвал меня к себе. Как раз вовремя для разговора об освобождении Саломона. В городе заметно оживление. Ждут прибытия византийского посольства, я думал, что знаю причину внезапного вызова. Оказалось, что я ошибся.
        — До меня дошли сведения,  — сказал король,  — что в городе есть иудейская секта. Они втайне молятся своему богу.
        — Но они каждодневно это делают, не скрываясь.  — Я выразил недоумение.
        — Я ничего не имею против явных иудеев. Я говорю о тех, кто шлет нам тайные проклятия. Погляди сам.  — Болдуин протянул мне кусок пергамента. Несколько ржавых пятен внизу возле подписи.
        — Саломон — тайный иудей. Он признал это под пыткой.
        — Но ты не велел пытать его.
        — Возможно, я совершил ошибку.
        — И кто подсказал? Под пыткой Саломон мог оговорить себя. Позволь мне допросить его еще раз.
        — Он умер.  — Сказал король недовольно.  — Похоже, Жискар перестарался.
        — Жискар?
        — Ему пришло пришло в голову проверить выплату налогов. И, сам видишь. Здесь немало таких, как Саломон. Они желают нашей погибели. Я хочу изгнать их из города.
        — Не делай этого. Что с того, что они молятся своему Богу. Их помыслы не здесь. Не следует умножать число врагов.
        — Греки будут только рады.  — Пробурчал король.  — Они ждут, чтобы мы устроили резню, как в Александрии. Они ненавидят иудеев и подогревают нас своими небылицами.
        — Вот именно. Не будем спешить, чтобы доставить им радость.
        — Подумай, как быть?
        — Под иудейской стеной поставим стражу. Четырех солдат достаточно. Смерть Саломона послужит уроком, а твоя терпимость — примером подлинной мудрости…  — Я сказал, и сам удивился, насколько знаю Болдуина. Может быть, потому, что я редко пускаю лесть в ход.
        — Я выделю тебе охрану.  — Сказал король.  — Ты становишься слишком заметен.
        — Позволь событиям идти своим чередом. Ты только привлечешь ко мне внимание. А два ленивых солдата не смогут уберечь меня. Лучше вели прислать повозку с грязью, чтобы не нужно было тащиться в госпиталь.
        — Она будет. Лечись. Скоро здесь будет византийское посольство. Я выслал навстречу Жискара вместе с отрядом. Начинаются приготовления к диспуту и переговоры.
        — Ты послал Жискара?
        — Именно его. Пусть растрясет свой горб.
        — Значит, Жискара теперь нет в городе.
        — Он выехал немедленно.
        — Не устаю восхищаться твоей мудростью.  — Сказал я. На это раз вполне искренне.

__

 __

        Горбун — причина смерти еврея. Ясно, ему донесли о нашем разговоре с Саломоном. Но для чего ему эта смерть? Пойти по нашим следам? Или чтобы несчастный оговорил себя под пыткой? Многие погромы начинались именно с таких ложных признаний, выдаваемых за еврейские козни. По городу уже ползут слухи. Их распускают намеренно, чтобы разжечь страсти. Около ворот тюрьмы собиралась толпа, требуя выдать им купца — живого или мертвого. Я заметил две тени, которые прятались поодаль, в закоулке. Раймунд справился и вернулся, смущенный.
        — Это вдова и дочь Саломона.
        — Скажи, чтобы не ходили по городу. Это опасно.
        — Они не знают, что делать с телом. Иудеи отказываются хоронить отступника.
        — Пусть идут следом.  — И мы отправились к синагоге. Служитель выбежал навстречу.  — Прикажи ему,  — обратился я к Раймунду,  — чтобы проводил нас к своему пастырю… Слуга угодливо закивал. Он пятился перед нами, потом пошел боком, извиваясь, чтобы вести нас и успевать заглядывать в лица, изображая усердие. Другое дело — иерей, моложавый человек с большой рыжей бородой, тот принял нас с вежливым безразличием. Разговор оказался трудным, хоть упрямство этого народа давно известно.
        — Скажи ему,  — приказал я,  — что мы хотим говорить о иудее Саломоне.
        — Говори сам.  — Служка обрел достойный вид.  — Он понимает языки мира.
        — Вы должны забрать тело Саломона и достойно похоронить.
        — Этот человек избрал Христа своим наставником. Мы не имеем с ним ничего общего.
        — Он хотел оградить дочь и жену. А умер под пыткой за следование вашей вере.
        — Все в руках Бога.
        — Он ходил молиться к стене. Какой христианин будет делать это?
        — Мы не питаем к нему зла. Но вера — выше испытаний. Он не устоял.
        — Ты похоронишь его как своего.  — Сказал я.
        — Нет.
        — Мы тайно отдадим тебе тело, и ты сделаешь это. Если станешь упорствовать, мы выдадим его толпе. И они придут сюда с огнем. Не лишай меня выбора.
        Упрямец молчал.
        — Я слышал, твой Бог жесток, но справедлив. Я взываю ко второму, ты к первому. Он — ваш, говорю тебе. Сделай, как я прошу, и ты убережешь свой народ.
        — Будь по-твоему.  — Согласие далось с трудом.
        — Ты похоронишь его, как положено. В присутствии жены и дочери.
        — Мы обдумаем это.
        — Нет, ты решим сейчас. Это был достойный человек.
        — Не тебе судить.
        — И мне тоже. Бог един.
        Они переговорили и служка объявил.  — Он сделает, как ты хочешь.
        — Возьми надежных людей, мы поможем им тайно вывезти тело. А ты похоронишь. Согласен?
        — Мы согласны.  — Подтвердил служка. Священник сердито молчал. Мы так и ушли, не попрощавшись. Но главное было сделано.
        Вот как складывается история. Еще немного и судьбу купца разделили бы другие. Они попрятались, а толпа заготовила смолу и тряпье, чтобы выкуривать их из нор. Неплохой подарок к началу христианского диспута.
        Того, что рассказал нам Саломон, достаточно, чтобы понять — некие силы действуют в городе. Они держатся в тени и намерения их неясны. Кто знает, к кому попадет власть, если с Болдуином случится беда. Хвала Богу, он сейчас силен, но кто возьмется предсказать будущее.
        Жискар выслан из города своевременно и, главное, неожиданно для себя. Следовало воспользоваться этим. И я предложил Раймунду тщательно обыскать известный нам дом.
        — Я думаю, Жискар знает намного больше, чем говорит. Он не случайно хотел показать тебе дом. Как думаешь, он знает о твоем прошлом?
        Раймунд пожал плечами.  — Я не показал вида.
        Мы обошли двор, и нашли, что искали. Раймунд помнил место. Сейчас над хранилищем была коновязь, остатки сена скрывали плиту и припрятанный под ней вход. Склад был пуст, если не считать забытого мешка с тканями. Но было нечто иное, чему Раймунд не придал значения — груда конторских книг с записями о торговых сделках.
        Дома я зарылся в эти книги, начав с записей пятнадцатилетней давности. Те, кто убил купца, не теряли времени. Отметки были сделаны разными людьми, дела шли успешно: с южными городами Франции, в частности, с Марселем, и Сицилией. Навстречу шли товары от нас, похоже, новые хозяева прибрали к рукам все, что только возможно. Ткани, оружие, ковры, драгоценные камни, пшеница, пряности, лес, черепица, изделия из металла, украшения — это далеко не полный перечень. Но три года назад оборот стал падать, будто хозяева потеряли интерес и решили прикрыть дело. Зато возрос интерес к скупке драгоценных камней, золоту, операциям по обмену денег и выпуску гарантийных обязательств, которые к ним приравнивались. Сделки были занесены в книгу рукой Саломона. Его подпись стояла под записями, вместе с печатью изображение дома с ребристым куполом, схожим с воинским шлемом. Компания превратилась в ссудный банк. Это занятие, считается у нас предосудительным, зато пользуется успехом по другую сторону моря.
        Теперь, вместо того, чтобы спать, я заправлял светильник маслом и портил глаза. Фреина молчит, но относится к моим занятиям явно неодобрительно. Я сделал заметки, и думаю вернуть книги назад, хоть едва ли найдется желающий изучить их еще раз. Разве что Жискар? Или любопытные, которые, может быть, отыщут эти книги спустя годы. Им я шлю свой привет.

        Хроники

        День ото дня по поручению нашего короля Болдуина я веду запись наиболее замечательных событий. Теперь в 1017 году от Рождества Иисуса мы получили долгожданную передышку и избавлены от невзгод. Свершился удачный обмен между нами и поклонниками нечестивого Мохамеда, вернулся в отечество доблестный воин Жоффруа. Это славная подмога, особенно сейчас, когда многие разошлись по землям и служат общему делу не столь ревностно. Каждый занят своим и не думает, что выстоять здесь мы можем только все вместе, как взяли этот город.
        Еще одно важное начинание успешно близится к завершению — составление законов Святого города и всего королевства. Эти законы — Иерусалимские Ассизы действуют уже теперь, и король Готфрид, положивший им начало, может быть доволен, взирая на нас с небес. Б отличие от Моххамедовых сур и иудейского Завета, наши Ассизы составлены не богами, а людьми и помогают вершить Божеские заповеди здесь на земле. Сейчас в город прибыло огромное византийское посольство. В том числе — константинопольский епископ. Он намерен заложить здесь еще одну церковь, будто недостаточно уже имеющихся. Греки постоянно рвутся поучать нас, следуя собственной выгоде. Они сильны не военной доблестью, а хитростью. Потому наши относятся к грекам настороженно. Те не оказывают помощи, но сеют раскол и смущают умы. Многие возмущаются, греки не заслужили даже того, что уже имеют. Горбатый Жискар, ведающий городской стражей и известный своим хитроумием, предложил провести богословский диспут с византийцами. Он должен вызвать всеобщий интерес и способствовать утверждению нашего авторитета, как христианнейшего города здесь, на востоке.
Предложение Жискара поддержал городской советник Артенак. Эти двое не часто соглашаются друг с другом. Византийцы охотно приняли вызов, впрочем, они навязывают диспут сами. Нунций прибыл из Рима с благословением Папы, согласие сторон получено.
        Теперь в городе только и говорят о предстоящем диспуте. Встречу решили провести рядом с королевским дворцом. Две трибуны, расположенные по сторонам от участников диспута, должны быть заполнены. Болдуин приказал пропускать всех греков, какие только изъявят желание. Их в городе меньше, чем приверженцев Рима, и Болдуин не хотел никому давать преимущества. Нашим пришлось тесниться, греки устроились более просторно. Сам король занял место между сторонами, он может оборвать ход спора, если тот примет враждебный характер. Заодно договорились не объявлять победителя, пусть каждый решит для себя. Глашатаи должны громко повторять слова каждой из сторон. Ясно, что и наши, и греки имеют своих толмачей, чтобы следить за точностью перевода. На трибунах запрещалось кричать или шумно выражать свое мнение по поводу отдельных утверждений. Для нарушителей было предусмотрено немедленное изгнание с трибуны и денежный штраф.
        Первыми в город прибыли византийские богословы, которые поселились в греческом монастыре близ Патриаршьего источника. Они поручили все переговоры своему представителю, а сами не покидали монастырских стен. Это еще более разожгло общее любопытство. Они отслужили литургию в церкви Святого Гроба, чем привлекли общее внимание.
        Все ждали посланцев Папы. Те задерживались, и это породило немало слухов, которые охотно распространяли и поддерживали местные греки. Наконец, папское посольство добралось до Яффы. Наши вздохнули с облегчением. Извещены были все, сидящие на землях, многие приехали, а наблюдателей прислал каждый. Тут было немало женщин, те нарядились, ничуть не смущаясь возвышенным предметом диспута. Такова женская природа, но и праздники не слишком часты. Жизнь здесь трудна.
        Приготовления закончились общим молебном. Стороны подтвердили, что исход спора, каким бы он ни был, должен послужить делу упрочения веры Христовой. Болдуин разжег лампады над Гробом, они должны гореть на протяжении всего диспута, утверждать мир и согласие.
        Глашатаи, объехавшие город, еще раз возвестили о правилах примерного поведения и недопустимости громких выкриков, оскорбляющих одну из сторон. После того, как церковники расположились друг против друга, король открыл диспут. Его место было украшено пальмовыми ветвями, доставленными с Иордана. Они воочию демонстрировали миролюбие, которому должны следовать участники спора и зрители. Последних набралось столько, что многие не уместились на местах для сидения и стояли. Взмахом большой пальмовой ветви король должен был обрывать чрезмерную резкость спора. Рядом с королем, но чуть ниже, как было договорено, находилось кресло византийского посланника. Он, как и король, имел право взывать к справедливости, если таковая будет нарушена.
        Участники разместились по жребию. На следующий день они были должны обменяться местами. Наши в первый день находились по правую руку от короля, византийцы — по левую.
        День поединка был не слишком жаркий, этого особенно опасались благородные дамы. Они заполнили несколько рядов, а перед тем потребовали сделать особый навес от прямых лучей солнца, что было исполнено. Главным из наших был епископ Климент. Кроме него был специальный Папский посланник, известный своими трудами и отличавшийся мертвенным цветом лица, будто все годы провел без воздуха. Еще было двое людей Папы и настоятель Церкви Святого Гроба отец Викентий — человек известный и уважаемый в городе. Таким образом, наша сторона состояла из пяти человек.
        Тем же числом были представлены греки. Сразу назовем одного из высших лиц, который, как говорят, наставляет в вопросах веры самого императора и служит любимым собеседником его дочери Анны, известной своей ученостью. Она ведет многие византийские дела и, как говорят сами греки, должна была лично возглавить посольство. Обстоятельства помешали, что вызвало большое сожаление у наших — женщин и мужчин. Имя императорского советника было Григорий, остальные относились к нему с большим почтением, хотя их спокойные лица и манеры, исполненные достоинства, тоже говорили о высоких постах. Позади первых пяти с обеих сторон располагались писцы и разные помощники. Император Алексей, наверняка, изучит каждое слово. Все, что будет сказано, станет достоянием истории на многие годы вперед.
        Когда все расселись, и шум стих, король открыл диспут. Он сказал несколько слов, призывая к порядку, поднял пальмовую ветвь. Это был сигнал начинать.
        Первыми вступили греки. Григорий сказал, что вера наша едина, хоть латинская церковь старается это единство оспаривать. Пока он говорил о единстве, все сочувственно молчали. Но тут он предложил вспомнить, как возник и поднялся авторитет Рима, и стало ясно, что высокие рассуждения он намерен использовать для собственной выгоды. Григорий напомнил, что император Аврелиан поручил римскому епископу разрешить спор между еретиком Павлом Самосатским, не желавшим оставить кафедру в Антиохии, и Домном, назначенным епископом по решению церковного Собора. Немногие могут теперь изложить суть этого спора, но именно он был использован для возвышения Рима. А чье поручение это было? От кого? От кесаря. От Аврелиана. Отсюда пошло — как дана власть неправедно, так и длится. Рим присвоил себе право указывать и судить.
        Когда Григорий закончил, от наших встал епископ Климент. Каждому ясно, сказал он, что латинская церковь началась не от императора, а от Петра, который лег в землю Рима. Петр есть кто? Ключник между землей и небом. Тело его перешло в скалу, а эта скала и есть Римская церковь. Святой Петр правит миром, а Спаситель царит над ним, в облаках. Не власть они знаменуют, а пасут овец Христовых. Так следует правильно понимать.
        Тут грек перебил: — Правильно понимать только в том, что Папа — не пастырь для овец, а одна из них. И сам нуждается в излечении, потому что может заразить все стадо. Как ни вспомнить слова Тимофея. Многие знают, но не грех и напомнить. Для чистых — все чисто, а для оскверненных и неверных нет ничего чистого. Ибо осквернены ум их и совесть. Если хотят поклоняться гробнице, то разве в Риме это следует делать? Говорят они, Петр там, потому следует поклоняться. И там можно, конечно, но, если так, то прежде всего — в Иерусалиме. Здесь место земного успокоения Господа. Только и слышим из Рима,  — торопился грек дальше,  — церковь строится на проповедниках. Но тогда лучше утвердить престол в Антиохии, где Петр учил еще до Рима. Или в Константинополе, где основал кафедру старший брат Петра Андрей. Потому и назван он Первозванным. Почему так, не задумывались? Нет уж, никак не в Риме.
        Начало диспута показало, обе стороны не намерены уступать друг другу и искать пути к примирению. Слушали тихо, потому что Григорий имел голос негромкий. Его постоянно приходилось усиливать через глашатая. К тому же переводили для всеобщего понимания сами греки и часто спорили между собой, кто лучше. Несколько раз их поправляли из публики, где сидели свои, в конце концов начался спор между всеми. Сам же Григорий и пресек, сказав что-то резко своим помощникам.
        На заявление грека наш Климент спокойно отвечал, что не Рим выбрал Петра, наоборот, Петр выбрал Рим. Не нам — смертным оспаривать, церковь, основанная Петром, принадлежит небу. Эти слова вызвали гул одобрения на местах, где сидели наши и замешательство среди греков. А Климент еще добавил: — Азиатские церкви имеют много глав. Они стоят, подобно горной гряде, трудно выбрать одну. А Рим с другой стороны моря сияет, как одинокая снежная вершина. Разве не ясно, что предпочтительнее для духовного зрения? Ясно всем.
        — Нет, не ясно.  — Отвергла другая сторона.  — Разве столица империи, а вместе с ней — всего христианского мира не перешла из Рима к грекам? Императорский престол, сенат — вот, что было славой Рима. Наша слава не в земном, но раз сами настаиваете на величии, где оно? Было, теперь нет. Город пал под ударами варваров, ими затоптан. Служб не служили. Церкви закрылись. Как может Рим считаться христианской столицей, тем более в сравнении со здешними епископатами? Те были оплотом, служб не прекращали, церковь стояла, не прерываясь. Греки не считают латинян отпавшей ветвью, а хотят образумить и скорбят, что разногласия умаляют силу общего дела. И Константинополь нужен, и Рим, и Иерусалим, все они, как лоза, сплетясь, тянутся по стене вплоть до неба. А стоит одной отклониться — и она усыхает, падает. Так же и Рим отпадет. А уцепится за Константинополь — вновь взойдет к небу.
        Грек вещал так яростно, что толмач тоже стал кричать, будто сам проповедовал, а не повторял чужое. Но его не перебивали. А после наступило молчание.
        Наконец, с нашей стороны вышел Папский посланник и просил рассуждать без ожесточения. Не все столь образованы, что могут сразу уследить за существом доказательств. А пусть скажут, верно ли, что греки считают Иоанна отцом своей церкви?
        Греки подтвердили, что чтут его, как первого среди равных.
        — Значит ли это, что и вера его должна быть крепче, чтобы поднимать у других?
        И это было подтверждено.
        — Согласны ли греки, что Иоанн был первым у пещеры, куда Мария Магдалина позвала учеников, не обнаружив тела во гробе?
        — Да, истинно так.
        — Тогда почему в пещеру первым вошел Симон, именуемый Петром, а не Иоанн? Почему Иоанн сам признал, сообщил о себе, что замешкался, прежде чем войти, и пропустил вперед Петра. А тот и вошел.
        Грек ответил, что так записано.
        — Да, записано.  — Согласился римлянин.  — И тогда далее. Следует ли понимать это так, как понимает Рим? Первым подошел Иоанн, которого особо чтут греки. Так и было. Но заколебался в вере, пребывал в нерешительности, отшатнулся, или, еще пуще, убоялся. Сам же и оправдывался, что еще не знал Писания. Истинно, это его слова. А тот, кто шел вторым, принимал Христа без колебаний, сердцем. Потому вошел без трепета. Так и греки. Приняли Евангелие раньше латинян, но, как Иоанн, колеблются. Они ведь как. Положат Евангелие на голову, раскроют наугад, прочтут, что первое попадет на глаза. И считают — знак, вера. Суеверие это, истинное суеверие и оскорбление Евангелия.
        — Значит, Петр — основатель церкви?  — Переспросил грек с притворным удивлением.  — Он, что ли, непогрешим? Тот, которого сам Иисус предупреждал, что еще до петушиного крика предаст. И, как знаем, не ошибся. Разве не так? О нем ли идет сейчас речь, или он — грек — ослышался? Да, возвестила Мария Магдалина Петру и Иоанну одновременно. Вошел Петр, Иоанн за ним. Так Петр еще не остыл после измены. Потому поспешил, старался оправдаться. Разве нельзя понять? Какая тут уверенность? И не следует привлекать домыслы, не имеющие отношения к сути спора. Они, как кинжал, с двух сторон режут.
        Латинянин, как собака, затравившая зайца, не дал себя сбить и спросил в ответ, о каких домыслах идет речь, если сам Иоанн свидетельствует о своей растерянности. Он еще не знал Писания, что Ему надлежит воскреснуть из мертвых. Опираться он мог только на веру, а не было в ней крепости — вот и отшатнулся.
        — Разве одному ему был неведом промысел Божий?  — Возразил грек.  — Да, Иоанн пребывал в нерешительности, сам свидетельствует. В нерешительности, потому что был потрясен. А как иначе, при виде чуда?
        — Зато Петр был тверд.
        — Петра любопытство вело. А кто может взвесить на весах истины. Что ей ближе — сомнение или любопытство?
        — Не любопытство, а самоотвержение. Это и есть любовь, в которой латиняне превосходят греков. А латинский народ — есть образ самого Христа — Господа неба и земли.
        Латинянин выкрикнул эти слова и сел. Вокруг стоял гул. Болдуин давно махал пальмовой ветвью. Теперь все считали себя задетыми — и латиняне, и греки, хоть по разным причинам. Каждый считал свои доводы более основательными и еще более уверовал в свою правоту. Участникам диспута дали передохнуть и освежиться водой. Было жарко, хоть солнце уже садилось. Наконец, Болдуин призвал продолжать. Опять первыми вступили греки.
        — Согласны ли латинцы с решением о разделении Соборов на пять патриархатов, каждому из которых должно окормлять свою паству?
        Подтвердили, что такое решение было.
        — И что буквы Писания не являются случайными, а таят высший смысл, данный для наставления и следования по истинному пути.
        Молчание послужило ответом. Наши пытались понять намерения греков. А те поставили перед собой черную доску и написали на ней мелом — ?????. Доску предъявили для обозрения всем собравшимся. В этом слове — пояснили греки — значащем множественное число от голова, то есть головы, названы пять патриархатов, следующих друг за другом по степени старшинства. Видно, что первым стоит — Константинополь, вторым — Антиохия или Александрия, они не спорят между собой, третьим — Рим, четвертым — оставшийся из двоих на А, пятым — Иерусалим. Вот, как они значатся по степени главенства.
        Такое рассуждение вызвало среди ученых латинцев оживление и смех. Даже по виду, пояснил один, такое доказательство представляет собой явную нелепость. Что же тут говорить о сути? Огорчительно, что греки, дробя церковь, озабочены собственным главенством над слабыми, а не возвеличением сильного. Таких выделилось двое — Рим и Константинополь. Остальные ждут решения этих двоих и призывают к согласию. Достаточно почитать воззвания епископов к объединению. Об этом говорил наш отец Викентий. Он призывал не мешать тем, кто хочет видеть.
        — И мы говорим.  — Перебил его грек и еще раз повторил.  — Это мы говорим. Халкидонский собор признал главенство Константинопольского патриархата. Чего же еще? Тот готов взять под свою опеку Римский патриархат. Как равный среди остальных. К тому и призываем. Не к узурпации.
        — Для чего тогда,  — спросил отец Викентий,  — император Алексей звал Папу идти к нему на помощь? Защищать Константинопольскую церковь. Так ведь? Так. Разве тот, кто просит о помощи, сильней того, кто эту помощь дает? Разве Папа, призвавший христианский народ к походу за освобождение Иерусалима, не разрешил спор в пользу церкви Петра? Какие теперь остались сомнения? Когда благое дело свершилось. Какие еще нужны доказательства?
        — А разве отец не может призвать к себе на помощь сына? Не латинских попов он звал, а воинов,  — отвечал грек,  — потому, что дети единой Церкви должны помогать друг другу. Отпадение части, где бы ни случилось, губит целое. И голова может болеть. Что из того? А главное — разве воины Христа не приобщились Святых Даров именно в Константинополе? Разве не признали главенство над собой императора Византии? Разве не ему посвятили завоевание земного Иерусалима? Разве смогли бы иначе завершить свое славное деяние?
        Тут отец Климентий вскочил, он не верит своим ушам.  — Ведь это император Папе писал. И Папа поднимал князей. Кто другой мог бы собрать? Никто. Только Папа. А теперь говорят, Византия помогла воинам креста. Это она помогла? Которая боялась и пальцем пошевелить, чтобы не обозлить язычников? Теперь они хвастают чужими подвигами. И мнимым покровительством, над которым во время похода смеялись даже женщины.
        — Да.  — Решительно подтвердил грек.  — Благословил император Алексей этот поход, придал ему силу. И не только словом поддерживал, еще помощью, искренним участием, каждодневной молитвой. Будто сам вел это войско. Потому после похода Раймунд Сент Жилль — один из самых достойных рыцарей посетил еще раз Константинополь и благодарил императора. И подтвердил обязательства. А Боэмунд Тарентский, хулитель и враг Византии, утратил славу, растерял, кончил дни в изгнании. Это ему за козни против империи. Алексей предупредил, а Бог покарал.
        Тут среди латинцев начался шум. Несмотря на несносный характер, Боэмунд почитается одним из лучших среди нас. И после его смерти, которой византийцы радовались без всякого стыда, Боэмунда часто вспоминают в городе. Так велика была его отвага. Византийцам не стоит предавать хуле того, кого они боялись больше черта. У нас и сейчас многие готовы идти в бой с его именем.
        Тут встал отец Викентий, который ведет собственную историю похода, и обвинил греков. Прямо сказал, были случаи, когда греки подстрекали турок против наших. Потому и Боэмунд возмущался. Даже такой справедливый и добродетельный человек, как Готфрид — наш король, не мог скрыть своего возмущения, узнавая о кознях византийцев. Не только не помогали нашему воинству, но хорошо, если не ослабляли.
        — Кто это говорит?  — Переспросил грек, как бы не веря своим ушам.  — Кто же это принародно подстрекает и оговаривает? Ведь известно послание, где латинцы называют греческую церковь царством сатаны. Как язык мог повернуться? Или такое. Если не станут поучаться от латинцев, то разрушить их — дело Божеское. А если что совершат греки без согласия Рима, объявить делом Дьявола. Как к этому относиться? Как язык повернулся?
        Все это говорилось с большой страстью, и слова встретили сочувствие у греков. Некоторые вскочили. Но и наши не усидели. Особенно старались женщины, забыв о слабости своей природы, выкрикивали одобрение каждому слову.
        А кто принимал участие с греческой стороны, вели себя совсем невыносимо, кричали разом и размахивали руками. Никак не хотели остыть, хоть из-за шума никто никого не слышал. Только потом успокоилось. Тогда один, до сих пор молчавший, сказал, что знает сам и от отца, и многих других про поведение рыцарей в Константинополе. Как те называли греков паршивыми овцами, грозились перебить их, как подлых сарацинов, а жен прибрать для собственного удовольствия. Вот до чего доходило. Разве не подтверждается это теми словами, что сказаны выше? Церковь латинская сеет рознь, твердит о своем превосходстве над другими. Что же тогда говорить о пастве? Гордыня вместо смирения, жестокость вместо добродетели, похвальба вместо скромности, а о корыстолюбии и говорить нечего. Любого спроси, кто знаком с латинцами. Только о деньгах и говорят. Этому ли учил Христос?
        Общее возмущение достигло предела. Никто никого не хотел слушать. Византийский посол что-то подсказал королю. Тот встал и долго махал ветвью, призывая к миру. Когда шум стих, Болдуин объявил, что прекращает диспут до следующего дня. Он призвал обе стороны не касаться политики, а сосредоточиться впредь на расхождении в вере, чтобы способствовать устранению. Оставить толкования будущим богословам, а признать высшее над всем общее благо. Это и есть цель, а поношений и так достаточно. Готовы ли обе стороны к спокойному разговору?
        Все высказали согласие и разошлись. Каждая сторона назвала себя победителем. Наши возвещали победу криками, желая еще больше унизить греков. Но и те сочли себя правыми, хоть не высказывались громко, не чувствовали себя среди нас в безопасности. Слышали, как один из них поучал: — Бог рассудит, а пока следует смириться. Хотя, конечно, душа вопиет от бессовестного глумления. Нужно ждать, Господь явит волю, возвеличит правого и унизит виноватого.  — Так они шептались между собой.
        На следующий день продолжили. Греки выглядели спокойно, не сознавая своих заблуждений или скрывали их умело. Наши ждали, что им дадут начать, в предыдущий день первыми высказывались греки. Но Болдуин своей властью вновь предоставил слово грекам. Пояснил, таковы правила гостеприимства. Греки ответили дерзко, доводы их не пострадают от очередности. Главное, чтобы они не были восприняты с предубеждением. А остальное для умного, он услышит. Впрочем, своим правом первенства воспользовались.
        Грек, сидевший по правую руку от Григория, обвинил латинян в том, что те исказили образ триединого Бога. Потому что приписали исхождение Святого Духа от Сына Божьего, провозгласили ложный догмат — Филиокве. А Сын Божий сам был рожден от Божественной благодати и источает лишь то, чем сам был одухотворен. Через него, а не от него.  — Так видят греки. А латинский догмат искажает образ Святой Троицы, потому что ложное утверждение о зарождении благодати от Отца и Сына раздваивает образ Божий, не добавляет к Сыновьей славе, но умаляет Отеческую. Не следует придумывать и искажать, что создано отцами церкви для вечности, а не для игры человеческих пристрастий, готовых возвеличить себя за счет умаления Творца.
        Грек говорил громко и рассерженно, причем по нашему, так что был понят правильно и сразу. Он обращался и к своим противникам, и к собравшейся публике, которая, не будучи готова услышать гневные и несправедливые слова, замерла в молчании. Грек говорил долго, сел, утирая пот с покрасневшего лица.
        Долго длилась тишина, но встал отец Викентий и любезно попросил обличителя найти место в Писании, где утверждается греческое толкование образа Троицы. А если его там нет — а его нет!  — вдруг возвысил голос Святой отец,  — кто тогда может быть уверен в правильности греческих рассуждений. Они, как раз, пример схизмы. Высказанное столь категорично, столь решительно, уже не есть заблуждение, а прямая ересь. Так и следует ее понимать, как развращение умов.
        Грек будто ждал. Тут же вскочил. Как может быть ересь прежде самого учения? Как может, если греческая вера ранее латинской? Потому и возник, развился спор, что Папе — узурпатору понадобилось объявить себя наместником Бога на земле, направить на себя луч благодати от Сына Божьего через Петра. А ведь можно вспомнить, как было. В Иерусалиме был первый спор, когда греческие монахи обвинили латинских, что те включили Филиокве в Символ веры. И Папа Лев отказался тогда признать вымысел. А чтобы подтвердить твердость, поставил две серебряные таблицы с Символом Веры перед могилой Святого Петра. На греческом и латинском. И ни в одном, ни в другом нет Филиокве. Вот как было, когда Рим искренне пекся о чистоте Евангелия. Зато теперь латинянам это понадобилось, ясно, для чего. Для земной власти, для собственного возвеличения. Неужели не видно коварства? Но луч этот, в котором они купаются — отраженный. Грек вскинул руку и заговорил торжественно и медленно.  — Да. Луч отраженный. Такой луч не дает яркого света. Мало того, сам исказится, и все исказит на пути. Так и латинская церковь искажает Писание своим
тусклым безжизненным светом. Потому заблуждения, которые сеет в душах, опаснее искреннего неверия. В чистую землю можно сеять и взойдет, а из сорной травы — никогда…
        Несмотря на тяжесть обвинений и угрозы, которые звучали в этих словах, зрители сидели молча. А еще несколько сотен, не попавших на скамейки, стояли беззвучно. Тогда наш богослов просил пояснить, чем греческое вероучение отличается от арианской ереси, порицаемой всеми публично. Ведь те тоже осуждают исхождение Духа от Сына, разрушают Триединство, умаляют Сына скрытым отрицанием того, что говорят и проповедуют для вида. А тайно рушат все здание.
        Грек ответил: — Их ересь в том, что не видят различий между рождением Сына и исхождением Духа. Потому они Отца умаляют. Те — еретики, но заблуждаются искренне.
        Наш на это спросил прямо — Что имеешь в виду?
        — То,  — отвечал грек,  — что латинский догмат выправлен специально для главы Римской церкви, объявившим себя наместником Бога на земле. По его прямому указанию и наущению. Не удивлюсь, если император Генрих к тому руку приложил. А это скверна хуже любой языческой.
        — Грекам ли говорить?  — Переспросил латинянин.  — Там, где Император и есть глава Церкви.
        — Помазанник Божий.  — Отвечал грек.  — Всем понятна разница. Он не слушает подсказок князей, не вертится, чтобы угадать, с какой стороны дунут.
        Тут все взорвались дружным криком негодования. Были, кто за, а были, кто против латинян. Наш готов был оспорить, но Болдуин, видя, что грек хочет продолжать, приказал нашему сесть, а тому продолжать.
        — Потому вы крестите, вызывая замешательство. Потому погружаете в воду единожды, а не трижды, смешиваете три ипостаси в одну. Крестите не во имя неба, а всего лишь — земли. И даже не погружаете, а всего лишь обливаете, или даже окропляете, не освобождая от греха.
        — Где сказано в Писании — погружать и сколько раз?  — Яростно оспорил наш.  — Сами вы умаляете образ Христа, потому что не молитесь его именем. Говорите — Господи помилуй, но никогда — Христос. Покойника целуете в губы, потому что не верите в Жизнь Вечную, боитесь смерти на деле, не на словах. Прощаетесь навеки, усомнившись в грядущей встрече. Сомневаетесь, как ваш Иоанн. А когда сомнение угнездилось — нет страшнее, червивое яблоко не сделаешь здоровым, только с виду здоровое, а изнутри гниет. Так и живете. Даже обрядам следуете языческим. Боду для крещения греете, тело маслом мажете. Где такое видели? У Христа, у учеников? Не было этого. Искажаете. А отсюда до прямого богохульства меньше шага. Волосы растите на лице, вопреки посланию Павла. Разве не слышали, если муж растит волосы, то бесчестье для него.
        Грек выслушал обвинения спокойно, даже надменно.  — В мелочности, в недостойных придирках — ересь. Потому затемняет истину и оплевывает ее, что не выносит света. Боится явить порочный лик и закрашивает. Те, кто изменяет учению по заблуждению или из корысти, всегда станут обвинять прочих. Ясно для чего, прикрыть собственный грех. Но не прикроют.
        — Как же, как же.  — Насмешливо возразил на это отец Климент, даже не дал закончить.  — Как же это бородатые греки, причащаясь, окунают свои бороды в кровь Христову. Это ли мелочь? И почему совершают Евхаристию на квасном хлебе? Сказать за них? Потому что приписывают силу закваске, а не самому благословению. Знают о своем несовершенстве. Потому моют алтари после латинян, если случается служить с ними в одной церкви, потому не разрешают латинянам присутствовать при своем богослужении и причащении Святых Даров. Потому, что не силу видят в себе, а слабость. Нечем гордиться. Где сомнение, там и ересь.
        Наш выкрикивал под сочувственный шум. Греку тоже пришлось кричать.  — Если сила за вами, почему рветесь в наши церкви? Отвечу. Потому что сомневаетесь в своей.
        — И крестите.  — Перебивал отец Климент.  — Тайно крестите отступников при переходе из латинской церкви в греческую. Стараетесь сдержать огласку, потому как ведаете, что совершаете недостойное. А церковь апостольская открыта, принимает всех, кто не прячется от света.
        А грек криком кричал свое: — Кто не со мною, тот против меня. Или уже вовсе не читаете Писания? Видим, похоже, что забыли. Давно вы отошли от православия, от Вселенской Церкви и Единого Бога. Как можете принимать Святые Дары из рук греческих священников, не отказываясь от своих догматов? Ими оскверняете. Сольется Церковь в единую, не благодаря вам, а вопреки, но сколько душ до этого загубите, скольких соблазните..
        — Никогда.  — Вопил наш.  — Сами еретики. Богохульствуете.
        Теперь встали и латиняне, и греки. Вскочили, толпились друг против друга, размахивая руками. И зрители вскочили, окружили спорщиков, казалось, готовы вцепиться друг другу в волосы. Самое время было вмешаться Болдуину. Он так и сделал. Перед этим сказал несколько слов посланнику, тот тоже встал, рукой махнул, приглашая стражу подойти поближе.
        — Много полезного мы узнали за эти дни.  — Сказал Болдуин.  — Вместе с нашим другом и союзником пришли к одному мнению. Пусть духовные отцы и дальше спорят между собой. Я вижу, они много еще хотят сказать друг другу. Наше дело, следуя воле Божьей, помнить о земном. О мире. О людях наших. О спасении души. Пусть каждый помолится об этом. С Богом.
        На том и закончили. Вечером того же дня стало известно, что три латинские лампады над Гробом Господним стали меркнуть и погасли. А греческие продолжали гореть.

        СТРАСТИ

        Михаил

__

 __

        Путь от Константинополя до Иерусалима опасен. Проще морем до Яффы, если бы не пираты. В каждой складке берега укрыты их стоянки, и выходят на промысел, не таясь. Как гиена следует по пятам, так и эти — чуют слабость империи, не может схватить и покарать за разбой. Потому так дерзко нападают на византийские суда, а латинских боятся. Император Алексей знал, латинцы хоть не поощряют, но и не препятствуют разбою, сами только и думают, как ослабить торговую мощь империи, богатея за счет чужих несчастий. И мало им, больше хотят. Все их сочувствие по поводу пиратства — ложь, притворство, а еще пуще, злорадство, почти не скрываемое. Алексей видел ясно, но удерживал себя от справедливого гнева. Гнев бессильного направлен против него самого, истощает последние силы, а врагов и недоброжелателей только укрепляет и множит. Потому император терпел, выжидал и сокрушался для вида, жалуясь посланцам Венеции и Генуи. Он знал им цену. А сам ждал своего часа. Он умел ждать. Знал, наступит время справедливости и возмездия, как наступило оно для Боэмунда Тарентского — вождя сицилийских норманнов, властителя завоеванной
крестоносцами Антиохии. Низвергнул его Господь в ад. Будет Боэмунд гореть там бессрочно. И поделом.
        Теперь, когда Боэмунда не стало, нужно было браться за отношения с латинцами, засевшими в Иерусалиме. Многое изменилось с тех пор, двадцать лет миновало, как они торговались здесь в Константинополе по поводу вассальных обязательств. Он — Алексей, хоть приложил тогда немало усилий и средств, но не слишком верил, что такие обязательства выполнимы. Скорее наоборот, должно было франков затоптать мусульманской конницей и покончить с двуличным Папским замыслом. Тогда казалось, замахнулись на невозможное — освободить Иерусалим. Не верил император в победу крестоносцев, но торговался с ними отчаянно и вынудил принести вассальную клятву. На верность себе. А потом стал ждать, как бы не решилась судьба похода, он оставался в выигрыше. Но франки пробились к Святому Городу, взяли его и с тех пор, несмотря на малочисленность, побеждали врагов. Можно думать, франкам помогает сам Бог. Но нет, Алексей видел их насквозь — жадных, корыстных, завистливых. Сам император купил преданность каждого, кроме Танкреда. И того бы заполучил, только недосуг было. Но ведь взяли они Город, отбили врагов, а теперь расселились по
всей Палестине, нисколько не озаботясь его — Алексея согласием. И стали силой. Не мог император этого не видеть. И венецианцы проклятые, и генуэзцы считались с ними. А мусульмане, язычники! Византию теперь так не чтили, как этих. Рим распустил щупальца, как осьминог. Сколько ушло сил в малоазийские патриархата, сколько истрачено на борьбу с ересями. Есть из-за чего. Христианство и император — в одном лице. А теперь Рим отнимает у него крест, как будто из руки умершего, не торопясь, по одному разжимая пальцы. И уже почти разжал проклятый. Без веревки душит, без ножа режет. До чего дошло. Доносят императору, Иерусалимские святыни на кораблях увозят в Рим. Ступени от дома Пилата разобрали и утащили в свое логово. Кому бы такое в голову пришло. Кощунственная затея, святотатство неслыханное, но кто об этом вспомнит, когда в Риме встанет новая церковь? Никто. А скажут — столица мира. Сколько Византия выстрадала за веру, за Бога — все забудется, а Рим — грабитель встанет на крови, на костях мучеников, на святых камнях и будет сиять.
        Нет, не бывать этому. Пора приниматься за работу, не жалеть усилий. А главное, умнее быть, хитрее. Франки грубы, драчливы, неспособны к тонкой дипломатии. Вот и преимущество. Пока что Алексей попрекает их вассальной присягой — зачем принесли, если не думаете исполнять? Все правильно, но они знают — император бессилен. Если пугать, а силы нет, не только бояться, вовсе слушать перестанут. Или, еще обидней, начнут смеяться. Тогда уже не поправить. Кнута на них нет, а пряник отсюда не больно сладок. Но нужно разговаривать, убеждать, вести диалог равных. Выиграть умом, кому же, как не ему, это по силам.
        Но как поступить? Императору советовать некому, один он, советчики хоть советуют, но и лукавят, думают каждый о своем. Если бы всех слушал, давно бы рухнула империя. Удивляются, как это он — Алексей умеет. А секрет один. Не избегать самых тяжких известий, выслушивать, а за укрывательство — строго карать. И не от одного выслушивать, сразу от нескольких, чтобы самому сравнить, сделать нужный расчет. Зная плохое, не дать себя запугать. Воля Божья — не на праздник, ее нужно угадать. И принять, пусть через испытание. Это, как огонь, нужно, значит, иди. Пройдешь и победишь, а станешь отступать — все равно настигнет и испепелит. Самому у кого совета спросить? Только Божья Мать на Влахерне может его дать. К ней припадал. Раз в году он брал в той церкви ванну. Сам, никого к себе не допускал. Сидел в воде, пока совсем не остывала, утирал все тело белой льняной тканью перед иконой, как сын утирается на глазах матери, а потом молился. Долго молился, босой, завернувшись в простыню. Сыном он был, она — заступницей. Ни одного важного дела не решал, не испросив совета. Единственный раз разгневался на Боэмунда,
решил идти на него в поход. Уже войско собралось, стояло под церковью, а Она не разрешила. Занавеска с правой стороны иконостаса во время субботней заутрени распахивалась, и Богородица чудесным образом являла свой лик. А в тот день не явила. Алексей понял, не дает ему благословения на поход и без колебаний отправил войско назад. После оказалось, права была Заступница, нечего было ему воевать с Боэмундом, втягиваться в ссору с латинцами. Вот и Боэмунда черти слизали длинными языками, поделом ему — проклятому. Теперь можно с латинцами договариваться. Вчера явился ему Лик, долго держался на нем Ее взгляд. А он в ответ глаза поднять не мог, чтобы не разгневать Повелительницу нескромностью. Но волю Ее знал твердо, браться за переговоры.
        Император опечалился. Он лишь начнет, а продолжать станет сын Иоанн. Твердо он решил передать ему трон, а не дочери Анне, как обещал жене. Еще душа его не успеет отлететь, услышит, как клянет Ирина его за обман. Собственная жена, а понять не хочет. Анна — дочь, умница, не по ней эта ноша, он убережет ее от власти и жизнь облегчит. Пусть книги пишет, вот ее занятие. Заблуждается, когда жаждет трона, думает, всегда так будет, как теперь. А ведь набросятся волки, еще отпеть его не успеют. Иоанн справится. За детей император был спокоен, а Ирина — вдова, перебесится по бабьи, поймет.
        Но начинать с Иерусалимом нужно сейчас. Все время разговор вести. На равных, без обид. Они — сила, нужно помнить. А ведь сколько было на них напастей. Все казни египетские. Саранча летела несколько лет подряд из Аравии, объела все до последней травинки. Выжили. Землетрясение не далее как в позапрошлом году. Страшно трясло. От Антиохии одни камни остались, в летописях такого не найти. Мор, голод, опустевшие разрушенные города. Язычники — падкие на легкую добычу. Недавно только расчистили тропы в горах, восстановили движение. А если опять начнется. Отсюда и вопрос. Как посольство посылать? Морем опасно, а посуху? В горах завалить может, но если даже пройдут, неизвестно, как дальше сложится. Близ Антиохии шайки разбойников, нужно быть осторожным. И все таки нужно идти по суше. Флот снаряжать дороже и дольше, а опасность не меньше. С разбойниками, даст Бог, справятся. Сирийцы пока тихо сидят. Единственное утешение после того, как не сбылась заветная Алексеева мечта стравить латинян с Дамаском. И сделал немало для этого, но не удалось. Ничего, здесь не вышло, в другом сложится. Он — император знает —
терпение нужно, упорство, без этого не бывает власти. Твердой руки. Но так же важно, не менее того — уметь остановиться. Как будто движешься во тьме наощупь, еще шаг, и не терпится, но нет. Затаился рядом кто-то невидимый. Поджидает. Вот и не ходи, отступи, подумай еще раз, может, это не рок, а судьба удержала на краю и нужно суметь остановиться. Мусульмане, как камни, нависают, пока по одному вытягиваешь из основания. Потянешь не тот, обрушишь сразу. И сидеть сложа руки нельзя, и действовать нужно осторожно.
        Не удалось подчинить Иерусалим, пусть станет союзником. Кому поручить посольство? Варсофония знают, считают хитрецом. Ну, и пусть. Все равно лучше него нет. Будет послом, насиделся здесь, во дворце. В первую очередь, нужно узнать насчет венецианской политики. Дошло до того, что и здесь в империи они немало захватили, скупают землю, служат по своему обряду. Раскольники. Константинополь не минуешь, как дорогу не прокладывай. То ли в Индию, то ли в Китай, до самых границ мира. Да, он — император обещал не вмешиваться в купеческие дела, но ведь так не и заметишь, как трон из-под тебя утащат. Была Византия самой богатой, теперь, спустя двадцать лет нет уверенности. И ошибок он избежал. Но что им император, они чиновников покупают. Деньгами уводят власть. Сам он укреплял генуэзцев против Венеции, чтобы враждовали, Но теперь стали они сговариваться. Венеция — банкиры, флот. Собор подняли, недавно освятили — Святого Марка. Те, кто был, говорят богаче, чем София. Деньги теперь, вот главное. Пока они были у евреев, можно было особо не опасаться. Натравишь чернь для своей же выгоды. Немцы так делают. А что
сейчас? Банкир с банкиром и без евреев договорятся, язык денег один. Алексею докладывали, в самой Палестине занялись скупкой золота и драгоценных камней. Если возьмутся за дело с разных сторон, о пиратах нынешних придется вспоминать с тоской. С пиратами справиться еще можно, а те задушат, разорят и сказать нечего.
        Нужно менять политику. Итак, Варсофоний. Пусть берет церковников — лучших, кого захочет. Будем вести диспут. Латинян не убедить, упрямые, закостенелые в тупости и спеси. И не нужно. Важно спорить, поддерживать разговор. Станут слушать, уже половина выигрыша. А больше не нужно. Отвоевывать нужно по частям, а там Бог поможет. Напоминать о себе постоянно, советовать, поучать. И так время упущено. Слышал император, что ереси кочуют сквозь империю с юга на запад за море, к Папе в гости. Жаль, что медленно, но докатились уже и до них, посмотрим, как управятся. А нам нужно укреплять кафедру в Иерусалиме. Елена церковь там ставила. Константин там обратился. Орлов римских со знамен убрали, а крест поставили. Жива империя Богом и впредь так будет.
        Кого кроме церковников? Варсофоний разберется на месте, а пока пусть возьмет верных людей. И не забудет франка. Одной ногой увяз, а другой скребет, хочет наружу. Пусть. Он — Алексей не мстителен. За измену накажет, но пока велел клятвой его не связывать. Такой сам пойдет, если захочет, или, наоборот, упрется, сколько его не приманивай.
        Как пройти? Стражи он даст человек тридцать. Даже больше. Посольство, должны смотреться, как следует. Не жалко. Малоазийские армяне. Эти собираются со службы домой, пусть сквозь турецкие земли вместе пройдут. Хоть у турок теперь спокойнее всего, чуть что — сразу голову с плеч. Армяне доведут почти до Антиохии, больше от них требовать нельзя. А дальше? Вот мысль! Заранее нужно известить иерусалимских. Пусть вышлют своих навстречу. Кто еще? Паломники последние годы сходятся медленно, не то, что раньше, когда бродили по городу толпами, наводя на горожан смятение своей дикостью. Теперь больше морем до Иерусалима добираются, есть, где пристать. А сюда съехалось несколько рыцарей, рвущихся разбогатеть в тучных землях Палестины, а пока до того жалких, что императорскому глазу и смотреть на них противно. Но пришлось. Даже лошадей подарил, не ожидая ответной благодарности. Еще богатый старик тащился умирать в Святые места, десяток монахов латинского обряда, готовых при нужде взяться за оружие и две дамы. Те еще не решили, куда податься — то ли в монастырь, то ли на содержание. Были еще немцы, презираемые
императором за варварство, но лучшие солдаты из всего этого бродячего воинства. Всех император расселил и кормил почти даром до нужного времени. Теперь пришла пора. Двух гонцов отправил порознь двадцать дней назад, известить о посольстве и просил встретить близ границ Иерусалимского королевства. С годами Алексей становился все более осторожен, хоть и прежде не считал предусмотрительность в серьезном деле излишней. Только теперь, когда все продумано, скомандовал выступать. Сам пришел, чтобы взглянуть издали, и остался доволен. Собрался большой караван, триста восемьдесят человек, так ему доложили. Еще два купца присоединились со своей охраной. В путь. Алексей перекрестил их вслед. С Богом.
        Император вернулся во дворец, велел дочери придти. Хотел записать кое-что для памяти. А сам вспоминал и вспоминал. Более двадцати пяти лет прошло, как он на троне. С кем только не пришлось иметь дело. И с половцами, и с печенегами, и с турками, и с этими латинянами. И к каждому свой подход. А сколько изнутри пришлось вынести? Сколько смут, сколько распрей. Часто он сам и ссорил, чтобы служили ему вернее. Нельзя полагаться на человеческие добродетели — перекупят, а на слабости положиться можно. Знаешь недостаток, знаешь и цену. Откровенных подлецов он не держал. А вот хитрость, корыстолюбие — это ему не во вред. Такими можно управлять, если знаешь, кто на что способен. Потому он и сохранил империю, не дал расколоть, не отказался даже от малости. В империи так — начнешь отщипывать по кусочку и уже не знаешь, где остановиться. Все просят, все требуют. Так когда-то и было, а теперь нет. Для империи не военная неудача страшна, без этого не бывает, а слово. Один шепнет, другой повторит, поддакнет, вот и ересь. Кто-то и в тюрьму готов, сам просится, лишь бы прозвучать на миру. Нет, не будет для таких
легкой, почетной смерти. Хочешь — служи отечеству, а не хочешь… тут каждому свое. Пройдет пару лет, он и Василия — смутьяна выпустит и направит по римской дорожке. Езжай к Папе, там проповедуй. А он посодействует.
        Император ощущал, что мозг его не постарел нисколько, любой узел распутает. А тело немощно. На днях, когда спорил с Василием, держался хорошо. И в ловушку заманил безошибочно. Осудили Василия, казалось бы, можно дух перевести, отдохнуть. Но нет, пошли боли в руке, боли в спине, встать два дня не мог. Старческое это. Тело требует покоя, зябнет в постели. Императрица немощна. Находит себе подмену, но и привыкать не дает. Опутали. Где же дочь? Где Анна? Она исправно ведет летопись. Как запишет о нем, так и останется. Не то что люди, народы другие придут, а слово останется. Значит, нужно успеть сказать главное, пока не упустил…

__

 __

        …Несколько дней шли сквозь земли империи. Здесь действовал договор с турками, торговать было надежнее и прибыльнее, чем грабить. От границ Никеи пошли по дороге, которая вела когда-то крестоносцев. Вдоль пути лежали лошадиные кости, а груды камней и кресты обозначали давние могилы. А потом на взлете холма открылась часовня из красного камня. Здесь начиналось армянское царство. Место это называлось Дорилей. Только чудо спасло здесь франков от разгрома, самые храбрые стали терять силы, а женщины надели лучшие одежды, чтобы сарацины забрали их себе, а не надругались и не убили на месте. Тогда Готфрид — будущий король Иерусалимский успел со своим отрядом на помощь и вырезали они здесь целую армию. А потом отдыхали и пировали три дня.
        Свидетелей осталось мало, зато с каждым годом множится слава о чуде избавления и победы, открывшей путь к Иерусалиму. Потому армяне и воздвигли на месте битвы часовню и освятили ее в честь Георгия Победоносца — небесного покровителя Христианского воинства. Никто из идущих в Святую Землю не миновал эти места равнодушно, а склонял колени и лил слезы скорби в память о павших и радости о победе праведного оружия. Да будет так и впредь.
        Далее начались горы. Тропа взбиралась, петляя над пропастью. Михаил не боялся высоты, сказывалась давнее ремесло. Он легко мог пройти по тропе шириной не более камня, а других — упирающихся от страха, приходилось вести силой.
        Тропа только недавно была расчищена после страшного землетрясения. Деревня внизу превратилась в груду камня, лишь кое-где устояли стены. Не стало и людей, ушли куда-то или погибли. В глубине огромной расщелины бесформенными пятнами покоились останки овечьего стада. Теперь там хозяйничали птицы, расхаживали неторопливо, поглядывали вверх, взлетали, парили наравне с путниками.
        Прошли развалины караван-сарая на плоской вершине. Здесь был перевал, дальше начинался спуск в долину. Со всех сторон простирались бескрайние, как морская ширь, горы, кое-где склоны были густо укрыты лесами, а остальные — безлесны, безжизненны, пустынны под выгоревшей колючей травой в свежих красных оползнях, будто огромных ссадинах на обожженной коже. И среди них тянулись в глубину пропасти каменные потоки, а далеко, плывущая в солнечном свете, стояла башня с обломанным верхом, торчащим, как одинокий зуб в старческом рту.
        Горы преодолели за три дня. Шли хорошо, не жалуясь. Лошадь, оступившись, сорвалась, но это не считалось за потерю. Готовились к худшему. Перешли реку. Обвалившийся мост стоял поперек сухого русла, землетрясение вверху в горах изменило течение, и река пошла новым путем.
        Михаил был сам по себе, не обремененный обязанностями. Он пристроился к каравану, помогал тащить упирающихся лошадей, разгружал их вечером от поклажи, подставлял плечо на трудном подъеме, и в опасных участках сам шел впереди. Многим, кто плохо переносил высоту, его помощь была кстати. Один раз он едва не угодил под обвал, но вовремя заметил оседающий на тропу камень. Чаще всего он был рядом с сирийским купцом, христианином, постоянно напевавшем себе под нос, веселым человеком с внимательными черными глазами. За работу он получал от него еду, деньги были твердо обещаны по завершении пути. Таких, как Михаил, было несколько — одиноких путников, собравшихся вместе по воле случая. Но он не искал общения. Избавление от неволи, которая казалась неотвратимой, не сделало его счастливым, не наделило тем особенным чувством везения, которое проявляется у удачливых легких на поступок людей. Вместе с избавлением он всегда терял нечто важное — свой дом, актерское ремесло, еще позже Миллисенту. Что он находил взамен? Свободу? Одиночество? Было это вознаграждением или чем то иным? Не все люди способны задуматься
над судьбой. Многие так и ощущают себя — щепками в потоке, точнее, в водовороте. Кружась в нем, они могут еще раз взглянуть на собственную жизнь, ее ход от начала до конца. Но что это дает? Они не понимают ее смысла, как будто эта жизнь — не их, а чья-то другая, увиденная со стороны. Прошлое — легенда, будущее — миф, как два крыла в привычном движении — виток за витком, от одного поворота до следующего. Единственно, что верно здесь в горах, сама возможность идти, совершать усилия, не придавая им особого смысла. Движение стало его свободой. Но есть ли в нем цель? И что взамен? Скорее всего, растерянность — вот, что он испытывал, как первый человек, попавший на эту землю. И, как первый человек, он еще не сделал свой выбор. Он осматривался.
        Армяне поглядывали доброжелательно, пригласили к своему костру. Одеты были в широкие штаны и куртки из черного сукна. В них — бородатых виделось нечто детское, наверно, из-за одинаковых ярко красных туфель, которые они носили с гордостью, как украшение. Все они возвращались после многолетней воинской службы у императора и потому шли с удовольствием, спешили домой. За ужином пускали по кругу мех с вином, показывали Михаилу, чтобы пил, не стесняясь. Потом долго сидели у огня, тесня друг друга плечами, и, раскачиваясь, тянули песню. Будто мать успокаивает новорожденного сына, вымаливая для него долгую счастливую жизнь.
        Засыпая, Михаил лежал на спине и смотрел на звезды. Их блеск завораживал. Люди, среди которых он жил последние годы — моряки и бродяги, часто обращались к звездам и советовались с ними в выборе пути. Но то практичное знание не привлекало его. А здесь была игра. Он пытался запомнить очертания сверкающих россыпей, раскрыть тайну, как раскрывают сжатый кулак, чтобы на дне ладони увидеть отгадку своей судьбы. Он не ждал быстрого ответа. Он просто смотрел и ощущал, как с каждым усилием зрения, его наполняет таинственное предчувствие другой жизни, в сравнении с которой нынешняя — всего лишь прихоть и суета. Он искал в звездах ответ на загадку, которая — он это чувствовал — превосходит усилия его воображения, и, тем не менее, требует, чтобы он возвращался к ней снова и снова. Звездный хоровод кружил над темной линией гор в такт с песней, которой заканчивали вечер его подвыпившие попутчики.
        На следующий день после того, как спустились с гор, подошли к месту, где была свалена пирамидой груда камней, и стоял большой каменный крест. Другая дорога вела в сторону близких холмов. Здесь их покинули армяне. Они так и ушли строем. Над острыми меховыми шапками, которые эти люди носили постоянно, невзирая на жару, торчали лезвия копий, как вздыбленная щетина единорога. Они скрылись за поворотом, и отряд стал меньше на шестьдесят человек. Но зато позади осталась самая трудная часть пути, скоро начиналась Палестина, охраняемые земли христианского королевства, где можно будет считать себя в безопасности. Осталось пройти Антиохию.
        На ночлег становились засветло, чтобы можно было успеть, не торопясь, поесть и передохнуть. Здесь, как бывает ввиду большого города, появились люди. В лохмотьях — одичавшие, они напоминали зверей, кривились жалко и молча, но в глазах было мало человеческого. Только страх и желание схватить побольше и половчее. Нищие боязливо приблизились к каравану. Девочка-подросток протянула грязную руку к Михаилу, тронула за рукав, распахнула одежду, показала чуть заметную грудь. Он отвернулся. Они были голодны и отвратительны. Как смерть может напомнить о себе оскалом черепа, так явление этих людей напоминало им — более благополучным о превратностях судьбы, о падении, о какой-то другой страшной жизни. Все заорали разом, отгоняя нищих. Они не хотели видеть их рядом, иметь с ними что-то общее. Прочь. Прочь. Михаил подошел к лошади, сунул руку под седло. Так хранили мясо в долгой дороге — нарезанное тонкими полосами, оно пропитывалось лошадиным потом, высыхало и не портилось месяцами, несмотря на жару. Купец заметил и подошел. Этот низенький краснощекий человек, легко говоривший на любом из здешних языков, был в
ярости. Толкнул Михаила в грудь. Вокруг молчали. Нищие отползли подальше. Страх боролся с голодом, они смотрели, как смотрит собака, готовая выдержать побои хозяина и лизать руку за подачку.
        — Нет.  — Сказал купец.
        — Ты должен мне за работу.
        — Я сам кормлю моих работников.
        — Это не для меня. Для них.
        — Для них?  — Лицо купца — обычно улыбчивое — исказилось.  — Ты хочешь накормить их?
        — Да, этих людей.
        — Этих тварей?  — Купец зло рассмеялся.  — Сейчас ты увидишь, как их буду кормить я.  — Он оглядел собравшуюся толпу.  — Идите сюда. Глядите. А вы. Эй, жрите.  — Купец поднял руку, и с размаха швырнул кусок в пыль. Михаил оказался проворнее всех и подхватил подачку, нищие застыли, не сводя с него глаз. Михаил достал нож, разрезал мясо и раздал из рук в руки.
        — Я вычту из твоих денег.  — Сказал купец.  — Не за еду. За то, что ошибся в тебе.
        — Разве не видишь. Им сколько не дай, все мало.  — Сказала женщина, добивающаяся внимания Михаила. Длинные черные волосы она постоянно расчесывала деревянным гребнем.
        Михаил не ответил. Когда он укладывался спать, подошел человек, присел рядом. В темноте лицо оставалось неразличимым. Слышен был только голос.
        — Я вижу, ты — добряк. Но доброта без ума живет недолго. Эти люди просят всегда, когда голодны и когда сыты. И так же легко нападают все на одного. Думай, кого кормишь — змею или кролика.  — Лицо говорившего было чуть различимо.  — Меня зовут Алевт. Но я — не грек. Я франк. Я хожу здесь долго и знаю, что говорю. Это — землетрясение. Люди обезумели. И многие перестали быть людьми. Совсем перестали. Нужно пройти поскорее, не останавливаться. Мы еще встретимся.  — Он мягко провел ладонью по щеке Михаила и исчез, растворился в темноте.
        На ночь вокруг лагеря усилили охрану. Со времени Великого землетрясения здесь был край нищих. Они ходили толпами и были не меньше опасны, чем разбойники. У многих было оружие, и они легко пускали его в ход. Голод и страх согнали их в стаю, а стая подчинила своим законам. Человек стаи иной, чем человек толпы и вовсе не похож на человека, действующего по собственному выбору. Одичавшая собака коварнее и опаснее волка.
        Утром открылся поверженный город. Сначала увидели реку, несущую желтую мутную воду. Оронт начинался в горах, землетрясение вытряхнуло наружу изнанку земли, вода насытилась глиной и потемнела. Дождей долго не было, но река все равно оставалась полноводной, будто в горах открылись новые источники. На воде, зацепившись за ветви рухнувшего дерева, лежало раздувшееся тело, течение чуть покачивало его, убаюкивая в смертном сне. До землетрясения здесь жили десятки тысяч, но сейчас вокруг было пустынно. Несколько человек равнодушно рассматривали со стен бредущий караван. Каменный мост через Оронт, ведущий к городу, обрушился, несколько уложенных кое-как бревен связывали между собой берега реки. Обе башни над городскими воротами были разрушены. Одна устояла, грозя вот-вот завалиться, другая превратилась в груду камней. Стены были сплошь покрыты глубокими трещинами, зубцы осыпались и до сих пор продолжали рушиться, вздымая облака мелкой белой пыли. Пожары погасли только недавно, еще будоражил запах гари. Воздух был горяч и опасен. И странно настораживала тишина. Остались лишь звуки, которые человек не
замечает в обычной жизни — пение птиц, шум деревьев под порывом ветра. Издалека всплыл одинокий удар колокола, отзвучал и затих.
        — Никто не помнит такого землетрясения, как в прошлом году.  — Рассказывал Михаилу подоспевший Алевт.  — Много людей погибло в одну ночь. Потом начался мор. Люди жили, как звери в пещерах. Только недавно стали запирать городские ворота и очистили улицы. Но многие не возвращаются. Они бродят вокруг, привыкли к такой жизни. И теперь все еще трясет, не так сильно, как прежде, но достаточно для тех, кто испуган. Многие обезумели, тысячи обратились в язычников. Пытаются по приметам угадать судьбу. Сотни лет назад Юлиан Отступник отверг здесь Христа и пытался возродить старую веру. С тех пор кого только не было: византийцы, мусульмане, теперь мы — христиане, но воздух этих мест остался прежним. Полон соблазнов. Рядом с городом есть роща, в ней был храм Аполлона и Венеры. Храма давно нет, только место. Туда сходились толпы женщин и мужчин. Во время крестового похода турки подсылали в рощу блудниц, и пока франки предавались похоти, отправляли их на Божий суд в костюмах Адама. Выставляли на стенах распятыми, лицом к кресту, а под чресла подкладывали козий зад.
        Алевт громко расхохотался. Его лицо — вытянутое и бледное, с русой бородкой казалось одержимым.
        — Ты непохож на грека.  — Сказал Михаил.
        — Я говорил тебе, я франк. Алевт — греческое имя, данное мне при крещении. А старое я забыл. Не веришь? Или почти забыл, достаточно, чтобы никогда не вспоминать.
        — Но ты радуешься, когда говоришь о смерти наших.
        — Я — гражданин мира. Мне безразличны греки. Но франков я не люблю, хоть я один из них. Зло в них я вижу лучше.
        — Но зло есть и в греках.
        — То — чужое.
        — Ты рад, когда франки терпят поражение?
        — Я стараюсь быть справедливым. Среди своих я его не вижу.
        — А среди чужих?
        — Они и есть чужие. Что мне за дело до них.
        — И этого достаточно, чтобы желать своим зла?
        — Я сказал, я не желаю зла.  — По лицу Алевта прошла судорога.  — Нет. Поверь. Я знаю цену истине. Потому готов идти против всех. Мой друг умер в их тюрьме, его забили до смерти за то, что мы были вместе. За то, что я любил его, а он меня. Они расхваливают собственные добродетели. Но дорого ли они стоят без искушения? Меня сжег огонь. Знаешь его имя? Любовь. Да, да. Кто знает ей цену? Они и не пытались узнать и не понимают тех, кто знает. Потому я смеюсь, когда представляю, как их распинали на этих стенах за блуд. Поделом. Или я должен сокрушаться только потому, что принадлежу к одному с ними племени? Ты сам — такой же, ты — другой. Я видел, как ты хотел помочь этим несчастным. Разве кто-нибудь встал с тобой рядом? Ты был один против всех. Смотри. Там стоят греческие богословы. Видишь? А там их посол. Этот хитрый Варсофоний. Их охраняют, им прислуживают. А что у них общего с Христом? Почему эти люди не хотят разделить участь нищих, как он велел? Почему этот сириец не захотел поделиться с голодными? Я сужу.  — Алевт вплотную приблизил свое лицо к Михаилу. Щека его дергалась.  — И своих сужу        Алевт махнул рукой, не договорив, побежал в голову каравана, но вскоре вернулся.  — Они решили миновать город, не останавливаясь. Там полно болезней. Решено отойти, как можно дальше. Вечером мы продолжим.
        Шли быстро, вытянувшись вдоль реки. Город остался позади, Оронт повернул в сторону близких гор. Дорога вела вдоль леса. Дышалось легко, и дыхание доставляло блаженство, настолько силен был аромат цветущих растений. Воспоминание о городе казалось плохим сном, к которому не будет возврата. Ноги несли вперед, будто рай находится рядом и осталось толкнуть дверь и войти…
        И вдруг встали. От леса катила огромная толпа. Лиц не было, лишь ярость и неистовая злоба. Размахивали палками, тянули руки, скалились, кричали все разом жалобно и страшно. Безумие владело этими… даже не людьми, настолько отчаянным и диким был их вид. Сотни, тысячи, волнующаяся масса уродливой, серой плоти.
        Византийцы умели отражать нападение. Копейщики вытянулись в линию, следом встали лучники, поспешно готовя оружие. Толпа налетела, как первая тяжелая волна обрушивается вслед за внезапным смерчем. Налетела, ударила в преграду и отхлынула. Задние еще напирали, но те, кто вырвался вперед, уперлись грудью в острия копий и замерли. Только дышали хрипло, глядя глаза в глаза, и рев сменился тяжелым, как свинец, молчанием. Так и застыли. Огромное скопище ощущало себя едино, слитно и набирало силы для нового порыва, который бросил бы людей вперед, на острия копий и протащил бы вместе с телами убитых — своих и чужих. Еще длился первый страшный миг, дышал ненавистью, переполнявшей, как грозовой заряд переполняет черную тучу, готовую разразиться ударом молнии. На помощь своим поспешно подтянулись остальные, линия византийцев укрепилась, но силы оставались неравны. Пока оружие удерживало нападавших, они растеклись вдоль линии каравана, перекрыли путь и теснили, чтобы окружить, навалиться вдесятером на одного и одолеть. К тому шло. Громко кричали женщины, волновались лошади, люди метались из стороны в сторону,
будто барахтались в огромной сети, пока она стягивалась, опутывала прочно и безнадежно. Солнце жгло. Толпа напирала. Но на счастье византийцев, у них оставался путь отхода. Засада была устроена с одной стороны дороги, и, упиралась в византийцев, будто дугой натянутого лука. Караван стал медленно сползать на большое поле, густо усеянное камнями. Пятились, удерживая наседающих врагов на остриях копий. Немного им осталось, но решающего усилия, последнего отчаянного броска не хватило. Толпа еще бесновалась, но воля ее ослабела. И, как переливается песок в часах, ответно крепла сила осажденных. Раненых успели подобрать, передать назад, своим. Остальные сомкнулись и держались плечом к плечу. Толпа наседала. Передние, на которых были направлены копья, сдерживали задних. А те пытались дотянуться через головы и толкали своих в спины, гнали вперед. Не уступая друг другу, люди катились валом через каменную равнину. Византийцы отступали, поднимаясь на плоскую верхушку холма. Здесь в изгибе морского берега стояла когда-то сторожевая башня, окончательно поверженная недавним землетрясением. В основании башни среди
развалин сохранились многочисленные ходы и укрытия, к которым разрушительные силы природы добавили новые трещины и разломы. Погонщики загоняли туда верблюдов. Теперь, когда караван оказался под защитой, можно было испытать силу врага. Цепь византийцев решительно пошла вперед, убыстряя шаг и подкалывая врагов остриями копий. Те подались, но схватились за камни, которые валялись в избытке. Лучники ударили почти в упор, и два десятка тел легли под ноги идущим. Византийцы переступали через них, и шли, не оглядываясь, не медля, предоставив задним добивать тех, кто пытался встать. Лучники ударили еще раз, и каждая стрела нашла цель. Копейщики ускорили шаг, пытались воспользоваться замешательством, чтобы рассеять толпу и обратить ее в бегство. Но нападавших было намного больше, в византийцев полетели сотни камней. Раненые и убитые были теперь с обеих сторон. Варсофоний отозвал своих в укрытие. Силы оставались неравны. Достаточно было выманить византийцев, рассеять их строй камнями, и преимущество нападавших стало бы окончательным. Цепь отступила, толпа потянулась следом. На поспешно организованный лагерь
посыпался густой град камней. Лучники поразили нескольких, наиболее ретивых метателей, наступила передышка. Пришла пора осмотреться. Один убитый, несколько тяжело раненых — такими оказались потери. У Михаила не было оружия, он не имел навыков воина. Совсем не то, что Алевт. Этот объявился в полном вооружении, на одежде была кровь. Одного я проткнул.  — Сказал он.  — Но кровь не его. Вытаскивал раненого. Знаешь, ведь это — те самые нищие. Я их узнал. Они, уверен, подняли остальных, пообещали хорошую добычу. Все эти дикари живут в пещерах достаточно далеко отсюда и редко сходятся вместе. Нищие дали знать. Это они организовали засаду. И они не отступят, пока не добьются своего.
        Так и оказалось. Вечером исчезла слабая надежда, что грабители, не одержав быструю победу, разойдутся. Вокруг осажденного лагеря зажглись десятки костров. Алевт принес свежие известия.  — Варсофоний надеется на подмогу франков. Наши послали известие о посольстве.
        — А что ты думаешь?
        Алевт пожал плечами.  — Если они вышли навстречу, то опаздывают. Долго мы не продержимся, воды почти нет. В прошлом году им удалось отбить часть каравана, и они остались довольны. И теперь, я думаю, лучше откупиться. Жадный часто проигрывает. Но Варсофоний пока не хочет уступать. Слушай внимательно. На тот случай, если со мной что-нибудь случится. В Иерусалиме найдешь гостиницу Лев и змея. Спросишь Аристида. Скажешь, что ты от Алевта. Там помогут.
        Ночь прошла спокойно. Нападавшие не делали больше попыток захватить лагерь. Видно было, они плохо организованы, и только жажда добычи заставляет их действовать сообща. Наутро отразили еще одно нападение. Как и накануне, толпа поднялась и двинулась на приступ вся разом, женщины и мужчины, вооруженные палками и камнями. К счастью, превратившись в зверей, эти люди разучились воевать. Лучникам досталась хорошая мишень. Но те, кто шел следом, засыпали лагерь тысячами камней. Камни падали тяжелым градом, калеча всех подряд. Даже в укрытии, уберечься от них было трудно, тем более, воинам, выстроившимся цепью, чтобы сдержать толпу. Это были тяжелые часы. К вечеру силы защитников оказались на исходе. Тяжело раненых было десятки, а тех, кто не считал множественные синяки и шишки, не осталось вовсе. Люди были угнетены. Следующий приступ мог стать последним. Толпа не была войском, привыкшим платить цену за победу, ее желание не иссякло, потери только умножали ярость. Выделялся вожак — огромный, звероподобного вида, В кожаных доспехах он сохранил воинские навыки. Остальных вела стихия. Алевт издали показал
Михаилу.  — Гляди, это те, кого ты пытался накормить.
        К вечеру бой стих, обе стороны стали устраиваться на ночлег. Глашатай от Варсофония стал звать противника на переговоры. Алевт нашел Михаила и сообщил результат.
        — Мы предлагаем половину. Они требуют больше, плюс оружие раненых и убитых. Оставляют еду и воду на два дня.
        — Ты думаешь, они сдержат слово?
        — Они предлагают своих заложников. И, главное, с них хватит.
        — Что решили наши?
        — Варсофоний медлит. Они устали, как и мы, и думают о нас лучше, чем есть на деле. Завтра все решится. Но мы с тобой можем уйти. Ты готов?
        Михаил растерялся, предложение было неожиданным. Алевт продолжал.  — Здесь делать нечего. Если сумеем пройти сквозь их лагерь, выберемся. Дорога простая.
        Алевт говорил шепотом. Рядом были люди. Мало кто спал, и никто не отходил надолго.
        — Не пройдем.
        — Но ты готов? Сегодня ночью. Скоро станет темно, все заснут, и, если не сломаем ноги, спасемся.
        — Нет. Я остаюсь.
        — Ты не нужен. Завтра они раздавят нас. Другого не будет. Что ты собираешься защищать? Чужое добро? Византийских попов? Варсофония? Что? Или ты думаешь, они стали бы защищать тебя.
        Михаил не давал клятвы на верность и не испытывал благодарности. Алевт был прав. Прав каждым своим доводом. Но что-то мешало. Несколько дней он шел с этими людьми. Многие были убиты и ранены, защищая его. Он тоже защищал их, ему повезло больше. В его везении была их боль и стоны, которые неслись со всех сторон…
        Алевт хмыкнул.  — Ладно, упрямец. Но я нашел тебе работу. Да, да, тебе. Подожди, сейчас узнаешь.
        Вскоре их позвали к Варсофонию.
        — Пойдете вместе.  — Распорядился тот.  — Алевт расскажет. Только тихо, никто не должен знать. А ты пропустишь их.  — Последние слова относились к начальнику караула.
        Звезды спрятались, чтобы помочь беглецам. Осаждающие, не заботясь о безопасности, щедро жгли костры. Углубившись в расположение вражеского лагеря, они встали и пошли, стараясь не попадать на свет. Несколько раз их окликали, но Алевт в ответ только махал рукой. При опасности, выбрав укрытие, пережидали сидя, осматривались, потом двигались дальше. Шли долго, миновали лагерь, остановились, чтобы перевести дух. Алевт пояснил.
        — Завтра мы должны пройти как можно дальше. Если из Иерусалима выслали людей, мы должны поторопить их. С утра Варсофоний начнет переговоры и будет тянуть. Он рассчитывает выгадать время.
        — А если не встретим?
        — Это все, что можно сделать. Если нет, возвращаться бессмысленно. Варсофоний сдастся, на любых условиях. Ты видел, у нас нет выхода. Главное теперь, поспешить. Пошли.
        — Э-э-э.  — Кто-то невидимый ухватил Михаила за руку. Забыв об осторожности, они налетели на лежащих людей.  — Бежим.  — Что-то понять было трудно. Михаил рванулся, ударил наугад, почувствовал жесткие курчавые волосы. Невидимую голову ударил камень. Рука разжалась. Алевт успел вовремя. Они заспешили, спотыкаясь. За ними не гнались. Рядом тяжело ахнул Алевт. Но они еще бежали, поддерживая друг друга и задыхаясь. Потом остановились, прислушались. Вдалеке звучали растревоженные голоса, рядом было тихо. Алевт взял Михаила за руку и потянул за собой. Вскоре вышли на дорогу.
        Несколько часов шли молча. Дорога была разъезженной, однако, землетрясение сделало свое дело. Глаза постепенно привыкли к темноте, но препятствия различались с трудом, двигались осторожно. Алевт отставал. В одном месте, где дорога подошла вплотную к горе, путь им преградил завал, и они долго наощупь, стоя на коленях, переползали через него. И опять шли. Потом Алевт остановился и сел.
        — Очень темно.
        — Но уже светает.
        — Я останусь здесь.  — Алевт провел рукой Михаила по своей голове. Рука стала липкой от крови.
        — Ты видишь меня? Знаю, видишь. И я видел тебя. Раньше. А теперь не вижу. Совсем не вижу. Ничего. Я — слепой, со мной не уйдешь. А один ты сможешь. Отведи меня к дереву, чтобы я не лежал возле дороги. И оставь. А сам торопись.
        — Я вернусь за тобой. Обещаю. Если не встречу иерусалимцев, я все равно вернусь.
        — Нет времени на разговоры. Эй.  — Окликнул Алевт.  — Прошу. Поцелуй меня.
        Михаил застыл, удивленный.  — Чего медлишь? Кто знает, когда встретимся. С этим я хотел бы умереть. Поцелуй. В губы. И прощай…
        Он шел, потом, когда стало совсем светло, побежал. Бежал долго, пока не стал уставать. В горле хрипело. Всходило солнце. Воздух стал розовым. Дорога отошла от гор и тянулась теперь среди леса. Запели птицы. Пришлось преодолеть несколько упавших на дорогу деревьев. Он потерял счет времени, каждое усилие, каждый шаг давались с трудом. Глаза были прикрыты, он, спал на ходу, но не упустил ни одного мгновения, не присел, не перевел дыхания. Оставалось совсем немного до того, как он должен встретить иерусалимцев, или усилия его окажутся напрасны. Они не успеют, византийцы сдадутся на милость грабителей. Но пока нужно спешить. А потом он вернется к Алевту. Дыхание прерывалось. Ноги не слушались. Усталая, измученная тень брела впереди, будто сама, без его участия. И постепенно уменьшалась. Скоро полдень. Потом он ткнулся в морду лошади. И поднял голову. Прямо перед ним были всадники в черных плащах с белыми крестами. Смотрели с любопытством. Прямо на него выехал невысокий человек, странно сидевший в седле, почти мальчик, укутанный в широкий плащ, с большой головой на тщедушном тельце. Горбун. Михаилу дали
лошадь и поспешили. Наконец, добрались до Алевта. Михаил взял приятеля за плечи и перевернул лицом вверх. Широко открытые глаза, застыв, глянули на него. Лицо было густо покрыто пылью. Михаил встряхнул Алевта, будто пытался разбудить. И только потом глянул вниз. Одежда на груди была распахнута и между ребер, в каемке темной крови стоял нож.
        — Эй, давай быстрее.  — Торопили его.  — Этот подождет.
        — Кто?  — Спросил Михаил.
        — Убийца не станет обнажать грудь прежде, чем ударит. Бог решает за каждого. Этот решил за себя сам.
        Они успели во время. Подобрались поближе, стали наблюдать. Тысячная толпа сошлась к осажденному лагерю. Торг заканчивался. Грабители нетерпеливо дожидались добычи. Иерусалимцы выстроились попарно и стали выезжать, стараясь привлечь к себе внимание всех сразу. Двигались медленно, скрывая малочисленность, расчет был, посеять панику и открыть разбойникам дорогу к бегству. И те заметались. А воодушевленные византийцы выстроились и пошли на врага. Ударили сразу лучниками и конными, хотя пришлось двигаться осторожно на коварном каменном поле. Но и самой угрозы для тех было достаточно. Толпа бросилась бежать, не помышляя о сопротивлении, спотыкаясь и давя друг друга. Михаил наблюдал издали, как всадники врезались в толпу, и, орудуя мечами, будто поплыли в обезумевшем человеческом потоке. А навстречу им шли византийцы, дули в хриплые трубы, и ожесточенно действовали копьями. Вышло, как было задумано. Большая часть грабителей вырвалась и была рассеяна, остальные окружены и теперь в страхе ждали наказания. За час все было кончено. Погонщики выводили караван. Замелькали яркие одежды женщин и посольских.
Раньше их не было видно, византийцы не хотели разжигать алчность грабителей.
        Когда все собрались, горбун выбрал камень и сошел на него прямо с лошади. Он хотел оставаться выше и заметнее остальных. Вовремя подоспевший на помощь, он не собирался уступать главенства. Византийцы, едва не погибнув у границ королевства, высказывали почтение спасителям. Варсофоний встал рядом с камнем, пониже горбуна. Первым подтащили рыжебородого великана, который командовал разбойниками. Он был взят раненым и теперь медленно приходил в себя. Глаза были густо налиты кровью. Шел, спотыкаясь. Горбун глянул.
        — Что скажешь в свое оправдание?  — Рыжебородый молчал.  — У нас будет, кому отпустить тебе грехи. На всех хватит.  — Горбун обвел рукой пленных.  — Отказываешься? Еще лучше. Лучше отправить на небо десять язычников, чем одного христианина.
        Великан взревел, стряхнул стражу, и тяжело пошел вперед. Ударили его со всех сторон. Он еще ступил шаг, осел на колени, ткнулся лицом в землю и застыл.
        — Уберите.  — Горбун нахмурился.  — Постройте всех.  — Чтобы я видел.
        Пленных было более сотни. Горбун помолчал, пожевал губами.  — Эй, кто умеет считать. Выберите каждого десятого.
        Михаил увидел девочку-подростка. Еще не остывшая после боя, со спутанными слипшимися волосами. Руки разбиты в кровь. Видно, она немало постаралась в эти дни. Но когда стражник, что вел счет, прошел мимо, странное чувство овладело Михаилом. Она высмотрела и навела на них своих людей. И в несчастьях последних дней повинна она. Но теперь, когда жребий пощадил ее, он перевел дыхание. Хорошо, что так.
        — Стой.  — Вперед, шатаясь, выбрался купец.  — Стой.  — Повторил он.
        — Что хочешь?  — Спросил горбун.
        — Я знаю ее. Она шпионила. Она навела на нас всех этих негодяев. Подлая.  — Сириец тыкал пальцем.  — Спроси. Этот кормил ее из своих рук. Так я говорю?  — Сириец подступил к Михаилу.
        — Давай ее сюда.  — Распорядился горбун и глянул, запоминая.  — Считай, дальше.
        Вывели остальных.  — Связать.  — Распорядился горбун и обернулся к Михаилу.  — Знаешь, что я сделаю?  — Спросил он весело.  — Этих я повешу. Но она,  — горбун кивнул в сторону нищенки,  — не попала в их число. Так что…  — Он кивнул сирийцу.  — Как скажешь?
        — Повесить.  — Прохрипел тот.  — Она виновна. Гадина. Больше остальных.
        — Значит, повесить? Но он,  — горбун возвысил голос и показал на Михаила,  — заставил нас поспешить. Мы могли не успеть. Его заслуга. Как тебя зовут?
        — Дюплесси.
        — Дюплесси? Ты франк?
        — Дюплесси.
        Горбун внимательно оглядел Михаила, и обратился сразу ко всем.  — Так вот, пусть он решит. Это будет справедливо.
        — Что решить?
        — Ее жизнь зависит от тебя. Как скажешь, так и будет. Тебе полагается награда за труды. Вот и рассчитаемся. Делай с ней, что хочешь. И побыстрее. Пора двигаться.
        Михаил растерялся. Оказывается, распорядиться чьей-то судьбой, не труднее, чем жизнью дождевого червя. Разрубить или оставить жить.
        — Решай.  — Торопил горбун.
        — Пусть живет.  — Сказал Михаил.
        — Пусть живет.  — Подтвердил горбун и с интересом глянул на Михаила.  — Не хочешь убивать? А может, ты сам хочешь восстановить справедливость? Самое время. Они будут болтаться на деревьях, пока их не расклюют птицы. Не хочешь? Но ты можешь заработать. В Иерусалиме не проживешь без денег. Эй, ты.  — Он кивнул купцу.  — Заплати ему. Раз хочешь ее смерти. И он доставит тебе удовольствие.
        — Нет.  — Остановил горбуна Михаил. Толпа настороженно молчала.  — Я не возьму деньги.
        — Когда-нибудь все равно возьмешь. Можешь не сомневаться. Начни сейчас. Зачем откладывать?
        — Нет.
        — Все слышали?  — Объявил горбун.  — Так и будет. Кто хочет отличиться? Накинуть веревку и поработать плетью.
        Несколько мужчин вышли вперед.
        — Этих повесить.  — Приказал горбун.  — Остальным — по десять ударов. Этой двадцать. Но помните, я обещал, оставить ее живой.
        Разбойников уже тащили к деревьям, когда один — дикий бородач, покрытый запекшейся кровью, прохрипел Михаилу: — Прощай, брат.  — Глаза его были отчаянны и пусты. Он уже видел свою смерть.  — Бог нищих благословляет тебя.
        За час все было кончено. Остальных отстегали плетью и отпустили. Нищенка ушла вместе со всеми, наказание не стало ей в тягость. А сириец подошел к Михаилу и плюнул ему в лицо.
        Когда подошли к Иерусалиму и встали возле городских ворот, он отсчитал Михаилу за труды, но не дал в руки, а швырнул монеты в дорожную пыль.

__

 __

        Сутки Михаил провел рядом с городом. Сам не мог объяснить, почему медлит сделать последний шаг. Вместо того, чтобы вместе со всеми восславить Бога, ниспославшего завершение долгого пути, чтобы со смирением пересечь заветную черту, он повернул в сторону, туда, где купцы в последний раз пересчитывают и проверяют товар, а погонщики торгуются с хозяином. Обойдя линию стен, он поднялся на гору. С ее плоской вершины, усаженной корявыми маслинами, можно было заглянуть внутрь города. Гора эта, как узнал Михаил, называлась Масличной. Здесь когда-то молился Христос, отсюда вознеслась Богородица. Паломники чтили это место, и сейчас здесь было людно. Михаил отыскал тень под полуразрушенной стеной и улегся на плащ. Трава выгорела, земля была неотличима от камня. Бездумно, с трудом приоткрыв смыкающиеся от усталости веки, Михаил стал осматриваться. Ближние городские ворота были распахнуты, стража разбрелась, укрылась от жары. Монахи, как черные муравьи, толпой втянулись в город. Выехали несколько рыцарей с белыми крестами на черных плащах — облачении недавних спасителей. Вспоминать об этом не хотелось,
когда-нибудь потом. Всадники помчались на юг. Белая пыль долго висела над дорогой, Из дальних ворот выехало несколько телег, уставленных бочками, и покатили, пока не исчезли за поворотом. Люди входили и выходили из города запросто по одному, по двое, что-то делали, искали, рассчитывали, чем поживиться, как заработать, прожить день. Стояла жара, в небе ни облачка. Подступала осень, но приметы ее были не заметны.
        Он проснулся. Как бывает после внезапного сна, он чувствовал себя отдохнувшим. Вечер упал неожиданно быстро, город облепили горячие сумерки, первые звезды зажглись и, будто отразив небесный свет, вспыхнули факелы над городскими воротами. Неподалеку перекликались невидимые голоса. Прозвонили к службе. Здесь на склонах горы стояло несколько монастырей, изгороди расползлись каменными змеями, деля на куски святую землю. Воздух остывал. У городских ворот слышался звон металла и ярко вспыхивало пламя. Кузница работала всю ночь, подгоняя снаряжение, износившееся за долгую дорогу. Зажглись костры, подошел еще один караван, счастливые люди праздновали конец долгой дороги и ждали утра. Был слышен сухой шорох травы, шелест листьев, встревоженных порывом ветра, и одинокий голос тянул то ли крик, то ли песню.
        Михаил лежал на спине, глядя в близкие звезды, и вспоминал. Невообразимо далекий, забытый теперь дом, лица актеров, которые ушли навсегда и стали почти неразличимы, Венецию. Сколько времени прошло с тех пор. Год… больше… Утром он вошел в город.
        За Дамасскими воротами христиане не селились. Место считалось плохим, жили здесь грязно среди нечистот, от смрада перехватывало горло. Дома были маленькие и убогие, без света и окошек, а больше всего обитали в ямах, отрытых вблизи развалин. Городская стража не добиралась до этих мест, грабили и убивали здесь постоянно.
        Мусульмане воздерживались от вина, но желающих хватало и без них. Одни приходили в город, другие покидали его. Притоны держали армяне и греки.
        — Молитва не стоит глотка вина.  — Кричал бродяга.  — Они являются сюда, чтобы разбогатеть, и все слова скрывают собственную жадность. Они вспоминают о нас — бедняках, когда приходит пора воевать.
        — Пей и помалкивай.  — Урезонивал трактирщик.  — Я не позволю тебе порочить власть и хвастать собственным убожеством. Пей молча. Или уходи.
        — Готов опоить меня, а потом вывести на площадь. За мой язык. Будь прокляты те, кто правит нами.
        — Ты столько выпил, что не можешь держать кружку.
        — Я выпросил немного денег у Миллисенты. Она знает меня. Ведь я шел с ними.  — Внимание пьяницы переключилось на Михаила.  — А я помню тебя. Что тебе не живется с благородными людьми?
        — Ты ошибся.
        — Нет, нет. Это был ты.
        Михаил допил вино и вышел на улицу. Почему ему неприятна эта встреча? Он был беден. Самому это было безразлично. Но назвали Миллисенту.
        — Эй.  — Михаила прижали к стене. Нога в стремени подтолкнула в грудь. В солнечном свете плыло рыжеватое лицо, борода, румяные щеки.  — От пьяниц нет спасения. Их может урезонить только кнут.  — И компания дружно расхохоталась.
        Голова кружилась. Куда теперь? Он пришел в этот город и потерял цель. Михаил огляделся и увидел впереди изображение льва и свернувшейся рядом змеи. Что-то знакомое. Он вспомнил слова Алевта. Странно, в большом городе. Без всяких усилий. Малозаметный тупик. Лев и змея.
        Грек — хозяин харчевни встретил его недоверчиво.  — Когда я был там.  — Михаил неопределенно показал рукой. Язык не слушал его. Сказывались вино и усталость.  — Мне сказали, у тебя можно остановиться.
        — Что сказали тебе еще?
        Михаил пожал плечами.  — Ждать.
        — Ждать? Чего?
        — Почем я знаю? Обещали, ты будешь давать по бутылке критского и фалернского каждый день.
        — Если бы я бесплатно поил пьяниц, то стал бы похож на тебя.
        — Как знаешь.  — Михаил повернулся, чтобы уйти.
        — Погоди.  — Остановил его грек.  — За раз не обеднею. Тем более, ты пришел издалека. Магдалена, усади и дай ему вина. И смотри, чтобы он не свалился под стол.
        Руки женщины были сильными и мягкими. Он отметил ее красоту. Кроме вина она принесла сыр, хлеб и маслины.  — Поешь немного.
        Комната плыла перед глазами. Выпитое вино ходило волнами. Будто баюкало в ласковом море. Ему стало весело.  — Эй, я пью слишком быстро. Не скупись.
        — Не кричи.  — Шипел хозяин.  — Пей или уходи. Магдалена, выведи его. Пусть проспится.
        Когда Михаил пришел в себя, была ночь. Некоторое время он прислушивался в полной темноте, пытаясь унять похмельную тяжесть. Встал, шатаясь, набрел на колоду, из которой пили лошади, встал на колени и жадно припал к воде. Выполз наружу. Постоял, прислушиваясь.
        — Эй,  — позвал голос сверху. Мелькнул свет, Михаил ушел поглубже, в тень под галереей.
        — Где этот пьяница?  — Спросил голос.
        — Он спит.  — Отвечала женщина.
        — Запри, чтобы не разгуливал. И пусть спит.
        Михаил вернулся на место, лег и притворился спящим. Дышал намеренно громко, всхрапывая так, что лошади рядом зашевелились. Женщина присела, провела рукой по лицу. Он сонно замычал, повернулся на бок. Она помедлила, прислушиваясь к его дыханию. Было слышно, как звякнула задвижка. Михаил поднялся, вытянув руки, нащупал запертую дверь и, встав на носки, попытался дотянуться до верха перегородки. Через дыру в загон забрасывали сено. Он подтянулся, и беззвучно выбрался наружу. Похмельная усталость сказывалась. На галерее, над его головой послышались шаги, и незнакомый голос спросил недовольно:
        — Ты не мог найти светильник поярче? Не хватало, сломать ногу.
        — Сейчас. Вот сюда.  — Отвечал угодливый голос хозяина.  — Там внизу спит этот пьяница.  — Сверху блеснул свет, видно, открылась дверь. Вновь стало темно.
        — Где твоя женщина?
        — Здесь. Я позову.
        — Не сейчас. Ты говоришь, пьяница внизу? Пусть проверит, там ли он. И сядет сторожить.
        — Как прикажешь.  — Грек вышел на галерею и позвал. Женщина оказалась поблизости. Магдалена — он запомнил, как ее звали. Михаил затаился.  — Ты хорошо закрыла его? Сядь там и сторожи.
        — Он спит.
        — Не буди. Пусть спит.  — Голос грека был властен. Он легко менял интонацию. Магдалена прошла рядом, едва не задев Михаила, и устроилась неподалеку. Михаил отошел подальше, поднялся по ступенькам и остановился рядом с дверью, за которой находились собеседники.
        — Что мне сказать Варсофонию?
        — Он не мог соврать. Рассказывал, на них напали под Антиохией. Откуда ему знать?
        — Что еще?
        — Ничего. Он был пьян.
        — Завтра, когда проспится, расспроси. Дай еще вина.
        — Я нашел купца, с которым он шел. Но тот ничего не смог добавить. Я расспросил в харчевне, где он напился. Человек сказал, что видел его с Миллисентой.
        — С Миллисентой? Что у них общего?
        — Человек пришел сюда с людьми Миллисенты. И этот был с ними.
        — Придержи его. Дай комнату. Накорми. Отправь на диспут. А потом расспроси.
        — Что делать с франком?
        — Пусть ходит. Позови ее.
        Михаил едва не пропустил появление женщины, настолько неслышны были шаги.
        — Послушай.  — Сказал голос.  — Ты сделала, как я велел?
        — Она уделяет ему много внимания.  — Вставил грек.
        — Помолчи. Он нравится тебе?
        — Не знаю.  — Еле слышно отвечала женщина.
        Грек насмешливо хмыкнул.
        — Я приказал тебе молчать. А ты не слушай, Он просто завидует. Мы не причиним твоему человеку зла. Но ты должна делать, что я скажу. И ты не пожалеешь. А пока иди.
        Магдалена миновала Михаила, вернулась на свое место.
        — Будь поласковей с ней.  — Сказал голос.  — Ты должен понимать, женщины не всегда живут в согласии с природой…
        — Это уж точно.  — Вставил грек.
        — Доводы ума лишь укрепляют их упрямство. Когда должен придти франк?
        — Не знаю. Я не могу ей приказывать. Она уйдет. Она слушает только себя и делает, как захочет.
        — Я думал, ты знаешь, как управляться с женщинами.
        — Клянусь, эта непохожа на других.
        — Ладно. Смотри не спугни.
        — А с пьяницей что делать?
        — Подружись, расспроси. Он пригодится.
        Михаил дождался, когда женщина уйдет, пробрался в загон и заснул. Утром он выуживал из памяти события прошлой ночи. Пожалуй, лучше было уйти. Но куда? В карманах пусто. Так и не решив, что делать, он вышел наружу. Галерея окружала двор со всех сторон. Снизу размещалась конюшня и склады, сверху комнаты. Михаил уселся в тени и стал осматриваться. Вышла Магдалена. Постояла на пороге, подставив лицо солнцу. Простое платье от щиколоток босых ног и по самую шею, прикрытую распущенными светлыми волосами. Стояла, терла глаза со сна. Она была красива. Михаил наблюдал равнодушно, но мог оценить.
        — Эй,  — окликнул грек,  — как спал?  — Хитрое лицо выражало участливый интерес.
        — Не помню ничего. Где я?
        Грек рассмеялся.  — Поднимись, я напомню.
        Михаил взобрался на галерею. Грек достал кувшин.  — Лучшее лекарство от болезней.
        Михаил выпил, не отрываясь. Густое сладкое вино ударило в голову.
        — Кто послал тебя?
        — В Константинополе Варсофоний сказал о тебе.
        — Варсофоний?  — Грек поднял лицо к потолку, будто вспоминая.  — Не знаю такого. Может, еще что-то?
        — Только это. Был еще Алевт. Но он умер под Антиохией. Сказал, могу на тебя рассчитывать.
        — С чего бы? Ты сам откуда?
        — Брожу по миру.
        — Ладно. Оставайся. Если сможешь заплатить.
        — У меня нет денег.
        — Это я слышу от каждого второго. Что ты умеешь?
        — Я моряк.
        — Здесь нет моря.
        — Я выступал с бродячими жонглерами.
        — Это лучше. Если сможешь развеселить моих гостей, договоримся. Готовься. На днях диспут, чья вера сильнее — греческая или латинская. Пойди, послушай, расскажешь потом. Заодно увидишь Иерусалим.
        — Дай мне одежду.
        — Возьмешь плащ. Остался от какого-то монаха. Сядешь с греческой стороны, там соберутся все бродяги. Никто не спросит, кто ты и откуда. У тебя есть здесь друзья?
        — Нет.  — Твердо отвечал Михаил.
        — Запоминай, что увидишь и услышишь. Потом расскажешь. Ты, похоже, знаешь языки. Так ведь? Тебе нужно обязательно быть там… Магдалена.  — Позвал грек.  — Дай ему поесть.

        Голову Михаила прикрывал капюшон плаща. Даже знакомым, тем, кто мог быть здесь, узнать его было трудно.
        Он пришел вовремя. Зрители занимали места, готовые встретить участников диспута. Греческая сторона оставалась в тени, народа здесь было много, приходилось стоять. Над латинянами был устроен огромный навес, там была вся местная знать, с той стороны сидели.
        Слившись с беспокойной толпой, Михаил рассматривал зрителей. Короля он узнал сразу. Высокий, рыжебородый — тот занял место в центре сборища, и сидел, величественно откинувшись на спинку кресла. Михаил перевел взгляд, скользнул по рядам разодетых вельмож. Узнал Миллисенту, Сердце забилось сильнее при виде надменного холодного лица, будто не умеющего улыбаться. Она обернулась к своему соседу, и Михаил застыл. Всадник, который вчера грубо толкнул его. Теперь он сидел, развалившись и по хозяйски держал руку надменной красавицы. Ее муж — понял Михаил.
        Он перевел взгляд, узнал Раймунда и его жену. Конечно, это они. Чуть постаревшие за минувшие годы. Он прикрыл голову и продолжал разглядывать зрителей. Узнал Мати — фрейлину герцогини. Увидел горбуна, подоспевшего на помощь в Антиохии. Взгляд его вернулся к молодому мужчине, рядом с Раймундом. Тот сидел, погруженный в свои мысли. Михаил догадался. Франсуа, его младший брат. Сходство бросалось в глаза. Значит, они оба здесь. Он продолжал таиться, еще раз прошелся по лицам зрителей, вернулся к Жоффруа. Рыжеволосое, большегубое, надменное личико, застывшее рядом с лицом Миллисенты. Злоба жаром обдала Михаила.
        Он не стал дожидаться конца диспута, выбрался из толпы и вернулся в харчевню.
        — Ну что?  — с нескрываемым любопытством встретил его Аристид.  — Встретил кого-нибудь? Узнал?
        — Короля.
        — А ты шутник. Может, заплатишь сейчас, раз у тебя такие важные знакомые. Или переберешься к ним.
        — Подожду. Я обещал выступление для гостей.
        Его комната оказалась в углу галереи. Внутри — ничего, кроме набитого соломой грязного тюфяка. Он спустился в харчевню, поел. Грек отметил его имя в списке должников, туда же внес плату за плащ. Пора было обдумать, как быть. Ясно, что братья были людьми не бедными. Можно было обратиться к ним. Но гордость мешала явиться так, как сейчас. Нищим. Тоже и с Миллисентой. Самое время было задержаться здесь, и все, как следует, обдумать. Призабытое актерское мастерство оставалось при нем, не нужно было много усилий, чтобы пустить его в ход. Грек обещал содействие, публику не приходилось искать.
        Дневной жар спадал. Михаил выглянул наружу и заметил Магдалену. Ее комната была неподалеку. На ступеньках он разминулся с поднимающимся навстречу человеком. Тот был занят собой, и не обратил на Михаила внимания. А Михаил буквально застыл. Это был Франсуа. На диспуте Раймунд и Франсуа сидели рядом, сходство между ними было заметно. Михаил вернулся к себе и долго сидел один. Он вспоминал, что связывало его с братом. Раннюю смерть матери при появлении Франсуа на свет. Воспитание брата вдали от дома и редкие известия о нем. Его собственный уход. Он не узнал бы Франсуа, при уличной встрече. Один на один. Возможно, он оказался бы равнодушен к известию о его смерти, услышь он об этом вчера. Но не теперь. Как будто солнце растопило лед где-то вверху, в горах…
        А пока он осваивался на постоялом дворе. Грек ни о чем не спрашивал, но напомнил, что нужно платить. Михаил стал показывать постояльцам нехитрые фокусы. Он расхаживал по двору на руках, жонглировал фруктами, разыгрывал сценки, подражая голосам животных. Он научился придумывать эти сценки перед сном, как в старые времена, когда колесил по дорогам вместе с актерами. Он вспомнил о греческих комедиях, которые засели в голову с тех пор, как он читал отрывки из Аристофана в Венеции, в покоях Миллисенты. У него была хорошая память, он помнил текст, почти наизусть, а большего не требовалось. Правда, некоторые реплики приходилось додумывать самому. В базарной лавке ему попалась на глаза маска сатира, он отдал за нее первые появившиеся деньги. Там же он подобрал одежку шута, короткий камзольчик и такие ее штаны, которые придерживал для смеха, разгуливая перед зрителями. На голову он надел колпак с петушиным гребнем. Первый раз он дал представление для нескольких зрителей, на второй — народа собралось больше, в третий раз двор был полон.
        С греком он расплатился полностью. Тот не уставал напоминать о своих благодеяниях. Теперь он предоставил Михаилу лучшую комнату, еду и неограниченное количество вина. Дело сулило выгоду. Трудно сказать, что удерживало Михаила от того, чтобы уйти. Причина одна…
        Днями он был свободен. И он использовал время, чтобы приблизиться к Миллисенте. Мысли об этой женщине не оставляли его. Он узнал, где она живет. Он скрытно наблюдал за ее домом. Каждое утро ее муж отправлялся во дворец и с того времени двери дома оставались открытыми. Миллисента часто отправлялась к источнику, это был маршрут ее излюбленной прогулки. Передвигалась в носилках, за прикрытыми шторами. Михаил решил не попадаться на глаза, чтобы не испугать или оттолкнуть до встречи.
        Миллисента покровительствовала неимущим, выслушивала и откликалась на просьбы, если находила их разумными. В такие дни под ее дверьми собирались люди. Михаил дождался своей очереди. Когда он вошел, рядом с Миллисентой находилась незнакомая пожилая женщина, распределявшая деньги по воле госпожи.
        — Что тебе, монах?
        Он поклонился и снял капюшон.
        — Чего ты хочешь?  — Переспросила Миллисента. Лицо ее вспыхнуло.  — Эльвира, погляди, кто там еще. И подожди снаружи. Ты мне пока не нужна.
        Когда они остались одни, Миллисента встала и подошла к окну.  — Так и есть. Мне показалось, я видела тебя. Твои братья знают, что ты в городе?
        Вместо ответа Михаил встал на колени и прижал ее руку к своим губам. Ее ответное движение было порывистым.  — Как ты попал сюда?
        — Я шел к тебе.  — Собственные слова показались ему единственной и важной правдой. Будто он понял только сейчас, что привело его в этот город.
        — Встань. Никто не заходит сюда без моего разрешения, но с тобой я должна быть осторожна. Ты знаешь, что мой муж вернулся из плена?
        Он молчал. Она была растеряна и смущена. Ее молчание давало ему надежду. Он чувствовал сквозь платье, как дрожат ее колени.
        — Встань и отойди.  — Приказала она.
        В дверь постучали. Михаил вернулся на место просителя и застыл, почтительно склонив голову.
        Вошла Эльвира.  — Господин Артенак спрашивает, когда вы сможете его принять?
        — Пусть подождет.  — Распорядилась Миллисента. Она была спокойна и невозмутима.
        — Ты знаешь Артенака?  — Спросила она, когда дверь закрылась.  — Он покровительствует твоим братьям. Я думаю, ты мог бы обратиться к нему. При необходимости. Тебе нужны деньги?
        Михаил покачал головой.
        — Но ты беден.
        — Нет. Я хочу видеть тебя.
        Миллисента долго молчала.  — Задняя дверь нашего дома выходит в развалины. Присмотрись днем, и найдешь ночью. Возможно, дверь будет открыта. Я говорю возможно, потому что еще не решила. И будь осторожен.
        Когда Михаил выходил на глаза ему попался пожилой господин, протиравший лысину платком. Он с любопытством оглядел Михаила, тот закрыл голову капюшоном и быстро проследовал мимо.

        Артенак

__

 __

        Несколько лет, что прошли мирно, похоже, заканчиваются. Я чувствую это, как мои кости чувствуют перемену погоды. За последние годы я стал поборником мира и считаю, что только так мы можем достаточно укрепиться. Время мира бесценно. Я рад, что король разделяет мое мнение, и сам, как может, старается отдалить приход войны. Какой-то рок толкает нас к ней. Мрачные предзнаменования следуют одно за другим. Начну с того, что на празднике Пасхи наши лампады стали коптить, многие сочли, что Господь выказывает недовольство. Я стараюсь оценить такие знаки без предубеждения, но и сам испытал разочарование. Люди подавлены, король озадачен.
        На следующий же день византийский посланник просил короля принять его и вновь торопил с выступлением. Это давнее желание греков, нашими руками потеснить мусульман и подтянуть нашу границу ближе к Константинополю, чтобы в случае нужды помочь единоверцам. Остается удивляться столь явному желанию греков видеть других глупее себя, ведь сделать это возможно, лишь вступив в войну с Дамаском. Нечего и говорить, я против такого безрассудства, но далеко не все разделяют мое мнение. Бароны, осевшие на землях, на радость византийцам, рвутся в бой. Они уверены в быстрой победе, будто наших врагов можно запугать видом оружия.
        Какие странные союзы возникают на пути пагубных желаний. Ассаины, которые сами не прочь завладеть Дамаском, никогда не найдут общего языка с Византией. Там боятся их, как огня. Только это удерживает наших недругов порознь друг от друга. Но византийцам выгодно, повторяю, столкнуть нас всех, и они действуют хитро. Хорошо, что часть рыцарей сохраняет похвальное благоразумие. Не могу не вспомнить о Жоффруа, который горел желанием ввязаться в войну. В плену он поумнел. А, может быть, благородство не разрешает ему поднять оружие против того, кто великодушно отпустил его. Все это растопило ярость Жоффруа подобно тому, как солнце превращает лед в воду. Как жаль, что, живя долгие годы в этих местах, я почти забыл, каково это — снег, мороз, дыхание холода…
        Когда-то Болдуин дружески спросил меня о природе дара убеждения. Ответ прост. Льсти происхождению того, кого хочешь перетянуть на свою сторону. Можешь не обременять себя чувством меры. Этот ключ открывает любой замок и действует вернее, чем прославление храбрости. В этом нет сомнений, а вот происхождение… Монахиня менее боится за свою добродетель, чем некоторые из здешних страшатся сомнений в благородстве собственного происхождения.
        В общем, Жоффруа не рвется мстить недавним врагам. Его жена не более постоянна в своих пристрастиях. Со времени возвращения мужа домой она вновь воспылала неприязнью к византийцам и не устает напоминать Жоффруа об их проделках. Никак не думал, что обрету в лице этой женщины союзника. Хоть Миллисента еще продолжает отталкивать меня нетерпимостью, которой не встретишь даже у мужчин, я готов сойтись с ней поближе. Союзников выбирают по интересам, а не по душевному расположению.
        Миллисента пригласила меня к себе. Жоффруа ревнив, но возраст дает мне, увы, грустное преимущество. День визита совпал с приемом у короля, где Миллисента умудрилась сравнить византийского посла с павлином. И вправду, позолоты и красок на нем больше, чем в базарной лавке, торгующей румянами и пудрой. Обычно я жду от женского языка большей скромности, но здесь не мог скрыть удовлетворения. Эта женщина приняла меня очень тепло. Она знает мое отношение к братьям Дюплесси и сказала, что обязана каждому из них — Раймунду и Франсуа за освобождение ее мужа. Она выразила твердое желание отплатить им добром за добро и ждет подходящего случая. Еще одна новость: в Венеции, где она дожидалась корабля в Палестину, с ней общался некий человек, называвший себя Михаилом Дюплесси. Она спросила, не встречал ли я его здесь, в Иерусалиме.
        Когда я покидал Францию, Михаил был ребенком. Я вряд ли смог бы узнать его, разве что он похож на братьев. Когда-то именно так — из-за сходства с Раймундом я узнал Франсуа. Но Миллисента подтвердила то, что я слышал от Карины — Михаил другой. Он среднего роста, поэтому кажется более плотным, широким в плечах по сравнению с высокими братьями. Еще отличие — это темные волосы, довольно низкий лоб. Крючковатый нос делает его похожим на сатира, что неудивительно при выбранном им ремесле. Миллисента рассказывала и расспрашивала обо всем, а потом еще раз вспомнила этого человека. Видно, она питает к нему интерес. То, что у одних — несомненный признак волнения, для других — привычная манера ведения беседы. Вторые мне интереснее первых, но причину ее оживления при упоминании об этом Михаиле, я не понял.
        Мы обсудили некоторые вопросы политики. Я подтвердил, что буду всеми силами противодействовать войне с Дамаском. Миллисента горячо поддержала меня, что отрадно. Но мы разошлись в другом. Она считает, нам нужно расширять дорогу к морю и продвигаться в сторону Египта. Я не устаю повторять, что более всего мы нуждаемся в мире.
        Миллисента не была бы собой, если бы не смогла меня удивить.  — А мы могли бы стать гораздо ближе друг другу, советник.  — Я выразил недоумение.  — У нас обоих есть близкие люди, в которых мы принимаем участие. Моя фрейлина Мати. Достойнейшая девица. Потеряла жениха, пока мы пережидали зимнюю непогоду в Венеции. Как-нибудь я расскажу вам. Она была безутешна, но время скорби миновало. Лучшие молодые люди добиваются ее внимания. Вы знаете молодого Жерве, это один из них. Но она переборчива, медлит. А женское время скоротечно. Почему бы не помочь? Обратите внимание вашего Франсуа. Или он совсем равнодушен к женщинам?
        Я решительно протестовал, хоть вряд ли бы смог подтвердить свою уверенность примером.
        — Мы и здесь могли бы стать союзниками.  — Пообещала Миллисента.  — Я готова приложить усилия, если понадобится.
        Я выразил ответное желание, действовать заодно, и мы отправились осматривать ее дом — один из самых богатых в городе. Сам я отношусь с безразличием к роскоши, но, не скрою, иногда философу не мешает лицезреть причуды и изощренность фантазии, с которой другие украшают свою жизнь. Многое мне было просто в диковину. В ее доме гораздо больше от востока, но есть удивительной красоты венецианское стекло, и множество зеркал. Настроение женщины перед зеркалом зависит от возраста. Теперь, когда мы стали друзьями, я искренне поздравил Миллисенту, она все еще может получать удовольствие от собственного лицезрения. Мне показали механическую машину, которая двигала руками и ногами под музыку, идущую изнутри. Нашлись и живые музыканты, они занимали наш слух во время еды. Миллисента настояла на совместной трапезе. Эта женщина совершенно покорила меня. Я понимаю, ее радушие связано с влиянием, которое я оказываю на короля. Но, видя расчет, не могу не выразить восхищения ее умом и красотой. К тому же вино оказалось не только вкусным, но коварным, я едва успел найти место, где смог облегчиться. Миллисента встретила
мою неловкость смехом.  — Вы могли бы скрыться незаметно. Там ход, который знают только свои. И который ведет, тут она придала себе таинственный вид, вам, советник, я могу сказать. К нашим венецианским друзьям. Они все еще дожидаются решения.
        Так я узнал, что задняя дверь ее дома выходит на задворки, рядом с домом, где тайно пребывают посланцы Венеции.
        — Они слишком многого хотят. И думают, что, прельстив меня дорогими подарками, можно решить судьбы мира. Возможно, так бывает… Но теперь, когда объявился мой муж. Только молчок.  — Миллисента подняла кверху палец. Как и я, она была немного пьяна.  — Наши греческие друзья ничего не должны знать. А вы приходите, советник, не ждите приглашения. Я буду рада, нам есть о чем поговорить.
        Тут Миллисента удивила меня еще раз.
        — Я думаю, этот Михаил в Иерусалиме. Третий из этих Дюплесси. Моя фрейлина случайно встретила его в городе…
        Вечером, к тому времени, как ноги донесли меня домой, а в голове прояснилось, к нам пожаловал Раймунд. Он принес хорошую новость, его сын Илья стал поправляться после болезни. Звали врачей, а помогла служанка. Та совершила колдовскую церемонию по языческому обычаю. Впрочем, что такое врачевание, как не узаконенная смесь колдовства и шарлатанства. Еще одно удивительное известие связано с наблюдением Карины. Она проводит много времени у окна и утверждает, что видела Михаила. Она говорит определенно, несмотря на то, что Михаил изменился.
        Получив известие одновременно от двух женщин, я стал относиться к нему всерьез. Женщины наблюдательны, их постоянно любопытствующий глаз хорошо подмечает увиденное, вот только ум не часто поспевает за работой зрения. Я всегда с нетерпением жду возвращения Фреины с базара и не устаю расспрашивать ее о разных пустяках. Какие цены, откуда товары. По тому, что и откуда, я сужу, насколько прочен мир и безопасны дороги. Изобилие базаров — лучшая примета мира.
        Еще один источник, удовлетворяющий жажду моего любопытства — сплетни. Я готов выслушивать их без конца и прошу Фреину не уходить с базара, пока она не насытится ими, как комар кровью. Вот что дает пищу уму. Пусть чванливые спесивцы пренебрегают сплетнями. Товар, которого хватает на всех. О, если бы за сплетни платили, как бы за них сражались. Сейчас на базаре говорят о недобрых предзнаменованиях, связанных с угасшими на Пасху огнями. И вот что настораживает. Все больше связывают наше будущее с союзом с Византией. Кто возбуждает интерес к этой нелепости? Интересно знать.
        Ночью меня разбудил стук в дом. Такого не случалось давно, гонец от Болдуина просил немедленно прибыть во дворец. Два факельщика позволили добраться быстро. Комната была освещена скупо, и я не мог рассмотреть сразу всех. Болдуин занимал место в кресле, остальные стояли.
        — Я хочу знать, что вы скажете, прежде чем приму решение.  — Объявил король.  — Убит визирь Мосульского султана. Ассаины сделали свое подлое дело. Правители Багдада и Мосула прислали Дамасскому султану угрожающее послание, будто он покровительствует убийцам, и они готовы вторгнуться в его земли. Иерусалим не намного дальше Дамаска, кто поручится за их намерения. Султан спрашивает, готовы ли мы присоединиться к нему для отражения угрозы. Его посланник ждет, я должен дать ответ.
        — Случилось, чего мы опасались.  — Продолжал король.  — Змея ужалила. Эти негодяи повсюду. Наше счастье, что их руки пока заняты, но, если они раздуют пожар, будет плохо всем. Со змеей нельзя договориться. Они получили, что хотели, разожгли войну.
        — Пусть и дальше грызут друг друга.  — Высказался Жоффруа.
        — Так они доберутся до нас.  — Не выдержал я.
        — Почему они нападают на своих?  — Произнес некто, неразличимый.
        — Свои вызывают большую ярость, нежели чужие. Сирийцы не в ладах с Багдадом из-за основ веры. Измышления проклятого Старца — это их ересь, а багдадцы винят Сирию, здесь они видят ее источник.
        — Это нам на руку.  — Подсказал человек из темноты. Он вышел чуть вперед, и я увидал на плечах плащ с нашитым крестом, цвет в темноте был виден неотчетливо, я скорее угадал — красный на белой ткани. Я вспомнил рассказ моей Фреины. Эти люди стали появляться в городе.
        — Багдад далеко от нас.  — Сказал король.  — Но есть опасность. Если они одолеют Дамаск, война дойдет до нас. Они разорят Палестину. Что ты думаешь, Артенак?
        — Мы должны выступить на помощь сирийцам. Они хотят союзника? Они получат его. Но их победа не лучше поражения, я предпочту, чтобы они опасались нас и не слишком доверяли.
        — Это не трудно.  — Сказал король — Они хорошо помнят прошлое. А что думаешь ты, Роберт?  — Обратился он к рыцарю с крестом на плаще.
        — Мы должны получить плату за помощь. Я знаю, какую. У них — голова Иоанна. Пусть выдадут ее. Мы не можем смириться, пока она не попадет к нам. Я видел кисть руки Иоанна в Византии. Двадцать дней я жил ее светом. Я поклялся, мы будем иметь святыню. С ней мы встанем над Римом и Константинополем. И теперь, когда Дамаск просит нас о помощи, мы должны получить свое.
        Рыцарь с красным крестом почти кричал. Для несведущих поясню, тело казненного Иродом Иоанна Крестителя чудесным образом сохранилось в расчлененном виде. Кисть его руки, которой был крещен Иисус, хранится теперь в золотом ларце в Византии под опекой Анны — дочери императора. Видно, этот Роберт был важным лицом, если ему дали приложиться к ларцу. Большая честь для избранных. А голова Иоанна, по упорным слухам, хранится в Дамаске. Там не подтверждают, и не отрицают, прячут, будто не веря до конца в своего Магомета. Много раз мы вели переговоры о выдаче, угрожая силой и прельщая деньгами, но они остались глухи.
        — Потребовать сейчас, значит, сорвать переговоры.  — Сказал король.
        — Даже если мы захватим Дамаск, они спрячут голову так, что нам придется разнести город по камню.  — Поддержал я.
        — Нужно требовать. Мои люди готовы. Или пусть воюют сами.
        — А что думаешь ты, Жоффруа?  — Спросил король.
        — Роберт прав. Пока не вернем святыни, нельзя считать наше назначение исполненным. Но сейчас не время ставить условия.
        — Видно, они хорошо кормили тебя в плену. И лишили мужества.
        — Или наградили благоразумием.  — Подумал я и заспешил на помощь Жоффруа.  — Мы не должны ставить условий. Антиохия и Эдесса разрушены землетрясением. Багдадцы пройдут сквозь них, как нож сквозь масло. А сирийцы… не удивлюсь, если такое же посольство они послали им навстречу. Они одной веры, и, если сумеют договориться, все переменится и нас ждет страшная война.
        — Боюсь, Артенак прав.  — Вздохнул король.  — Сейчас их союз кажется невозможным, но кто знает.
        — И еще. Даже если они передерутся, на свет выползут негодяи этого Старца. Ему это на руку. А мы окажемся рядом с убийцами, не признающими ни войны, ни мира. У нас не будет покоя в собственном городе.
        — Я хочу, чтобы сирийцы заплатили за помощь.  — Повторил рыцарь с крестом.
        Король внимательно выслушал всех. По пути домой я понял, как стоит поступить и поспешил назад. Болдуин дремал, уронив на грудь голову.
        — Мы должны согласиться на союз.  — Сказал я.  — Но нужно, чтобы не ты, а Жоффруа возглавил войско. Эмир поймет, мы не слишком доверяем ему, и будет вести себя так же. Мы — союзники поневоле. Жоффруа пойдет вперед, а остальные выступят позднее и не станут спешить.
        — Ты знаешь, Жоффруа непостоянен, что будет, если злость лишит его рассудка.
        — Предоставь это мне.  — Попросил я.  — Мне кажется, я знаю, как действовать. Назначь на завтра сбор. Жоффруа не упустит случая покрасоваться.
        По заведенным правилам, раз в месяц король выбирается из города, чтобы на открытом месте испытать силу наших людей. Там они устраивают скачки, проверяют крепость луков и рубят набитые травой мешки. Рыцари ищут случай отличиться и съезжаются охотно.
        А я вновь посетил Миллисенту. Трудно представить себе женщину более взволнованную, когда дело касается событий, выходящих за пределы собственного дома. Она изводилась от нетерпения. Еще бы, за время, пока муж был в плену, эта дама привыкла узнавать новости первой.
        — Он должен командовать.  — Я рассказал о ночной встрече. Многое Миллисента знала, но явно была не прочь, разузнать больше. Я постарался быть убедительным.
        — Но король…  — удивленно возразила она.
        — Король готов уступить Жоффруа эту честь. Жоффруа поведет первый отряд. С остальными король выступит сам.
        — Должна признать, мой муж не слишком осмотрителен. И велико искушение свести старые счеты.
        — Ему доставит удовлетворение встретиться на равных. Каждый покажет свою силу, никто не предлагает объясняться в дружбе.
        — Мудрый человек.  — Миллисента кольнула меня взглядом, и я ощутил себя польщенным.  — Хотите, чтобы я уговорила мужа помочь человеку, который держал его в плену? А если они сговорятся?
        Я пожал плечами.  — Для него это хороший случай удовлетворить самолюбие. Но польза не живет рядом с обидой. Если я не могу объяснить вам, как смогу ему?
        — Погодите.  — Остановила меня Миллисента.  — Давайте вместе решим, что я должна сказать. Но учтите, этот человек перенял от мусульман некоторые привычки.
        Я взглядом выразил непонимание. Миллисента вспыхнула, но решила продолжать.  — Полагаясь на вашу скромность, я все равно не скажу намного больше. Женщины в этом доме прислуживают не только мне.
        Поскольку я действительно выглядел растерянным, Миллисента пояснила.  — Мы ведем себя, как прежде, но мне все труднее вспомнить наши счастливые дни. А он совсем забыл о них.  — Она говорила, уткнув взгляд на кончики собственных туфель, и только теперь подняла глаза. Раньше я думал, что эта женщина лишь умеет заставить страдать других, теперь понял, что ошибался. Мы оба молчали.  — Советник, вы первый человек, с которым я была столь откровенна. Знаю, вашу скромность. Что вам за дело до моей жизни, если она не касается ваших расчетов. А в этом, вы правы, я могу помочь. Муж является ко мне за советами. Он не видит во мне женщину, но готов, как и вы, обсуждать со мной важные дела. Я дорожу его доверием. И я подумаю над вашими словами.
        Миллисента помолчала и неожиданно рассмеялась. Женщины, которые привыкли громким смехом привлекать внимание мужчин, не бывают во дворце, по крайней мере, в парадных его залах. Миллисента первая осудила бы такую несдержанность. Потому я был удивлен. Я мог бы, пожалуй, отнести ее веселье на счет своей одежды, если бы не проследил за ней перед визитом.
        — Я была совершенно права, советник. Этого Михаила вновь видели в городе. Дюплесси, как он себя называл. Вот еще одна задача для вашей многодумной головы.
        Я покинул ее дом, размышляя о странном поведении этой женщины и ее тайных страстях. Она — не надменная интриганка, как я привык считать. Но едва я подумал о Дюплесси, к которому она проявляет столь глубокий интерес, меня осенила новая мысль. Эмир не станет выступать сам, если во главе наших будет Жоффруа. Он пошлет кого-то вместо себя. Скорее всего, Юсефа. Пусть старые знакомые встретятся для общей пользы. Франсуа должен пригасить пыл Жоффруа и искать союза с сирийцами.
        Теперь я решил разузнать побольше о рыцарях с красными крестами на плащах. В городе разгуливает немало народа в самых разных одеждах, здесь повелось крепить крест на одежде паломника, спешащего в Иерусалим. Но здесь крест объединял разных людей. И это пробудило мое любопытство…
        Я нашел ответ спустя несколько дней, когда наши вернулись из похода. Король встретил меня с сияющим лицом.
        — Ты был прав, советник. Что за счастливая мысль — объединить Жоффруа и этого Дюплесси. Мир с Сирией, вот что нам нужно. И эта победа заткнет рот тем, кто думает иначе.
        — Много таких?  — Спросил я.
        — Бароны требуют расширения границ. И, понятно, собственных владений.
        — Они не справятся своими силами.
        — Их сила не только там.  — Король вздохнул. Должно быть, я выглядел удивленным, и он пояснил.  — Ты знаешь некоего Гуго из Пайена? Он принимал участие в нашем походе. Человек веры. Ему не хватает мудрости в суждениях, зато упрямства хватит на десятерых. А помнишь того, кто был на нашем совете?
        — В плаще с крестом?
        — Да. Это Сент Омер. Напарник этого Гуго. Теперь эти двое объединились и просили у меня помещение для братской обители. Я дал им старые конюшни с другой стороны дворца. Ты знаешь, где это?
        — Знал когда-то. Теперь я предпочитаю сидеть дома.
        — Два года назад их было не больше пяти, год назад — десяток, а теперь — не берусь сосчитать. Наши бароны регулярно поддерживают их своими людьми и всем остальным. Они подчиняются общим правилам, но выступают отдельно и выдвигают свои условия. Тяготы они делят между монашеством и воинской службой и ретиво выполняют то и другое.
        — Это похвально.  — Высказался я.
        — Не знаю. У них свои порядки. Они просили благословения Папы, и не потрудились узнать мое мнение. Мне приходится делать вид, что не замечаю самоуправства. Папа утвердил их орденский знак.
        — Каков он?
        — Два всадника на одной лошади. Этим они показывают готовность переносить тяготы во имя Святого престола.
        — Так ли это плохо?
        — Здесь я хозяин.
        — Разреши. Или запрети. Как их зовут?
        — Храмовники, по имени храма. Тамплиеры. Они храбрые воины, но слишком самонадеянны и спесивы. А я не хочу, чтобы кто-то распоряжался здесь вместо меня.
        — Может быть, следует выждать.
        — Так и будет. Два всадника на одной лошади. Этот знак они показывают всем. Но есть еще один, с которым они общаются между собой, в обход моей власти. Не спрашивай, как я узнал.
        — Какой?
        — Башня храма с крестом.
        Хорошо, что у меня есть привычка не вытряхивать из карманов всякий мусор. Сейчас я вытащил кусок пергамента, найденный на складе Саломона. Там были башня и крест.  — Похож на этот?
        — Да, этот. Откуда он у тебя?
        — От одного купца. Но они пользуются им уже давно, раньше чем тем, другим. И, должно быть, с немалым успехом.
        — Иногда мне кажется.  — Прорычал Болдуин.  — Что за моей спиной можно делать все, что угодно. Но я еще не сказал своего слова.
        Я ушел в задумчивости. В главном король был прав. За внешним спокойствием оставалось много непонятного.

        Хроники

        По велению Великого визиря делаю эту запись о злодейском убийстве нашего господина Мосульского князя, случившуюся в пятьсот девятом году Хиджры. Да помилует его Аллах. И да будут прокляты его убийцы — подлое племя отступников, которые расползлись, как змеи, по нашим городам. Благодаря усилиям нашего князя, казалось вывели их, но не всех. Когда наш господин выходил из мечети, один из негодяев выскочил из толпы и ударил два раза ножом. На нем была всего лишь тряпка бродячего нищего, свой кинжал он спрятал в гриву лошади. Кто мог знать? Да проклянет его Аллах. Негодяю перерубили руку, что бы он не смог заколоть себя. Пусть не надеется на легкую смерть, с него сдерут кожу. Его мучения станут ничтожной платой за гибель нашего господина, потому что смерть ста шакалов не заменит утраты льва.
        Этот негодяй принадлежит к подлой секте извратителей ислама, под началом Старца — главного лжеца и подстрекателя, объявившего себя хранителем истины правоверных. Потому он метил в нашего господина, тот был твердой преградой на этом пути. Мы будем славить его деяния. Говорю о себе, именно он — мой Господин подобрал меня у тела погибшей матери, изгнанной из Иерусалима. По его распоряжению я был привезен сюда, обучен каллиграфии, получил чин хаджиба и могу теперь беспристрастно и честно свидетельствовать. Потому так скорблю о нашей потере. Звезда закатилась и погасла. Да вознаградит Аллах его бесценные достоинства, доброту и храбрость.
        Сразу после несчастья нами было послано известие эмиру Багдадскому. Союз и единство с ним служит нам крепкой опорой. Ответное послание содержало выражение скорби и ярости. Этот достойный из султанов — правитель Багдада был полным единомышленником нашим по искоренению заразы. Султан Багдада требовал немедленно обрушиться на их гнезда и выжечь их. Особенно теперь они расплодились в Сирии, где обитают сторонники Али и его жены Фатимы, отвергающих учение Великих калифов. Сирийцы в своем заблуждении не столь опасны, как питомцы Старца и даже враждуют с этими детьми Сатаны, но корни у них общие и искоренять их нужно вместе. Везде, где они проросли. Потому было решено собрать войско и двинуться в Сирию и Палестину, чтобы навести порядок среди тамошних извратителей — своих и пришлых, известных своей наглостью. Я говорю о подлых франках, именующих себя христианами. Пришла пора вытравить заразу, от которой мы изнемогаем ежечасно. Такова была и воля нашего повелителя. Да, сжалится над ним Аллах.
        В этот год наши войска выступают в поход. Пусть праведный гнев, который движет всеми нами, перельется в работу холодного ума и дарует нам победу. Храбрости нам не занимать, а справедливость нашего дела видит Аллах.

        Карина

__

 __

        Прошло время с тех пор, как я вернулась в город. Могу свидетельствовать, прошлая жизнь, памятная по воспоминаниям детства, весьма мало походит на ту, что окружает меня сейчас. Пишу об этом спокойно, а это лучшее мерило подлинности. Мои усилия направлены на то, чтобы вырастить сына. Я тороплю его время и замедляю собственное, мне хочется успеть отправить его в мир до того, как руки мои станут бессильны.
        Но глаза и уши я держу открытыми. Не могу не видеть связь между участью каждого из нас и судьбой этого города. Нам некуда бежать. Поэтому я не устаю молить Бога, чтобы он не торопил назначенные нам испытания и сохранил мир и благоденствие. Сейчас до нас доходят вести о громадных разрушениях, что выпали на долю христианских княжеств на Востоке и первом из них в Антиохии. Там не прекращается волнение земли. Говорят, под камнем остались погребенными заживо множество людей. Упаси нас, Господи, от такой участи. Каждый свой час я готовлюсь к грозному суду, но это ожидание, как я понимаю, не должно обрекать на малодушную бездеятельность.
        Недавно мы с Раймундом присутствовали на диспуте, устроенном церковниками для выяснения истинности их служения. Я и раньше относилась с сомнением к усилиям человеческого разума, стремящегося путем рассуждения постичь неподвластную ему истину. Но слежение за доводами — игрой взрослых людей, занятых удовлетворением собственного тщеславия, меня все еще забавляет. В разгар крикливого спора, я ощутила на себе взгляд с места, занятого сторонниками греков. Какой-то монах разглядывал меня и Раймунда. Он прятал лицо, и все же мне удалось рассмотреть, пока он, заметив мой интерес, не укрылся в толпе. Я же, наконец, вспомнила. Определенно, человек этот схож с братом Раймунда Михаилом. Он остался в моей памяти юношей, почти мальчиком, но сходство сохранилось. Раймунд удивился и не обратил на мои слова должного внимания. Я же привыкла доверять собственным глазам.
        Я повторила рассказ Артенаку и Франсуа. Артенак никогда не подвергал мои слова сомнению, по крайней мере, настолько, чтобы это стало заметным. Он часто заходит к нам и привязан к моему сыну Илье. Своих детей у него нет, для нас у него находится время. Франсуа мало что волнует, кроме него самого. В его сосредоточенности есть нечто удивляющее. Этот молодой и красивый человек проявил себя, как один из лучших воинов, и пользуется славой. Но мне он кажется странным. По крайней мере, он отличается от всех, кого мне приходится наблюдать. Я вижу его довольно часто, ведь наш дом находится на дороге от Иоанновой обители, что сразу за стенами Храма Господня. Франсуа ходит туда почти ежедневно. Иногда он идет, как слепой, и минует наш дом, даже не повернув к нему головы. Недавно я спросила Артенака, не замечает ли он чего-нибудь необычного. Ведь Франсуа постоянно живет в его доме. Артенак успокоил меня и просил объяснить, чем вызван мой вопрос. Это не досужее любопытство, а беспокойство за нашего друга и родственника.
        Впрочем, хватает других забот. Илья кашлял, разрывая мне сердце. Зира отрезала прядь его волос, завернула в платок, которым я обтираю сыну лицо, и отправилась на сборище, которое часто организуют здесь ее друзья — египетские язычники. Я позволяю ей поступать, как хочет. Ведь до сих пор ее поступки неизменно приносили мне удачу. Зира отсутствовала всю ночь. Незадолго до ее возвращения мой сын уснул, впервые спокойно за долгое время, проснулся мокрый от пота и захотел есть. Тогда я поняла, что молитвы — каждая своему Богу не бывают напрасны. Если так, почему мы так яростно стремимся обратить друг друга в свою веру? Христос, и вправду, велел обращать, но словом и примером, а не насилием. Теперь я не испытывала страха. Твердо знала, сын будет здоров. Что и подтвердилось.
        Постоянным предметом волнений служит старший сын Раймунда Товий. Он почти не живет с нами, перебрался во дворец. Мальчик полностью подчинен влиянию рыцаря Роберта из Пайенны. Этот Роберт одержим созданием своего ордена для служения Христу мужеством и бескорыстием. Король относится к этим людям сдержанно. Роберт оскорбил его, обратившись через его голову к Папе за благословением. Впрочем, Болдуин достаточно умен, чтобы не обращать большого внимания на строптивость своих подданных. Здешние рыцари — люди непомерной храбрости и самомнения. Дорожа первым, неизбежно смиряешься и со вторым. Болдуин предоставил этому Роберту и его сторонникам помещение рядом с дворцом. Здесь есть большие подземелья, уходящие далеко вглубь под основание разрушенного иудейского храма. Теперь их зовут Соломоновыми конюшнями. Мусульмане держали там лошадей, наши последовали их примеру. Так вот Товий проводит в этих конюшнях все время. Как и подобает незрелому уму, причастность к тайне добавила ему важности. Меня Товий не отмечает вниманием, я же дала слово никогда не судить этого мальчика. Тот, кто читал мои записи с самого
начала, поймет, почему.
        Раймунд по совету Артенака не вмешивается в ход событий. Я совсем не уверена в правильности такого поведения, хоть некоторые традиции нового ордена вызывают уважение. Их заповеди велят жить в бедности, воздерживаться от пьянства и распутства, защищать Палестину и рьяно служить Христу. Они поддерживают связь со многими здешними князьями, в обязанности Товия входят постоянные поездки за стены города. Иногда он пропадает на нескольку дней и возвращается исполненный важности. Его живо интересуют дела Раймунда. Это можно было бы счесть похвальным, но самый замечательный плод хорош только в зрелом виде. А Товию до этого еще далеко.
        Я часто бываю в церкви — у себя, так я называю нашу армянскую церковь, рядом с которой покоится отец, и церковь Гроба, где у нас — армян есть свое место. Зира сопровождает меня почти до входа. Когда нужно подниматься по ступеням, страх, не совладать с собой, делает удары моего сердца частыми и тяжелыми. Зира усаживает меня и возится, как с ребенком. Вчера, когда мы отдыхали, мимо нас, не заметив, погруженный, как обычно в раздумья, прошел Франсуа. Зира недовольно забормотала под нос.
        Именно Зира первой обнаружила странные перемены в поведении Франсуа. Будто что-то тяготит его. Располагая догадками, которые наготове у женского ума, я решила, что Франсуа влюблен и, наверно, не очень счастливо. При его достоинствах это трудно представить, к тому же мне не удается отыскать предмет его увлечения. Я нигде не бываю, не посещаю даже базар — для этого достаточно служанки, потому расспросила Раймунда, но и он не смог дать ответ. Впрочем, он не слишком озабочен происходящим. Муж мой — человек доверчивый и простой. Про себя же я решила, есть некая загадка, которую я не в силах разрешить.
        Вот о чем я подумала, встретив Франсуа на ступенях церкви. Когда же я прямо спросила Зиру, в чем дело, она провела пальцем себе по губам. Так она показывает, что не хочет ничего объяснять. Зира, как будто высохла от здешнего солнца, и наши франки, восприимчивые к черному цвету волос и резким чертам лица, часто принимают ее за колдунью. Признаюсь, я сама недалека от этой мысли.
        Хочу сделать несколько замечаний по поводу собственного самочувствия. Иерусалимская жара знакома мне с детства, но теперь переносится весьма болезненно. Особенно трудно, когда ветер нагоняет раскаленный воздух из пустыни. Город будто накрывает тяжелая шапка. Каждый вздох наполняет грудь страшным жаром, останавливается сердце, в голове рождаются странные видения, а в них — желание смерти. Зира считает, бог подземелья, выпускает жар из глубин своего царства. Я готова в это поверить, видения делают меня безрассудной. Кожа моя краснеет, лицо горит огнем. Тогда я думаю, дни мои сочтены. Время останавливается и идет вспять. Оно оставляет меня беспомощной добычей для птиц, которые спускаются с раскаленного неба, и погружают меня в сон. Я смотрю на них из-под прикрытых век, не в силах двинуться с места. Они насыщаются моей плотью, я слышу, как гулкие удары дробят мои кости. Но приходит вечер, жара спадает и почти неслышно поднимается ветер. В нем еще нет ощутимой прохлады, еще только предчувствие спасения, но ветер гонит птиц прочь. Они недовольно бьют крыльями, взлетают, а я остаюсь лежать,
распластанная, неподвижная, без сил, в мокрой постели. И медленно прихожу в себя. Иерусалим не прощает долгого отсутствия. Родившись, я обречена жить здесь постоянно или покинуть город навсегда. Я же уехала и вернулась. Теперь птицы — хранительницы мстят за измену.
        Луна светит здесь очень сильно и будит меня неожиданно среди ночи. Я не могу лежать, слыша, как сильно колотится сердце, и выхожу посидеть возле дома. Нет никого. Густой лунный свет заливает улицу. Остывающий воздух оживает, он пропитан насквозь этим светом, я поднимаю руку к небу, и ищу в этом свете спасения для сына, для себя, для всех нас….
        Постоянные страхи сами по себе притягивают беду. Неприятные новости кажутся мне естественными и воспринимаются с облегчением. Свершившееся, по крайней мере, не тяготит мучительным ожиданием. Так я узнала от Раймунда, они рассчитывают вскоре выступить в поход. Наши высылают к границам войско, чтобы отразить султанов Багдада и Мосула, если те вздумают войти в наши земли. Из города уже вышло несколько сотен конных рыцарей и столько же пеших, эти последние рассчитывают добыть в бою не только славу, но и лошадь. Здесь, в Иерусалиме безрассудство приносит большие плоды, чем благоразумие, а здравый смысл значит меньше, чем дерзость. В отсутствие Раймунда, Артенак зашел, чтобы успокоить меня. Это — лишь набег, чтобы запугать и отступить. А дальше они собираются повернуть на Дамаск, откуда — неслыханное дело, до нас долетают призывы о помощи. Товий примет участие в походе вместе с рыцарями, объединившимися вокруг Роберта Пайеннского. Они выступают в белых плащах с красным крестом, храмовники — так их стали называть по месту расположения близ Соломонова Храма.
        Командовать войском поставили Жоффруа. После освобождения из плена он рвется в бой. Более неподходящей фигуры для нынешнего похода нельзя представить. Ведь еще недавно Жоффруа сидел в Дамаске на цепи. Станут ли недавние враги испытывать друг к другу доверие, необходимое в общем деле? Трудно в это поверить. Но сам Жоффруа столь категоричен, что король не стал возражать. Миллисента полностью поддерживает мужа, а этой женщине нельзя отказать в здравомыслии. Я видела ее всего несколько раз, последний — на диспуте. Она красива, умело пользуется румянами и привыкла повелевать мужчинами. Интересно, кого из них она дарит своим расположением. По рассказу Раймунда, это заботит здешние умы и языки. Как и везде, они злы.
        Спустя несколько дней мы получили известия о счастливом избавлении от мусульманской напасти. И вновь отличился Франсуа. Что за счастливый выбор был отправить его вместе с Жоффруа. Именно он скрепил доверие между нами и людьми Дамасского эмира. Его дружба с Юсефом позволила объединиться с сирийцами и действовать сообща. Кроме того, Франсуа принял участие в поединке, который наши затеяли с сарацинами и, благодаря его меткости, наши смогли победить. Потому Багдадский эмир решил не испытывать судьбу и повернул назад. Это ли не пример бескровной победы. Конечно, горячие головы и здесь остались недовольны и требовали крови, но потери нам ни к чему. Мы постоянно испытываем нехватку в людях. Раймунд едва успел выступить вдогонку за Жоффруа и встретил их на полдневном расстоянии от города. Раймунд был счастлив. Его Товий прекрасно держался в походе, будущее его решено.
        Город торжествовал встречая победителей. Как всегда во время испытаний, у нас царит единодушие. Тогда мы напоминаем моряков, застигнутых бурей. Глупо спорить и изливать обиды, когда всем угрожает беда и участь каждого зависит от единения и общей судьбы. Франсуа стал одним из самых известных людей в городе, он мог бы покорить любую из здешних красавиц, но ведет себя удивительно скромно. Я видела его по дороге в церковь с плетеной корзиной. Можно удивиться. Я подступила еще раз к Зире, она лишь покачала головой и показала два растопыренных пальца. Так язычники предупреждают о близости злых сил.
        Поводов для любопытства хватает. Редко какая ночь обходится без происшествий. Но если в старых заброшенных районах мы предоставляем дело случаю, то в христианской части города за порядком следят строго. Здесь же дело касается места, известного немногим — дома, где живут посланники Венеции. Тыльная сторона дома выходит на пустырь, громко именуемый площадью, оставшийся незаселенным со времени большого пожара. Кроме развалин здесь нет ничего. И это удобно. В доме, не привлекая внимания, скрытно живут венецианцы, прибывшие в город одновременно с нами. Раймунд помог этим людям избежать генуэзского плена и разоблачения, которое могло стоить им жизни. Сейчас решается вопрос о совместной осаде одного из береговых мусульманских городов — предположительно, Тира или Аскалона. Венецианцы готовы дать флот, а пока торгуются с нашими за будущие трофеи. Небольшой сад, хорошая еда и вино скрашивают их уединение. По приказу короля Раймунд выставил здесь пост, но охрана старается без большого усердия, больше спит или пьянствует. Что охранять? Битый камень и горы старого мусора? Сюда же выходят задворки других домов,
того же Жоффруа, но кому до всего этого дело?
        Так и длилось, пока не обнаружили человека, пытающегося пробраться через площадь. Возник он внезапно, непонятно откуда. Казалось, задержать не составит труда, но не тут то было. С легкостью горного козла он запрыгнул на стену и пошел по ней прямо над головами изумленных стражников, дожидавшихся, что добыча сама упадет им в руки. Ночью, при тусклом свете луны, когда и по земле приходится ступать с осторожностью, человек прошелся по стене, перебрался через арку, переброшенную над улицей, и исчез. Именно, исчез, без следа, только камни посыпались вслед. Обо всем мне рассказал раздосадованный Раймунд. Он уверял, что и днем пройти там невозможно, что же говорить о коварном свете луны. Сам черт не сможет разглядеть, куда поставить копыто. Однако, беглец исчез, оставив стражником ни с чем.
        Венецианцы, похоже, так и не узнали о происшествии, но Жискар, отвечающий вместе с Раймундом за порядок в городе, был взбешен. У него везде осведомители. И Миллисента проявила интерес. Этой есть дело буквально до всего. Тем более, раздосадованный Раймунд посмел предположить, что незнакомец явился из дома Жоффруа после свидания с одной из тамошних дам. Это разогрело страсти. Миллисента была возмущена и готова сама взяться за наведение порядка. Только этого не хватает. Раймунд поставил усиленный пост, и обещал докладывать Миллисенте буквально обо всем.
        Вообще, несмотря на победу, в городе ощущается брожение. Споры с греками сеют смуту. Я готова согласиться с многими их упреками, наши нетерпимы в суждениях, грубы, в открытую оскорбляют Константинополь. Конечно, и греки не доверчивые простофили. Там где наши берут грубостью и силой, они выигрывают умом и хитростью.
        Брат мой иногда посещает нас. Я рада их встречам с мужем, ведь Раймунд спас ему жизнь. Брат говорит, что воздух обители, где мы провели ночь по пути в Иерусалим, стал для него душным, люди служат собственным страстям и предаются им с куда большим усердием, нежели молитве. Тогда же случилась история с ночным призраком. Брат долго смеялся и сказал, что черт не стал бы бегать от людей. Нельзя заставить Дьявола скакать ночью по верхушке стены, когда он сам способен научить любого, делать это вместо себя.
        Еще одна новость. Близ базарной площади есть фонтан, одно из немногих мест, где постоянно бывает вода. Прежде язычники поили там лошадей, теперь это строго запрещено. Здесь всегда многолюдно, и я бы посещала это место, будь у меня здоровье и время для развлечений. Там можно разом встретить человека благородного и беспутного, бродягу, горожанина и крестьянина, служанку, выбежавшую за покупками, знатную даму. Продавцов, менял, ремесленников здесь без счета. Жонглеры развлекают людей, шарлатаны зазывают узнать судьбу, женщины манят доступными прелестями, и полно других развлечений, где можно спустить деньги. Все здесь, сообща — греки, франки-колонисты, мусульмане, христиане — все перемешаны. Здесь можно находиться с утра до ночи, не испытывая скуки, есть где утолить жажду и голод. Немало пьяных, хоть за порядком следят, а тех, кто начинает буйствовать, забирает стража. Проспавшись, им придется уплатить немалый штраф или отведать наказание плетьми. Порядок тверд, но прошел слух, что отсюда исчезают люди. Достоверно известно о двух, каждого видели на этой площади. В связи с походом расследование
пришлось отложить, но теперь король выразил Раймунду неудовольствие. Я вижу, что муж озабочен. Иногда, впрочем, у него остается время для меня, но какой прок от внимания и сочувствия слабой женщины.

        Франсуа

__

 __

        Франсуа жил скрытно, таково было условие, поставленное ему греком — хозяином Магдалены. В назначенный час он приходил в трактир, она брала светильник и вела его за собой в комнату на втором этаже этого жалкого дома. Сначала по скрипучим ступеням, затем по длинной галерее с прогнившим полом, в комнату без окон за шаткой дверью. Вводила за собой, ставила тусклый светильник на стол. Больше здесь не было ничего. Топчан, покрытый куском ткани. Они оставались вдвоем. В ее желании не было притворства, так, по крайней мере, кажется человеку влюбленному.
        В темноте лицо ее начинало светиться, оно — он знал точно, было тем самым, что привиделось ему во время болезни. Время замирало. Грек напоминал о себе осторожным постукиванием в дверь. Соседи шумели, пьянствовали, эти двое не слышали, отзывались только на этот скребущий звук мыши. Уходил он первым. Он уговаривал ее уйти с ним, она отвечала нет. Грек был ее хозяином. Франсуа примирился. Они говорили на разных языках и почти не понимали друг друга. После нескольких встреч он знал о ней не больше, чем в первый день.
        Как ни странно и даже оскорбительно для христианина, теперь он с еще большим рвением продолжал ходить в церковь. Он не испытывал раскаяния, которое непременно должно было овладеть человеком богобоязненным, влекущимся под гнетом соблазна. Однажды что-то толкнуло его, он зашел на греческую часть храма и в иконе в темном углу за колеблющимся светом лампады распознал ее лицо. Икона изображала снятие с креста. Никто, кроме Франсуа, не признал бы сходства, выражение, которое так привлекло его, было у всех трех женщин, склоненных над бессильно обвисшим на руках телом. Сравнение можно было признать богохульственным. Но он не испытывал за собой вины и не просил прощения. Его нынешнее умиротворение было сродни благодарности. Если бы его спросили, хочет ли он чего-то еще, он бы удивился. Он бы не понял вопроса. Он отыскал все, что хотел.
        Он был кроток в общении. Монахи, которые остро чувствуют греховность, не находили в его поведении ничего особенного. Наоборот, теперь он еще более притягивал к себе. Он спокойно отклонил повторное предложение настоятеля примкнуть к церкви, но, удивительно, ничуть не изменил к себе отношения, не вызвал отчуждения, которое следует за таким отказом. Ведь и к нему присматривались, прежде чем предложить, оказать честь. Он не вызывал раздражения и протеста.
        Франсуа сторонился шумного общения, которым славилось общество Иерусалима. Единственный, кто был ближе остальных — Жерве. Обеих связывала память о засаде и поимке Юсефа, об этом в городе ходили легенды. Молодой человек считал себя другом Франсуа и гордился выпавшей на их долю славой.
        Сам Франсуа относился к своей известности безразлично. Все это время он продолжал жить у Артенака. Тот спросил, не нуждается ли Франсуа в совете, он лишь покачал головой. Не нуждается. У него не возникало сомнений в разумности собственного бытия. Так, должно быть, не видят верхушку горы, карабкаясь по ее склону. Поклявшись служить Святой Деве, которая подняла его с лона смертельной болезни, он не испытывал сомнений. Чувственность женщины казалось ему добродетелью, так страдающий больной входит в серную ванну — с молитвенным вздохом измученного тела. Он не видел ловушки, расставленной Дьяволом, который отыскал жертву и готов торжествовать победу. Если бы его спросили, прав ли он, скрывая свои мысли и желания и являя окружающим показную не примечательную сторону своей жизни, он ответил бы без колебаний, да, прав. Потому что тайна и была его подлинным существованием, подтверждая обретенную правоту вопреки всем доводам против.
        С удивлением, как разбуженный среди ночи человек, он узнал о походе. Известие застало христиан врасплох. Ассаины закололи ножом Мосульского эмира и его разъяренные подданные призвали к искоренению зла. Воины багдадские и мосульские направились к Сирии. Они прошли Ливан и готовы были вступить в Палестину, чтобы развернуться на Дамаск. Сирийский эмир прислал к христианам за подмогой, недавний враг — он нуждался в помощи и предлагал союз. Всем придется плохо, если Дамаск падет. Христиане не выстоят в одиночку. Потому просил послать людей, чтобы с помощью ненавистных франков сражаться против единоверцев. Те уже вошли в Палестину, сожгли несколько поселений, осадили пограничную крепость, сирийские христиане, успевшие спастись, подтвердили тревожные вести. Болдуин пока медлил, не желал ввязываться в чужую драку, подозревал ловушку. Но появились беженцы из колонистов, занимавшихся земледелием в границах королевства, им можно было верить. И все равно Болдуин собирался неохотно, не хотел войны. Победа не сулила выгоды, неумно было тратить зря силы. Только когда опасность стала очевидной, решено было
выступать.
        Вперед выслали отряд, он должен был вести наблюдение за врагом и дождаться подхода главных сил. Тут командовал Жоффруа. С ним отправился Франсуа. Всего собрали до тысячи человек. Двигались неторопливо, подбирая по дороге ополчения местных баронов, а сошлись с врагом ближе к Ливану, когда впереди замаячили небольшие отряды вражеских всадников.
        Те встретили христиан страшными криками, по которым всегда можно опознать язычника, и отступили, предлагая броситься вслед. Хитрость была известна, иерусалимцы не давали себя увлечь, пока не увидели с невысокого пригорка огромное вражеское войско. Сейчас важно было выгадать время до подхода своих, не дать язычникам растечься по Палестине. Но те, хвала Богу, сами не торопились. Неширокая стиснутая горами равнина мешала обеим сторонам провести разведку, что было на руку слабейшему.
        Стали отходить. Дошли до места, где справа открывалось ущелье, ведущее в сторону Сирии, и оттуда, подобно змее, стала выползать масса конных. Теперь мусульмане охватывали с двух сторон, как вода обтекает камень, ставший поперек пути. Некоторое время пятились, лицом к одному врагу, боком к другому, Жоффруа метался, пытаясь придать своим мужества, но было трудно не поддаться растерянности и страху. Враг остановился в тот миг, когда ловушка была готова захлопнуться. Франсуа первым понял, войско, надвигавшееся на них со стороны гор было войском дамасского султана. Масса вооруженных людей искала себе не врага, но союзника. Что-то будто подстегнуло Франсуа, и он поскакал навстречу сирийцам. Они были уже близко, готовили оружие, но Франсуа поднял руки, показывая миролюбие. В одном из воинов он узнал Юсефа. Встали рядом, крича каждый свое, и каждый был рад, что узнал другого. Вслед за ними стали съезжаться воины Иерусалима и Дамаска, пока оба войска не сошлись и не развернулись лицом к общему врагу. Тревога была позади. Уверенность в победе отозвалась растерянностью среди врагов. Ведь встреча, умножившая
войско, произошла на их глазах. Обе стороны застыли, не делая попыток сойтись.
        Так простояли весь день, на ночь выставили охранение, а утром вновь стали выстраиваться, ровняли ряды, примерялись друг к другу. Безрассудный Жоффруа призывал немедленно атаковать, но Юсеф медлил, он до конца не доверял новым союзникам. Стоять без дела скучно, и рыцари по двое, трое стали выезжать вперед, вызывая на поединок. Храбрецов среди мусульман оказалось не меньше, чем у франков. Потому начались переговоры, и было решено выставить по десятку лучших. Прочие разошлись, открывая поле будущего поединка, а вперед выехали храбрейшие из храбрых. Три раза сходились между собой, оставив на земле троих франков и одного язычника. Те громкими криками приветствовали победу. Торжество врага готово было обратить христиан в уныние. Пока рыцари готовились к новой схватке, оруженосцы пускали стрелы, пытаясь поразить врага на расстоянии. Франсуа, первым принявший участие в бою, спешился рядом с большим камнем, пристроил на него арбалет. Постоянно упражняясь, Франсуа укрепил дугу лука и усилил механизм, натягивающий тетиву. Мусульманские рыцари разъезжали, криками раззадоривая врага, а он неспешно искал цель.
Выбрал рыцаря в алом тюрбане, ближнего к себе, но тот вертелся, и тогда Франсуа стал метить в сплошь укрытого доспехами богатыря, который не пропустил ни одной схватки, сбил двоих и теперь вызывал криком на новый поединок. Тот был пока за пределами полета стрелы и разъезжал беспечно, искал себе противника. Франсуа нашел цель, но медлил. Наконец, мусульманин заметил его. Франсуа спустил тетиву, когда враг был совсем близко. Тот, запрокинувшись, стал съезжать с лошади, она медленно, будто танцуя, описала круг и потащила к своим. Люди с обеих сторон застыли, а потом двое кинулись к Франсуа. Замешательство спасло его. И вторая стрела нашла цель, а сами франки, опомнившись, пошли вперед. Обошлось без потерь, растерянные мусульмане повернули, стремясь выйти из боя. Потери с обеих сторон оказались равны, но теперь праздновали франки. Бог помог. Это укрепило уверенность в близкой победе. День, впрочем, так и закончился, стоянием друг против друга. А наутро увидели, что багдадское войско снимает шатры. Не поверили своим глазам, но все было именно так. Враг уходил.
        Молитвы христиан в тот день были громче победных криков. Двигались следом, будто провожали гостей, а, убедившись, что те ушли, остановились. Теперь, когда опасность миновала, христиане и сирийцы вновь увидели неприятелей друг в друге, общая радость длилась недолго. Но ссориться не стали, Юсеф повернул на знакомую дорогу. Он обнял Франсуа на прощанье. Толмач перевел. Говорит, что считает тебя братом. С тем и расстались.
        В Иерусалим возвращались не спеша. Отряды местного ополчения расходились по домам. Ушли люди Дю Бефа. Тот был болен, но прислал немало солдат. Провожали друг друга громкими криками. А потом встретили воинов Болдуина. Те спешили, рассчитывая успеть на помощь. Как Давид победил Голиафа, так теперь повторили его подвиг. В город вступили под колокольный звон, который возвестил о самой желаемой из побед — бескровной, когда женщинам не нужно оплакивать мертвых. Лишь один человек погиб в поединке и трое было ранено. А готовились к худшему.
        Горячие головы призывали идти в любую сторону, пока само копье не найдет врага. Но Болдуин объявил свою волю.
        — Какая выгода от победы, если нельзя воспользоваться ее плодами. Наши люди сильнее всех, но хватит того, что имеем. Пусть разнесут среди своих, что у нас достаточно сил, чтобы защитить себя и покарать врагов. А самым нетерпеливым обещаю, им не придется скучать. Без радости говорю об этом, потому что ценю мир больше войны.
        Первым среди многих в те дни называли Франсуа. Миллисента собственноручно сплела венок и водрузила ему на голову. Мужчины и женщины узнавали и приветствовали его. А сам он, едва отдохнув, отправился в известную харчевню. Он не застал Магдалены в общем зале, но грек дал ему светильник и сказал, подниматься в комнату. Вместо женщины явился сам.
        — Я вижу, тебе нравится Магдалена.  — Он уселся напротив Франсуа. Огонь светил тускло, тень скрывала лицо. Аристид выждал, ожидая ответа, но Франсуа молчал.  — Ты видел ее знак? Вот здесь.  — Грек похлопал себя по бедру.  — Это след ожога кипящим маслом. Это сделали те, кто завидовал ее красоте. Ее ненавидели. Если бы я не спрятал, ее бы растерзали на куски. Они сожгли бы дом вместе со мной. Теперь она моя.  — Грек поднял руку и пошевелил растопыренными пальцами.  — Вот кто дает ей еду и наказывает. Ты должен это понять. Она пришла к тебе, потому что я послал. Скажи, что хочешь? Чтобы она ушла с тобой? Украсть? Уговорить? Купить?..  — и он замолчал выжидательно.
        — А что хочешь ты?  — спросил Франсуа. Ему было трудно говорить.
        — У меня долги.
        — Сколько?
        — Я разве говорю про деньги? Люди, которым я должен, требуют от меня кое-что сделать. Если поможешь, зачтется. А если нет, она исчезнет. Уже исчезла. Она может вернуться, или никогда не увидишь ее. Выбирай.
        — Что делать?
        — Для начала дай клятву, что будешь хранить тайну. Что скажешь?
        — Я готов.  — Франсуа не колебался.
        — После того, как выполнишь, что скажу, увидишь ее.
        — Назови цену.
        — Я сказал. Дело не мое. Не мне решать. Учти, нарушишь слово, ее накажут за обман. Подумай прежде, чем соглашаться.
        — Говори.
        — Ты ходишь в Храм Гробницы. Заберешь во дворе пустой сосуд из-под масла. Спросишь брата Лютеция, он покажет, какой. Принесешь сюда, а потом вернешь полным, откуда взял. Сделаешь раз или два, будет видно…
        — Это все?
        — Я сказал, не я решаю. Начинай, и окажешься ближе к цели…
        На следующий день Франсуа остался в храме после утренней службы. Приближалась Пасха, и монахи с особенным рвением приводили храм в порядок. Лютеция от нашел без труда, он видел его раньше, тот оказался тихим малозаметным человеком. Сейчас он старательно оттирал с пола невидимые пятна. Лютеций не скрыл удивления, когда Франсуа назвал Аристида. В храме было пусто, но монах счел не лишним оглядеться по сторонам, прежде, чем продолжил разговор. Вытер лоб тыльной стороной руки, и еще раз осмотрелся.
        — Нас не должны видеть вместе. Придешь вечером. Я буду менять сосуды. Пустой я оставлю вот здесь. Возьмешь, наполнишь, поставишь на прежнее место. Я увижу издали, не подходи ко мне близко.
        Франсуа сделал, как было сказано. Кувшин сунул в корзину. На пороге его остановил настоятель, отец Викентий, прежде он уговаривал Франсуа примкнуть к братьям ордена.
        — Я слышал, ты немало способствовал нашей победе.
        — Мы не снискали славы. Не стоит говорить о победе.
        — Не всякая слава достается ценой крови. Вы заставили язычников отступить, не причинив вреда их жизням, и, главное, сохранили собственные.  — Тут взгляд его упал на корзину.  — Что там? Мы оставляем свое за воротами.
        Сосуд был хорошо укрыт.  — Ничего, кроме тряпки.  — Франсуа солгал неожиданно легко. Уже потом почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Но настоятель ничего не заметил. Грек забрал корзину, велел подождать, а когда вернул, в ней прибавилось веса. Лютеций вертелся поодаль. Франсуа выбрал время, и, не торопясь, так, чтобы он видел, добавил сосуд к другим, уже стоявшим под стеной.
        Все это казалось странным. Он чувствовал, что его используют в непонятном и тайном деле. Франсуа не был хитрецом, до сих пор он шел прямо, избавленный от сомнений, не было цены, за которую можно было его соблазнить. Но как ловко Дьявол умеет находить прорехи в самых крепких доспехах. Как ловко разит сквозь них оружием, острее стрелы и копья.
        Несколько дней Франсуа ждал возвращения Магдалены, а потом ему было поручено еще раз сменить сосуды. И это было исполнено. Все это время латинские лампады горели хуже греческих, особенно в день Пасхи, когда следят за их светом особенно ревностно, наблюдая собственными глазами истечение Благодати. Многие чтут в силе этого огня Божеское указание. Потому заговорили о предпочтениях греческой веры. Нельзя сказать, чтобы латиняне отнеслись с подобающим смирением, как и должно ввиду столь несомненного знака. Проверили сами лампады, брали масло, которым их заправляли. Огонь, добытый от рук человеческих был ярок, а божественный — слаб, намного слабее греческого. Осталось принять, как есть. Греки торжествовали…
        — Когда я смогу видеть ее?  — спросил Франсуа.
        — Потерпи.
        — Ты обещал.
        — Нужно подождать.
        С трудом Франсуа сдержался, чтобы не схватить лжеца за горло. Желание было заметным, Аристид заставил себя рассмеяться.
        — Придешь через несколько дней. Не нужно ссориться. Так будет лучше для нас двоих.
        Ничего не оставалось, как уйти. Долгий весенний вечер закончился, в узких улочках стало темно. Зажгли факелы на перекрестках. Стража занимала места на стенах, сверху, будто с погасшего неба, доносились голоса. Город привык жить ночью, камень остывал, дышалось легче.
        Человек в монашеской одежде вынырнул из темноты. Лицо было скрыто капюшоном. Он был чуть ниже Франсуа, но шире в плечах.
        — Ты ищешь женщину?  — Спросил незнакомец приглушенным голосом.  — Иди за мной. Я знаю, где она.
        — Кто ты?
        Незнакомец не стал отвечать, и увлек Франсуа за собой. Отовсюду, из-за глухих стен вдоль пустой улицы слышен был шум. Здесь рядом с городским рынком хватало увеселений. Стража держалась поодаль, являясь изредка на шум и драки. Солдаты без особого рвения вламывались в дома. Урезонивать пьяниц и полуголых женщин было не с руки, а те распознавали недавних гостей и висли у них на шее, затрудняя несение службы. Что говорить, даже облачение Божьего слуги не было надежной защитой от искушения. Рассказывали немало смешных историй и знали прелестниц, примерявших на себя пастырские одежды при смущающих обстоятельствах. Таких удавалось успокоить деньгами, и слухи стихали до следующего раза. Репутацию добродетели охраняет Господь, а порок заботится о себе сам.
        Незнакомец распахнул дверь и поманил Франсуа. Сюда. Подтолкнул в спину и исчез. Франсуа оказался в просторном скупо освещенном дворе, куда выходили прикрытые занавесками двери, за ними шло веселье. Женщина вцепилась в руку Франсуа. Волосы ее были растрепаны, по щекам тянулись потеки румян. Дыхание было горячим от вина. Осторожно, чтобы не обидеть, он отстранился. Но она не отставала.  — Смотрите, какой красавчик. Новенький.
        Люди были заняты собой и друг другом, не обращая внимания на Франсуа.  — Альдина, приди в себя.  — Объявилась женщина с властными чертами лица. Смотрела внимательно.  — Что нужно, незнакомец? Откуда ты? Я должна знать своих гостей.  — Франсуа оглядывался.  — Ты уверен, что хочешь остаться? У тебя есть, чем заплатить?
        Франсуа показал кошелек. Он шел к греку, предполагая, что тот станет требовать выкуп. В голосе женщины немедленно проявились льстивые нотки.  — Можешь оставаться сколько угодно. Для хорошего гостя нет невозможного. Эй, где вы. Несите лучшее вино. Отстань от него.  — Прикрикнула хозяйка на женщину, пытавшуюся завладеть Франсуа.  — А ты пройдись. Осмотрись, не спеши. Ты будешь доволен.  — И отошла, сделав знак кому-то из своих людей.
        В глубине двора было темно, лишь смех и голоса из-за колеблющихся занавесок. Дым кружил голову, невидимая рука перебирала струны. Франсуа обошел двор и устроился на лавке, покрытой тяжелым пушистым ковром. Мрак скрадывал цвет, люди казались бесплотными тенями. Женщина положила голову ему на колени и рукой притянула его к себе. И тут он увидел Магдалену. Он не заметил, как она появилась, будто тьма выплеснула ее наружу. Оправила волосы, уселась поодаль, равнодушная ко всему. Но была замечена. Соперником Франсуа оказался плечистый бородач, изрядно пьяный. Оба положили руки на ее плечи. Магдалена встала, повернулась к Франсуа. Они стояли, как трое друзей, встретившихся после долгой разлуки. Бородач молча толкнул Франсуа в грудь и потянул женщину к себе. Но взгляд Магдалены застыл на Франсуа.  — Эй, эй.  — Хозяйка объявилась немедленно, решительно вторглась между соперниками. Бородач рвался навстречу Франсуа.  — Что ты, что ты, красавец.  — Успевала уворачиваться хозяйка.  — Это ее друг. Самый лучший друг.  — Одновременно она держала Франсуа за руку, показывая, что уладит дело сама.  — Ты будешь
доволен, я обещаю. Несите вино. Налей ему сама.  — Она схватила за руку одну из сбежавшихся на крик женщин и подтолкнула к бородачу.  — Выпей с ним.  — Молодец еще упирался, но женщины повисли на нем, вливали в него вино, и, мыча, он сдался, пил из их рук, вино текло по подбородку. Потом его увели.
        — У меня приличный дом.  — Объявила хозяйка и махнула невидимым музыкантам. Глядела оценивающе, казалось, видит сквозь тьму.
        — Я хочу забрать ее.  — Сказал Франсуа.
        — Ты делаешь хороший выбор. Но я привязалась к ней. Она — хорошая девочка. Очень хорошая.
        — Я хочу забрать ее.  — Упрямо повторил Франсуа.  — Вот деньги.
        — Сколько?  — Голос хозяйки дрогнул.
        — Пятьдесят солидов.
        — Я хочу сто.
        — Возьми пока эти, я принесу остальные.
        — Нет, сейчас.
        — Три дня, и я отдам все.
        Хозяйка задумалась.  — Кто может поручиться за тебя?
        — Мой брат — начальник городской стражи.
        Хозяйка взяла Франсуа за руку, вывела на свет.  — Почему не сказал сразу? Конечно. Слово уважаемого человека. Я готова. Кстати.  — Взяла деньги и, не пересчитывая, сунула себе в карман.  — Мы забыли спросить ее.  — Она поманила Магдалену.  — Подойди сюда.
        — Этот господин,  — хозяйка указала пальцем на Франсуа,  — хочет забрать тебя с собой.  — Я знаю, ты довольна своей жизнью. Ты довольна?  — Спросила с нажимом. Магдалена кивнула.  — И вот теперь.  — Размеренным голосом продолжала хозяйка.  — Этот человек хочет забрать тебя. Ты мне, как дочь.  — Голос хозяйки дрогнул, она помедлила и тронула глаза.  — Да, как дочь.  — Если не хочешь, я не отдам тебя. Скажи. Но я знаю, каждая девушка мечтает найти своего мужчину. Ты хочешь уйти к нему?  — Голос напрягся.  — Она твоя.  — Распорядилась хозяйка.  — А с деньгами… мы решили. Расскажи брату, как встретили тебя. Ты ведь доволен? Доволен?  — Она сама провела их через двор и выпустила на улицу.  — Прошу, не забывай нас. Ты всегда будешь желанным гостем.

        Михаил

__

 __

        Грек подвел к Михаилу человека, велел идти с ним. Михаил был занят своими мыслями и не стал запоминать дорогу. А если бы захотел, то не смог, вели его, петляя и намеренно запутывая. Наконец, зашли со двора в дом. Дальше Михаил прошел со служителем. Свет свечи скупо освещал стол посреди комнаты.
        — Подойди, чтобы я мог тебя видеть.  — Приказал голос. Говоривший угадывался смутно.
        — Я тебя знаю.  — Объявил голос после долгой паузы.  — Ты пришел из Константинополя. Верно?  — Михаил кивнул.  — Император подарил тебе жизнь. Люди, которым ты служил, предали тебя. Не захотели пальцем пошевелить, чтобы спасти. Помнишь?
        Михаил отмолчался.
        — Значит, помнишь. Эти же люди — венецианцы или генуэзцы… неважно, что сдали тебя нам, хотят править здесь в Иерусалиме. Ты знаешь это?
        — Нет. Я случайный человек.
        — Но ты дружил с Алевтом. Он известен в Иерусалиме, латинский епископ предал его анафеме за грех мужеложества. В тюрьме казнили его друга.
        — Алевт о себе не рассказывал. Он уговорил меня идти вместе.
        — Чтобы бежать из Иерусалима, он убил человека. Если узнают, что ты был с ним, тебя станут судить, как сообщника. Ты хочешь этого?
        — Я ничего не знаю, он умер.
        — А судить будут тебя. Ты знаешь, кто такой Жискар?
        — Нет.
        — Горбун. Не понимаю, почему он до сих пор не арестовал тебя. Можешь не отвечать. Теперь иди. Я пришлю за тобой, когда понадобишься, так ты сможешь спасти себе жизнь. И останешься доволен.
        Долгим путем они вернулись на постоялый двор. Ночью Михаил сполз по столбу галереи и направился к дому Миллисенты. Днем он разведал дорогу, ночная тьма была в помощь. Тыльная сторона дома Жоффруа выходила не площадь, представлявшую собой груду засыпанных мусором развалин. Посреди пустыря два солдата жгли костер и бездельничали. Пробраться можно было в тени развалин и полуразрушенной арки, замыкавшей пустырь с противоположной стороны. Михаил поднялся на стену разрушенного дома, стал осторожно обходить дремлющих стражников и неожиданно задел камень, который покатился прямо к костру. Михаил отпрянул в тень и затаился.
        — Там кто-то есть.
        — Перестань, кому охота ломать здесь ноги.
        Стало тихо. Михаил преодолел остаток пути. Дома стояли темные, без признаков жизни. Он осторожно потянул дверь. Закрыта. Взялся за другую. И оказался в темном коридоре, пошел, ощупывая руками стены, на далекий свет. И так добрался до покоев Миллисенты…
        Время прошло, стало светать, пора было уходить. Михаил преодолел опасный участок пути.  — Эй — закричал один из стражников — здесь кто-то есть. Поднялся, выставил вперед копье и направился прямо к Михаилу. Путь оставался только один. Михаил запрыгнул на полуразрушенную арку и балансируя, перебежал над улицей. Стражник застыл от изумления, и все еще стоял, когда Михаил был уже далеко…
        Еще дважды он побывал у Миллисенты. Фрейлины на ночь уходили к себе, и Миллисента оставалась одна. Покои Жоффруа были рядом, но жену он навещал теперь только днем, поговорить о политике. Так было и теперь. Они проснулись поздно, уходить было опасно, Миллисента раздумывала, как быть. В страстных желаниях женщины расчетливее мужчин. Их спасла предусмотрительно запертая дверь. Раньше здесь были покои мусульманского вельможи и в комнате был тайник — небольшая комната, прикрытая висящим на стене ковром. Михаил затаился, пока Миллисента объяснялась с мужем.
        — Не хочу, чтобы служанка приходила, когда я еще сплю. По утрам у меня болит голова.
        — Только сейчас ко мне заехал этот негодяй Жискар. Ночью здесь видели человека. Если это не сам дьявол. Он убежал от стражи по верху стены.
        — Разве здесь есть, что охранять?  — Зевая, спрашивала Миллисента.
        — Можно подумать, ты не знаешь. Венецианцы. У них не хватает гаваней для выгрузки своих товаров. Тир и Аскалон — вот к чему они хотят склонить короля.
        — Я только и слышу об этом. Но наши гости ходят к нам с парадного хода.
        — Горбун говорит, в городе полно византийских шпионов.
        — Перестань. Причем здесь мы.
        — Не понимаешь?  — Голос Жоффруа стал злым — Ты — первая интриганка и не понимаешь?
        — В чем ты хочешь обвинить меня? Ту, которая изо дня в день добивалась твоего освобождения.
        Жоффруа смутился. Но ненадолго.  — Моя жена нашла себе дружка, старую лису — Артенака. Только и делает, что строит козни.
        — Этот человек спас тебе жизнь, предложил послать одного из братьев Дюплесси для твоего обмена. А другой захватил Юсефа. Ты не забыл? Иначе сидел бы тюрьме. Артенак лучший друг этих людей. И ты смеешь упрекать меня, что я оказываю ему знаки внимания. Учти, ты обязан этим братьям.
        — Еще бы.  — Хмыкнул Жоффруа.
        — А теперь я хочу остаться одна. У меня болит голова. Я нездорова.
        — Неужели? Я немного задержусь. Или я не хозяин своей жене?
        — Уходи. Ты пьян.
        — В этом причина твоей болезни?
        — Ты пристаешь, ко всем шлюхам. И хочешь, чтобы я, зная это, любила тебя.
        — Если бы твое чрево было столь же деятельным, как твой язык…
        — Я достаточно страдаю и не хочу унижений.
        — Ты заслужила их собственной пустотой.
        — Уходи, прошу тебя.
        — Если у тебя достаточно сил, чтобы перечить собственному мужу…
        — Хорошо, хорошо.  — Заговорила торопливо Миллисента. Последние слова были сказаны специально для Михаила…
        — Теперь уходи.  — Сказала Миллисента.  — Я хочу остаться одна.
        — Как видишь, твое упрямство способно воодушевить меня. Не смей запирать дверь, и у тебя не будет причин жаловаться…
        Жоффруа ушел. Стало тихо. Михаил выбрался из укрытия.
        День Михаил провел в спальне Миллисенты, выходить было опасно. Миллисента сослалась на нездоровье, была рядом. Но настроение было другим.  — Послушай меня.  — Сказала она, когда пришло время прощаться.  — Я хочу, чтобы ты оставался в Иерусалиме. Ты должен открыться своим братьям. Это — достойные люди, я буду спокойна за тебя. Возможно, все переменится. Но не сейчас.
        Ее голос звучал отрезвляюще сухо.  — Сделай, как я сказала, и пока не ищи со мной встречи.
        Она не позволила себя обнять. После коридорной темени снаружи казалось светло. Он был подавлен, никак не мог придти в себя. Привычно держался в короткой лунной тени. Останавливался, прислушиваясь, но голова была занята другим. Прошло некоторое время, пока не вернулось привычное чувство опасности. Он встряхнулся. Близкий шорох остановил, что-то таилось рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он замер, вглядываясь, боясь пошевелиться. Сделал шаг, еще один. Рванулся, как поднятый охотником зверь, но поздно… и, брошенный лицом на землю, услышал торжествующий крик.  — Попался, наконец. Попался.

        Артенак

__

 __

        Ночи не обходятся без новостей, и моя бессонница здесь кстати. Давно я не видел Раймунда таким растерянным. Франсуа перебрался неподалеку (я сам отыскал для него пустующее жилье), и Раймунд не побеспокоил никого, кроме меня и Фреины.
        — Мы задержали человека, который разгуливал рядом с тайным убежищем венецианцев.
        Я молчал. Известие важное, но можно было подождать до утра.
        — Это Михаил.
        Оказалось, меня еще можно удивить. Мы молчали, а я вспоминал разговор с Миллисентой. Участие этой женщины было странным. Там ведь обитают не только венецианцы… Другое дело — Раймунд. Венецианцы — единственно было у него на уме. Я не возражал.  — Ты не ошибаешься? Это Михаил?
        Раймунд затряс головой.  — Не знаю, узнал ли он меня, но я узнал его совершенно точно. Карина говорила, он в городе.
        — Где он сейчас?
        — Его отвели в тюрьму. Я приказал. А сам пошел к тебе. Скажи, что делать?
        — Не будем терять времени. Все остальное — потом. Главное, чтобы мы успели туда первыми…
        Мусульмане хорошо позаботились о тюрьмах, они достались нам готовыми. По строгости содержания они могут удовлетворить самых жестокосердных, злодеи содержатся не только без света, но и воздуха. Единственным преимуществом может служить холод — даже в страшную жару от него начинает ломить кости. Тюрьма находится недалеко от дворца. Древние иудеи пробили в здешних скалах каменоломни, откуда доставали камень на сооружение Храма. Здесь, в подземных лабиринтах с реками и озерами укрывались иудеи после захвата Иерусалима римлянами, тут были места отшельничества и даже монастыри с выходами на поверхность в самых неожиданных местах. И сейчас здесь можно было встретить разных людей. Король великодушно разрешил осваивать эти места монахам, но те не торопятся делиться своими открытиями. Тюрьма — лишь ничтожная часть этих подземелий.
        Несколько раз свернув в узком коридоре, который все дальше уходил в каменные глубины, мы добрались до тупика. Я порадовался основательности двери, толщиной в ладонь. Она заскрежетала так, что у меня заныли оставшиеся зубы. За безопасность узника можно было бы не опасаться, но не каждому убийце понадобится вламываться сюда силой. Странная смерть Саломона не выходила у меня из головы.
        Михаил лежал на каменной скамье и едва поднял голову при нашем появлении. Я удержал Раймунда от проявления братских чувств. Внешне все были спокойны и сдержаны. Солдату, открывшему дверь, я дал монету, и он удалился вполне довольный. Эти солдаты — бывшие крестьяне имеют особые свойства ума — подозрительность и наблюдательность, которые сочетаются у них с природной ленью и слепым доверием к начальству. Монетой, я надеюсь, усыпил первые свойства и укрепил вторые. Лучшее, что я мог сделать — это отправить нашего Вергилия за вином. Что он так и поступит, я не сомневался. Насчет Михаила, стражник только пожал плечами. Он молчалив, ко всему безразличен.  — Клянусь Богом,  — добавил охранник,  — тюрьма для него не в новинку. Те, кто попадает сюда впервые, выглядят более беспокойными. Этот — не новичок.
        — Все идет хорошо.  — Сообщил мне Раймунд, когда я, выпроводив стражника, вернулся в камеру.  — Мы узнали друг друга.  — Да, брат?  — Михаил молчал.
        — Это господин Артенак. Он — наш друг. Друг нашего отца. Он помнит тебя мальчишкой.  — Михаил глянул без любопытства. Я удивился печали в его глазах.
        — Я был другом твоего отца.  — Сказал я.  — Теперь хочу помочь тебе выйти отсюда. Мы должны вместе обдумать, как это сделать. Не будем терять время.
        Михаил молчал, я воспринял его молчание выгодным для себя образом: — Я хочу, чтобы ты рассказал, как попал сюда.
        — Расскажи, как есть.  — Попросил Раймунд.  — Мы — твои друзья. Доверься нам.
        — Я знаю, ты пришел из Византии. Не правда ли?  — Спросил я наугад и попал в цель. Михаил кивнул.  — Как ты оказался там?
        — Я был матросом. У генуэзцев. Зимой жил в Константинополе. Я попал в тюрьму, меня освободили с условием идти в Иерусалим.
        — Зачем?
        — Не знаю. На нас напали под Антиохией, освободил отряд местной стражи. Командовал горбун.
        — Жискар?
        Михаил пожал плечами.
        — Он знает, кто ты?
        — Знает. Я называл себя.
        — Где ты жил все это время?
        — У грека. Лев и змея. Постоялый двор. На него мне указал человек, который был со мной. Он умер.
        — Но ты мог пойти к брату.  — Я указал на Раймунда.
        Михаил отмолчался.
        — Значит, ты остановился у грека? Ты видел там Франсуа? Ты узнал его?
        Раймунд удивленно уставился на меня. Михаил кивнул.  — Грек использовал эту девушку.
        — А что он хотел от Франсуа?
        — Не знаю.
        — Что грек хотел от тебя? Как ты можешь объяснить? Что ты делал там ночью?
        — Разве я что-то украл?
        — Там живут важные люди. Тебя будут допрашивать, пока не скажешь. Доверься нам. Даже если за тобой есть вина.
        — Я не виновен.
        — Но тебя видели там несколько раз.
        — Ответь.  — Поддержал меня Раймунд.  — И мы сможем тебе помочь.
        — Я все сказал.  — Михаил замолчал. Я понял, уговаривать бесполезно, Раймунд еще пытался.  — Кого ты искал? Или за кем следил? Нам важно знать. Византийцы поручили тебе?
        — Мне никто не поручал.
        И тут мне пришло в голову. Как раз то, о чем говорила Карина.
        — Скажи, ты ведь знаешь Миллисенту? Нет? Как не знаешь?  — Настаивал я.  — А она справлялась о тебе.  — Михаил глянул, и я понял, что угадал.  — Ты шел от Миллисенты? Скажи. Клянусь, это останется между нами.
        Он молчал, но теперь я был уверен. Пора было принимать решение. Оставлять его здесь было опасно. Михаил для Жискара — это добыча.
        — Нам важно сегодня же освободить его.  — Сказал я Раймунду.  — А ты,  — я обратился к Михаилу,  — должен дать слово, что останешься в городе и не попытаешься бежать. Мы рискуем головой.
        Михаил, молча, кивнул, мы позвали стражника и подождали, пока он закроет дверь. Что касается меня, я желал бы навесить еще один замок, а ключ держать у себя. Но здесь я — не хозяин.
        — Никто не может войти сюда?
        — Только вы двое, господин Жискар и начальник тюрьмы.
        — Тогда проведи нас к начальнику. А этого — стереги получше.
        Тюремщика — заплывшего жиром неряху мало что интересовало, кроме еды. Я был среди тех, кто помог ему занять это место. Должность городского советника дает такую возможность. И теперь я сразу перешел к делу.  — Этот человек — брат господина Дюплесси. Мы хотели бы освободить его под наше слово, он не сбежит и явится по первому требованию. Он готов объяснить все сам, как только понадобится.
        Тюремщик развел руками: — Советник. Здесь место, где охраняют одни, а приказывают другие. Я охраняю.
        — Это хорошо. Тогда мы приказываем тебе.
        — Вашего приказа мало, советник. Вот если бы господин Жискар…
        Этого я боялся больше всего. Вмешательства горбуна нельзя было допустить. Явно, он найдет предлог, как задержать пленника.
        — Но Жискара здесь нет. А мы хотим освободить этого человека сейчас.
        — В правилах записано. Узника могут освободить два лица, обреченных доверием короля. Мне нужны два распоряжения.
        — Одно мое.
        — Оно годится.
        — Я буду вторым.  — Сказал Раймунд.
        Тюремщик причмокнул губами. Ему не хотелось огорчать нас.  — Мне бы хотелось, чтобы это был кто-то другой. Вы — его брат.
        — Хорошо.  — Вмешался я.  — Уверен, до того времени, когда мы вернемся, ты сохранишь нашего пленника в целости.
        — Можете не сомневаться.
        — Почему ты оборвал меня?  — Набросился на меня Раймунд за дверью тюрьмы.
        — У него приказ. Он его не нарушит. Я постараюсь все уладить. А ты оставайся здесь и смотри, чтобы Жискар не встретился с Михаилом до моего возвращения.
        Сам я отправился к Миллисенте. Рановато для визитов, но выбирать не приходилось. Дыхание сбивалось, но я не позволял себе передохнуть. Главное, застать Миллисенту, иногда, я знал, она выбирается со свитой в купальню. Но, к счастью, сейчас она была дома.
        Взгляд Миллисенты был полон любопытства.
        — Я хотел просить о вмешательстве вашего мужа в одном важном деле.
        — Конечно.  — Отозвалась она весело.  — Разве вы, советник, иначе вспомнили бы обо мне. Тем более так рано.
        Я раскланялся, со всей учтивостью, которую позволила мне спина.  — Дела обгоняют ход солнца. Нам остается с этим смириться.
        — Что же я должна сказать мужу?
        — Вы должны просить за невиновного, оказавшегося по ошибке в тюрьме. Прискорбное стечение обстоятельств.
        — Кто этот невиновный?
        — Вы, возможно, знаете его. Михаил Дюплесси. Этих братьев — трое, а я старый друг их семьи. Я еще помню их отца.  — Украдкой я поглядывал на нее. Стрела попала в цель. Голос дрогнул, когда она переспросила имя. Миллисента достала веер и стала усиленно обмахиваться, пряча лицо.
        — Дюплесси? Конечно, я помню его. Он шел с нами до Венеции. И там оказался замешан в неприятную историю. Впрочем, он был невиновен. А что сейчас?
        — Его схватили ночью, недалеко отсюда. Вы знаете, здесь рядом скрытно живут венецианцы. И нужно же, чтобы Михаилу пришла в голову мысль явиться сюда.
        — Но что ему делать здесь ночью?
        — Дерзкий молодой человек. Он говорит, что так он лечит свою бессонницу. Это ведь не запрещено…
        — Но недостаточно для того, чтобы ему поверили. Вы утверждаете, что в его прогулках не было умысла?
        — Уверен, он не шпион. Нужен второй поручитель, кроме меня, и я надеюсь, что вы…
        — Кто станет слушать женщину.
        — Для этого есть ваш муж.
        Она помолчала, затем громко рассмеялась.  — Вы думаете, муж?
        — Почему бы нет.
        — А может, этот Михаил, действительно, шпион.
        — Уверяю вас, нет.
        — Как же он объясняет свои прогулки?  — Если бы я не ждал вопроса, то не расслышал бы волнения в голосе, будто половица скрипнула.
        — Никак. Он не говорит ничего. Он невиновен — ручаюсь. Но в тюрьме его могут пытать.
        Миллисента встала, прошлась по комнате, пряча лицо. Служанка внесла кувшин с охлажденной водой, в которой плавали апельсиновые лепестки. Я утолил жажду и продолжал.
        — Он будет молчать. Но его могут искалечить — Я выждал, чтобы она смогла оценить эти слова.  — Закон не запрещает ходить по городу ночью. Этого достаточно для его освобождения. Но есть правило. Помимо начальника стражи, освобождать могут двое. Один — из этих двоих — я.
        — А другой — мой муж?
        — Надеюсь.  — Я поклонился.
        Миллисента вернулась на место. Видно, она справилась с волнением.  — Один раз я оказала этому человеку услугу. Вы, возможно, знаете о ней.  — Я не знал и изобразил неведение.
        — Расспросите, когда он будет на свободе. Но прежде скажите ему, что я понимаю причины, по которым благородный человек должен хранить молчание. Даже, если это кажется странным. Побудьте здесь, пока я схожу к мужу. Надеюсь, он не откажет мне, даже если я не буду с ним так искренна, как с вами. Мне кажется, вы знаете больше, чем говорите, советник. Или догадываетесь.  — Я поклонился.  — Догадки говорят об уме тех, кто умеет их хранить. А в вашем уме я не сомневаюсь. Что касается Дюплесси, братья немало сделали для моего мужа.
        Я был с ней полностью согласен. Получив кусок пергамента, снабженный корявым росчерком Жоффруа, я поспешил в тюрьму. Оказалось, что спешил не зря.
        Жискара я застал в комнате начальника тюрьмы. Перед ним стоял взволнованный Раймунд.
        — А вот и господин советник.  — С явным облегчением встретил меня начальник тюрьмы.
        — Я требую допроса.  — Сказал Жискар.  — Я хочу знать, что он там делал. Почему бежал. Он должен объяснить.
        — Я думаю, двойного поручительства достаточно.  — Я выложил перед Жискаром расписку Жоффруа. Говорил я примирительно.  — Кроме того, он будет постоянно у нас перед глазами.
        — Но сначала мы допросим его.  — Горбун был зол. Добыча уходила у него из рук.
        Привели Михаила. Жискар долго рассматривал его и, как показалось, успокоился.  — Я помню тебя.
        — Старые знакомые.  — Поспешно вставил я.
        — Ты скажешь, что делал ночью?
        — Я шел домой.
        — Откуда?
        — Я гулял.
        — Не сомневаюсь. Гулял по стенам, как кот. И удирал, когда тебе приказали спуститься. Ты думаешь, я тебе поверю?
        — Он актер.  — Пояснил я.  — И может передвигаться, как сочтет удобным.
        Лицо Жискара кривилось. Он не мог объяснить цель ночных прогулок Михаила. И этого бесило его.
        — Я понимаю, это кажется странным.  — Продолжал я.  — Но он — честный человек. Вот мое поручительство. И господина Жоффруа…
        Горбун раздраженно отбросил расписку.  — Такое способно многое перевесить. Но он так и не ответил. Пока. Ты,  — он пальцем ткнул в Михаила.  — Явишься, как только я прикажу. Ты понял?  — Михаил кивнул.
        — А ты, советник, хорошо бегаешь. В твои годы нужно больше думать о здоровье.
        Тут я с Жискаром был полностью согласен.

        РАЗВЯЗКА

        Раймунд

__

 __

        В течение месяца не было времени разобраться в событиях, участником которых я стал. С этим торопит Артенак, который постоянно присылает писца и готов сам выслушивать мои рассказы.
        Мы пережили поход Багдадского султана. Они потравили наши хлеба на границах и сожгли несколько селений. Тем и кончилось. Все вздохнули с облегчением, кроме нескольких безумцев, которые привыкли поправлять свои дела за счет войны, и мальчишек, впервые взявших оружие. К этим относится мой сын Товий. Все время он проводит в бывших конюшнях с тыла королевского дворца. Теперь они отданы монашескому ордену. Я не хотел бы, чтобы он разделил участь этих людей. Но Карина успокоила меня. Товий слишком молод и далек от окончательного выбора. Кровь бурлит в нем, а там подчиняются дисциплине и порядку. Пусть будет с ними.
        В походе Товий вел себя храбро, слушал команды и не пытался обратить на себя внимание. На обратном пути он отправился к Дю Бефу, где провел несколько дней. Я не задаю вопросов. Как я понимаю, служение ордену требует соблюдения тайны. Сент-Омер — один из главных среди них, взял Товия оруженосцем. Эти люди много времени проводят в обществе друг друга, но Товий уверяет, что упражнения в военном деле и молитва не оставляют времени для праздности и развлечений. Карина настаивает, чтобы я уделял мальчику больше внимания. Тень его матери стоит за ним.
        Дело не дошло до войны, и мы можем быть спокойны за будущее. Так, по крайней мере, я думаю. Артенак и Карина говорят, что воображения у меня не хватает, но я не считаю это недостатком, воображение может помешать исполнению обязанностей.
        Слухов вокруг ходит много, можно выбрать на любой вкус. Если бы только слухов… Чего стоит появление Михаила, тюрьма и хлопоты по его освобождению?
        Карина говорит, смеясь, что теперь я ем и сплю вместе с лошадью. Она волнуется за меня и требует, чтобы я носил рубаху из металлических колец, которую мне подарили в Дамаске. Мое дело — исполнять приказ. И добавлю от себя: слушать советы своего друга Артенака. Этот человек желает мне добра, сочетая это с государственной мудростью. Недавно он посоветовал мне проследить за молодой женщиной, появляющейся близ городского фонтана. Она заметна по ярко-рыжим волосам, спадая на лицо, они мешают разглядеть ее, как следует.
        Место это хорошо известно. Сюда съезжаются поселенцы из пригородов, и полно досужего народа, готового предоставить разные услуги, были бы деньги. Обольстительницы здесь на каждом шагу. Коран запрещает женщинам заниматься подобным промыслом, у нас нет правил на этот счет, и блудницы пользуются свободой. Запрещено лишь нарушать порядок и спокойствие. Недавно двое таких с воплями вцепились в волосы друг другу, и я с удовольствием отправил обеих в тюрьму. Не сомневаюсь, что, выйдя оттуда, они немедленно вернутся к своему ремеслу.
        Я был удивлен совету Артенака, но он отказался от объяснений, сославшись на данное им слово. Я не считаю себя задетым, советы, получаемые от родных и друзей, дорого стоят сами по себе. У меня есть ловкий человек, итальянец, пытающийся скопить деньги на покупку дома близ Иерусалима. Зовут его Чипо, не удивлюсь, если на родине за ним числятся немалые грехи. Он в городе недавно, но уже успел попасться на сомнительной сделке, и Жискар, не церемонясь, огрел его плетью. Таким людям наказание не идет впрок, к тому же они злопамятны, и Чипо не исключение. Мое покровительство для него кстати, теперь этот человек мой. Он называет меня сеньором, по обычаю мест, откуда родом.
        По виду о Чипо плохо не скажешь, выглядит он как важный господин и любит пьянствовать с заезжими гуляками. Рыжая долго не появлялась, а когда встретилась, увы, знакомство оказалось недолгим. Чипо использовал присущее ему обаяние и… получил сзади удар по голове, который свалил его в канаву. На этом все и кончилось, но Чипо не в обиде. Такие истории для него не в новинку, тем более отделался он легко, череп остался цел. Вообще, исчезновению людей в городе, не редкость, о многих мы так никогда и не узнаем. Люди приезжают издалека, носят при себе деньги и становятся жертвами грабителей. Дю Беф пеняет нам за бездействие, и мне приходится признать его правоту.

        Артенак

__

 __

        Фреина обратила внимание на нищего старика, усевшегося против наших ворот. Улица ведет к базару и днем здесь бывает многолюдно. Старик не попрошайничает, перебирает четки и бормочет себе под нос. Сумасшедший, каких немало развелось в городе. Фреина испугалась сглаза, и потребовала моего вмешательства. Стоило выйти, как старик вскочил, живо подобрал лохмотья и стал кланяться, как давнему знакомому. Потом, вытянув руки, подобно купцу, зазывающему в лавку, пригласил следовать за собой. Будто, только меня ждал. Я вернулся за шапкой — здесь они служат защитой от горячего солнца,  — и отправился следом. Должно быть, мы представляли необычную пару — оборванец с развевающейся бородой, за ним я — уважаемый в городе человек, придерживающий спадающую на бегу шапку и пыхтящий от несносной жары.
        Мы вышли в ту часть города — между северной стеной и каменными останками Соломонова храма,  — где взяли за правило селиться иноверцы. Наши сторонятся этих мест даже днем. Язычники не строят новых домов, живут, в каких есть, или в ямах. Нужно навести здесь порядок, нынешняя беспечность к добру не приведет. Обо всем этом я едва успевал думать из-за быстрой ходьбы. Мы заскочили в какую-то лавку, а сквозь нее — в заднюю комнату, которая приятно удивила чистотой и прохладой. Старик исчез, а мне, оставшемуся в одиночестве, слуга принес на подносе холодную воду и сладости из меда и орехов. Расставив все это на низеньком столике, он с поклоном удалился. Я с удобством расположился на ковре, не забыв снять у входа туфли. За годы жизни в городе я хорошо изучил здешние обычаи и не перестаю дивиться их разумности. Угощение скрасило ожидание. С возрастом я стал сладкоежкой, и если бы не несчастные зубы, о которых, увы, можно теперь только вспоминать, поглощал бы здешние сладости дни и ночи напролет.
        Я знал, что, согласно местному обычаю, мне предоставлено время для отдыха после дороги, и провел его по младенчески беспечно. Такое настроение находит на меня в самое неподходящее время. Я ценю его и надеюсь, когда судьба изменит, остальное случится быстро, и я не успею раскаяться в легкомыслии. Что толку в постоянном ожидании опасностей. Это делает нашу жизнь утомительной и ничтожной.
        Наконец, в дверях появился старик, по виду, древнее моего провожатого. Внешность, однако, обманчива. Глаза излучали свет — верный признак деятельного ума. Старик уселся на ковер напротив, молчал, смотрел приветливо, даже весело. Язычники умеют скрывать мысли. Я запил угощение апельсиновой водой и жестом поблагодарил хозяина за гостеприимство. Он, в свою очередь, показал, чтобы я не спешил. Так, не произнеся ни слова, мы разулыбались друг другу, как давние друзья. Излишне говорить, что наши глаза работали с пользой. Наконец, я не без сожаления отставил в сторону пустые чашки, старец хлопнул в ладоши, и тот же слуга принес дымящийся напиток. Готовят его из зерен деревьев, которые растут в Аравии, здесь его употребляют для бодрости. Мы отхлебнули по глотку, все так же улыбаясь, готовые начать разговор.
        Я огорчился, что не могу выразить благодарность более пространно и щедро, но хозяин легко заговорил сам.  — Да будут впредь все твои дни приятны и легки, как посещение этого дома. Спокойствие и удача зависит от воли Всевышнего, а приходит через верных друзей.
        Я приложил руку к сердцу, поклонился, а он продолжал: — Хорошие друзья, как драгоценные камни. Они дороги потому, что трудно найти. Нужно знать, где искать.
        — В самом неожиданном месте.  — Подхватил я, чувствуя, что интересное начало должно иметь такое же продолжение.
        — Разве ты враг мне, я тебе? Пусть те, кто ищут врагов, находят их.  — Старик говорил мягко, почти ласково.  — Разве мирная беседа способна повредить двум старым людям? Единственное удовольствие, которое дарят годы. Я бывал у вас — франков, бывал в Индии, бывал далеко в Египте, добрый человек есть везде. Разве не так? Мы все — дети одного Бога, даже если видим его по-разному.
        Я слушал с интересом. Старик замолк.
        — Скажи, зачем позвал?
        — Помнишь Саломона, которого ты велел похоронить по закону его веры? Хорошее дело должно быть вознаграждено. Это твое.  — Он положил к моим ногам небольшой, туго набитый кожаный мешочек. Понятно, там были деньги.
        — Забери, прошу.
        — Вдова, дочь — это их благодарность.
        — Я сделал, что должен. Это не стоит денег.
        Старик помедлил и забрал свой дар.  — Хорошо. Пусть будет по твоему. Ты можешь рассчитывать на нас.
        — На кого?
        — Узнаешь, если понадобится.
        — Тогда скажи, кто хотел отравить Юсефа? Ты знаешь, о ком я.
        — До самых пирамид люди молят Бога, чтобы вы сломали себе шею.
        — Думай, что говоришь.
        — Тут нет тайны.  — Старик пожал плечами.
        Мы смотрели друг другу в глаза. Я попытался встать, но ноги не слушались. Старик придержал меня за руку. Его рука была тверже моей.  — Мой человек проводит тебя. И покажет место, если тебе понадобится, оставишь там знак. И еще. Знаешь рыжую, что бывает у базарного фонтана? Вы — франки, люди легкие. А мы? Мы слышим, как вы дышите, даже во сне. И хотим, чтобы хорошие сны сбывались.

__

 __

        Теперь, когда Михаил на свободе, нужно было позаботиться о его судьбе. Сам он ко всему безразличен. Братья представляют собой удивительную троицу. Раймунд — спокойный и сговорчивый, о Франсуа — не знаю, что и подумать, а теперь к этим двоим присоединился Михаил. Для меня это слишком. К тому же болит плечо, и возраст берет свое…
        И тут меня осенило. Карина. Она умна и наблюдательна, к тому же не прочь помолчать — свойство невероятное для женщин. Карина занята воспитанием сына и редко выходит из дома. Из ее окна, когда оно не закрыто ставнями, видна дорога, ведущая к Храму. Улица узкая, чуть шире тележки водоносов, можно рукой дотянуться до глухой стены напротив. За стеной — монастырь Иоаннитов. Большую часть дня Карина проводит во дворе. Обычный летний образ жизни, которого придерживаемся все мы. Сама Карина, служанка Зира и мальчик Илья, которому около двух лет. Служанку я иногда встречаю в городе. Она движется неслышно и быстро, похожая на тень. Сейчас она подала нам мятный чай, мой излюбленный напиток.
        — Я думаю, люди Раймунда живут лучше, чем вы,  — сказал я, чтобы начать разговор.  — Ваш муж может позволить себе много больше. Ему есть о ком думать.  — Я показал в сторону малыша, играющего в затененном углу двора.  — Ваша служанка умеет вести хозяйство. Можно позавидовать, хотя моя Фреина тоже знает, что и где покупать, и никогда не выбросит тряпку, в которой осталось хоть что-нибудь, кроме дыр.
        — Раймунд все время на службе. Мне много не нужно.
        — Вы довольны своей жизнью?
        Карина задумалась.  — Знаете, советник. Мне кажется, вы хотите о чем-то меня спросить. Иначе, зачем бы вы стали тратить время на такую малоинтересную особу.
        Мне осталось рассмеяться.  — Какой приятный разговор. Польза идет под руку с удовольствием, и вместе они составляют замечательную пару.
        — Расскажите что-нибудь еще, чтобы мы могли радоваться вместе.
        Я подивился уму этой женщины и умению держать себя в руках.
        — Странная история.  — Я рассказал Карине, что знал о Саломоне, свертывании деятельности торгового дома ее отца. О том, что память о той истории, испарилась, как вода на солнце.
        — Но разве можно что-то узнать спустя столько лет? У меня есть о ком думать…  — Карина кивнула в сторону играющего малыша.
        — Но эти люди или те, кто пришли им на смену, где-то рядом. Печать торгового дома совпадает с печатью нового ордена, имеющего большое влияние. Я видел его в торговых книгах, которые нашел на складе вашего дома, я видел его у купца Саломона, который вел их дела… Я думаю, Раймунд говорил вам…
        — Что-то да, что-то нет… Если о тех, которые заняли древние конюшни под развалинами храма? Но они слишком молоды, а ведь почти двадцать лет прошло.
        — Среди них есть те, кто здесь давно.
        — Возможно. Но у меня не осталось сил на ненависть.
        — А ваш брат?
        — У каждого своя судьба, Я за него не в ответе.
        — Это верно. Вообще, я восхищен вашей наблюдательностью. Помните, вы говорили, что видели Михаила. Теперь это подтвердилось. Раймунд вам, конечно, рассказал. Добавлю, Михаил имеет тайного друга в лице Миллисенты.
        — Думаете, это меня должно интересовать?
        — Хотелось бы. Я уверен, новости не покидают стены этого дома. Хочу сделать нас союзниками. Раймунду нужен добрый советчик.
        — Разве мое мнение может что-то значить?
        — Нас заботит судьба одних и тех же людей. Говорят, этот город имеет странные свойства. Те, кто родились в нем, лучше понимают таинственные свойства, недоступные остальным.
        — Замечательное наблюдение. Будем надеяться, это так.  — Карина рассмеялась.
        Я рассмеялся в ответ и вдруг понял, что совершенно не знаю этой женщины. Она легко угадывает мои мысли. Я открыт для нее. Она все понимает и знает больше, чем говорит. Не могу сказать, что это меня обрадовало.
        — Как вы думаете, кто хотел отравить Юсефа? Если бы не Раймунд, мы бы расплатились новой войной. Он спас нас.
        — Да, это так. Но откуда я могу знать?
        — Я уверен, вы думали об этом. Как и все мы… Я слышал, Аскалон… Приморские города не прочь втянуть нас в войну с Сирией, чтобы мы забыли об их существовании.
        — Возможно… их люди свободно входят в город. Но я бы не забыла никого. Когда-то это оружие — яд принадлежало Египту, Александрии. А теперь оно повсюду. Здесь в Иерусалиме и там за морем.
        — Неужели, и там?
        — Не сомневайтесь.
        — Может быть, ваша служанка смогла бы подсказать…
        Огонь в глазах Карины блеснул и погас.  — Она не посвящает меня в свои тайны. А мне достаточно ее преданности.
        — Что вы думаете о Франсуа?
        — Мне кажется, он не принадлежит себе. Это странно, но это так.
        — Эта женщина…  — я сделал паузу.
        — Зира иди к нам. Господин Артенак хочет о чем-то спросить тебя.
        Они коротко переговорили друг с другом.  — Она говорит, это не его женщина…
        — А чья?
        Карина еще раз обратилась к служанке. Я не понял ни слова.
        — Она не скажет…
        — Она знает?
        — Не скажет или не знает. Я не всегда могу понять.  — Карина пожала плечами.  — Кстати, советник. Вы, конечно, знаете, мой пасынок Товий много времени проводит в этих конюшнях и мечтает вступить в члены ордена. Здесь неподалеку есть вход в подземелье. Товий пользуется им, когда забегает повидаться с Раймундом. Зира может показать и другие пути, вы смогли бы пройти внутрь, не вызывая лишних вопросов. Зира может дать вам знать, когда они собираются. Если вам интересно.
        — Почему бы нет… Любовь к сладкому и любопытство, что мне еще остается…
        Вместе с чаем мы ели изюм и финики, и мой аппетит говорил сам за себя.
        Малыш подобрался к нам. Я так и не научился управляться с детьми, и сделал жест, который должен был обозначать участие.
        — Не старайтесь.  — Карина сдержанно рассмеялась.  — Он признает только меня и Зиру. Даже к Раймунду идет неохотно.
        — Вы разрешите иногда навещать вас? Я люблю поболтать. Для моего возраста — это драгоценное лекарство.
        — Конечно, дорогой Артенак. Приходите, когда угодно.
        Я ушел смущенный. Так бывает, сложное неожиданно открывается там, где все казалось простым и понятным. Напрасно мы снисходительно и высокомерно относимся к женскому уму. Сначала — Миллисента, теперь — Карина. Эта женщина понимает меня лучше, чем я ее. Уроки хорошо получать тогда, когда из них можно извлечь пользу. Надеюсь, у меня еще есть время.

        Карина

__

 __

        Сегодня я глянула на себя в зеркало, что делаю последнее время не без удовольствия. Зира следит за моей внешностью. Под рукой у нее много красок и притираний, из тех что прославили еще Клеопатру. Египтяне — большие мастера по этой части. И, признаюсь со смущением, я стала больше привлекать Раймунда. Стараюсь быть с ним ласковой, надеюсь, у меня получается.
        Раймунд служит в городской страже, и делится со мной новостями. А я пытаюсь отыскать нужное для себя. Следует ли тревожить его своими страхами? И что я могу? Но у меня есть опыт, которым могу поделиться, а женщины сумеют извлечь из него пользу. И раньше мне часто снились сны, я стала обсуждать их с мужем, сначала по случаю, затем осознанно, и так превратилась в настоящую вещунью. Все, что я хотела донести до мужа, я выдавала за сновидения. Я ссылалась на Зиру, волшебство и сам воздух этого города.
        И я могла бы гордиться результатом, если бы это было у меня на уме. Зира — моя помощница, подружка, и бесценный источник городских новостей. Половину времени она проводит среди своих — куда мне нет доступа. И узнала, что некто интересуется отравой. На это Зирины друзья большие мастера. Я подумала про Юсефа. Вслед за его смертью неизбежна война, которая принесла бы нам огромные несчастья. Отправляя Раймунда на службу, я постоянно рассказывала ему, что в своих снах вижу этого Юсефа мертвым, просила охранять его, не упуская никакой мелочи. Сама не пойму, видела ли я эти сны, но они постоянно стояли у меня перед глазами. Теперь Раймунд горд, что его усердие спасло жизнь Юсефу, а я расхваливаю его, как могу. Но главное, теперь муж постоянно расспрашивает о моих снах.
        Прошлое влечет меня. С тех пор, как я оказалась здесь, я постоянно думаю о судьбе моего отца. Однажды, страдая от головной боли, и увидела его, живого. Он подошел, и, молча, встал рядом. Я лежала, мокрая от пота, боясь пошевелиться, сердце готово было выскочить из груди. Прежде, на родине Раймунда, я видела отца смутно, это наделяло мои сны печалью полузабытого воспоминания о бесконечно далекой жизни, утраченной навсегда. Но и только. Теперь прошлое вернулось. Я ощутила его, как ощущают перемену погоды и направление ветра. Стоило мне увидеть этот город, начать жить одной с ним жизнью, и прошлое заговорило со мной криками разносчиков и водоносов, звоном колокола, запахом дыма и гари, и среди всего этого — яснее и громче — воплями торжествующих убийц. Все это сразу, звуки мирной жизни слились с ревом насилия и смерти. Мне хочется заткнуть уши и бежать. Но напрасно, прошлое напоминает о себе снова и снова…
        Настоятель нашей церкви — отец Тигран, с которым я обменялась несколькими письмами, умер незадолго до моего возвращения. Но его преемник, отец Левон отнесся ко мне доброжелательно. Он хорошо помнит не только отца, но меня — еще девочкой. Я открылась ему.
        — Не стану тратить слова, предостерегать или отговаривать. Но ты — женщина. Очнись. Вернуться в прошлое и найти убийц? Забудь.  — Потом добавил.  — Я буду молиться за тебя.
        Ясно, отец Левон прав, удерживая меня от безрассудства, воспитание сына — вполне достаточно для слабой женщины. Так я убеждала себя, пока отец не явился снова. Теперь он был в длинной рубахе, шея укутана белой тканью. Под ней, я знаю, скрывалась рана. Другая рана была сзади — его ударили ножом в спину. К груди была прижата рука в окровавленной тряпке. Мертвому — ему отрубили пальцы, чтобы снять кольца. Таким я запомнила отца, когда мы хоронили его перед поспешным отъездом, вернее, бегством, из города. Его могила здесь, на церковном кладбище. На ней я часто бываю, когда хочу поговорить с отцом, поразмышлять о своей жизни.
        Наверно, всё так бы и осталось, если бы не Товий. Пасынок не питает ко мне теплых чувств, хотя, видит Бог, я стараюсь. Но Товий приходит к отцу, и тогда мы проводим время за общим столом Он служит у людей, занявших королевские конюшни, и готовится к посвящению в рыцари, как только достигнет подобающего возраста. По натуре мальчик болтлив и любит прихвастнуть. Я слушаю, не проявляя любопытства.
        Недавно за столом Товий рассказал, что видел перстень с печатью сеньора с родины Раймунда. Товий встретил этого человека в замке Дю Бефа, люди оттуда часто наезжают в город. Я слушала спокойно, и вдруг меня, будто обожгло раскаленными углями. Что, если наш синьор обменял перстень, который видел Товий, на перстень моего отца. Потом сеньор подарил перстень Франсуа, как будто по воле сверху, чтобы я смогла опознать его. Потому что человек с перстнем сеньора — именно тот, о ком напоминает отец во время моих сновидений. Казалось бы, Раймунд может вспомнить. Но муж мой рассеян, а я не хочу привлекать его внимания. Если эти люди еще здесь, они могут вспомнить Раймунда быстрее, чем он их. Я осознала опасность, хоть с той поры прошло почти двадцать лет. Как бы, между прочим, я просила Раймунда узнать у мальчика имя обладателя перстня. Он оказался одним из компаньонов Дю Бефа. Не сразу, очень осторожно я смогла разузнать больше. Не молод, часто появляется в городе, любит выпить и, несмотря на возраст, не оставляет без внимания женщин. Я не выдержала и отправилась на площадь в большой базарный день, когда
город наводняют приезжие со всей округи. Зира осталась дома с малышом, а я решилась. По дороге я чуть было не попала под лошадь, едва не свалилась в яму, и почти потеряла туфлю. Я постоянно пугалась, потому что совсем разучилась бывать среди скопления народа. Шума было столько, что я едва не оглохла. Но страхи исчезли в один миг. Этот человек был там. Я подобралась совсем близко, укрывшись за пустым торговым прилавком, и наблюдала за весельем. Я сразу поняла, это тот, кого ищу. Сама не знаю, почему. Вокруг были праздные мужчины и женщины, торжествовала пьяная непристойность, но я видела только этого человека. Развязный седовласый толстяк, не спускавший с колен шумную особу. Его руки свободно разгуливали, забираясь ей под платье, руки делали свое дело, а я видела только этот перстень. С ним был еще один, не вставая с места, он уделял внимание другой красотке. Когда же встал, я обратила внимание, шатает его не только от выпитого. Он хромал и оперся на руку местного сводника, чтобы добраться до повозки. Приятели распрощались, хромой уехал, а толстяк продолжил пить. Потом они отправились веселиться в одно
из заведений, их вокруг полно. А я пошла домой. Хватило того, что я видела.
        Я открылась отцу Левону. Он, видно, долго не решался, а затем вытащил на свет, специально для меня старые записи, которые отец Тигран вел день за днем, много лет подряд. Тогда, вскоре после нашего отъезда в церковь явились люди, подробно выспрашивали, где нас искать, и остались ли наследники. Ясно, отцу Тиграну нечего было им сообщить. Потом, близко к нашему времени и незадолго до своей смерти он встречал этих людей в городе. Один из тех был хромым. Тут отец Тигран не мог ошибиться.
        Вот их я и видела! Эти двое. Силы небесные подсказали ответ. Я спросила себя, что я могу? Я боюсь. Пока мы блуждаем в темноте, эти люди рассматривают моего мужа. Я упросила его надевать рубашку, сделанную из тонких металлических колец. Такие изготавливают сирийцы, рубашка досталась Раймунду из рук эмира в благодарность за освобождение Юсефа. Теперь она пригодилась.
        Никто, не догадывается о моих намерениях. Несколько раз я ловила на себе взгляд Зиры. Но в ее молчании я могу быть уверена. Стал появляться Артенак. Раньше моя особа его не интересовала, теперь он не обделяет меня вниманием. Стал бывать в отсутствие Раймунда, готов долго беседовать и делится новостями, не предназначенными для чужих ушей. С Артенаком нужно быть осторожной, это я говорю себе, пока другая часть моей недоверчивой натуры возражает. Артенак на нашей стороне. В союзе с ним я могу стать намного сильнее.
        Только один человек знает все. Мой брат. Я посвятила его в мою тайную жизнь. Монахом брат так и не стал, бунтарский дух не позволил ему смириться с монастырскими порядками. Он живет в монастыре на правах наемного подсобника, и собирается покинуть его, как только решит переменить участь. Сейчас он должен оставаться там по причинам для меня неясным. Чтобы это ни было, я должна смириться, тем более, он может навещать меня. Это главное. Порядки в монастыре не слишком строги, можно ускользнуть ночью, а днем ворота открыты и тамошних обитателей проще встретить на базаре, чем в церкви. Брат относится к Раймунду, как к своему спасителю, но я предпочитала, чтобы он появлялся, когда тот на службе, и мы могли говорить спокойно. Однажды я спросила, помнит ли он нашего отца? Помнит. Что если я отыскала его убийц? Ведь тогда он был мальчишкой. И время могло стереть память.
        — Скажи, кто.  — Вот его слова.
        Я вспоминаю, и дрожь пробирает меня. Как я смогла? Но тогда я не колебалась. Будто древние фурии вселились в меня. Я рассказала, что знала, про обладателя перстня. Он слушал внимательно, переспросил раз или два. Это был чужой для него мир, а он хотел знать точно…
        И вот снова Артенак. Этот ищет свое, и, кажется, его что-то настораживает. Чтобы дать пищу его неумеренному любопытству, я посоветовала уделить внимание храмовникам, собирающимся в подвалах разрушенного храма. Там теперь королевские конюшни, но Болдуин решил потесниться и дать место этим людям. Они набирают вес и влияние в городе. Достаточно послушать Товия, с каким хвастовством он рассказывает об их подвигах. Артенак выслушал мой рассказ с интересом. Я думаю, он знает об этих людях больше моего.  — Годы, возраст.  — Так он воспринял мои слова. Прежде он бы не остался равнодушным, а сейчас поздно… Я поддакнула в ответ, а сама подумала, не может быть, чтобы Артенак отказался сунуть свой любопытный нос…  — Конечно,  — сказала я,  — понимаю, но, если надумаете, Зира сможет подсказать, как этих людей найти.

        Михаил

__

 __

        Это была его третья тюрьма. И она отняла у него силы. Слишком много сошлось сразу. Освобождение оставило Михаила равнодушным.
        — Пойдем, брат.  — Раймунд был счастлив.  — Найдем тебе жилье. Немедленно, сейчас же.
        — Я должен вернуться к себе. Я хочу побыть один.
        Артенак поддержал.  — Я думаю, он прав. Иди, отдохни, теперь можно не спешить. Но тебе не дадут жить спокойно. Прошу, не делай ничего сгоряча. Не верь никому. Дай нам помочь тебе…
        С этим разошлись…
        — Где ты был?  — Набросился грек — Тебя ищут.
        Михаил отмолчался, но отдыхать, как посоветовал Артенак, не получилось. Его уже ждали и вместе с провожатым, он вновь отправился в путь. Шли ночью. Михаил присматривался к дороге, старался найти приметные знаки, но напрасно. Так он оказался в комнате, в скупом свете свечи. Лицо человека было скрыто.
        Этот невидимый бросил на стол перед Михаилом туго набитый мешок — Там деньги. Они могут стать твоими. Или…  — Михаил молчал — или о тебе узнает иерусалимская стража… Выбирай…
        Михаил потянулся к деньгам.
        — Не так быстро. Прежде ты должен кое-что сделать. Эй.  — Звякнул колокольчик, укрытый сумраком слуга положил перед Михаилом большую доску и кусок мела.
        — Гляди и запоминай — Пухлая, украшенная кольцами рука поставила мелом отметку, повела линию.  — Здесь ты живешь. Пройдешь здесь, потом сюда. Дальше… Вот тут пост охраны. Они спят или пьянствуют. А теперь…. Рука описала площадь, квадратиками обозначила выходящие на нее дома. Знакомое Михаилу место.  — Знаешь где это? Нет? Найдешь, это не трудно. Там нет ничего, кроме мусора и крыс. Теперь гляди.  — Рука отметила крестом дом, куда Михаил по ошибке пытался проникнуть на пути к Миллисенте.  — Этот дом твой. Не спутай. Именно этот. Он должен сгореть. Ты понял?
        — Сгореть? А те, что рядом?
        — Тебе какое дело. Чем больше огня, тем лучше. Минуешь охрану, найдешь дверь, тряпка вспыхнет, едва выбьешь искру. Дальше дело не твое, люди бросятся на пожар, ты выберешься. Если по дороге туда остановят, тряпку незаметно выбрось. В темноте не найдут. Но останешься без денег. А сделаешь, как нужно, они твои. Что скажешь?
        Михаил кивнул.
        — Ясно, ты — не дурак.  — Подвел итог голос.  — Здесь надолго хватит. Сможешь жить, где захочешь. Мы больше не встретимся. А теперь иди.
        Михаил закрылся в своей комнате, улегся на топчан, как еще недавно лежал в тюремной клетке. Мыслей не было. Спал долго, сказалось все сразу: расставание с Миллисентой, тюрьма, освобождение, теперь вот это…
        Был день, когда он выбрался в харчевню. Грек поглядывал искоса, ясно, он знал. Если Михаил справится, с ним можно будет сделать, что угодно, всего вернее — убить, чтобы не оставлять следов. Михаил ел медленно, лениво, разглядывая сквозь открытую дверь клочок прозрачного иерусалимского неба. Человек, укутанный, несмотря на жару, в плащ, расположился неподалеку, боком, старательно пряча лицо. Переглянулся с хозяином. Михаил понял, за ним следят.
        — Ты куда?  — Спросил грек.
        — Пройтись, осмотреться.  — Михаил неопределенно махнул рукой. Зашел за угол, выглянул, вдогонку спешил соглядатай. Уйти от него не составило труда. Освободившись от слежки, Михаил направился к Артенаку.
        — Дьявольская затея.  — Хмурился тот.  — Венеция не простит гибель послов. Мы можем медлить с переговорами, но тут совсем другое. Через Венецию мы связаны с миром, и эта связь прервется на годы. Греки берут хитростью. Если их план удастся…
        Беседовали втроем, вместе с подоспевшим Раймундом.  — Ты говоришь, за тобой следят. Это к лучшему. Вечером возьмешь всё для поджога, так, чтобы видели. Раймунд со своими людьми будут ждать на подходе к площади. Поднимут в темноте шум, дадут знать, что тебя схватили. Спугнут шпиона. На следующее утро пройдет слух, что ночью около площади задержали подозрительного человека. Достаточно проехаться по базару, обсуждая новость, и грек узнает, что нам нужно. Они станут выжидать. А тебе придется укрыться, пока мы не решим, как быть дальше.
        — Я не пойду в тюрьму.
        — Это понятно. К тому же у них там могут быть свои люди. Долго не проживешь. Ты исчезнешь на некоторое время, пока все не прояснится. Вот только где?

        Артенак

__

 __

        Снова я поплелся к Миллисенте. Ее участие в судьбе Михаила было для меня очевидным, нужно было этим воспользоваться.
        Начал я с извинений, но Миллисента поторопила.  — Рассказывайте, советник. Надеюсь, моя помощь принесла вам пользу.
        — Несомненно. Но я хочу дополнить старые известия новыми. Я прошел поговорить о судьбе того, кто спас вам жизнь этой ночью.
        — Неужели? Только не говорите загадками.
        — Как иначе, если речь идет о тайне. И должно оставаться тайной.
        — Очень интересно. Не скрою, я любопытна. Но умею хранить секреты. Мне кажется, у вас была возможность убедиться.
        — Я это ценю. Дело в том, сегодня ночью вы могли оказаться жертвой пожара, вернее, намеренного поджога.
        — Кому такое могло придти в голову?
        — Один человек прибыл в город вместе с посольством из Константинополя и остановился у некоего грека.
        — Кажется, я догадываюсь, о ком речь.
        — Так вот. Эти люди предложили нашему знакомому совершить поджог соседнего дома, который, как и ваш, выходит с тыла на мусорную площадь.
        — Зачем?
        — Соседний дом, как вам известно, занимают посланники Венеции. Ночной пожар и их гибель имели бы для всех нас дурные последствия.
        — Могу себе представить.
        — Те, кто предложил совершить поджог, не знали, что наш знакомый любит по ночам гулять в этих местах. Они обещали ему хорошо заплатить, и выдали все необходимое, дом вспыхнул бы, как сухое дерево. И ваш сгорел бы вместе с ним.
        — Прошу вас, продолжайте.
        — Этот человек для вида согласился, а сам обратился ко мне. Назад у него дороги нет, его не выпустят живым. Единственный выход — представить дело так, будто он нарвался на засаду. Его станут искать в тюрьме. А он исчезнет. Мне негде его укрыть, и я думал, что вы… Для начала на несколько дней, пока мы не спугнем тех, кто направил его на злодейство. Всего несколько дней…
        Миллисента молчала, я начал сомневаться в успехе.
        — А чем он предполагает заняться дальше?
        — Об этом пока рано говорить.
        — Но вы не возражаете, если я выскажу свое мнение. Мы с мужем предоставим ему убежище, которое явно лучше в сравнении с тюрьмой. Я, конечно, должна буду объяснить мужу, но думаю, получу его согласие.
        Я поклонился, выразив понимание.
        — Ну, а дальше. Представьте, я думала об этом и рада, что судьба способствует моим планам. Он хороший актер. Я могла в этом убедиться. Почему бы ему не возглавить актерскую труппу под нашим покровительством. Иначе он опять попадет в какую-нибудь историю. Если вы согласны, каждый займется своим: вы — убедите нашего знакомого, я — собственного мужа. И будем считать вопрос решенным. Мы обязаны этому человеку, он спас нас от пожара. Страшно подумать, если бы эти люди нашли кого-то другого.
        — Можно не сомневаться. Он будет рад вашему приглашению, а со временем вы сможете поблагодарить его сами…

        Карина

__

 __

        Брат исчез и объявился спустя три месяца, которые я провела в постоянной тревоге. В городе было неспокойно, казнили при большом стечении народа нескольких грабителей. Раймунд и его люди сбились с ног. И вот брат пришел, справился о муже. Несмотря на поздний вечер, Раймунда не было, я зажгла свечу, мы сели друг против друга. Он спросил воды, долго пил, молчал, потом запустил руку в карман плаща и положил в мою ладонь платок, слипшийся от засохшей крови. Я развернула, поднесла руку к глазам. В платке был перстень. Я пыталась умерить прыгающие пальцы, брат ждал. Я боялась спрашивать. Спросил он: — Этот?
        — Да, этот.
        — Ты хочешь знать, как это было?
        — Да.  — Сама удивляюсь, но я решилась.
        — Я много лет дружен с одной особой, которая знает, как завлекать мужчин. Когда-то она была жертвой, теперь сама стала мстительницей. Когда-то я помог ей оправиться после болезни, теперь она помогла мне. А этого,  — брат кивнул в сторону перстня,  — не найдут никогда. Больше ни о чем не спрашивай.
        — Брат встал, чтобы уйти.
        — Там был еще хромой.  — Минуту назад я поклялась молчать. Слова сами сорвались с языка. Дрожь била меня с головы до ног.
        — Хромой?  — Брат снова сел.
        — Да, хромой. Они были вместе… Отец Тигран запомнил хромого.
        — Почему не сказала сразу?
        — Я видела только перстень.  — Я схватила брата за руки. Боялась взглянуть ему а лицо. Хотела просить его остановиться. Его и себя. За порогом, в другой комнате заплакал сын.
        — Возможно, лучше — не знать.  — Это все, что я смогла сказать.
        Брат осторожно разжал мои пальцы.  — Значит, двое.  — Он обращался к себе.  — Они оба…  — С этим он ушел…
        И вот теперь… Пишу коротко, в большой тревоге, не устаю казнить себя за легкомыслие и небрежность. На днях к нам забежал Товий. Раймунд был дома, и мы уговорили мальчика поесть вместе. Сидели во дворе, на старом ковре, когда вдруг появился Илья. Ребенок совершенно не может усидеть на месте. Сын тащил шкатулку, где я храню немногие украшения, уселся с нами, я не успела опомниться, как вывернул содержимое сокровищницы на ковер. Вместе с известным перстнем, я держала его там. Лучшего места, казалось мне, не найти.
        У меня заложило в ушах, я услышала удары собственного сердца. Раймунд взял перстень, я же готова была потерять сознание. Тут сзади к Раймунду подошла Зира — она прислуживала нам за столом — молча отобрала перстень у мужа и, не говоря ни слова, удалилась в угол двора, к очагу. Нужно было видеть, как растерялся Раймунд. Хоть мне было не до этого. Кое-как я смогла глотнуть воздух. Раймунд, не понимая, уставился на меня. Я равнодушно — так мне показалось — пожала плечами.  — Зира держит там свои кольца,  — пояснила я.
        И мы продолжили ужин.

        Раймунд

__

 __

        Не думал, что у жены есть от меня тайны. Карина постоянно видит пугающие сны, тревожится и, похоже, взялась опекать меня, почти как нашего сына. Нужно сказать, в ее снах есть польза. К тому же, мне приятна ее забота. У меня странное отношение к ее дружбе с Зирой. Это преданная женщина — жене и нашему сыну, в этом я могу быть уверен. Но ее своенравие меня раздражает. Они с Кариной неразлучны, а мне приходится бороться за собственную жену. И с кем? Со служанкой. Недавно Зира буквально выхватила у меня из рук перстень, который я рассматривал. Карина просила не поднимать шума. С нами был Товий, и жена не хочет, чтобы мальчик стал свидетелем семейной ссоры. Я согласен, остается только привести в порядок свои мысли и понять, что происходит.
        Благодарным слушателем оказался, как всегда, Артенак. У него немало собственных забот, но для меня остается время. Артенак спросил разрешения заходить к нам чаще, даже в мое отсутствие. Карина знает местные нравы и обладает живым умом. Похоже, Артенак попал под ее обаяние, дорожит им и хочет мира для всех нас.
        И совсем неожиданное сообщил мне на днях Чипо. Этот человек тайно служит мне, а я закрываю глаза на его проделки. Чипо встретил на площади мою Карину. Как-то он видел нас вместе, при его любопытстве для него нет тайн. И вот теперь… Карина ничего не покупала и старалась остаться незамеченной. Что ей было там делать? Пока я не стал обременять себя этой загадкой. Недостойно исподтишка наблюдать за собственной женой, но, чтобы я не сказал, Чипо станет шпионить и впредь. Запретить я не могу. Такова его натура. Значит, и новости не заставят себя ждать.
        Чипо известен в городе, Жискар не скрывает своего раздражения при его виде. Мне же приходится прибегать к хитростям. Мы часто бываем на базарной площади, и Чипо не составляет труда послать мне из толпы условный знак. Тогда я со своими людьми располагаюсь поблизости, и отлучаюсь по естественной надобности, не вызывая подозрений. Для встреч с Чипо достаточно нескольких минут.
        Сегодня Чипо сообщил, что встретил человека, который, возможно, ударил его, когда Чипо выслеживал рыжую. До конца Чипо не уверен, человек хватил его сзади, но до этого он попадался Чипо на глаза. На нем темный плащ, голова покрыта, но Чипо не был бы самим собой, если бы не ухитрился заглянуть под колпак. На лице незнакомца есть следы оспы.
        — Даже, если это он, я не держу зла,  — сказал Чипо.  — Как так? Знаете, сеньор, он мог проломить мне голову, но не стал брать на себя лишнего.
        Как это вам? А мне по известной причине стало легче. Не стану называть имя, которое я узнал из описания Чипо. Я был изумлен, не решался спросить Карину о брате, не хочу слышать ее ответ. Как понимать? Неужели Карина с ним в сговоре? Но против кого? И как далеко они могут зайти? Артенак — единственный человек, с которым я мог поделиться. Ясно, он был поражен не меньше моего. Но призвал не спешить, чтобы не навлечь беды. Следует вести себя, как обычно, чтобы в погоне за призраками не разрушить того, что есть. Покой и благоденствие живых. Чтобы терпение мое не иссякло, я вспоминаю родину и мой тогдашний разбой на дорогах из мстительного чувства справедливости. Как неожиданно все обернулось.
        И вот брат пришел. Был повод — день рождения Карины. Их отец завел в семье этот обычай, они его придерживаются. Теперь мы сидели друг против друга, и я, невероятно, испытывал некоторое смущение от знания того, что должен скрывать. Это связывало мне язык, хоть я старался не молчать.
        — Не слишком ли ты вольно обращаешься с монастырскими порядками?
        — Они предоставляют мне кров. Взамен я делаю свою работу, и волен поступать, как хочу.
        — Ты хочешь сказать, это касается… к примеру, женщин?
        — Они не должны переступать порога обители. А мы должны вести себя с соблюдением приличий. Только и всего. Я живу там, но я не монах.
        — Если бы не жена,  — я кивнул в сторону Карины,  — я бы и сам хотел уйти в такой монастырь.
        — Везде свои правила. Лучше скажи, как твоя служба?
        — Здесь много того, что может показаться невыносимым для твоих ушей. Кто-то грабит и убивает колонистов. Последний, кого мы знаем, исчез бесследно. Важный человек. Сейчас мы ищем рыжую женщину, которая, возможно, заманила этого несчастного. Среди бела дня. Ловко проделано, даже здесь, в Иерусалиме трудно найти подходящее место.
        — Я так беспокоюсь за Раймунда.  — Сказала Карина, обращаясь к брату.
        — Что же эта — рыжая?  — Тот будто не слышал.  — Удалось отыскать ее?
        — Нет. А надо бы. Я думаю, мы могли бы прояснить многое. Что я говорю?  — Спохватился я.  — Если бы Жискар или Артенак слышали мою болтовню, службе конец.
        — Здесь ты можешь быть уверен.  — Успокоила меня Карина, а брат подтвердил.  — Ты ничего не говорил. Просто мы много выпили.  — И неожиданно добавил.  — Я всегда помню, ты спас мне жизнь.
        — Давно это было.
        — Я твой должник. С того самого дня.  — Он смотрел мне прямо в глаза…
        — Будем считать, что ты оплатил полностью. Я живу настоящим, в нем не осталось старых долгов.
        — А я прошлым. Будто спал, проснулся, и наяву перебираю все, что было.
        Действительно, в тот вечер мы изрядно выпили, хоть никто из нас не питает особой склонности к вину. Просто вечер был необычный. Мы много тогда вспоминали. Давние времена, начало нашего знакомства, что случилось тогда и собрало теперь нас вместе.

        Артенак

__

 __

        Все случилось, как мы рассчитывали. Грек поджидал Михаила, спросил, куда и зачем, а сзади тайком пристраивался шпион. Места темные, приходилось идти наощупь. Михаил пересек освещенную факелами улицу, подождал, пока глаза привыкнут к мраку, и пошел на знакомые ориентиры. Дерево, полуразрушенная арка, которую он преодолевал, спасаясь от погони, мерцающий впереди свет костра.
        — Есть.  — Прокричал невидимый Раймунд.  — Держи его. Хватай.
        — Орудия поджога отлетели далеко в сторону. Здесь рано утром их подберут и вздохнут с облегчением, улик при Михаиле не нашли.
        — Погляди, есть там кто еще.  — Гремел Раймунд. Стражники протопали мимо.
        На том все и кончилось. Раймунд передал Михаила доверенным людям Миллисенты. А я взялся обдумывать визит к королю. С этим нельзя было медлить. Тем более, спешил не я один. Стоило мне выйти из дома, как навстречу уже бежал Лука — королевский посыльный. Он находит дорогу к моему дому с закрытыми глазами.
        Меня ждали. Король и кто-то поодаль, неразличимый в полумраке. Я все чаще вижу короля погруженным в глубокую задумчивость. Король не кажется мне властолюбцем, им движет верность долгу и упрямое нежелание смириться с вызовами судьбы. Тяжела, однако, ноша власти.
        — Ты быстро собрался, советник.  — Начал король.  — Эй, добавьте огня.  — Стало чуть светлее. Темный человек оказался Жискаром. Надеюсь, мне удалось скрыть разочарование.
        — Я хочу, чтобы мы поговорили втроем.  — Сказал король.  — Уверен, мы сможем понять друг друга. Начинай, советник, раз ты так спешил.
        — Один из братьев Дюплесси… Михаил…
        — Дюплесси?  — Живо отреагировал король.
        — Жискар знает, о ком я.
        — Я знаком с ним.  — Подтвердил Жискар.  — Когда мы выручили византийцев под Антиохией, он вел себя достойно, но не дал повесить одну из разбойниц. Такого редко встретишь.
        Я продолжил.  — Здесь его задерживали за подозрительные прогулки по городу. Но учтем, у него необычное занятие. Он жонглер. И владеет многими искусствами. На постоялом дворе он устроил настоящий театр.
        — И поэтому ночью бродит по крышам, как кот.  — Вставил Жискар.  — Ты не дал допросить его. Хотел бы я знать…
        — А теперь то, что знаю я. Ему предложили поджечь дом венецианских послов. За плату, конечно.
        Король заворочался в кресле: — Хотели припугнуть?
        — Нет, сжечь. Мало того, могли сгореть дома, что рядом. Невозможно вообразить, чем бы все кончилось. Вроде пожара Рима. Ему выдали специальные средства для поджога.
        — Кто Нерон?
        — Из посольских. Если бы удалось, Венеция разорвала бы с нами отношения. На то и было рассчитано.
        — А Константинополь укрепился.  — Король встал с кресла и принялся расхаживать между мной и Жискаром.
        — Дюплесси для вида принял предложение, а сам обратился ко мне. Сейчас он у нас, а те, кто это затеял, выжидают. За нами любое решение. Или отпустить поджигателя, как ни в чем не бывало, или заставить его сделать признание и прямо обвинить греков.
        — Ни то, ни другое не годится.  — Высказался Жискар.  — Они прикинутся оскорбленными, и будут дальше строить козни. Или нам придется ссориться с Константинополем. Еще хуже.
        Король обратился ко мне.  — Если так, нам не следует разглашать эту историю. И посвящать в нее Жоффруа.
        — Почему Жоффруа?  — Я тут же прикусил язык.
        — Ты позабыл, советник,  — вмешался Жискар,  — где мы задержали этого Дюплесси. С чего бы Жоффруа был так озабочен его освобождением.
        — Ты думаешь, он подыгрывает грекам? Но ведь они могли сжечь и его.
        — Кто не имеет силы, действует хитростью.  — Сказал король.
        Эти слова меня обрадовали. Проницательный Жискар не подозревал участия Миллисенты в судьбе Михаила.  — Мало ли.  — Начал я примирительно.  — Этот Дюплесси молод, а в доме Жоффруа есть женщины. Молчание делает ему честь.
        — Все же мне непонятно…  — Начал Жискар, но король прервал его.  — Жоффруа — известный скандалист. Иногда я жалею, что он здесь, а не в Дамаске. Но намерения у него, уверен, добрые, прочее — не наше дело. Теперь этот Дюплесси. Предупредив о поджоге, он доказал свою преданность. Оставим пока, как есть. Ты, советник, отвечаешь за него.
        — Эти братья — близкие мне люди. Я уверен, среди них нет предателей.
        — Ты сказал.  — Подхватил король.  — А теперь выслушай и дай совет. Знаешь настоятеля Храма Гроба Господня отца Викентия? Вера сочетается в нем со здравым умом. В ожидании Схождения Небесного огня в Пресветлый Праздник Пасхи его люди заправляют лампады над смертным ложем Спасителя. Другой ряд таких же лампад заправляют греки. Огонь, что будет гореть ярче, подсказывает волю пославшего его с небес. Тем более теперь после диспута об основах веры, где наши и греки во весь голос объявили себя победителями. Ясно, что большинство а городе на нашей стороне, но решает не число, а пристрастие к истине, которая открывается каждому по-своему. Потому нетерпеливо ждали Пасхи и знака, который посылает в этот день небо. Все это тебе известно, как и то, чем все кончилось. Наши светильники горели много хуже греческих, пламя источало чад, и многие увидели в этом грозное предупреждение. Греки торжествуют.
        Так вот. Отец Викентий самолично изучил остатки масла и обнаружил подмену — вместо того, что специально готовили для этого дня. Были основания, тайно провести следствие. И что оказалось. В одной из келий отец Викентий обнаружил немалую сумму денег. Один из братии — подлый иуда вступил в сговор с неким греком и по его наущению залил в наши лампады порченое масло. Остальное понятно. Теперь, когда праздник закончился, лампады горят ровно, а весь город только и говорит, кому Господь указал на свое расположение. Людей уже не разубедить рассказом о коварстве греков, которые готовы обманом обратить в свою пользу даже чудо Священного огня. Эти лгуны утверждают, что Божья воля явлена недвусмысленно и подтверждает их правоту. Что скажешь?
        Я развел руками.
        — Слушай дальше. При дознании иуда указал на грека, который держит в городе постоялый двор. Его рук дело. Он подбил монаха и щедро оплатил предательство. Теперь ты спросишь, как это масло попало в Храм, который надежно охраняется, особенно накануне праздника? Спросишь, верно? Потому что я спросил.
        Я промолчал. Того, что я знал, было достаточно, чтобы догадаться.
        — Масло пронес в храм человек, пользующийся безусловным доверием настоятеля. Один из тех, в чьей судьбе ты принимаешь участие. Сам сказал.
        Мне удалось изобразить удивление.
        — Франсуа Дюплесси. Я не мог поверить, но именно он. Потому отец Викентий пропускал его в Храм беспрепятственно. А иуда сделал остальное. Вот его признания. Прочти прямо сейчас.
        Описание человека не оставляло сомнений. Это была новость. Франсуа и раньше был для меня непонятен, но такого я не ждал.
        — Я уверен, он не знал, что творит.
        — И я так думаю. Но хочу знать, что происходит. Жискар настаивает на расследовании.
        Жискар подтвердил. Болдуин продолжил.  — Ты скажешь, есть городская стража, но там начальником один из этих Дюплесси — Раймунд. Пользы не будет. Кроме того, Жискар считает, грек замешан в контрабанде. Как и Саломон.
        — Франсуа известен в городе. Мы возмутим людей.
        — Да, любой, только не он… Тогда бы я знал, что делать…
        Король расхаживал, молча, потом встал у окна, подозвал нас.
        Базарная площадь снизу за окном была полна. Король вздыхал. От его решения зависела участь всех этих озабоченных или беспечных людей. Вся история сдвигается такими малозаметными толчками. Наши желания мало стоят в сравнении с волей того, кто делает за нас решающий выбор. Мне кажется, король думал о том же. Наконец, он высвободился из плена тяжелых мыслей и обрел обычное мужество.
        — А теперь слушайте. Я соберу Совет, открою Ассизы и объявлю войну. Ее не миновать. Рано или поздно греки столкнут нас с сирийцами, мы обрушим стену, которую выстроили, и окажемся под ее обломками. Нет, нельзя допустить. Нам нужна своя война. Мы отправляемся под Аскалон.
        — Мы дали слово, обратить нечестивых на путь истинный.  — Продолжал король.  — Теперь время пришло, а станут упорствовать, будем вразумлять. Этого Франсуа я беру с собой. Там он будет на месте. Я не хочу большой войны, пойдут те, кто не может усидеть спокойно. Вы с Жискаром останетесь здесь. Объявите венецианским послам о нашем решении взять Аскалон. Если не возьмем…
        — Король тяжело вздохнул.
        — Хочу, чтобы решения вы принимали сообща. Надеюсь, сумеете договориться. Каждый из вас по собственному разумению печется о судьбах нашего дела. И еще. Я направил гонца в Эдессу. Я предлагаю своему брату придти с его людьми в Иерусалим. Пусть оставит Эдессу на кого-то из своих, а сам присоединяется к нам. Неизвестно, как сложится будущее, я хочу иметь под рукой надежного человека.  — Король замолчал, прежде, чем договорить.  — И преемника, на крайний случай…
        Мы вышли вместе, я обратился к Жискару.  — Позволь поблагодарить тебя за моих друзей.
        — Ты, советник, ввязался в неблагодарное дело. Люди в наши годы должны быть осмотрительнее.
        — Поясни.
        — Я о твоих друзьях.
        — А кто ты сам?
        — Кто я?  — Переспросил он, усмехнувшись, и надолго замолк.  — В городе творится непонятное.  — Жискар недобро глядел мне в глаза.  — Нам не удается собирать налоги. И это сейчас, когда время благоприятствует торговле. Я хочу знать, что стоит за этим. Понятно, советник?
        — Да, конечно… Потому ты запытал до смерти Саломона?
        — Тебе жаль еврея?
        — Жаль. От живого мы узнали бы намного больше.
        — Я узнал все, что хотел.  — Жискар не смягчился, глядел тяжело.
        — Надеюсь, смогу тебе помочь.
        — Хорошо, если так. Ну, мне пора браться за грека.
        — Вместе со мной.
        — Это не твое дело, советник.
        — Мое. Король распорядился действовать сообща. Не будем нарушать его волю.

        Франсуа

__

 __

        Крестоносцы не смогли с хода захватить город, отошли, унося раненых, а когда спохватились, было уже поздно. Жерве остался лежать под обломками деревянного щита, которым прикрывались при штурме. Он пришел в себя и пытался отползти к своим, но язычники сделали вылазку, и Жерве оказался в их руках..
        Страшная картина открылась на следующее утро. На верху стены встал крест, на нем был распят пленник. Он был жив, раздет догола, тело было покрыто следами пыток. Жерве висел недвижно, с трудом поднимал упавшую на грудь голову и глядел на столпившихся внизу единоверцев. Губы шевелились, Жерве глотал воздух, как выброшенная на берег рыба. Солнце жгло, начиналась жара. Язычники расхаживали рядом с крестом и дразнили несчастного накрученной на копье мокрой тряпкой, прикладывали к губам и тут же отводили назад… Был ли Жерве в сознании? Непонятно. Люди криками пытались испугать мучителей, но напрасно. Болдуин вышел вперед. Наступила тишина.
        — Эй, вы.  — Заорал король.  — Освободите его. Мы будем разговаривать. Я даю слово, мы поступим по справедливости.
        — Убирайтесь. Или мы убьем его.  — Неслось в ответ.
        — Держись, Жерве. Мы освободим тебя.  — Орал Болдуин, и, обернувшись, добавил для своих.  — Он умирает. Он не слышит.
        Но Жерве еще раз поднял голову.  — Братья. Они перебили мне ноги.  — Стонал Жерве.  — Прошу, Франсуа. Они станут мучить меня. Убей меня, не медли.
        — Ты слышишь?  — спросил Болдуин.
        — Я умираю.  — Хрипел Жерве.  — Прошу…
        Люди молчали. Голос Жерве сорвался на писк. Голова поникла. Стало очень тихо.
        — Выполни его волю. Твое дело, не промахнуться.  — Приказал Болдуин.  — Он будет страдать, а мы — понапрасну тратить силы.
        — Почему я?
        — Он выбрал. Ты видишь, мы не можем помочь. Он так решил.  — Жерве молча шевелил губами. Солнце слепило.
        — Прости нас, Жерве.  — Прокричал Болдуин.  — А вы,  — он обратился к стоящим рядом,  — идите вместе с ним.
        Люди выставили щиты, прикрывая Франсуа. Придвинулись вплотную к стене. Сверху посыпались стрелы и камни.
        — Не стойте, идите, идите.  — Гнал король.  — Не дайте негодяям делать свое дело. А ты должен успеть, прежде чем они стащат его вниз. Они станут пытать его, а потом все начнется снова.
        Жерве еще раз поднял голову. Теперь Франсуа отчетливо видел погасшие глаза. Губы шевелились. Что это было? Странное состояние овладело Франсуа. Ударил рядом камень, за ним еще один. Все казалось далеким и будто происходило не с ним. Франсуа поднял арбалет, навел на тело Жерве с вздымающейся в хриплом дыхании грудью.
        — Прикрывайте, его, черти.  — Рычал Болдуин.  — А ты, не медли.
        Франсуа спустил тетиву.
        — Мимо. Целься лучше.  — Орали рядом. Доставалось теперь всем, внизу и на стене. Видно было, как там забегали. И только Франсуа, прикрытый щитами, оставался неуязвим.
        — Давай, дьявол тебя возьми.
        Франсуа приладил стрелу. Вокруг шел бой. Но его это не касалось. Он делал свою работу. Не спеша прицелился. Он будто прощался, водя глазом по телу приятеля. Тот не шевелился. И тогда Франсуа выстрелил.
        Камень, который накрыл его, пришелся мгновением позже. Франсуа не видел, нашла ли цель его стрела. Оглушенный, он остался лежать среди разбитых щитов.
        — Вперед.  — Орал Болдуин.  — Вперед, кто хочет пообедать сегодня в раю. За Жерве.
        И они пошли. Шел толстый Джозеф из Фландрии, дураковатый Готье, неспособный выговорить подряд несколько слов, шел Рульф, спешащий побыстрее добраться до вина, шел безземельный задира, наделавший долгов и рассчитывающий начать новую жизнь. Шли рыцари в белых плащах с красными крестами. Шли, бежали, укрывшись щитами и длинной, сплетенной из прутьев лентой, привезенной с собой из Иерусалима. Вот они преодолели ров, приставили лестницы, и стали взбираться по стенам с лежащими в основании мраморными колоннами, оставшимися от древних городов. Ползли, деловитые, как муравьи, а те, кому не досталось лестниц, стояли у рва и посылали в сторону слепящего неба огненные стрелы. И Болдуин, севшим от крика голосом, звал вперед и гнал отстающих.
        Все было в тот день. Первым был убит немец Вильгельм. Камни жалили его как разъяренные осы. Потом стрелы сбили еще нескольких, тяжелая плита обрушила лестницу с ползущими по ней людьми. Внизу горела земля, люди падали, облитые кипящей смолой. Крючьями — железными воронами — язычники втянули наверх Рауля Заячью губу, выставили на пике отрубленную голову, а тело сбросили вниз.
        Это лишь умножило ярость, видно было, как люди Болдуина достигают линии камня и неба, как встают на ноги, бегут, растекаются по стене, тесня защитников города. Все звуки этого утра заглушил сплошной вопль ужаса и мести. Свисающее с креста тело Жерве тонуло в клубах дыма. Немало людей погибло. В гавани беглецы спешно садились в лодки, чтобы добраться до кораблей. Крестоносцы грозились вслед, море спасло тех, кому повезло. Все пленники были казнены. Напрасно увещевали Болдуина, удерживая его от жестокости. Не следовало без нужды сеять страх и ненависть, множить число врагов, ведь слухи вдоль морского берега распространяются быстро. Но король был неумолим. За Жерве!

        Раймунд

__

 __

        Мы с Жискаром, не спеша, объезжали город, стражники, тащились позади, и изнывали от скуки. Троим я приказал остаться с нами. Остальные ушли под Аскалон, а эти в мечтах были там же.
        — Я слышал, твой брат ранен.  — Сказал Жискар.
        — Приходит в себя.
        — Благодаря ему, говорят, удалось взять город. Избавил от мучительной смерти своего друга. Самолично прикончил его. Никогда не слышал ничего подобного. Оказалось достаточно, чтобы люди превзошли самих себя. Теперь город наш. К былым подвигам добавился еще один. Твой брат всегда отличался. Другой тоже хорош. Только тебя не хватает.
        В голосе Жискара чувствовалась насмешка. Это была его обычная манера, раздразнить собеседника, вызывая на ссору. Я отмалчивался. Не умею отвечать быстро, мне требуется время, чтобы найти нужные слова.
        — Конечно, Артенак рассказал тебе. Мы допрашивали грека, оказалось, твой Франсуа носил в храм порченое масло для праздника Пасхи.
        — Он не знал.
        — Не сомневаюсь. Так оно и было. Там виновата женщина. Ты видел ее?
        — Нет. Я не сторож брату своему.
        — А то как же. Хотелось бы на нее глянуть.
        Со стороны мы напоминали мирно беседующих приятелей. Не спеша, выехали на базарную площадь. Всегда переполненная и шумная, сейчас она была почти пуста, и только в центре, у фонтана толпились люди. Там шла шумная торговля. Вслед за солдатами под Аскалон отправилось немало народа, рассчитывая поживиться в случае удачи. Им повезло. Солдаты разграбили покоренный город и пошли дальше, а перекупщики, обзавелись награбленным, и теперь свезли его к нам. Все это распродавалось сейчас в спешке, как бывает в дни войны. Мир наступит и вернет все на свои места, а пока время торопит — налетай, рви, расхватывай.
        — Сейчас будет весело.  — Жискар привстал в седле.  — Вперед. Не отставать.
        — Королевская стража. Королевская стража.  — Выкрикивал я, требуя повиновения.
        — Эй вы! Разве не слышите… Королевская стража.  — Жискар пробивался сквозь толпу, тесня ее лошадью. Плеть ходила над головами.  — Кто будет платить в казну? Или под Аскалоном зря старались. Все забрать. Пусть сначала заплатят.
        Мы с удовольствием взялись за дело. Орали со всех сторон — правые и виноватые. Но хлыст образумил упрямцев. Солдаты работали копьями, как палками. Большего не требовалось. Толпа неохотно расступалась. Краем глаза я заметил Чипо. Он был здесь и за спиной Жискара посылал мне условный знак. Но сейчас было не до него.
        — Тащите все сюда — Командовал Жискар. Он спешился, освободил лавку и расположился на ней. Горы товаров у его ног росли буквально на глазах. Солдаты хозяйничали. Владельцы, оттесненные в сторону, кричали и грозились, но перечить не смели. Так было заведено — с законом не спорят. Жискар был решителен и неумолим. Казалось, горб его уменьшился, а сам обладатель стал внушительнее и выше.
        — А теперь будем рассчитываться.  — Жискар перекрикивал возмущенную толпу.  — Дайте место, много места. Кто первый?
        Дело едва началось, но тут, во главе отряда конных рыцарей на площадь выехал Жоффруа. Люди бросились к нему. Жоффруа не нужно было долго просить.
        — Кто велел? Почему?  — Людей у Жоффруа было побольше — буйных, хмельных — против троих пеших солдат и нас с Жискаром. Тот, стоя на лавке, сравнялся с Жоффруа ростом, и прожигал его ненавидящим взглядом.
        — Верни, что забрал.  — Распоряжался Жоффруа. Пока люди в Аскалоне набирались сил перед дальнейшим походом, эти отпросились в город, развлеклись и готовы были продолжить веселье.
        Шум был такой, что мы не слышали собственных голосов. Пришла пора мне вмешаться.
        — Именем закона. Сначала пусть уплатят налог. Именем закона.
        — А, это ты.  — Узнал меня Жоффруа. После возвращения из Дамаска, мы здоровались издали, и не более.  — Зачем ты тут?
        — Начальник городской стражи. Они не имеют права торговать, пока не заплатят пошлину.
        — Пусть так.  — Глаза Жоффруа были воспалены от яркого солнца. Он быстро остывал. Повернулся к притихшим торговцам.  — Вы слышали, что он сказал? Придется платить. Этому.  — Он показал на меня, потом перевел палец на Жискара.  — Нет, этому.  — Жоффруа качнулся в седле, он был здорово пьян.  — Он здесь главный. Так что давайте.
        — А ты,  — Жоффруа обратился к Жискару,  — не забудь все пересчитать. До последнего гроша. Вот тебе за труды.  — Жоффруа порылся в одежде, достал монету и бросил ее к ногам Жискара.  — За твое драгоценное время. И вы присоединяйтесь.  — Обратился он к своим.  — Он много не берет. Довольно медного гроша.  — Компании это показалось смешным, нас стали забрасывать мелочью.  — С них возьмешь остальное.  — Жоффруа раскланялся издевательски, и веселая компания отправилась восвояси. Взрывы хохота были еще долго слышны.
        За все это время Жискар — белый от ярости, не произнес ни слова. Лицо его стало каменным. Он слез с лавки, встал рядом со своими трофеями и скомандовал.  — Подходи, кто первый.
        Сказать по правде, я остался доволен, упрямец получил хороший урок. Если бы не мое знакомство с Жоффруа, неизвестно, чем бы все кончилось. Не сразу я вспомнил о Чипо. Жискар пока был занят делом.
        — Синьор, женщину, что вы спрашивали, я видел сегодня. Она была здесь. На ней не было рыжих волос, но это была она. Я узнал ее. А потом ее увели. Я видел, она не хотела идти. Ее забрали силой, синьор…
        Жискар закончил сбор, и мы отправились дальше. Ехали молча, свернули в узкую улочку. Впереди, перекрывая путь, шел человек и выкрикивал устало и монотонно, видно, не первый час.  — Если кто видел или знает об Эспере из Марселя, пусть скажет. Награда полагается. Если кто видел…
        — Королевская стража.  — Я прокричал дважды. Глашатаю полагалось немедленно отойти к стене, но он оказался неповоротлив, и Жискар попробовал на нем хлыст. Он до сих не мог придти в себя от оскорбления.
        — Братец Эспер,  — бормотал он.  — Негодяй, каких мало. Давно следовало оторвать ему голову. Разбойник.
        — Ты знал его?
        — Еще бы. Видно, получил по заслугам.
        — Этот Эспер — человек Дю Бефа?
        — Как и другие. Можешь добавить сюда этого мерзавца Жоффруа.
        — Но Жоффруа с Дю Бефом враги. Они ссорились при мне, когда мы возвращались из Дамаска.
        — Это сейчас, а прежде закадычные друзья. Вместе грабили сирийцев, пока не налетели на засаду. Жоффруа попался и сел на цепь в Дамаске, а эти даже не пошевелили пальцем, чтобы отбить или выкупить. И сейчас бы сидел, если бы не твой братец. Было бы больше пользы для всех. Потому Жоффруа не может простить Дю Бефу. Эспер из той же компании. Такой же негодяй, можешь мне поверить.
        — Похоже, ты готов воевать со всем миром.
        — Ты догадался. Мне нужна справедливость.
        — Сегодня, я слышал, на площади похитили женщину.
        — Это здесь причем? Какая-нибудь шлюха. Кто же еще. Приличные сидят дома.
        — Как думаешь, для чего?
        — А ты не знаешь? Ей конец, если не сбежит.
        Мы долго молчали, потом Жискар спросил.  — Наверно, у твоей жены есть здесь родственники?
        — Ее отец был важным человеком. Его помнят.
        — Армяне — хитрый народ. Армяне и евреи. Они знают про нас все. Не поймешь, кто здесь хозяин.
        — Добавь сюда греков. Почему спрашиваешь?
        — Они тебя помнят. И знают, что ты здесь.  — Неожиданно высказался Жискар.
        — Перестань говорить загадками.  — Слова вырвались невольно. Я был взволнован. Похоже, Жискар заметил и остался доволен.
        — Я хочу сказать.  — Поучающе произнес он.  — Тебе следует быть более внимательным.
        — Тогда скажи, кто ты. Чтобы я мог верить твоим словам.
        — Кто я? Одинокий волк.
        — Одинокий? С этим надеешься на удачу?
        — У меня достаточно ушей.
        И мы отправились дальше. Если он хотел отплатить мне за унижение, свидетелем которого я стал, ему удалось. Самолюбие Жискара теперь удовлетворено. Больше в тот день мы не разговаривали. И я был этим доволен. Есть о чем подумать. Карина живет в постоянной тревоге и ее настроение передается мне. Таково время. Город сейчас почти пуст, люди ушли в поход, а те что остались, живут тихо и настороженно, дожидаясь вестей.

        Франсуа

__

 __

        Болдуин пошел вдоль побережья. Удача воодушевила его. В город привезли раненых, среди них — Франсуа. Поместили его в госпиталь Марии Латинской, недалеко от Храма Господа. Лекарь прописал перевязки, мази и покой. Несколько дней Франсуа провел, лишь изредка приходя в сознание. Кроме лекаря им занималась Зира, Раймунд позаботился о том, чтобы ее пропускали беспрепятственно, несмотря на общее негодование. Язычница в монастырской лечебнице — никогда прежде такого не было. Зира шла решительно и молча, усаживалась возле Франсуа, и медленно, глоток за глотком поила его чем-то своим, бормоча непонятное, себе под нос. Было от чего ужаснуться. Дело решил отец Викентий. Он поручил опеку больного монаху, тот дожидался, пока Зира уйдет, читал молитву и крестил все вокруг.  — Колдунья — Твердил монах.
        Отец Викентий и сам часто сидел возле раненого, впадая в долгое раздумье. Он обратил внимание на нательный крест Франсуа, долго держал, рассматривал, будто прислушиваясь к тайным токам, исходящим от металла. Монах осмелился спросить, что Святой отец нашел в этом кресте.  — Однажды я держал в руке камень, упавший с неба. Они схожи.  — Но ведь это всего лишь простой медный крест.  — Воскликнул удивленный монах.  — Сила, если ее чувствуешь, не зависит от свойств материи.  — Сухо отвечал отец Викентий. Тогда же он пригласил к себе Артенака и объявил, что не питает к Франсуа обиды за прошлое.
        Не стоит забывать об усердии монастырского лекаря. Конечно, и его старание помогло Франсуа. Он пришел в себя и стал вставать. Он был еще слаб и мало что помнил. Его отпустили из госпиталя с напутствием гулять и набираться сил. Голова продолжала болеть, и ходил он, будто наугад, без смысла и цели.
        Теперь Франсуа часто видели на полях Аппельдама под южной стеной Иерусалима. Когда-то эту землю купил Иуда за вырученные серебряники. С тех пор место стало жильем и кладбищем и пребывает так на протяжении сотен лет. Здесь селились те, кому не хватило средств, войти в город, отшельники, посвятившие земную жизнь молитвенному созерцанию, искатели смысла в одиночестве и испытаниях плоти.
        Прежде пошлину собирали мусульмане у ворот Иерусалима, заплатить ее могли немногие. Люди прошли долгую дорогу, волей Господа остались живы и оседали под стенами города, не достигнув цели паломничества. Спали на могильных плитах, в склепах, оставшихся со времени древних иудейских захоронений, молились и ждали смерти. И смерть не задерживалась. На смену умершим приходили другие, и земля не пустовала. Теперь городом владеют христиане, каждый может войти в него свободно. Однако, и сейчас, что-то влечет людей сюда, в спекшееся от жара, усеянное камнями пространство.
        Небо Иерусалима кажется здесь особенно грозным, будто сам Всемогущий отмеряет предел отпущенного человеку зла и готовит неизбежное возмездие. А зло блистает гранью магического кристалла, развернутого навстречу небу. Глаза не выдерживают слепящего света, он проникает в глубины и закоулки сознания, рисует беспорядочные картины, что достаются человеку в минуты предсмертного забытья и хаоса. Небесная битва разгорается прямо над головами, и Дьявол являет себя в подлинном обличии. Опасное место, которого избегают здравомыслящие люди. Но всегда находятся те, кто без боязни тянутся к сверкающим лучам, не страшась их губительной силы.

        В полдневные часы, когда раскаленное солнце готово обрушиться на иссохшую землю, люди прячутся в пещерах на склонах горы, в разрушенных гробницах, среди чахлых кустарников, корявых олив, не дающих тени, под изгородями старых монастырей, разрушенных и разграбленных язычниками. Но вот солнце садится, и люди выходят, выползают из своих укрытий, что бы жить дальше, вопреки самой природе. И сходятся сюда убогие и гонимые с улиц Иерусалима, странники, не помнящие родства.
        Человек делил пещеру с другими, но выделялся среди них. Он был высок, худ, но не казался больным, рваное одеяние прикрывало тело. Оглядел Франсуа, не проявляя любопытства.
        Пещера была в склоне горы, пространство вплоть до городской стены открывалось перед Франсуа. Внезапно ему привиделось тело Жерве, повисшее на границе камня и сверкающего, как горный хрусталь, неба. Кровь застыла на груди, там, куда угодила стрела. Франсуа понадобилось сесть, голова пошла кругом и тяжело забилось сердце.
        — Я знаю тебя.  — Сказал человек.  — Ты взял в плен мусульманского принца. Я был в тот день у источника и видел своими глазами. Ты спас нас, несколько дней без воды, здесь многие бы не выжили. Укройся в тени. Отсюда можно видеть, что захочешь. Когда-то в этих пещерах жили иудеи, они спешили первыми встретить приход Мессии. Потом видели, как Дьявол искушал Иисуса, уговаривая его спрыгнуть вот с тех камней на верху стены. Видели это, как видят сейчас тебя. Здесь это просто… А пока… Хорошо, что мы можем поблагодарить тебя.  — Говорил хозяин пещеры.  — Ты не такой, как мы, но здесь ты свой. Они благодарны тебе.  — И взмахом руки обвел стены, под которыми сидели и лежали с трудом различимые в сумраке люди.
        Франсуа молчал, но человек не казался разочарованным.  — Хочешь, я расскажу о себе? Поверь, я был богатым человеком. Я сладко пил и ел, я украшал свой дом, я любил возвращаться в него после долгих поездок по торговым делам. Это был мой мир. Казалось, так будет всегда. Я бился за каждый грош, и однажды вернулся на пустое место. Мор унес треть города, а вместе с ними мою жену и обеих дочерей. Их похоронили в общей могиле за месяц до моего возвращения. Я раздал все, что имел. Мне казалось это важным. Я поил и кормил, бедняки стекались к моему дому. Я стал известен добрыми поступками. Однажды меня позвали к себе хозяева города. Когда-то я был одним из них.  — Уходи.  — Сказали мне.  — Ты смущаешь людей.
        — Как так?  — Спросил я.  — Я делаю, к чему призывал Сын человеческий.
        — Нам лучше знать. Ты смущаешь умы.
        А потом прямо передо мной со стены скатился огромный камень. И я покинул город. Я шел сюда два года. Я видел много своими глазами. Погляди.  — Он обвел рукой пространство пещеры.  — Когда-то я презирал их, потом помогал им, теперь я стал одним из них. И ни в ком не нашел самого себя. Кто я?
        Франсуа молчал, а человек не унимался.
        — Люди, уповают на милосердие. И что же? Там,  — он повел рукой,  — Гора Злого Совещания, где собрались архиереи, чтобы осудить и выдать Христа. Кто послал его в мир? С истиной, или искушением? Мы пытаемся определить свой путь по звездам, но звезды равнодушны.
        — Но они указывают дорогу.  — Ответил Франсуа.
        — А как определить, какая из звезд твоя? И не окажется ли та, которой ты доверился, лживой. Ты говоришь, что должен повиноваться. Чему? Долгу или своим страстям? Ты идешь наугад. Ты хочешь угадать чужую волю. Ты верен обещанию. Но последствия наших поступков отделены и непредсказуемы. Дьявол искушает тщеславием, обращая его в гордыню. Гордыня правит миром, а идет от нее зло. Те, кто проповедует согласие между добротой и богатством, лукавят. Или лгут. Тот, кто хочет разбогатеть, не утруждает себя сомнениями. Или жалостью. Равнодушие — вот путь к богатству. И другого нет. Возможно, ты избран, чтобы угадать и исполнить некое назначение. Но ты сам лишил себя выбора, повинуясь чужой воле… А теперь ответь, что делаешь среди нас? Сюда не приходят просто так. Те, кто пришли, имеют цель…
        — Умереть — Подсказали из темноты.
        — Для кого-то так и есть. Этот город,  — Пустынник показал в сторону Иерусалима,  — в равной мере полон святости и греха. Все совершается непрерывно. В тебе есть сила, но что-то тревожит, мешает жить.
        — Я дал обет. Мне не приходилось выбирать. Но теперь…
        — Что теперь?
        — Мне кажется, я исполнил его. Это было совсем недавно. Она приходила ко мне и отпустила… Почему? Я убил товарища.  — Франсуа еще раз глянул на стену. Жерве все еще был там. Солнце осветило его всего, подняло со стены, превратив в вспышку света, и бросило на Франсуа. Он услыхал глухой удар сердца, попытался встать, зашатался и потерял сознание. Очнулся, когда стало темнеть. Вокруг негромко говорили, но шум в голове мешал разобрать слова.
        — Ты не дойдешь.  — Произнес голос — Оставайся здесь. Ночи холодные. Иди ближе к костру…
        Утром стена была пуста. Франсуа всматривался, сидя на пороге пещеры. Они продолжили разговор.
        — Память станет терзать тебя. И ответа не будет. Потому остановись. Прислушайся. Тогда время излечит.
        — Я хочу приходить сюда.
        — Здесь особенное место. Оно помогает. А я ухожу.  — Странник показал рукой.  — Там горы, за ними пустыня.
        — Возьми меня с собой.  — Попросил Франсуа.
        — Ты не готов. Рано. Но мы встретимся. Когда укрепишься. Отыщешь, что тебе нужно…
        — Я приду.  — Сказал Франсуа, вставая, и еще раз глянул на стену. Тень Жерве исчезла.

        Хроники

        Король поручил мне сопровождать благородных господ — Жискара и Артенака. Оба не питают ко мне расположения, я лишь исполняю приказ. Я веду записи на их глазах, без утайки, оба или каждый в отдельности могут ознакомиться, чтобы не допустить искажения.
        Решено задержать грека по имени Аристид, обыскать его харчевню и постоялый двор. Жискар взял солдат, и мы отправились. Грек спрятался за бочками с вином в погребе, там его и нашли. Жилище, харчевня, гостиница и склад были подвергнуты досмотру.
        Сейчас мы в тюрьме. Меня усадили удобно для письма. Привели грека. По виду — большой хитрец, хоть выглядит жалким и испуганным.
        Начал Жискар.  — Расскажи, что знаешь. Мы учтем, если расскажешь честно. Этим облегчишь свою участь.
        Грек хотел встать на колени, но Жискар не позволил.  — Стой, как стоишь. И не пытайся нас обмануть. Тебя знают в Константинополе?
        — Разве это запрещено?
        — Нет. Пока соблюдаешь законы и не причиняешь нам зла.
        Грек вновь попытался опуститься на колени.  — Жискар взял со стола плеть.  — Становись, если торопишься. Потом продолжим.
        Грек испуганно прижался к стене.
        — У тебя жил человек, которого мы разыскиваем.
        — Клянусь, нет. Я знаю многих. Я веду дела. У меня есть разрешение на торговлю. Нет ничего недозволенного. Я исправно плачу налоги.
        — Я спросил не про это…
        — Люди приходят. Кто, не знаю. Они платят…
        — Одного мы задержали. Сказал, что шел от тебя. Ночью, крался, как вор.
        — Ничего не знаю.
        — Что ты велел ему?
        — Ничего, клянусь.
        — Не клянись. Отвечай. Ты поручил этому человеку, устроить пожар?
        — Не знаю.  — Грек забился в истерике — Он пришел сам. Я дал ему жилье.
        — И что нужно для поджога. Хочешь, чтобы он подтвердил? А ты получишь этой плети, для начала, чтобы не лгал. Потом остальное. Эй, стража…
        — Не нужно.  — Заторопился грек.  — Это не я. Варсофоний. О чем они говорили, не знаю.
        — Пиши. Ничего не пропускай.  — Обратился ко мне Жискар.  — Пусть этот Варсофоний прочтет. Послушаем, что он скажет.
        — Нет… Да…  — выкрикивал грек, размазывая слезы.
        — Записал? А теперь… про масло ты тоже не знаешь?
        — Какое масло?
        — Которое ты поручил отнести в храм. Отвечай. Плеть, вот она.
        — Не знаю. Клянусь…
        — Не клянись… Кто?
        — Не бей, прошу. Человек принес, сказал, передать.
        — Кто?
        — Не знаю. От Варсофония.
        — Кому?
        — Я знал одного, зовут Лютеций.
        — Дальше.  — Приказал Жискар.
        — Моя служанка Магдалена. Она нравилась франку. Он согласился передать масло.
        — Кто эта женщина?  — Спросил Артенак.
        — Дочь одного купца. Мы вместе ездили по торговым делам.
        — Любит этого франка?
        — Не знаю. Она делает, что хочет. Она не понимает.
        — Ты хочешь сказать, она не в своем уме?
        — Да и нет. Она делает, что хочет.
        — Ладно.  — Вступил Жискар.  — Кто в нашем городе умеет пользоваться отравой?
        — Не знаю.
        — Ты здесь давно. Должен знать.
        — Клянусь, нет.
        — Ты хотел отравить принца Юсефа. Мы отправим тебя в Дамаск, там найдут, как развязать твой язык…
        Грек рухнул на колени, Жискар ногой оттолкнул его. Грек отполз в угол, закрыл голову руками, ожидая побоев.
        Теперь вступил Артенак: — Ты давно в Иерусалиме, и знаешь, мы должны поступить с тобой по закону. Твои люди у нас. Они подтвердят. Ты намеренно послал в храм порченое масло. У тебя жил человек, которого мы задержали за попытку поджога. Ты участвовал в этом. Для правосудия достаточно. Кроме того, подозреваем, ты виновен в попытке убийства и отравления. За все получишь у нас, что заслужил. А потом выдадим тебя в Дамаск, там с тебя медленно сдерут кожу. Но можем оставить тебя здесь. Наша тюрьма лучшее место для тебя. Хорошо подумай, что можешь рассказать.
        — Ты знаешь, что это?  — Жискар поднял с пола мешок и вытряхнул на стол груду разноцветных тряпок: черных, белых, желтых…
        — Не знаю, клянусь…
        — Опять лжешь. Это твои. В Константинополе одевают такие на голову, чтобы скрыть седину и выглядеть моложе. Так красят только там.  — Жискар разбросал парики по столу.
        — Клянусь…  — Грек начал и осекся.  — Жоффруа брал у меня для своей жены. Потом еще…
        — Что говорил?
        — Ничего. Он платил и брал.
        — Ладно. На сегодня достаточно. А сейчас получишь, что полагается.  — Жискар кликнул стражника и протянул ему плеть.  — Не слишком старайся. Он нам еще нужен. Двадцать ударов, с него хватит.  — А ты,  — он обратился к греку,  — вспоминай. Это облегчит твою участь… Начинай…
        — А теперь.  — Стражник закончил работу, положил плеть и удалился. Жискар подошел к греку и даже присел около него.  — Говори, что получил от Жоффруа?
        — Не знаю.  — Заметался грек.
        — Знаешь. Так или нет?
        — Так.  — Заикаясь, пробормотал грек. Только… не нужно больше…
        — Так и запишем. Был договор с Жоффруа. Открыть здесь торговый дом. Для него, под твоим именем. Так ведь? Чтобы не платить налоги в казну…
        — Что, что?
        — Сам знаешь. А ты запиши. Этот Жоффруа хотел перехитрить всех и скрыть настоящего хозяина своего товара. Записал? Давай сюда. Ты свидетель, советник.

        Артенак

__

 __

        Карина, как всегда, была занята с ребенком. Я был доволен, что она одна, выбрал время именно с таким расчетом. Вот кто встречает меня неизменно приветливо и не забывает оказывать знаки внимания, подобающие моему возрасту.
        — Я недавно видела сон. Раймунд может подтвердить, я рассказываю ему свои сны. Вы сидели недалеко от входа в подземелья Храма, где сходятся теперь рыцари для совместной молитвы, вы грелись на солнце, и улыбались. Мне часто снятся сны, я учусь угадывать их скрытый смысл.
        — Удивительно.
        — Зира сушит травы и дает мне вдыхать их дым, чтобы лучше спалось и не так сильно болело колено. Наверно от этого.
        Я перевел разговор.  — Знаете, я все чаще вспоминаю прошлое. Я помогал тогда Раймунду. Жаль, мы не смогли уберечь ваш дом.
        — И у меня, советник, болит сердце.
        — Неужели вам бы не хотелось найти убийц? И воздать им по справедливости.
        — Если бы это желание можно было исполнить.
        Мы помолчали, и Карина неожиданно спросила.  — Вы видели перстень на руке Франсуа? Возможно, Раймунд рассказывал вам его историю. Этот перстень моего отца. Негодяи отрубили ему пальцы. А перстень счастливым образом послужил мне. Благодаря ему, я избавилась от многолетней немоты и снова заговорила…
        Да, действительно, Раймунд рассказывал, и перстень я видел на руке Франсуа. А Карина продолжала.
        — Мой пасынок Товий видел другой перстень. Он рассказал об этом Раймунду. Перстень с его родины. Потому он привлек внимание Товия… У людей был обычай, обмениваться подарками. Один уезжал, другой оставался. Что если этот перстень получен взамен отцовского?
        Я молча слушал.
        — Эти люди знают Раймунда. Он — человек доверчивый и не помнит зла, а у тех — хорошая память. Что скажете, советник?
        — Его не посмеют тронуть. Кто бы это ни был. Ваш муж под защитой короля…
        — Пусть так, но я хотела бы сама суметь защитить мужа. Нам есть, чего опасаться.  — Карина глянула на меня, и я вновь был поражен проницательности ее взгляда.
        — Скажу откровенно. Общение с вами очень интересно. Раймунд — человек прямой. Это мы с вами можем скрасить загадками время досуга.
        — Продолжайте, дорогой советник,  — рассмеялась Карина, у нее это получилось лучше, чем у меня.  — Приятно слышать добрые слова.
        — Мне не дает покоя женщина Франсуа. Вы знаете, она исчезла. Пропала.
        — Не знала, но теперь буду знать.
        — Как и почему? Рядом с ней есть кто-то еще. Раньше я думал, Михаил помог Франсуа отыскать ее. Но это не он. Я расспросил и убедился.
        — Тогда кто?
        — Не знаю. А теперь поглядите. Мы захватили некоего грека. Купец и трактирщик — большой пройдоха. Вы, я думаю, слышали, эта Магдалена жила у него. Я незаметно побывал в ее комнате, пока Жискар со своими людьми обыскивали склад. Там нашлась партия париков. Крашеная овечья кожа. Модницы в Константинополе натягивают такие на голову, чтобы спрятать седину. А вот, что я нашел. Парик, как видите, ярко желтого цвета. Я выкрал его из-под носа Жискара. Потому что хотел показать этот парик вам.
        — Мне? Зачем?
        — На городской площади несколько раз встречали рыжую женщину. Она, возможно, связана с исчезновением людей. Неужели это Магдалена? Трудно предположить, но, как видите…
        Карина взяла парик.  — Выглядит нарядно. И скрывает лицо.
        — Да. От правосудия.
        — Я понимаю, советник. Очень интересно.
        — Скажу больше. Раймунд, по моему настоянию, послал своего человека, тот выследил эту рыжую. Но ей удалось скрыться. Рядом с ней оказался мужчина. Не он ли подсказал Франсуа, где ее искать? Если увидите подходящий сон, включите меня в число своих слушателей.
        — Непременно. Спасибо, советник, за интересный рассказ.
        — Жискар забрал, что было у грека, в пользу города. Оказывается, этот товар сейчас в моде. Но Магдалена осталась вне подозрений. Наш горбун взял другой след. А я хочу понять, кто она, которая свела с ума Франсуа?
        — Откуда мне знать, советник?
        — Но она часто бывает в городе. Разгуливает, прислуживала греку, жила у него. Притон, откуда ее выкупили… Похоже, занятие ей хорошо знакомо. Кому она служит?
        — Может случиться, своей природе. Блудница вавилонская.  — Карина коротко рассмеялась.
        — Блудница?
        — Которая принадлежит всем и никому. Ваш подопечный не исключение. Как и другие. Это так, советник. Такие женщины есть не только в Вавилоне. Тем более, в Иерусалиме, здесь случается самое невозможное. И можно встретить кого угодно. Вы можете вообразить себя Христом, или его апостолом, вы можете извлечь имя из Евангелия и примерить на себя. И вы можете внушить такую роль той, которая готова ее принять. Желания и привязанности здесь часто необъяснимы, потому что в них нет корысти. А прочее…
        — Вы говорите так, будто знаете…
        — Знание здесь не причем. Эта женщина не понимает себя сама. Она в плену у собственной натуры.  — Карина помолчала, будто споткнувшись мысленно о невидимую преграду. Потом встряхнулась и закончила легко.  — Сегодня одно, завтра другое. Потому она и выбрала для себя имя. А вернее, выбрали для нее. Порок и святость в одном лице.
        — Но та блудница, о которой вы говорите, была богатой золотом и драгоценностями, сидела на звере или чем-то похожем.
        — Она такова, какой вы захотите видеть. Богатой или бедной, порочной или целомудренной, сосудом греха, оружием мщения, кем угодно. Она живая. И всякий раз другая. Ваш Франсуа озабочен идеей — услужить Святой Деве. Почему бы ему не встретить свою святую в образе блудницы? Я думаю, он был готов. И вот встреча состоялась. Чего еще? Ему и прочим желающим…  — Карина закрыла лицо руками и покачала головой, будто вслушиваясь в себя.  — Считайте, я вообразила. Но вы ищете объяснения. Вот одно из них.
        — Кто-то управляет ею?
        — Откуда я могу знать. А если она следует собственной натуре и не может остановиться?
        — Человек Раймунда видел, как ее похитили. Но ведь она была без парика. Он у меня. И совсе не похожа на ту, рыжую. Тогда за что?
        Карина рассмеялась грустно.  — Мне жаль вас и себя, дорогой советник. Здешние загадки не для нашего ума. Гораздо больше, чем мы можем понять…
        С этим я удалился. Уверен, эта женщина не рассказала мне всего, что знает. Но с какой стати? У нее свой интерес. Достаточно того, что мы можем говорить доверительно о разных вещах.

__

 __

        Пришла пора еще раз допросить грека. Но Жискар медлит, я его не тороплю, каждый играет свою игру. Михаила отослали из города, я надеюсь, что он не втянет нас в новую беду. За этого человека я поручиться не могу, он следует на поводу у собственных страстей. Хорошая пара своему брату Франсуа, хоть природа их желаний совершенно различна.
        Как ни странно, но выводы из моих наблюдений помогли сделать женщины — Карина и Миллисента. Я и раньше, наблюдая за своей Фреиной, мог бы задуматься над необычными свойствами женского ума. Он не предается отвлеченным рассуждениям, зато угадывает скрытый смысл поступков чувством и может отыскать правильный ответ там, где мы будем блуждать в туманных догадках.
        Франсуа понемногу оправился и бродит под стенами города, не следует нарушать его одиночество. Он достаточно послужил всем нам. Я использовал время, чтобы еще раз побывать у Миллисенты. Благо, Жоффруа отправился вместе с королем громить приморские города. У него, увы, нет причин для ревности. А во всем остальном… он явно считает себя умнее остальных. Возможно, это так, но умные люди не выставляют свой ум напоказ.
        — Мне кажется, Жискар недолюбливает вашего мужа.  — Сказал я.
        — Недолюбливает?  — Миллисента попыталась рассмеяться, и лицо ее стало злым.  — Он ненавидит Жоффруа.
        — Вот как, я не знал.
        — Ни один, ни другой не станут это показывать. Они росли вместе. Мой муж беспечен и тщеславен, хоть у него много достоинств. А Жискар… вы видите сами. Таким его сделало физическое несовершенство. Его боятся, той силы, которая спрятана в его горбу. У нас в это верят. Он считается здесь большим умником, потому что учился в Париже.
        — В Париже?
        — Да, там наставляют таких, как он. Жискар помчался одним из первых. Только учение не идет ему впрок. Он вообразил себя, буквально, апостолом, орудием мщения.
        — Но что он за человек?
        — Он одержим своими страстями. И готов искоренять порок.  — Миллисента попыталась придать и себе грозный вид.  — Мне кажется, он страдает сам и хочет заставить страдать других.
        — Я слышал от Раймунда, когда они возвращались из Дамаска, Жоффруа едва не затеял ссору с Дю Бефом. А тут еще Жискар. Ваш муж — храбрый человек.
        — И легкомысленный к тому же.  — Добавила Миллисента.
        — Некоторые дают обет, во избавление…
        — Только не он, пока на свете есть хоть одна особа, готовая оценить его достоинства. А тут их полно,  — Миллисента повела головой,  — хоть бы наши фрейлины. Они славятся умением замаливать грехи.
        — Я не хочу расспрашивать…
        — Почему ж