Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Шорс Джон: " Танцующая На Лепестках Лотоса " - читать онлайн

Сохранить .
Танцующая на лепестках лотоса Джон Шорс

        Экзотическая Камбоджа столетия назад. Легендарный храм Ангкор-Ват. Коварное племя напало на мирных соседей, чтобы отобрать у них землю и свободу. Юная Воисанна попала в плен в день своей свадьбы и была отдана для утехи храбрейшему из воинов противника. Но Асал оказался совсем не похож на грубого захватчика. Очарованный прекрасной невольницей, Асал готов ради нее на все… И теперь в руках хрупкой красавицы — судьба родного народа. Ведь вместе с мужественным Асалом она сможет спасти принца Ангкора…

        Джон Шорс
        Танцующая на лепестках лотоса

                                

        Посвящается Эллисон

        Предисловие

        Легендарный храм Ангкор-Ват, расположенный в Камбодже, является одним из архитектурных и духовных чудес света. Он был построен почти тысячу лет тому назад и в те времена возвышался над городом Ангкором — одним из самых больших и развитых городов в мире с населением в миллион человек. Местные жители, кхмеры, были искусными ремесленниками, воинами и учеными.
        Столетиями кхмеры сражались за господство в Юго-Восточной Азии с чамами — народом, населявшим тогда территории нынешнего Центрального Вьетнама. Враждующие армии постоянно нарушали границы соседних государств, грабили, вывозили сокровища, уводили людей в рабство. В 1177 году король чамов Джая Индраварман IV проплыл с громадным войском по реке Меконг и захватил Ангкор, разрушив большую часть города и поработив его жителей. Кхмерский принц и его любимая жена поклялись отвоевать Ангкор.
        События, описанные в романе «Танцующая на лепестках лотоса», основываются на исторических фактах. Однако большинство подробностей этого грандиозного столкновения цивилизаций были утеряны со временем. До наших дней сохранилось лишь одно письменное свидетельство существования кхмерской империи, которое было составлено китайским посланником в тринадцатом веке. Так что в силу необходимости мне пришлось многие детали придумать. В интересах современного читателя я также упростил имена многих людей, которые сражались и любили в те далекие времена.
        Большинство ученых считают Ангкор-Ват самым большим религиозным сооружением в мире; этот обширный культовый комплекс 50 000 кхмерских ремесленников и рабочих с помощью 4000 слонов строили в течение сорока лет. Храм, на возведение которого ушло пять миллионов тонн серого песчаника, произвел на меня неизгладимое впечатление. Он кажется слишком громадным и просто невероятным, чтобы быть результатом физических и умственных усилий человека.
        Но то, что нам известно об истории Ангкор-Вата, не менее захватывающе, чем сам храм. За триста лет до путешествия Колумба предательства и великие битвы, подвиги и священные жертвы определили судьбу одной из величайших империй на земле — империи потерянной и найденной вновь.

        Можно жить в доме, где царит хаос. Но с хаосом в сердце жить нельзя.
    Кхмерская пословица

        Часть 1

        Глава 1
        Падение

        Ангкор, конец сезона муссонов, 1177 год

        Храм Ангкор-Ват был задуман как жилище для индуистских богов, но казалось, что его эти боги и возвели. На вершине массивного, устроенного террасами храма были установлены пять башен в форме бутонов лотоса, центральная и самая высокая из которых устремлялась ввысь на двести футов. Эти башни символизировали собой пики горы Ме?ру — центра Вселенной в индуизме, где обитают все боги и берет начало жизнь. Широкий ров, окружавший Ангкор-Ват, был прообразом космического океана, а стены около этого рва должны были напоминать индуистам горные хребты, расположенные по дальним краям земли.
        Храм Ангкор-Ват, посвященный богу Вишну, трудно было представить себе еще более грандиозным. Каждая башня, выстроенная ярусами, у основания была шириной с крону большого дерева и заострялась на самом верху. Все башни располагались на самой верхней из трех прямоугольных террас, сооруженных одна над другой. Башни эти было видно за много миль, однако они были не единственным, что поражало воображение тех, кто посещал Ангкор-Ват. Громадные проходы храма были богато украшены искусной резьбой с изображениями величественных богов Вишну и Шивы, а также короля, приказавшего построить этот храм, и простых кхмеров. Многие из этих барельефов были раскрашены, а некоторые позолочены.
        Хотя принц Джаявар был буддистом, при виде Ангкор-Вата сердце его наполнялось гордостью. Ему было пятьдесят, и строительство этого храма проходило у него на глазах. Многие картинки и звуки из его ранних воспоминаний были связаны с обработкой блоков песчаника и перевозкой их на повозках к месту строительства. Теперь же он стоял на мощеной дороге, ведущей к главному входу в храмовый комплекс, и следил за тем, как индуистские священники метут каменные плиты метлами, связанными из тростника.
        Джаявар бросил взгляд на свою старшую жену, Аджадеви, которая стояла рядом с ним. Волосы ее были зачесаны назад и собраны в узел на макушке — как и у большинства кхмерских женщин и мужчин. Как и все остальные, она была обнажена до пояса. Юбку, доходившую до середины голени, украшал цветочный орнамент — белые ирисы на синем фоне. Ее пальцы, руки и лодыжки были унизаны золотыми кольцами и обручами. На шее была гирлянда из цветов жасмина, свисавшая между ее пышными грудями и наполнявшая воздух тонким ароматом. Подошвы ее ног и ладони были окрашены красной краской. Как и все кхмеры, она была босой.
        Аджадеви была моложе Джаявара всего на десять лет, но сохранила моложавый вид. Ее кожа цвета тикового дерева была гладкой, почти без морщин. Взгляд больших темных глаз остался острым и живым. Ее угловатое гордое лицо напоминало Джаявару нос лодки. Как и большинство кхмерских женщин, Аджадеви была худощавой — результат употребления в пищу риса, фруктов, овощей и рыбы.
        Муж и жена прислонились к каменной ограде, тянувшейся вдоль вымощенной песчаником дороги. Ограда, вырезанная в форме нага — семиголового змея, считавшегося у индуистов божеством океана и гор, была закруглена сверху.
        Джаявар и Аджадеви пока не знали, что им предстоит спасаться бегством еще до того, как закончится это утро.
        — Твой отец слабеет, — сказала Аджадеви, поднося жасминовую гирлянду к лицу, чтобы вдохнуть ее аромат. — Никто не смеет говорить об этом, но каждый это видит.
        Джаявар рассеянно кивнул, продолжая наблюдать за священнослужителями. Мимо них четверо рабов несли в паланкине на позолоченных шестах какого-то высокопоставленного чиновника.
        — У них что, силы нет, чтобы идти своими ногами? — тихо заметил он, положив ладонь на рукоятку сабли в ножнах, висевшей на поясе.
        Он был одет так же, как и его жена, хотя его набедренная повязка доходила ему только до середины бедер. На округлом и привлекательном лице в первую очередь притягивали внимание полные губы и широкий нос. Мягкие черты его лица резко контрастировали с его телом — очень мускулистым и покрытым многочисленными шрамами. В волосах, также собранных в узел на макушке, уже проглядывала седина.
        — Прошлой ночью мне приснился сон, — сказала Аджадеви.
        — Какой еще сон?
        — Река стала красной. А красный цвет — это цвет рождения и смерти.
        Джаявар оторвал взгляд от Ангкор-Вата и посмотрел на северо-восток, в сторону земель их исконных врагов, чамов.
        — У отца все еще достаточно сил, — ответил он. — Он всегда отличался здравым умом и крепким телом.
        — «Всегда» — это очень высокомерное, неправильное слово.
        — Но ведь ничто не предвещает войну. Наши лазутчики молчат, как каменные изваяния. Да и армия наготове.
        — Ты должен позаботиться о том, чтобы мы подготовились еще лучше. Мои видения говорят мне, что мы здесь не одни. Если река становится красной, это может означать только то, что на нас обрушится война, как это бывало уже много раз. Мы не хотим ее, но она подобна ветру, которому нет дела до того, чего мы хотим, а чего — нет.
        Он подумал о своем отце, который теперь редко выходил из королевского дворца. Затем мысли Джаявара обратились к его армии. Многие из его людей помогали набирать ополченцев в окрестных деревнях, поскольку принесенные муссонами дожди были сильнее обычного, и это повышало опасность наводнений.
        — Что еще говорят тебе твои видения?
        — Что ты любишь меня.
        — Для этого тебе не нужны никакие видения — ты это и так прекрасно знаешь.
        — Это верно, — сказала она и закрыла глаза.
        Он подумал: «Уж не молится ли она?» Хотя большинство кхмеров были индуистами, она исповедовала буддизм Махаяны, причем он не знал более набожного человека, чем она, и во всем она видела знаки. Пока он смотрел на нее, где-то вдалеке протрубил слон. По мощи и глубине этого звука Джаявар понял, что это боевой слон, а не рабочий, — так трубить могут только самые крупные слоны. Значит, сейчас его люди совершенствуются в военном искусстве.
        Он заговорил, только когда она открыла глаза:
        — Я бы предпочел заботиться о нашем народе, а не воевать.
        — И как бы ты мог заботиться о нем?
        — Строил бы лечебницы. Дороги. Постоялые дворы для путешественников. Наш город слишком разросся, и потребности нашего народа многочисленны.
        По мощеной дороге шел павлин, раскачивая распущенным хвостом, который переливался яркими красками. Аджадеви внимательно смотрела на птицу, пытаясь понять, что знаменует ее появление.
        — Твоя сабля тяжела, я это знаю. Ты устал носить ее, а руки твои с возрастом ослабели и как бы обвисли, так со временем происходит с ветками деревьев. Но еще рано отдыхать, Джаявар. Сделай то, что должен был сделать твой отец, — разбей неприятеля. А потом будешь строить лечебницы и дороги. Потом будешь заботиться о своем народе.
        Джаявар отвернулся и вновь посмотрел на северо-восток. Там, за бесчисленными городскими домами и великолепным королевским дворцом протянулось невидимое отсюда поле, где тренировались его воины. Принц представил себе, как работают его люди, как наконечники копий бьют в подставленные щиты.
        — Мы должны использовать свою силу в борьбе с голодом, с проказой. Такую силу жаль растрачивать на чамов.
        — Ты не сам выбираешь путь, по которому тебе идти.
        — А что, если мы сбежим? Уйдем отсюда — только ты и я?
        — Ты не доверишь судьбу нашего народа кому-то другому. Как не сможешь сбежать от своих жен и детей.
        — Это верно. Своих детей я никогда не смог бы покинуть. Но я хочу, чтобы со мной была ты. Это и должно стать моей судьбой.
        Она протянула к нему руку и стала гладить пальцами его грубые, мозолистые ладони.
        — Расскажи мне, что ты станешь делать этими своими руками, таким замечательным инструментом.
        — Они будут прославлять твою мягкость, холмы и долины, составляющие мир, имя которому — ты.
        — Я покажу тебе этот мир, — сказала она. — Найди меня сегодня ночью, когда луна окажется в зените.
        Он улыбнулся в ответ и, попрощавшись с ней, направился к ожидавшим его трем военачальникам — туда, где он должен был находиться, но не где ему хотелось быть.

* * *

        В десяти милях ниже по течению двигалась вперед другая армия. Это войско передвигалось не на слонах и лошадях, а на больших плоскодонных лодках по вспучившейся и разлившейся реке Тонлесап, которая в сезон дождей изменила обычное направление своего течения и теперь несла свои воды от моря в сторону Ангкора. Лодки, прочные и длинные, управлялись с помощью примитивных рулей и вручную несколькими шестами, которыми можно было отталкиваться от дна. На каждом таком судне находилось от пятидесяти до ста воинов-чамов, на которых были стеганые доспехи с короткими рукавами, и у каждого имелся щит, сделанный из дерева, металла и кожи. Шлемов на чамах не было. Вместо этого на них были зеленые с розовым головные уборы, которые должны были напоминать перевернутый цветок лотоса — символ просвещенности и нирваны. Большинство из них были вооружены копьями, хотя некоторые отдавали предпочтение саблям, кинжалам, секирам и лукам со стрелами.
        Река Тонлесап, один из притоков реки Меконг, то и дело сливалась со множеством более мелких притоков, и они вместе с озерами образовывали настоящий водный лабиринт, в течение многих веков сбивавший с толку незваных гостей. Чамы никогда бы не отыскали этот путь к Ангкору, если бы не однорукий предатель, который сейчас стоял на носу королевского судна и раздавал команды. Хотя отец его был высокопоставленным чиновником в Ангкоре, изменника мало заботила судьба его соотечественников. Его преданность была куплена за мешок чамского серебра.
        Королевское судно было самым крупным в этой флотилии. На нем разместились десять боевых жеребцов и почти сотня людей. И когда лошади встревоженно ржали, люди смеялись и трогали рукоятки своего оружия. Почти все они рвались в бой, потому что после сражения наступало время грабежа. Самый быстрый способ разбогатеть — захватить чужое имущество, а воины эти жаждали богатства.
        На помосте, покрытом дорогой тканью, в тени нескольких шелковых зонтов восседал король чамов Индраварман. Трон принадлежал ему по праву рождения, но к власти он пришел силой оружия — то же самое он хотел сделать и в Ангкоре. На нем были богато украшенные доспехи, а в руке он сжимал копье из тикового дерева, отделанное серебром. На шее его висела огромная продолговатая жемчужина — величиной с кулак ребенка, запястья и пальцы украшали золотые браслеты и кольца. Под кожей на животе у него был специально вшит кусочек железа, приносивший ему удачу. Этот необычайно крупный человек уже не раз проливал кровь, и ему не терпелось сделать это снова.
        Идравармана окружали несколько десятков его самых заслуженных военачальников, расположившихся в тени зонтов, которые держали почти голые рабы, захваченные в плен в горах на севере. Пока их король говорил о стратегии и о будущем, все внимательно слушали его, и только самые опытные и отважные из военачальников осмеливались высказывать свои предложения. Один из таких командиров, Асал, был моложе всех остальных и начал служить в армии задолго до того, как стал мужчиной. Его родители, братья и сестры умерли от холеры, когда он был еще ребенком. Каким-то образом ему тогда удалось выжить, и несколько последующих лет он перебивался тем, что воровал овощи на полях крестьян и рыбу из чужих ловушек, сплетенных из побегов бамбука. За ним охотились, избивали до полусмерти, дважды бросали после этого умирать. Однако с каждым новым шрамом он становился лишь сильнее. А когда мышцы его достаточно окрепли, он сделал себе копье и стал продавать свои услуги, в конечном счете взявшись охранять те же поля, которые он сам когда-то обворовывал. Жизнь его стала вполне сносной, но однажды он отпустил голодную девочку,
сорвавшую два плода манго, и таким образом не выполнил свой долг. На следующее же утро он бросил все и ушел служить в армию.
        Годы тренировок закалили его тело. Хотя Асал был почти на голову ниже своего короля, он все же был весьма крупным мужчиной с широкими плечами и мощными мышцами. Волосы его были зачесаны назад и связаны на макушке в узел, как и у других чамов, но все же они были немного длиннее и поэтому развевались, когда он бежал или сражался. Головной убор в форме перевернутого бутона лотоса частично закрывал его глаза и должен был приносить ему утешение в бою и говорить и другу и врагу о его просветленности. Время не наложило отпечаток на его лицо, которое все еще выглядело очень юным. Если он улыбался, улыбка его была широкой и доброжелательной. В глазах его горел огонь, а кожа была цвета меда. В отличие от большинства командиров, он не носил драгоценных украшений. Вместо того чтобы тратить военную добычу на кольца и ожерелья, он покупал себе самое лучшее оружие и щиты.
        Осмелившись отвлечь свое внимание от короля, Асал взглянул на остальные лодки: их было бесчисленное множество, словно волосы, связанные в узел на его голове. Куда бы он ни посмотрел, взгляд его натыкался на сверкающую сталь и воинов, стоявших плотными группами. Во влажном воздухе висел тяжелый запах пота, экскрементов и рвоты. Над рекой разносились подбадривающие голоса командиров, настраивающих своих солдат сражаться так, чтобы их предки могли гордиться ими.
        Несколько небольших быстрых лодок обогнали королевское судно. В них плыли лучники и самые сильные бойцы. Заметив кхмерских рыбаков или охотников, они устремлялись вперед, и тогда воды реки окрашивались кровью неприятеля. В этом смысле армия чамов напоминала неумолимо распространяющуюся смертельную болезнь, убивающую все на своем пути.
        Асал оглянулся на Индравармана. Выступить в поход на лодках была его, Асала, идея, и теперь он волновался, все ли пойдет так, как он задумал. Что, если кхмеры уже закончили собирать ополчение и готовы к нападению, ожидая их на своих грозных боевых слонах? Что, если слишком много чамов заболели в этом долгом путешествии по воде или плохо подготовлены для предстоящей жестокой битвы? Асал знал, что, если его план успешно сработает, он сам и его еще не родившиеся дети будут до конца своих дней обеспечены, у них будет достаточно и власти, и богатства. В случае же неудачи лучше уж погибнуть в бою, чем уповать на снисхождение или милость короля.
        Слушая, как Индраварман говорит о разграблении городов врага и военной добыче, Асал напомнил себе, что следует избегать таких соблазнов. Он хотел захватить в плен кхмерского короля или принца. Это гарантировало бы ему славу и почести, и тогда его дети никогда не будут знать голода или бесчестия. Пока другие воины будут сражаться за драгоценности и женщин, он собирался с группой надежных, проверенных бойцов пробиться вглубь кхмерской цитадели.
        Устав от собственных размышлений и монотонного неспешного движения лодки, Асал сосредоточился на Индравармане, обращая свое внимание на то, как подданные слушают короля, стараясь поймать на себе его взгляд.
        — Наше противостояние с кхмерами слишком затянулось, — сказал Индраварман и с этими словами встал. Он резко выбросил вперед свое копье, и все остальные тоже вскинули копья. — Поэтому сегодня мы покончим с этим, — продолжил он и на удачу потер зашитый под кожу кусочек железа у себя на животе. — Оставьте их храмы мне, но уничтожьте их священников, чиновников, мужчин, их надежды. Пусть они испугаются нас настолько, чтобы уже больше никогда не решились пойти на нас войной. Я хочу, чтобы их женщины, старики и дети были такими же покорными, как собака, которую все пинают с самого ее рождения. Если кхмерский воин попросит у вас пощады, проткните его копьем, как жалкую свинью. Если ребенок увидит смерть своего отца, убейте и ребенка, ибо жажда мести бывает острее любого клинка.
        Военачальники эхом повторяли слова Идравармана, в такт стуча оружием о свои щиты, а Асал тем временем пристально смотрел вперед, в сторону города, который вскоре будет сожжен. Он знал, что Индраварман будет внимательно наблюдать за ним, и он должен проявить себя в бою. Если он хочет с гордо поднятой головой жить свободной жизнью, сегодня он обязан биться как лев.
        Закрыв глаза и полностью отрешившись от того, что происходило вокруг, Асал с такой силой сжал древко своего копья, что у него побелели костяшки пальцев. Он думал о своей жене, которую пока не встретил, и о своих еще не родившихся детях. Понимание, что их будущее зависит от сегодняшнего дня, придавало ему решимости и сил. Он знал, что кхмеры будут умирать, поверженные его копьем. Они будут гибнуть во множестве. Но создаст ли это ему имя? Будут ли его будущая жена и дети гордиться им, сумеет ли он сделать так, чтобы они никогда не знали боли, голода и страха?
        Его соплеменники, плывшие впереди, настигли три кхмерские рыбачьи лодки. Вскоре трупы рыбаков проплыли мимо лодки. Чамы издевались над телами мертвецов, осыпая их насмешками и стреляя в них из луков.
        Асал проверил заточку острия своего копья, проведя им по ногтю большого пальца. На палубу упала тонкая стружка.
        «Пришло мое время! — подумал он. — Время мое, моих предков, моей семьи — оно наступает прямо сейчас».

* * *

        Чуть выше по течению, на притоке главной реки отец и двое его сыновей втаскивали в лодку длинную рыбацкую сеть. Отец семейства, хоть ему еще не было и сорока, выглядел таким же ветхим, как и его лодка, выдолбленная из цельного ствола дерева. Когда-то она была гладкой, без царапин, но это было в далеком прошлом. Хотя лодка все еще была довольно прочной и пригодной для использования, всю ее поверхность покрывали следы многочисленных повреждений. Этим она напоминала главу семейства — лицо его преждевременно покрылось морщинами и складками от длительного пребывания на солнце, а кожа была такой же темной, как грязные воды реки, на которой он занимался своим ремеслом. И хотя тело его было еще мускулистым и сильным, он был крайне изможден: тридцать лет ежедневной ловли карпов и сомов в этой реке не прошли даром. На левой руке отсутствовал большой палец. И руки и ноги были покрыты шрамами — следами ран от рыболовных крючков и ножа, а также полученных в результате встреч с каймановыми черепахами и крокодилами.
        На носу лодки двое его сыновей, четырнадцатилетних близнецов, поднимали на борт крупноячеистую сеть. Как и их отец, они были практически голыми, если не считать совсем небольших набедренных повязок. Ни на одном из них не было никаких украшений — это был удел богатых, а даже самый хороший улов сомов никогда не приносил в руки их отца серебра.
        Во время работы юноши постоянно наклонялись и разгибались. Хотя внешне и поведением они во многом были очень похожи, все же между ними имелось одно очень существенное различие — один из них был зрячим, а второй почти ничего не видел. Зрячего звали Вибол, а его брата — Прак. Хотя отец гордился обоими своими сыновьями, он все же в глубине души всегда восхищался Праком, которому ни в чем не препятствовал его недостаток. Во многих отношениях Прак был той самой веревочкой, которая связывала вместе членов семьи, помогая им не унывать и с улыбкой встречать пустые сети, а также находить слова утешения, когда из-за полчищ комаров и постоянной нищеты жить становилось невмоготу.
        Вдруг Прак окликнул брата. В их сеть попался громадный желто-зеленый угорь — толщиной с руку взрослого мужчины. Он бился и извивался, пытаясь выпутаться из ловушки, в которой оказался. Несмотря на то что Прак видел угря лишь как размытую тень, он проворно нагнулся и ловко схватил рыбину за голову, продев пальцы под жабры. Вибол быстро подоспел на помощь и вонзил короткий нож в шею угря. Тот еще немного поизвивался, но вскоре затих.
        Сопя от натуги, Прак втащил тяжелого угря в лодку и бросил его в бамбуковую корзину, где лежала остальная пойманная ими рыба.
        — Пора возвращаться, — сказал он, полоща руки в воде. — Рынок уже должен открыться.
        — Вот поднимем остаток сети и поплывем, — сказал довольный уловом отец, которого звали Боран. Он подгреб немного вперед, чтобы приблизить борт лодки к еще остававшейся в воде сети.
        — Этого мы должны оставить себе, — сказал Прак, кивая в сторону угря. — Закоптим его сегодня вечером и тогда сохраним то, что не сможем съесть сразу.
        Вибол покачал головой, барабаня пальцами по краю борта.
        — Как я устал все время ловить рыбу! Давайте уедем в город!
        — Ты от всего устаешь, — отозвался Прак. — Похоже, это твоя главная отличительная черта.
        Вибол дал подзатыльник брату тыльной стороной кисти.
        Но Прака это не смутило, он не унимался:
        — Тебе бы только купаться с красивыми девушками. И не говори, что ты не следишь за ними, потому что даже я вижу, как ты на них пялишься.
        — Мы тоже должны купаться. Раз уж мы так прованиваемся рыбой, почему и нам не купаться, как всем остальным?
        — А почему бы тебе не помыться тут? Прямо сейчас? Зачем ждать, пока мы приедем в Ангкор?
        — Потому что ему при этом не хочется смотреть на наши с тобой уродливые задницы. А в Ангкоре есть кое-что намного привлекательнее, — с улыбкой сказал Боран.
        Вибол брызнул водой на отца и брата, которые начали хохотать. Затем он снова переключил внимание на вытаскиваемую сеть, но замер, когда с большого дерева вдали вдруг с криками сорвалась большая стая скворцов, закрыв небо своими темными крыльями.
        Боран и Прак тут же прекратили смеяться. Отец стал пристально вглядываться вдаль, тогда как Прак закрыл глаза и весь обратился в слух.
        — Тигр? — спросил Вибол.
        Боран отрицательно покачал головой:
        — Птицы не боятся тигров.
        — Тогда леопард? Леопард ведь лазит по деревьям.
        — Нет.
        — Помолчите, — сказал Прак, все еще не открывая глаз.
        Он сразу обратил внимание на то, что в джунглях внезапно стало необычайно тихо. Все вокруг было неподвижно — и даже слишком. Сначала он подумал, что другие рыбаки вторглись на их участок реки, но затем ветер принес необычные запахи. Пахло дымом костров и человеческими экскрементами. Еще через несколько биений сердца он уловил едва слышимое ржание — похоже, лошадиное. Затем послышались приглушенные голоса людей, только говорили они на незнакомом языке.
        — Отец, — сказал он, — сюда приближаются люди. Но… это не кхмеры.
        Боран напряженно вслушивался, но так ничего и не услышал.
        — Ты уверен в этом?
        — Да. И они уже близко.
        Всматриваясь в то место, где их речка впадала в широкую протоку, Боран услыхал ржание коней. По спине побежали мурашки.
        — Обрезай сеть, — прошептал он. — Быстрее.
        Вибол взялся за нож.
        — Но, отец, мы…
        — Делай, что говорят.
        Обрезанная сеть скрылась в воде. Боран беззвучно подогнал свою лодку к большому фиговому дереву, свалившемуся в реку и перекрывшему ее почти до середины русла, и спрятал ее среди самых густых ветвей, закрывавших их со стороны реки.
        — Не шевелитесь, — прошептал он.
        — Но почему? — спросил Вибол.
        — Потому что, боюсь, мы из охотников можем превратиться в добычу.
        Время тянулось очень медленно, словно облака по небу в безветренный день. Голоса приближались. И все же пока гладь большой реки оставалась пустынной, мерцая под лучами жаркого солнца. В корзине затрепыхался карп, и Вибол воткнул нож ему в спину. В воздух поднялась еще одна стая птиц, но уже гораздо ближе, чем уже улетевшие скворцы. Отец с сыновьями пригнулись пониже в своем укрытии.
        Наконец показалось несколько небольших лодок. На них плыли воины в полном боевом снаряжении, и Боран почувствовал, как сердце у него оборвалось, словно при падении с высоты. Далее появилось громадное королевское судно, плотно заполненное людьми и лошадьми. Даже в Ангкоре Боран никогда не видел такого судна. Он с тоской посмотрел в сторону их дома, где его жена сейчас, должно быть, чинит сети, не догадываясь о приближении врага.
        Мимо них одна за другой проплывали другие плоскодонные лодки. Казалось, что им не будет конца, и вскоре королевское судно уже представлялось им каким-то давним воспоминанием. Хотя Боран часто видел в Ангкоре выстроившихся в боевые порядки воинов, вид многих тысяч врагов вселил страх в его сердце. Их, похоже, было больше, чем всей рыбы, которую он выловил за свою жизнь, больше, чем рассветов, которые он встречал на своем веку.
        — Мы должны предупредить их, — прошептал Вибол. — И мы можем это сделать. По протокам мы доберемся до Ангкора быстрее, чем…
        — А как же ваша мать? — спросил Боран. — Что мы можем сделать для вашей матери?
        Вибол закрыл глаза, только сейчас сообразив, что их дом находится как раз на пути чамов.
        — Нет, — пробормотал он. — Они же не могут…
        — Могут, — сказал Боран по-прежнему шепотом. — И мы должны добраться до нее. И как можно быстрее.
        — Высади меня на берег. Я быстро добегу до Ангкора и окажусь там раньше чамов. Эти лодки движутся медленно.
        — Недостаточно медленно. Поэтому мы будем держаться вместе.
        — Я смогу обогнать их. А потом я найду вас. После того как я…
        — После того как тебя убьют?
        — Но город! Мы должны предупредить их!
        Боран сжал кулаки, понимая, что сын прав и что каким-то образом необходимо предупредить соотечественников об опасности. Но если они сделают это, то бросят одну ничего не подозревающую жену. А он очень хорошо понимал, какая судьба ждет ее, когда чамы доберутся до их дома. Она будет изнасилована, убита или отдана в рабство, и он не мог бы вынести ни одного из этих вариантов.
        — Отпусти меня! — настаивал Вибол.
        — Нет.
        — Высади меня на берег и позволь бежать в город.
        — Ты останешься со мной. Ты мне нужен.
        — Но я нужен моему народу!
        Боран зажал рот Виболу ладонью, боясь, что их могут услышать. Мимо как раз проплывали две лодки с чамами. Солнце блестело на их доспехах и оружии. Воины, казалось, смотрели в их сторону, но так и не заметили их. Затем лодки скрылись за поворотом.
        Кляня себя за то, что потерял столько времени, Боран взял весло и осторожно вывел лодку из-под свисающих к воде ветвей. Он старался держаться подальше от чамов, направляясь в лабиринт проток, через который можно было пробраться к их дому. Хотя они наклонялись как можно ниже, вскоре сзади раздался отдаленный крик. Боран не обернулся, не замедлил хода лодки. Его весло еще глубже вошло в воду, и он крикнул сыновьям, чтобы они выбросили за борт их улов и все снаряжение. Выполнив его распоряжение, Прак и Вибол тоже принялись грести. Позади них в воду ударила стрела, потом еще одна. Боран живо представил себе, как эти стрелы попадают в его сыновей, и это придало ему сил. Он принялся кричать, предупреждая своих односельчан о нападении неприятеля и надеясь, что голос его далеко разнесется над рекой.
        В воду полетели новые стрелы, и он свернул в боковую протоку, стараясь скрыться от преследователей за ветвями деревьев. Оглянувшись, он увидел, что одна лодка чамов по-прежнему гонится за ними — быстрая лодка, в которой гребли сильные мужчины. Боран испытывал большое искушение причалить к берегу, но он понимал, что густые джунгли сильно замедлят их продвижение. Там их точно догонят. Нет, разумнее было оставаться в лодке, чтобы выжить или умереть на реке, которую он знал лучше чамов.
        Несмотря на то что до их дома было еще далеко, он начал звать свою жену. Он кричал, чтобы она пряталась, чтобы ждала его. Просвистевшая в воздухе стрела оцарапала ему ногу и вонзилась в днище лодки.
        Прак принялся выкрикивать чамам оскорбления, и Вибол последовал его примеру. Вызов врагу, брошенный сыновьями, нашел отклик в душе Борана, и его отеческая любовь воспылала с удвоенной силой. Он не вынесет, если станет свидетелем смерти своих детей или жены. Лучше уж в открытую броситься на врагов и дать им изрубить себя на мелкие кусочки.
        Боран, срывая кожу на ладонях, греб так, как не греб никогда в жизни. Вдруг он уловил запах дыма. А затем услыхал отдаленные крики. Неужели наступил тот миг, когда вся его жизнь, весь его мир рухнут?

* * *

        Третий и последний день их свадьбы понравился Воисанне больше всего. Ее друзья и родственники уже стали свидетелями большой части самых важных элементов церемонии — торжественной процессии жениха, обращения к предкам, благословения священников и ритуала очищения. Теперь, когда солнце на небе поднялось уже достаточно высоко, Воисанна и ее будущий муж Нимит совершали обряд чествования своих родителей, поскольку без родителей они не только не могли бы появиться на свет, но и не добьются расположения богов и в будущем не родят своих собственных детей.
        Воисанна держала шелковый зонтик над головой своей матери, а Нимит делал то же самое для своей. Эти зонтики символизировали собой тот факт, что находившиеся много лет под покровительством своих родителей, теперь жених и невеста становятся их защитой. Другие супружеские пары образовали кольцо вокруг Воисанны, Нимита и их матерей. Все неженатые стояли вне этого круга. Под песни женщин о родительском долге и тех жертвах, которые нужно принести, чтобы воспитать достойных детей, по кругу передавались три свечи: тот, к кому в руки попадала свеча, указывал ею на жениха с невестой, мысленно посылая им свое благословение.
        Воисанна была обнажена до талии, искусно сотканная шелковая юбка прикрывала ее бедра. Один конец ткани был поднят и заткнут за пояс. Рисунок ткани представлял собой белоснежные цветы жасмина на красном фоне. Гирлянда из этих же цветов висела у нее на шее. Как и у остальных присутствующих здесь женщин, ее черные волосы были завязаны узлом на макушке. Запястья и пальцы украшали серебряные браслеты и кольца. Подошвы ног и ладони были выкрашены красной краской. В глазах окружающих она была невероятно красивой: мягкие и очень женственные черты лица, стройное и великолепно сложенное тело. Женщины радовались за нее и одновременно завидовали ей. Мужчины тоже радовались и завидовали, но не девушке, а Нимиту, который был всего лишь командиром среднего уровня в кхмерской армии, и тем не менее сумел добиться расположения Воисанны. Теперь, мускулистый и очень гордый собой, с саблей, висевшей на поясе, он встал так, чтобы его тень заслоняла невесту от солнца.
        Оценив этот знак внимания, она подняла на него восхищенный взгляд. Как и большинство кхмерских пар, вступающих в брак, они уже успели познать телесные наслаждения. Их также объединяла и духовная близость, и теперь она знала о его желаниях, страхах, сильных и слабых сторонах, а ему были известны ее самые потаенные мысли.
        Пока женщины продолжали петь о родительском долге, а свечи все так же передавались из рук в руки, Воисанна думала о том, когда она забеременеет и произойдет ли это вообще. Многие известные кхмерские пары были лишены этого божьего благословения. Например, принц Джаявар и его старшая жена так и не родили ребенка, хотя у принца было много сыновей и дочерей от других жен. Воисанна знала, что Нимит хочет мальчика, чтобы обучать его боевому искусству, как обучали его самого, и она всей душой хотела подарить ему сына — хотела так сильно, что каждый день ходила к алтарю в храме Ангкор-Ват и молилась богам, чтобы быть такой же плодородной, как река и близлежащие поля.
        Жизнь Воисанны складывалась счастливо, она была более устроенной, чем у большинства девушек. И тем не менее такого блаженства, как сегодня, она не испытывала до этого никогда. Она выходит замуж за мужчину, который любит ее. Рядом находились ее родители, братья и сестры, все смотрели на нее с восторгом и улыбались. После трех дней празднования и веселья они все еще рядом с ней, остаются участниками брачной церемонии, как и она сама. И их ответственное отношение к ней, к этому союзу, казалось, придавало происходящему с нею священный смысл.
        Женщины закончили свою песню. Когда заговорил священник, мать и отец Воисанны принесли цветные ленты. Вскоре эти ленты повяжут на пояс жениху и невесте — еще один символ брачного союза.
        Когда Воисанна посмотрела на своего отца, радуясь тому, что он гордится своей дочерью, что читалось на его лице, вдалеке залаяла собака. В этом не было ничего необычного, но очень скоро стали слышны другие, странные звуки. Воисанна, подняв глаза, посмотрела на далекий, но от этого не менее величественный Ангкор-Ват. Рядом с храмом в небо поднимался дым — густой темный дым горящего леса. Долгом каждого кхмера было участвовать в тушении пожаров, и поэтому, несмотря на торжественность момента, Воисанна коснулась руки Нимита и кивком указала в сторону храма. Он нахмурился и покачал головой. Но уже в следующий момент из джунглей к ним ринулась волна воинов, оглушительно кричащих на незнакомом языке и сверкающих металлом своих копий и щитов.
        Нимит заслонил Воисанну собой и, выхватив саблю, позвал своих людей. Они быстро образовали кольцо вокруг новобрачных, но их было всего десять против сотен чамов, которые налетели на них, как рой разъяренных пчел, вырвавшихся из растревоженного улья. Чамы неслись вперед с поднятыми боевыми топорами, размахивали копьями. Воисанна выкрикнула имя Нимита, когда тот сделал шаг навстречу неприятелю. Он поднырнул под занесенную секиру и, выбросив руку вперед, воткнул саблю в живот первому чаму, однако тут же был отброшен назад щитом с металлической окантовкой. Он быстро оправился от удара и, уворачиваясь, убил еще двоих чамов.
        В воздух взвилось копье. Воисанна заметила его и крикнула, чтобы предупредить любимого. Но смертельное оружие оказалось быстрее ее слов и пронзило грудь Нимита. Он рухнул на землю. Она хотела броситься к нему, выкрикивая его имя, но отец девушки оттащил ее назад. Прежде чем она успела сообразить, что происходит, погиб ее отец, затем погибла мать. Под ударами врагов начали падать ее братья и сестры, а Воисанна схватила своего младшего брата и прижала его к груди. Она пыталась закрыть его своими руками, но ударило еще одно копье, и он вдруг обмяк в ее объятиях, словно разрезанный бурдюк с водой. Перед глазами вспыхнула картина, где она ночью держала его за руку, когда он был болен. Она закричала, продолжая удерживать его, приговаривая, что с ним все будет хорошо, что она рядом, что его никогда не оставят одного.
        Чьи-то руки пытались оторвать его от нее, но она продолжала сжимать его хрупкое тельце, даже когда чамы стали бить ее руками и ногами. Она снова и снова звала его по имени, сопротивляясь, как никогда в жизни, и отчаянно пытаясь удержать братика, пока его душа отлетала на небеса: она верила, что, если в этот момент он будет думать о ней, об их родителях, он сможет в следующей жизни родиться в той же самой семье — в их семье. Она выкрикивала слова любви и имена их родственников, стараясь направить его душу, понимая, что в момент смерти у души есть множество вариантов, куда она может отправиться.
        Древко копья ударило ее по голове. Задохнувшись, она запнулась на полуслове. Продолжая держать брата за руку, она упала на него, придавив его к земле своим телом, и сознание ее затуманилось.
        И тогда она увидела его улыбающимся.
        Затем чамы куда-то поволокли ее.

* * *

        В течение жизни многих поколений город Ангкор процветал. Его храмы и дворцы протянулись с востока на запад, словно вдохновляемые ежедневным движением солнца по небосводу. Стены грандиозных сооружений были украшены великолепными позолоченными барельефами, вдоль дорог и храмовых рвов, на мостах и в парках высились величественные статуи. Столь же впечатляющим образом картину города своим богатством и достоинством дополняли жители этого города, которые вместе молились, работали, купались.
        Ни время, ни капризы суровой погоды не могли умалить красоту чудесного Ангкора. Но теперь окраины города были в огне, следовательно, боги, защищавшие его, отвернулись от Ангкора. Пока остатки кхмерской армии сражались с захватчиками, а конные гонцы скакали за подмогой, простые горожане ринулись в джунгли — одним удалось укрыться, другие нашли там лишь смерть и отчаяние. Их голоса даже перекрывали шум сражения — стук секир о щиты и трубные вопли немногочисленных кхмерских боевых слонов, которые на тот момент были полностью оснащены и готовы к бою. Казалось, что чамы в их странных головных уборах в форме перевернутого цветка находятся повсюду, ими буквально кишело все вокруг. Похоже, что на каждого кхмера приходилось по два или даже по три чама. И хотя кхмеры яростно сражались за свои дома и жизнь своих близких, большинство из них были не готовы биться. Очень немногие были вооружены, еще меньше сумели найти своих командиров и выстроиться подобающим образом — в боевые порядки. Несмотря на многочисленность армии чамов, ее приближение оставалось незамеченным до самого последнего момента, когда
оказалось уже слишком поздно что-либо предпринимать, и спасти город было невозможно.
        Неподалеку от Ангкор-Вата и королевского дворца, в храме под названием Бакхенг Джаявар и Аджадеви сражались за свою жизнь вместе с несколькими сотнями кхмерских воинов, простых горожан, слуг и рабов. Хотя Бакхенг стоял на холме, устремляясь ввысь в виде ступенчатой пирамиды, украшенной громадными статуями горделиво стоящих оскалившихся львов, кхмеров теснил враг. У Джаявара, на котором не было ничего, кроме набедренной повязки, в одной руке был чамский топор, а в другой — кхмерский щит. Хотя некоторые из его людей побежали спасать свои семьи, Джаявар не отступал, сражаясь впереди Аджадеви и защищая свою жену от чамов, которые продолжали наседать на них, привлеченные видом ее золотых и серебряных браслетов. Поэтому Аджадеви сняла свои драгоценности, но чамы все равно старались захватить ее в плен, понимая, что она женщина высокого происхождения.
        Топор Джаявара разбил чамский деревянный щит и глубоко вошел в человеческую плоть. Хотя воин этот был еще жив, Джаявар забрал у него копье и бросил его Аджадеви. Она поймала копье на лету и сделала выпад в сторону ближайшего чама. Он отразил ее удар саблей, но при этом открылся, и другой кхмерский воин сразил его.
        Кашляя от густого дыма, валившего из казарм, расположенных рядом с королевским дворцом, Джаявар пытался унять захлестывавшие его эмоции и обдумать происходящее. Чамы явно пришли со стороны реки, но потом рассредоточились и атаковали Ангкор сразу с разных направлений, сея повсюду невообразимый хаос и ужас. Между силами нападавших и защищавших не было четкой границы — лишь очаги сражений. Несколько десятков кхмерских солдат на боевых слонах и запряженных лошадьми боевых колесницах неистово бросались на врага на открытом месте, но Джаявар видел, что их слишком мало.
        — Нужно уходить! — крикнула ему Аджадеви.
        Только сейчас Джаявар осознал, что она вся в крови. Он принялся искать глазами ее рану, а затем скорбно свел брови, когда чамское копье, отскочив от его щита, пронзило стоявшего рядом с ним кхмера.
        — Это не моя кровь! — пронзительно крикнула Аджадеви.
        — Но…
        — Веди нас, Джаявар! Веди нас за собой!
        Он окинул взглядом место самой яростной схватки — королевский дворец, окруженный тысячами чамов. Внезапно его охватило отчаяние. Он жаждал сражаться за своих родителей, остальных своих жен, своих детей, хотя и понимал, что они, скорее всего, все будут убиты — враги наверняка планировали обрубить все ниточки, ведущие к королевскому трону. Но с теми немногочисленными солдатами, кто был сейчас рядом с ним, он просто не мог пробиться туда. Его семья была обречена.
        Хотя Джаявар никогда не испытывал радости в сражении, как некоторые мужчины, в бою он был лучше всех: его секира неумолимо поднималась и обрушивалась на врагов, сея смерть. Видя, как их принц успешно одолевает неприятеля, кхмерские воины, воодушевленные его примером, заставили чамов отступить.
        Однако битва уже была проиграна. Чтобы убедиться в своих худших опасениях, Джаявар принялся пробираться к верхушке храма. Приказав своим людям защищать Аджадеви, он начал взбираться по одной из главных лестниц здания, и его перепачканные в крови руки скользили по каменным лапам львов, когда он опирался на них, преодолевая крутые ступени. Оказавшись наверху, он увидел, что весь город уже горит, и в отчаянии ударил кулаком бесчувственный камень. Повсюду полыхали дома, а чамы добивали остатки некогда могущественной кхмерской армии. Некоторые из его соотечественников бросились бежать в джунгли. Преследовали немногих, потому что чамам не терпелось, сломив последнее сопротивление, начать грабить город.
        Джаявар поспешил вниз по лестнице. Он не собирался советоваться с кем-либо из своих командиров, а сразу направился к жене.
        — Ангкор потерян! — крикнула она.
        — Мой отец…
        — Хотел бы, чтобы ты остался в живых. Вот и живи!
        — Но как же мои дети? Я должен найти их!
        — Они уже мертвы. Я очень сожалею, любовь моя, но все они мертвы.
        — Нет!
        — Ты должен спасаться бегством!
        Неподалеку зазвучали боевые трубы. Звук этот был незнакомым, и Джаявар понял, что подходят основные силы чамов. Он подумал о своих детях, боясь, что Аджадеви была права, но пытаясь отбросить мысли о возможности такого исхода. Мир вокруг него закружился, и он закрыл глаза. Аджадеви схватила его за руку и крикнула, что ему следует думать о своей империи, о своем народе. Покачнувшись, он сделал шаг в сторону королевского дворца: ему хотелось даже в смерти быть рядом с теми, кого он любил. Но Аджадеви, должно быть, угадала его мысли, потому что тут же высказала предположение, что кому-то из его детей, возможно, удалось скрыться и что он никогда не сможет помочь им, если будет убит.
        Джаявар посмотрел на тех, кто бился рядом с ним, — около ста воинов и столько же рабов и жителей города — и понял, что Аджадеви права. Если он сейчас побежит к своим детям, то погибнет и уже будет не в состоянии помочь тем из них, кому, возможно, удалось выжить. Но и здесь он оставаться не мог: малейшее промедление означало для них смерть. Сейчас их окружало всего одно кольцо чамов, которые уже предвкушали победу и не беспокоились из-за вражеских сабель.
        — За мной! — крикнул Джаявар своим воинам, а сам бросился в самое слабое место цепи чамов.
        Там за спиной неприятеля начинались джунгли, и Джаявар понимал, что они могут стать их спасением. Отчаяние его превратилось в ярость. Он увернулся от копья молодого чама, щитом отбил удар его топора и бросился в образовавшуюся брешь. Но он не побежал вперед, а развернулся и атаковал следующего воина и продолжал крушить и убивать, пока рядом с ним не оказалась Аджадеви. В руках у нее было окровавленное копье, которым она ударила очередного чама в живот. Бросив после этого свое оружие, она побежала в сторону леса, но бежать ей мешала юбка. Джаявар догнал ее и одним ударом сабли сделал в юбке разрез сверху донизу.
        Теперь ничто не мешало ей бежать, но она при этом все же больше опасалась за его жизнь, чем за свою. Они оказались под сенью джунглей — девственного леса, где росли баньяны, фиговые и тиковые деревья, почти не пропускавшие сквозь свои кроны солнечного света. Джаявар надеялся, что чамы не будут преследовать их, но те могли знать, что в этой небольшой группе выживших в храме находится наследник престола и его жена, и у них мог быть приказ убить или захватить в плен любого члена королевской семьи кхмеров.
        Аджадеви чуть ли не каждое утро проводила в джунглях в молитвах и поэтому хорошо знала здесь каждую тропинку. Она уверенно повела группу вглубь леса, направляясь на запад, к землям другого врага кхмеров — сиамцев. Позади она слышала звуки боя и понимала, что это Джаявар с другими воинами сражается с преследователями. Стрела попала в руку бежавшей рядом с ней рабыни, и Аджадеви подхватила кричащую от боли женщину, помогая ей продолжать путь. Хотя подошвы Аджадеви были загрубевшими, они все же начали кровоточить. По и без того темным джунглям расползался зловещий дым. Вдали слышались отчаянные крики. Высматривая приметы, чтобы не сбиться с пути, Аджадеви двигалась вперед и впервые в жизни радовалась тому, что у нее нет своих детей и ей не придется нести бремя потери, которое сейчас легло на плечи ее мужа.
        В нескольких сотнях шагов позади них Джаявар со своими воинами на ходу продолжал сражаться с чамами. При мысли о своей семье и приближенных его переполняла скорбь. Но он заставлял себя думать об Аджадеви, представлять, как чамы насилуют ее. Эти картины наполняли его немыслимой силой, и его яростные атаки вдохновляли его людей и вселяли в них уверенность. Он нападал, отступал и атаковал вновь. Однако в каждой новой стычке он терял людей, а вот чамы уже побаивались его клинка и пытались окружить его и его воинов, начав обходить их с двух сторон. Поэтому он крикнул Аджадеви, чтобы она поторопилась. Затем он разбил свой отряд на две группы, чтобы отражать атаки чамов, обходивших их с флангов. Вокруг него свистели стрелы, попадая в деревья и человеческую плоть. Мужчины и женщины падали на землю и уже больше не поднимались. Брошенное издалека копье угодило ему в бедро, нанеся довольно глубокую рану, и его передвижение замедлилось. И все же он продолжал драться, остановившись только тогда, когда рядом с ним упал мальчик семи-восьми лет. Джаявар посмотрел по сторонам, ища его мать, но, так и не найдя ее,
бросил щит, взвалил ребенка на левое плечо и побежал с ним. Двое чамов, видя его уязвимость, набросились на него. Он тут же остановился и с такой силой ударил по щиту одного из нападавших, что расколол его и убил еще одного врага. Второй взял стрелу и натянул свой лук, а Джаявар отвернулся, прикрыв ребенка своим телом.
        Но стрела так и не слетела с тетивы. В детстве Джаявар складывал в джунглях столбики из камней, отмечая свои любимые места. Аджадеви наткнулась на одну из таких вех, восприняла это как знак свыше и тут же заторопилась назад, к мужу. Увидев чама, целящегося в него из лука, она прыгнула ему на спину и вцепилась ногтями в глаза.
        Услышав ее голос, Джаявар обернулся и, увидев свою сражающуюся с врагом жену, убил чама. Не выпуская из рук мальчика, он помог ей подняться на ноги. Они снова стремительно, как испуганные олени, бросились бежать через джунгли, ориентируясь по каплям крови на земле, оставленным ранеными кхмерами.
        В какой-то момент крики их преследователей стали затихать, а затем и вовсе умолкли. Кхмеры не останавливались, время от времени идя по руслам ручьев и протоков, чтобы скрыть свои следы. Они оставляли за собой мертвых и подбадривали друг друга, когда силы покидали их. Ряды их пополнялись другими беглецами, встреченными в лесу. Солнце начало садиться, и они следовали за ним в сторону Сиама.
        Мальчик на плече Джаявара заплакал, и принц впервые за все время подумал о том, что пора бы остановиться. Впереди между деревьями показалось пирамидальное строение. Сложено оно было из грубо обтесанных блоков латерита^[1 - Латерит — глиноподобная или каменистая кирпично-красная горная порода. (Здесь и далее примеч. пер.)]^, и хотя часть древней постройки обрушилась, два больших баньяна, проросших через ее фундамент, похоже, удерживали все это сооружение, не давая ему рассыпаться. Джаявар никогда не натыкался на эти руины. Он остановился и поставил мальчика на землю. К ним сразу подбежала заплаканная женщина с мокрыми от слез щеками, которая, повторяя имя сына, увела его с собой.
        Джаявар, прихрамывая, сделал несколько шагов вперед и обнял Аджадеви. Затем он обернулся к своим людям и предупредил их, что привал будет очень коротким. После того как Аджадеви перевязала его рану полоской ткани, оторванной от своей юбки, он взобрался на один из баньянов. Двое его командиров хотели присоединиться к нему, но ему было нужно посоветоваться с Аджадеви, и он попросил их не следовать за ним.
        У основания баньяна ветки росли так густо, что казалось, будто дерево это вообще перевернуто вверх ногами и крона его растет прямо из земли. Морщась от боли, причиняемой раной, Джаявар тем не менее быстро карабкался вверх. Сердце его по-прежнему билось тревожно: он знал, что чамы перегруппируются и начнут поиски. Он представлял собой угрозу для них как наследник трона, а угрозы нужно устранять.
        Достигнув наконец самых верхних ветвей, располагавшихся выше большинства окружавших баньян деревьев, он остановился и помог Аджадеви подняться и устроиться рядом с ним. Хотя джунгли частично закрывали вид, все же им удалось разглядеть вдали Ангкор-Ват и некоторые более мелкие строения. Город все еще горел, и в небо поднимались громадные клубы черного дыма. Джаявар подумал о своих детях, о том, что они, вероятнее всего, погибли, и стену, которую он возвел, чтобы сдерживать свои эмоции, вдруг прорвало. Глядя на свой разрушенный дом, он не выдержал, и его забрызганные кровью плечи содрогнулись от рыданий.
        Аджадеви смотрела на его слезы, но не плакала вместе с ним. Она знала, что поплачет позже, когда он уснет. А сейчас она нужна была ему сильной. Благодаря ее любви и силе духа он сможет взять себя в руки. А без этого он пропадет.
        Она положила ладонь на его рану, благодаря богов, что удар копьем был скользящим. Она пыталась высмотреть чамов, но, так и не увидев ни одного, закрыла глаза и принялась молиться.
        — Молитвы… нам не помогут, — прошептал он, хотя был не менее набожным, чем она. — Они уже не спасут… моих сыновей и дочерей. А также моих мать и отца.
        Аджадеви покачала головой:
        — Твои родители были стары и болели. Теперь же они возродятся в новой жизни. Будь ты сам на их месте, какую судьбу предпочел бы?
        — А как же мои дети? Что ты скажешь об их жизненном пути?
        — Юные не успели запятнать себя ненавистью, преступлениями, завистью. У тебя были очень хорошие дети, и теперь они все возродились в новой жизни. Они еще на шаг приблизились к нирване, и никто не должен скорбеть по этому поводу.
        — А я скорблю. И буду скорбеть.
        Аджадеви снова нежно положила ладонь на его рану.
        — Я знаю, меня тоже переполняет скорбь. Она охватывает меня с такой силой, что все краски мира блекнут. Но… но помни о том, во что мы верим. И верь в то, что твои сыновья и дочери возродились в новой жизни, как каждое утро всходит солнце. Они не ушли безвозвратно. И однажды ты воссоединишься с ними.
        Он повернулся к ней.
        — Я не могу… терять их таким образом. Ни теперь, ни когда-либо. Так что… пожалуйста, не обращай внимания на то, что я говорил до этого, и помолись вместе со мной. Помолись о том, чтобы они остались в живых.
        — Конечно я помолюсь.
        Муж и жена молились вместе, молились, чтобы небо послало им чудо. Джаявар знал, что без надежды, подаренной ему этими молитвами, у него не будет сил пережить весь этот ужас.
        — Дети не должны умирать, — сказала Аджадеви. — Помни об этом. Помни, чтобы, когда победишь чамов, ты отпустил их детей на свободу.
        — Победить чамов? — переспросил он, глядя на отсветы далеких пожаров. — У меня нет армии.
        — Армия — это всего лишь собравшиеся вместе единоверцы. Создашь новую.
        — Из кого?
        — Из кого хочешь. Из остатков нашего народа, людей, которые, без сомнения, еще скрываются в этих лесах. Живи в изгнании, собирай армию, а затем вернись и заяви о своем праве на золотую саблю твоего отца. Точно так же, как ты спас этого мальчика, ты можешь спасти свое королевство.
        — Но это же был всего лишь один ребенок!
        — Любое королевство начинается с одного человека.
        — Я не могу сделать того, что необходимо для этого. Я не могу…
        Аджадеви убрала свою руку.
        — Прежде чем ты расскажешь мне, что еще ты не можешь сделать, представь короля чамов на ложе твоего отца. Подумай о тех, чью смерть ты видел сегодня, о женщинах, оставленных нами там, о детях, ставших рабами, о лечебницах, которые ты хотел построить. Каждый кхмер рассчитывает на тебя, Джаявар. Твои дети, живые они или мертвые, также рассчитывают на тебя, в этой жизни или в следующей.
        — Но я уже подвел их, моих малышей… Я подвел их всех.
        — Ты все еще можешь им помочь. Да, сегодня наша река стала красной от человеческой крови, а также от горя, боли и страданий. Но копье того чама не случайно лишь слегка ранило тебя. Это значит, что тебе предначертано вернуться в Ангкор.
        — Я должен был…
        — Ты раньше никогда не сомневался в моих словах, Джаявар. Поэтому, прошу тебя, не сомневайся и сейчас. Мне необходимо, чтобы ты верил мне. Ради меня, пожалуйста, верь мне!
        Джаявар уже хотел ответить ей, но тут издалека, с востока, донеслись приглушенные голоса. Это были голоса врагов, и теперь, когда он отдохнул, ему хотелось собрать своих людей и напасть на неприятеля. Он жаждал отомстить им.
        — Нам нужно уходить, — сказала Аджадеви, потянув его за руку.
        — Я хочу убить их.
        — Потом. На сегодня уже довольно смертей, довольно убийств.
        Закрыв глаза, он подумал о своих сыновьях и дочерях и содрогнулся, представив их мертвыми.
        — Пойдем, следуй за мной, — сказала она. — Этот мир — мир бесконечных рассветов, и сегодня всего лишь один из многих дней. А завтра наступит следующий.
        — Это произойдет нескоро.
        — Поторопись, Джаявар. Они приближаются!
        — Пускай.
        — Прекрати эти глупости! Мы должны бежать или погибнем. Мы должны бежать, или наш город будет потерян для нас навсегда. Так что — бежим. И немедленно!
        Вдалеке вновь послышались крики. Враги вышли на их след. Джаявар заставил себя подавить ярость и скорбь. Быстро спустившись с дерева, он приказал своим людям следовать за ним, и вскоре они снова были в пути. Его рана открылась, по ноге струилась кровь, и капли ее падали на землю. Но это наша родная земля, напомнил он себе. Земля наших предков. А чамы явились, чтобы присвоить ее. Они убивают и грабят. Сегодня они победили. Но земля эта обагрилась кровью кхмеров, а не чамов. Джаявар поклялся себе, что однажды они с Аджадеви придут сюда, чтобы вернуть все это себе. Они освободят попавших в рабство, они еще пройдут по стопам своих предков.
        Джаявар продолжал двигаться вперед. Теперь он вел людей за собой, помогая ослабевшим и раненым. Хотя за сегодняшний день им не очень-то везло, удачей было уже то, что сейчас он бежал на запад, подальше от своего родного дома. Если бы он видел, что происходило с его народом, если бы стал свидетелем всех тех ужасов, которые переживали его люди, он бы обязательно вернулся и погиб бы от рук чамов, наводнивших его страну. Он бился бы с ними до конца, пока враги не принялись бы плясать в его крови, и даже Аджадеви не смогла бы удержать его от этого.

        Глава 2
        Из тени в тень

        Хотя прошло уже три недели с тех пор, как Воисанна стала свидетельницей гибели тех, кого любила, своих близких, она по-прежнему не реагировала на смену дня и ночи или на изменение красок на небе. Время не играло для нее никакой роли. Ей было все равно, жива она или мертва, оставлена в покое или страдает. Еда тоже не имела ни малейшего значения, равно как и ее враги, ее мысли, ее мечты. Много лет она жила счастливо, а теперь, когда боги лишили ее своего благословения, ей казалось, что для нее началась новая жизнь, полностью лишенная радости и смысла. Почему она не погибла тогда, вместе со всеми остальными? Если бы вражеское копье пронзило ее сердце, душа ее была бы сейчас с душами самых близких ей людей и вновь возродилась бы к жизни, словно бабочка, вырвавшаяся из своего кокона.
        Но Воисанну не убили. Вместо этого чамы связали ее, заткнули кляпом рот и на много дней заперли в подземелье. Она была здесь не одна. Ее судьбу разделили несколько десятков кхмерских женщин — все они были молодыми и красивыми. Каждое утро дверь их темницы открывалась и чамы уволакивали одну из них наверх, на свет. И эта женщина уже больше не возвращалась в подземелье.
        Когда очередь наконец дошла и до нее, Воисанна даже не сопротивлялась. Она пошла сама, с высоко поднятой головой, веря, что вскоре умрет, и даже радуясь этому. Ее страдания почти закончились. А то, что ожидало ее после смерти, просто не могло быть хуже, чем жуткая действительность.
        Но, к удивлению Воисанны, ее отвели к широкому рву с водой, окружавшему Ангкор. Ей приказали помыться и дали чистую ткань для юбки. Хотя раньше она никогда не стеснялась своей наготы, сейчас она отвернулась от чамского воина, прикрыв место между ногами рукой, и, спустившись по ступенькам ко рву, стала заходить в воду, пока та не дошла ей до горла. Она стояла там, пока охранник не окликнул ее несколько раз на своем странном языке.
        После этого он отвел ее в громадный и суетливый королевский дворец, который был расположен к северу от храма Ангкор-Ват и при нападении почти не пострадал. Поскольку он был предназначен для жизни смертных, а не для индуистских богов, для строительства его использовались недолговечные материалы — твердые породы древесины. Это здание служило домом для кхмерского короля, его жен и пяти тысяч наложниц. Хотя королевский дворец не мог соперничать своей роскошью с храмом Ангкор-Ват, здесь тоже было очень красиво — резные панели и двери, громадные деревянные колонны, уютные внутренние дворики, бассейны. Но самым впечатляющим были размеры королевского дворца — две тысячи футов в длину и тысячу в ширину.
        Воисанну отвели вглубь дворца и передали трем чамским женщинам. Не зная их языка, она тем не менее сразу же поняла, что любое неповиновение будет наказано побоями. Воисанна лишь равнодушно пожала плечами. Когда эти женщины умастили ее благовониями и повесили на шею гирлянду из живых цветов, она стала ожидать самого худшего — появления какого-нибудь чамского военачальника. Но никто так и не пришел. Никто не стал губить ее.
        В тот же вечер ее привели на изысканный пир. Здесь сидел король чамов со своими приближенными, а развлекали их чужеземные танцоры и арфисты. Воисанна просто стояла, ни о чем не думая, покорная судьбе. Откуда-то издалека до нее донеслись крики, которые заглушали даже голоса чамских певцов, и теперь Воисанна слышала только эти вопли, а не музыку. Это кричали мужчины, кхмерские мужчины. Один за другим они сначала кричали, затем стонали, потом замолкали.
        С самой же Воисанной ни в эту ночь, ни в следующую ничего не произошло. Ее заперли в небольшой комнатке, оставили одну. В последующие дни она несколько раз оказывалась вблизи чамского короля и чувствовала на себе его пристальный взгляд. Это был грубый человек, на голову выше всех своих командиров и кряжистый, словно лошадь. Она никогда не видела, чтобы он кому-либо причинял боль, но когда он допрашивал кхмерских узников, а те не говорили ему то, что он хотел от них услышать, их тут же уводили, а ужасные крики по вечерам возобновлялись.
        Так Воисанна прожила целую неделю, просто глядя на то, что делают ее новые господа, которые не требовали от нее ни слов, ни каких-то действий. «Меня берегут для чего-то или кого-то», — решила она. Она была подарком, который нельзя было вручать раньше времени. Но в какой-то момент ситуация изменится, и тогда ее ждут страдания. Однако день этот еще не наступил.
        Сейчас солнце было уже высоко, и Воисанна стояла на восточной стене Ангкор-Вата. Она не следила за чамскими воинами или их пленниками, а разглядывала один из наиболее впечатляющих барельефов во всем Ангкоре, который занимал нижнюю часть галереи с этой стороны громадного храма. Она не понимала, почему король чамов предпочитает допрашивать своих пленников именно здесь, на фоне такой красоты. Этот барельеф, протянувшийся почти на двести футов, назывался «Пахтание Молочного океана». Барельеф был высоким — Воисанна не смогла бы дотянуться до верхнего его края рукой — и изображал картину индуистского мифа о создании мира. На одной его стороне были вырезблены девяносто два демона, которые тянули за хвост гигантскую змею. Восемьдесят восемь богов тянули эту змею, обмотавшуюся вокруг плывущей в космическом океане скалы, в другую сторону. Такое «перетягивание» змеи раскручивало скалу, которая взбивала окружавшие ее воды, тем самым создавая в них жизнь — драконов, рыб, черепах и крокодилов.
        Если бы Воисанна знала планы чамского короля в отношении нее, она, наверное, прислушивалась бы к голосам своих поработителей и, возможно, постаралась бы понять, что происходит с ее соотечественниками. Но сейчас она лишь рассматривала демонов и богов, вспоминая, как она говорила о них со своим отцом, а позднее — со своим любимым. Ее отец рассказал ей историю создания мира, а ее возлюбленный все восхищался тем, что эту красоту вырезали на камне.
        В пятидесяти пяти футах от этого мифического барельефа несколько сотен чамских воинов стояли позади их короля и его ближайших советников. Сейчас, когда Ангкор был уже захвачен, они не носили головных уборов в форме перевернутого цветка лотоса. Вся эта группа собралась во внутреннем дворе, расположенном к востоку от Ангкор-Вата. На поясе Индравармана, как всегда, висела сабля в ножнах. Оружие это было громоздким, но он верил, что, только нося его как можно дольше и чаще, он добьется того, что оно станет частью его самого и будет казаться ему не более тяжелым и доставляющим неудобства, чем родные руки и ноги. И когда настанет время сражаться — а оно обязательно настанет для него, — ему будет легко управляться со своими орудиями войны, которые находятся всегда под рукой. Солдатам Индравармана было приказано носить оружие повсюду, за исключением своего жилища. Любому, забывшему об этом строгом правиле, грозила казнь без суда и следствия.
        Чамы собрались в тени Ангкор-Вата, которая формой повторяла собой возвышения и впадины высившейся над ними Храмовой горы. Вдали послышались отчаянные крики, и Индраварман наклонился к высокопоставленному кхмерскому чиновнику и кхмерскому воину крепкого телосложения. Оба этих человека были связаны и стояли перед ним на коленях. Рядом с Индраварманом, положив руку на эфес своей сабли, стоял Асал. По другую сторону от короля находился его персональный ассасин, палач и убийца, По Рейм — самый страшный из всех чамских убийц. Асал и По Рейм были давними противниками, и Индраварману доставляло удовольствие сталкивать их.
        Благодаря тому, что Индраварман требовал, чтобы все его командиры знали язык врага, ему не нужен был переводчик. Внимательно посмотрев на кхмерского чиновника, он увидел в глазах его страх и перевел взгляд на Ангкор-Ват. У подножия Храмовой горы стояло шесть прекрасных кхмерских женщин, и, переводя взгляд с одной на другую, он подумал, что они сильнее своих мужчин. В женщинах этих было меньше страха и больше отваги. Он восхищался ими.
        Индраварман подошел ближе к своим пленникам.
        — Эти крики, они не смущают тебя? — спросил он у кхмера. — Ты ищешь плавного перерождения в новой жизни, но если ты не скажешь мне то, что я хочу от тебя услышать, ты будешь точно так же верещать, прежде чем покинешь это тело ради следующего.
        Кхмерский чиновник кивнул, но ничего не сказал. Он весь дрожал, а набедренная повязка потемнела между его ногами от влаги.
        — Работа ваших предков вдохновляет меня, — сказал Индраварман, указывая на барельеф с изображением «перетягивания каната» между силами добра и зла. — Именно вследствие чего-то подобного кричат ваши соплеменники. Только я использую для этого двух слонов. Человека привязывают между ними, после чего слоны идут в противоположных направлениях. Как видите, боги создают жизнь, а я ее уничтожаю.
        — Я… я ничего не знаю, господин, — пробормотал кхмер, и глаза его беспокойно забегали по барельефу. — Я ничего не знаю о том, куда он пропал.
        Индраварман почувствовал, как в нем закипает злость, и все остальные сразу заметили это по тому, как он сжал кулаки.
        — Джаявар бросил вас. Он вас предал, — сказал он, — а вы все равно защищаете его.
        — Я не защ…
        — Ты хочешь, чтобы я поверил в то, что у вас не было плана отступления? Никакого перевалочного пункта для сбора сил?
        — Я… я не воин, мой господин.
        — Но ты имел доступ к королю! И к принцу! Теперь ваш фальшивый король мертв, но жив его сын, и он мне нужен!
        — Клянусь вам, господин, я не знаю, где он сейчас находится. Умоляю вас, пожалуйста, поверьте мне! Я бы сказал вам, если бы…
        — А теперь скажи мне что-то стоящее, по-настоящему ценное, иначе тебя ждут слоны.
        — Я…
        — Говори!
        Пленник скрючился и в отчаянии начал бить связанными руками себя по лбу. Закрыв глаза, он выл и скулил, продолжая молотить себя, но затем вдруг замер и выпрямился.
        — Камни, — сказал он. — Вы должны искать столбики, сложенные из камней.
        — Что?
        — Принц в джунглях складывал камни в столбики. Я слыхал, что он делал это, приучая себя к терпению. Если ваши люди где-то в лесу найдут такую отметку, вам нужно будет искать его в тех краях.
        Индраварман выругался на своем родном языке.
        — Мне нужно точно знать место, и ты сам найдешь эти камни.
        — Это все, что я знаю, господин. Это…
        — Ты бы убил меня, если бы тебе представилась такая возможность? А твой соплеменник, воин, стоящий рядом с тобой, он убил бы меня?
        — Что?
        — Ты убил бы меня, жалкий трус, если бы мог?
        — Нет.
        Индраварман презрительно плюнул на пленника. Затем он переключил свое внимание на кхмерского воина, который, как ему сказали, зарубил пятерых чамов, прежде чем его схватили. Индравармана привели в восхищение такая сила и такая смелость. И у него был человек, убивший за один раз столько же кхмеров, — Асал. Внезапно королю надоели все эти допросы, ложь и хныканье. Ему захотелось испытать своего бойца, проверить его преданность и отвагу в битве с лучшим из кхмеров, имевшихся в его распоряжении.
        Повернувшись налево, Индраварман взял щит и саблю у одного из стоявших позади него командиров и швырнул их под ноги кхмерскому воину.
        — Развяжите его, — приказал Индраварман, не обращаясь к кому-либо конкретно.
        Один из чамов развязал кожаные ремни, стягивавшие руки и ноги пленника. Кхмер оставался практически недвижимым, хотя Индраварман заметил, что тот разжал кулаки. Где-то вдали протрубил слон и раздался отчаянный крик очередной жертвы. В неподвижном воздухе повис терпкий запах человеческого пота.
        — Сбежал наш пленник, — сказал Индраварман, оборачиваясь к Асалу. — Убей его.
        Асал напрягся. Индраварман часто испытывал его в последние месяцы, проверяя преданность и отвагу своего командира. А после успешного прохождения каждого нового испытания Асал все выше продвигался по службе и в конце концов стал одним из тех командиров, которые пользовались наибольшим доверием короля. Асал уже с лихвой отплатил ему за это. Он всегда находился там, где хотел его видеть король. Его предки могли им гордиться. Однако внезапно все переменилось.
        Невыполнение приказа означало для него смерть — Асал был в этом уверен. Закрыв глаза, он попытался расслышать пение птиц за гулкими ударами своего сердца, чтобы заставить страх отступить, как будто это был враг, которого он мог растоптать ногами. Открыв глаза, он вынул саблю из ножен, поднял щит и сделал шаг вперед.
        Поднявшийся на ноги кхмер вначале покачивался, и Асал дал ему время освоиться с обретенной свободой, чтобы никто потом не сказал, что их схватка была нечестной, а сам тем временем подумал о том, как скоро его ждет перерождение в новой жизни. Закусив губу, он смирился со своей судьбой, испытывая все же некоторое разочарование: выходит, он взобрался так высоко лишь для того, чтобы увидеть, как глубока открывшаяся перед ним бездна. Жену он пока не нашел, детей у него не было. И хотя большую часть своей жизни он был один, умирать в одиночестве ему не хотелось.
        Кхмерский воин поднял саблю и щит, издал воинственный клич и бросился на Асала. Их клинки встретились, и Асал почувствовал силу удара своего соперника. Отскочив, он поднял щит и увернулся от следующего выпада. В ушах его до сих пор звучал свист сабли, которая рассекла воздух на расстоянии, как он понял, в ширину ладони от его шеи.
        Чамы окружили их плотным кольцом, хотя Асал этого не видел. Все, кроме Индравармана и По Рейма, подбадривали его. Индраварман хотел в очередной раз убедиться в его искусстве владеть саблей в бою. А По Рейм жаждал увидеть, как его убьют.
        Сабли поднимались и с ритмичным свистом обрушивались на врага по замысловатым траекториям. Соперники оказались хорошо подготовленными и достойными друг друга. Асал подставил щит под очередной удар, но тот оказался настолько сильным, что тиковый щит раскололся, словно это был просто очень большой листок, а его металлическая окантовка разлетелась. Асал швырнул остатки щита в кхмера и без промедления атаковал его, отбив следующий удар противника и ударив того кулаком в челюсть. Вражеский воин только зарычал на это, но в глазах его появились слезы, и Асал продолжил свою атаку, попеременно рубя и уворачиваясь. Его сабля казалась живой, она была органичным продолжением его руки, тем мостиком, что вел его в будущее, которого он так страстно желал. И хотя кхмер был большим и опытным воином, хотя у него в руках были щит и сабля, все же наступил момент, когда всем зрителям стало ясно, что он вскоре умрет. Асал просто был слишком быстр для него. Он напоминал мангуста, танцующего вокруг кобры, кусая и кружа, делая ложные выпады и атакуя по-настоящему и все время ища брешь в его обороне. Наконец его сабля
пробила защиту кхмера и тот, смертельно раненный, упал. Все еще находясь в запале битвы, Асал резко развернулся в поисках следующего врага. Не найдя никого подходящего, он забрал жизнь поверженного кхмера и сделал это быстро, дав тому возможность умереть достойной мужчины смертью.
        Грудь Асала тяжело вздымалась, в горле пересохло. Ничего не говоря, он просто стоял на месте; ему хотелось, чтобы толпа, собравшаяся вокруг него, рассеялась, хотелось скрыться от посторонних глаз. Он чувствовал слабость, хотя слабости этой не видел никто — как никто не мог ощутить его страха. Он знал, что Индраварман сейчас наблюдает за ним, и поза Асала, стоявшего, широко расставив ноги, свидетельствовала о силе, хотя впечатление это было обманчиво.
        Когда Воисанна увидела, как чамский король обернулся и жестом позвал ее, она осталась стоять на месте, уверенная, что неправильно поняла его намерения. Однако он что-то крикнул, и внезапно к ней бросились несколько воинов, которые потащили ее за собой и бросили к ногам чама, который только что убил ее соотечественника. Она видела кровь на его руках и надеялась, что он сейчас убьет и ее тоже. Но он даже не пошевелился, и своей недвижностью напоминал богов и демонов на барельефе.
        — Ты принадлежишь ему, — сказал ей король на ее родном языке. — И только ему одному. Ублажай его, иначе умрешь.
        Воисанна молча смотрела на ноги воина. Король пнул ее, и тогда она кивнула.
        Индраварман сказал несколько слов чамскому воину, после чего ушел, что-то громко крикнув остальным своим людям. Визжащего кхмерского чиновника унесли в сторону невидимых отсюда зловещих слонов. Оставшиеся чамы постепенно начали расходиться. Они шли по земле предков Воисанны, ступая там, где должны были ступать ноги любимых ею людей. Воисанне очень хотелось ненавидеть чамов, хотелось начать составлять план отмщения. Однако ее охватили такая глубокая всеобъемлющая усталость и безразличие, что сил не было даже на ненависть.
        Вскоре во внутреннем дворе не осталось никого, кроме нее и того воина. Она ожидала, что он будет двигаться стремительно, как в бою. Но он просто стоял на месте и смотрел вверх, а лицо его не выражало никаких чувств. Только сейчас она заметила, что он ранен — на шее стал виден большой темный кровоподтек, вероятно, результат удара рукояткой сабли.
        Наконец он опустил свой взгляд на нее. Она думала о том, что надо бы убежать, о том, насколько больно будет ей, когда его сабля пронзит ее тело. Она больше не боялась смерти, но не хотела позорить своих предков. Лучше уж она умрет по-другому, более достойно, так, как от нее требовал голос крови, которая текла в ее жилах.
        Поэтому она просто пошла с воином, думая по пути, не он ли убил ее возлюбленного или ее мать, и был ли он там, где свет этого мира для нее померк. Она этого никогда не узнает, но, ступая за ним след в след, она уже решила для себя, что убьет его, а затем покончит и со своей жизнью.
        Воисанна поступит так, чтобы ее предки могли гордиться ею. Ничего другого ей не оставалось.

* * *

        А вдали от Ангкора, посреди лабиринта озер и проток, ведущих к большому городу, на бревне сидел рыбак со своей семьей и внимательно вглядывался в окрестности. Хотя за три недели после вторжения они не видели здесь ни одного чама, все время оставались настороже — вслушивались в лесные шорохи, принюхивались, высматривали признаки появления захватчиков. Боран и его жена Сория делали все это даже серьезнее, чем их сыновья, которые в последние дни в основном спорили о том, что делать. Вибол хотел мстить за те зверства, свидетелями которых они стали. Он не мог забыть вида горящих домов, плача умирающего мальчика, смрада изуродованных трупов кхмеров, которые проплывали мимо них по реке. Впервые в жизни Вибол завидовал плохо видящему Праку, хотя и понимал, что его брат воспринимал и те запахи и звуки страдания людей, которые были ему недоступны.
        Вибол злился на отца из-за того, что тот не позволил ему предупредить их соотечественников, но был благодарен судьбе за то, что их матери удалось ускользнуть от чамов. Она услыхала их приближение и скрылась в джунглях, где спряталась в зарослях гигантского папоротника. Оттуда она видела, как чамы сожгли их дом, забрав те немногочисленные пожитки, которые у них были.
        Виболу, Праку и Борану тоже повезло. Чамы уже почти догнали их, но из-за спешки лодка захватчиков перевернулась. И хотя Вибол хотел вернуться и перебить их, оказавшихся в воде, Боран продолжал грести вперед, отчаянно стремясь побыстрее найти Сорию. Встреча их ввиду обстоятельств произошла в полном молчании, и, пока их дом превращался в кучу золы, они стояли, крепко обнявшись.
        В последующие дни они перегнали лодку на запад, а сами жили вдали от водных проток. Однажды утром они натолкнулись на кхмерского солдата, ехавшего на боевом слоне. Он умирал, потому что копье попало ему в живот. Они, как могли, утешали его, уверяли, что его близкие остались в живых, и были свидетелями того, как взгляд его в конце концов угас. Пока он умирал, Прак играл ему на бамбуковой флейте, стараясь хотя бы этим облегчить его страдания. Потом они сожгли его тело, так как он их об этом попросил.
        У Борана и его сыновей был опыт обращения со слонами, потому что всем кхмерам, живущим не в городе и работающим на свежем воздухе, так или иначе была необходима помощь этих животных. Крестьяне использовали их, расчищая землю под поля, рыбаки — чтобы перетаскивать к воде построенные лодки. Поэтому семейство оставило слона себе; на нем ездил Вибол, он пользовался металлическим крюком, чтобы дергать слона за уши, направляя его в ту или другую сторону. Слон представлял для них опасность из-за своих размеров и неспособности спрятаться в джунглях, поэтому Боран испытал большое облегчение, когда через несколько дней им повстречалась группа кхмерских воинов и они передали животное им. Вибол хотел уйти с этими людьми, которые намеревались собрать отряды и сражаться с захватчиками. Но после долгого обсуждения и яростных споров Боран все же убедил его остаться.
        Теперь же, сидя на бревне и лакомясь копченым угрем, они рассуждали о том, будет ли для них лучше присоединиться к какой-нибудь группе уцелевших соотечественников или все-таки предпочтительнее оставаться одним. Боран считал, что им будет лучше одним, потому что у них была быстрая лодка, а сам он хорошо знал все местные протоки. Сория разделяла его мнение, тогда как их сыновья были с ним не согласны.
        Когда Сория напомнила им, что они рыбаки, а не воины, Боран с гордостью взглянул на свою жену. Хотя она была всего на два года младше его, выглядела она вдвое моложе. На ее широкоскулом миловидном лице не было никаких шрамов, только небольшая темная родинка рядом с носом. Кожа ее была необычного цвета — цвета песка, который встречался на некоторых изгибах реки. Как и все кхмерские женщины, она носила только юбку, а черные волосы ее были связаны в узел на макушке. Она уже не была такой стройной, как когда-то, но Боран был даже рад, что она набрала вес, так как это означало, что он ее хорошо кормит.
        — Ты ищешь смерти? — спросила она, пристально глядя на Вибола.
        Ее сын продолжал есть копченого угря.
        — Нет. Но и бежать от нее я тоже не собираюсь.
        Сория замолкла, и Боран даже засомневался, скажет ли она что-то на это. Его жена использовала слова, как лучник стрелы, — тщательно выбирая цель и стреляя только по мере необходимости. Большую часть времени она молча слушала своего мужа и сыновей, даже когда тревожилась по поводу заболевшего соседа или ухудшившегося зрения Прака. Поскольку их сыновья мало из-за чего переживали, она волновалась и за них — обрабатывала их порезы, нашептывала, что им следует уже думать о женитьбе.
        Сория так и не ответила, Боран повернулся к Виболу:
        — Возможно, тебе нужно бы вспомнить, как выглядел тот воин, в животе которого застрял наконечник чамского копья. Помнишь, как он страдал? Как глаза его наполнялись слезами от боли?
        — Он не говорил, что сожалеет о чем-либо, — возразил Вибол. — Так что я не считаю ошибкой его смерть. По крайней мере он погиб сражаясь, а не убегая от врага.
        — А почему воин не может сегодня убегать, а завтра сражаться? — спросил Прак, возобновляя их старый спор.
        Вибол встал и с досадой пнул ногой валявшуюся на земле ветку.
        — Сражаться нужно было тогда, когда они жгли наш дом и убивали наших людей. А мы вместо этого спрятались, как маленькие дети. Мы слышали крики и не предприняли ничего!
        Как бы Сории хотелось, чтобы у ее сына было столько же рассудительности и мудрости, сколько и упрямства. Раньше над его опрометчивостью можно было пошутить и улыбнуться, но сейчас Сория боялась, что она может стоить ему жизни.
        — Подумай обо мне, — тихо сказала она. — Пожалуйста, подумай обо мне, прежде чем ты побежишь навстречу смерти.
        — Я и думаю о тебе. Только поэтому я до сих пор здесь.
        Она кивнула:
        — Спасибо за это. Потому что я… Если вас убьют, я засохну, как вырванное с корнем растение.
        — Но мы должны были драться! — продолжал настаивать Вибол; нагнувшись, он поднял с земли ветку, сломал ее пополам и отбросил в сторону. — Мы должны были, по крайней мере, убить тех чамов, которые преследовали нас, а потом оказались в воде. Их-то убить было нетрудно.
        Боран показал ему наполовину зажившую рану на его бедре, которую Сория зашила шелковой нитью.
        — Ты это видишь, Вибол? Неужели ты думаешь, что мне не хотелось убить тех, кто сделал это, кто пускал стрелы, надеясь попасть в ваши сердца? Конечно хотелось. Это было настоящим соблазном. Но иногда, чтобы остаться человеком, приходится выбирать более трудный путь — путь, который сделает лучшим день завтрашний, а не сегодняшний.
        — Каким образом бегство от врага может быть лучшим выходом? От врага, который уничтожил наш дом? Который убил наших людей?
        — Потому что…
        — Ты испугался, отец! Ты не хочешь этого признать, но я думаю, что ты просто испугался. Поэтому-то мы и убежали! Убежали, как трое трусов, а не как трое кхмеров!
        Ноздри Борана раздулись от гнева, и он встал с бревна. Он заговорил, но его сын быстро развернулся и поспешил от берега протоки вглубь леса. Хотя ему очень хотелось крикнуть, остановить Вибола, он не посмел повысить голос. Он просто смотрел, как его фигура становилась все меньше и меньше, пока заросли джунглей не поглотили его полностью.
        — Я найду его, — сказал Прак, переводя взгляд с отца на мать и обратно. — Хоть я его и не увижу, зато я его услышу.
        — Ты уверен в этом? — спросила Сория. — Возможно, лучше будет, если с тобой пойдет отец.
        Прак только улыбнулся.
        — Лучше будет, если я поговорю с ним один на один. Меня он выслушает. Он увидит меня издалека и позволит найти себя. И тогда я приведу его обратно.
        — Почему он ведет себя таким образом? Он должен благодарить богов, что мы остались живы.
        Улыбка на лице Прака растаяла.
        — Все дело в девушке, мама. Погибла девушка, которая ему нравилась. Чамы… они поглумились над ней. И оставили ее тело привязанным к дереву.
        — Кто она такая?
        — Он однажды поцеловал ее, когда они вместе купались во рву возле храма. Они тогда оба смеялись. Думаю, он мечтал о том, что они будут вместе. А чамы забрали ее у него. Он нашел ее тело и с тех пор очень изменился.
        Сория задумчиво потерла лоб, стараясь сообразить, кто мог так понравиться ее сыну. Узнав об этой девушке и ее смерти, она вдруг почувствовала сильную усталость. Она устала все время куда-то бежать, устала слушать страшные истории о чужих страданиях.
        — Пожалуйста, будь осторожен, Прак, прошу тебя, — сказала она, беря его за руку.
        — Конечно, мама. Обещаю тебе.
        — Ты не можешь покинуть нас.
        — Я знаю. И не сделаю этого.
        Она смотрела ему вслед, когда он углублялся в джунгли. Он не мог бегать, как его брат; сделав несколько шагов, он останавливался и прислушивался. Стрекот цикад. Эхо разносит перекличку птиц. По верхушкам деревьев скачут обезьяны, отчего на землю падают большие листья. Листья зеленые и сочные, но очень скоро на земле они станут коричневыми, когда сезон муссонов подойдет к концу.
        Прак двинулся дальше. Сория хотела было попросить Борана незаметно пойти за ним, но поняла, что Прак все равно услышит его. И она не могла допустить, чтобы ее сын потерял свое лицо, особенно после того, как он с таким трудом старался его обрести.
        Когда Прак наконец скрылся из виду, Сория повернулась к мужу.
        — Что будем делать? — спросила она. — Мы должны что-то предпринять, иначе Вибол сорвется.
        — Он считает меня трусом.
        — Он сказал это, но на самом деле так не думает.
        — Может быть, так оно и есть. Может быть, мне и вправду нужно было убить тех чамов.
        — Ты предпочел жизнь смерти.
        — Как и должен был поступить трус. А теперь, чтобы как-то уравновесить трусость отца, Вибол совершит какую-нибудь глупость.
        У них над головами пронзительно завизжала обезьяна. Сория подумала о своих сыновьях, которые сейчас были в джунглях совершенно одни, и ее прошиб холодный пот. Она, вскормившая их грудью, не могла представить себе мир без них.
        — Но что мы будем делать? — снова спросила она и задумчиво потерла лоб.
        Боран взглянул на боевой топор, который он взял у погибшего кхмерского воина.
        — Чамы все равно придут в джунгли. Они не станут торчать в городе без дела, как тигр рядом со своей добычей.
        — Значит, нам нужно уходить? Спасаться бегством?
        — Если мы убежим, Вибол бросит нас. Второй раз от чамов он уже не побежит.
        Сория закрыла глаза, понимая, что Боран прав.
        — Но и остаться здесь мы не можем.
        — Может быть… может быть, ему удастся каким-то образом отомстить. Пусть он окропит лезвие этого топора кровью чама, и тогда, возможно, он не станет проверять себя вновь.
        — Как мы это сделаем?
        — Не знаю. Тогда война нашла нас, а теперь мы сами должны найти ее. Но найдем мы ее в то время и в том месте, которые выберем сами, и тогда руки нашего сына обагрятся кровью.
        — Твоей кровью? Его кровью? То, что ты предлагаешь, очень рискованно. Ты ведь всего лишь рыбак, Боран, а не воин.
        — И я это знаю. Но он — мальчик, который торопится стать мужчиной. И если мы будем относиться к нему как к маленькому, он просто бросит нас, а один он погибнет. По крайней мере, если мы не будем достаточно сильны, не будем достаточно мудры, мы умрем все вместе, все как один. Мы вместе умрем и вместе возродимся в следующей жизни, а так умирать лучше, чем жить поодиночке.
        Сория покачала головой, и на глаза у нее навернулись слезы. Она сжала руку мужа, и они отправились в джунгли искать своих детей в бесконечных зарослях деревьев и кустарников: нужно было найти их как можно скорее, пока они не зашли слишком далеко.

* * *

        В пяти днях пути на запад от Ангкора Джаявар и Аджадеви сидели у одного из многочисленных костров, разрывавших ночную мглу. Джаявар тревожился из-за такого количества открытого огня, но джунгли здесь были такими густыми, что свет не мог уйти далеко. В тишине с неба сыпал мелкий дождик, шипя на тлеющих углях. Под ним мокли восемьсот шестьдесят кхмеров, выживших после вражеского нашествия. Они представляли собой пестрое смешение воинов, рабов, чиновников, женщин и детей. Многие из них, промокнув насквозь, сбивались в группы и сейчас сидели, прижимаясь друг к другу, у слабеющего пламени. Некоторые накрывали головы громадными листьями, хоть как-то спасавшими от дождя. Но большинство из них пережило гораздо более серьезные испытания, чем это, и они даже не пытались прятаться от дождя, просто не обращали на него внимания.
        Джаявару, который тщательно обследовал все вокруг, хотелось, чтобы место их стоянки было более пригодным для обороны. Он понимал, что в случае появления чамов им очень пригодились бы какие-то естественные преграды на пути врага. На некоторых из близлежащих озерах и реках были острова, которые могли стать вполне подходящим местом для беженцев. Было поблизости также несколько пещер и крутых горных кряжей, так что здесь несколько сотен воинов могли бы сдерживать неприятеля, в десять раз превосходящего их по численности. Однако любое из этих природных укрытий можно было окружить. А это означало бы смерть для всех кхмеров.
        Думая о том, стоит ли искать более подходящее место или же нужно начинать строить укрепления, Джаявар подбросил хворост в огонь. Где-то засмеялся ребенок, и принц в очередной раз вернулся к мрачным мыслям о своих близких. Перед глазами возникли лица его сыновей и дочерей, улыбающиеся лица, в которые он влюблялся с первого взгляда. Он очень хотел снова увидеть своих детей, но боялся, что это уже невозможно. Он прикусил губу, и к каплям дождя на его щеках добавились слезы. Он про себя позвал по имени каждого из них, говоря им, одному за другим, что он их очень любит. Вспомнив, как он учил их для отработки координации движений складывать камни один на другой, чтобы дети могли более умело перемещаться в этом мире, он поднял два камня и попытался положить меньший на больший так, чтобы он не упал.
        Сидевшая рядом Аджадеви потянулась к нему, положила руку ему на колено.
        — Ты скучаешь по ним больше всего по ночам?
        Джаявар пожал плечами, и верхний камень упал. Он скучал по своим детям все время.
        — Я тоскую по ним.
        Она понимающе кивнула, и взгляд ее скользнул на высокое тиковое дерево, на ствол которого падали отсветы костра. Она думала о людях, которых он любил, и искала какие-то подсказки, знаки в окружающей природе. Дерево это было бесплодным, и она со страхом подумала, что все они, должно быть, погибли. Но потом ей пришла мысль, что, возможно, это означало, что ей следовало бы взять приемного ребенка и воспитать его. Это дерево было слишком старым, чтобы что-то говорить о детях.
        — Король может надеяться, но король должен действовать, — наконец произнесла она, снова посмотрев Джаявару в лицо.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Ты можешь надеяться, что твои дети живы, но действовать ты должен так, будто они мертвы. Прошу тебя, прости меня за то, что я говорю такие вещи, любовь моя. Но чтобы твой народ выжил, ты должен действовать как король.
        — И что же, по-твоему, я должен сделать?
        — Необходимо, чтобы у тебя появился наследник.
        Вдалеке прогремел гром, и лицо Джаявара напряглось.
        — Нет.
        — Я не могу подарить тебе наследника, поэтому ты должен взять в жены женщину, которая может рожать.
        — Я не стану делать этого. По крайней мере пока есть надежда, что мои сыновья живы. И пока ты рядом со мною.
        Взгляд Аджадеви метнулся справа налево, она стала искать молодое тиковое деревце, прятавшееся в тени своего предка. Она не нашла его, и это еще больше убедило ее в том, что все дети Джаявара погибли под клинками врага.
        — Я… Я охотно пожертвовала бы своей жизнью, лишь бы дать тебе сына. Но поскольку я не могу подарить его тебе, ты должен возлечь с другой женщиной. И должен сделать это ради своего народа.
        И вновь прогремел гром, а дождь, казалось, усилился.
        — Что я на самом деле должен сделать, так это вернуться в Ангкор, — сказал Джаявар, подтягивая свою промокшую набедренную повязку.
        — Зачем?
        — Чтобы выяснить, живы ли мои сыновья и дочери.
        — Пошли туда разведчика. На это охотно согласится сотня мужчин.
        — А я тем временем буду сидеть здесь и прятаться? Ты же прекрасно знаешь меня, Аджадеви. Если моим детям удалось бежать и они сейчас скрываются где-то в городе, я должен пойти туда.
        Она снова взглянула на дерево.
        — Лучше пошли другого человека. Если тебя поймают, все надежды твоего народа рухнут. Ты ведь теперь наш король, не забывай об этом.
        — Думаю, будет лучше, если мой народ будет знать, что его король жив. Я тайно вернусь в Ангкор, расспрошу о моих детях, а затем, если будет необходимо, растворюсь в джунглях, словно тень в сумерках. И наши люди будут знать, что я жив и что я намерен вернуть Ангкор. Именно так я внушу им надежду, и именно так я соберу новую армию — не пряча своего лица и неся свое слово людям.
        Джаявар уверенно кивнул сам себе, думая уже о том, как он проберется к Ангкору с десятком своих воинов. Он найдет кхмеров в окрестностях города и сообщит им, что он жив, что он собирает армию, чтобы вернуть свое королевство. Он узнает о судьбе своих детей и либо спланирует их побег, либо, погрузившись в скорбь, уйдет оттуда.
        — Тогда я пойду с тобой, — сказала Аджадеви.
        — Ты должна остаться здесь, в месте, где будет собираться и расти наша армия.
        — Люди должны знать, что я по-прежнему с тобой.
        Джаявар хотел что-то сказать, но передумал. Она была права. Народ должен знать, что она тоже жива. И когда она была рядом, путь к трону отца казался ему более ясным.
        — Я буду волноваться за нас двоих, если нас поймают, — сказал он. — И если…
        — Если мы попадем в окружение, мы воспользуемся ядом, чтобы лишить себя жизни. Лучше умереть, чем признать чамов своими господами.
        — И ты готова рискнуть своей хорошей кармой? Ведь Будда, наверное, не одобрил бы выбор такой судьбы.
        — Будда никогда не осуждал самоубийство. Да, он считал это неправильным действием, противоречащим его представлениям о пути к нирване.
        — Но ты же стремишься к нирване.
        — Да, но этот путь нельзя преодолеть быстро. Я страдала в своих прошлых жизнях и могу страдать снова, если заработаю плохую карму. Чамы не должны взять нас в плен живыми, Джаявар. Если это произойдет, они используют нас против нашего собственного народа. — Закрыв глаза, она начала медленно вдыхать влажный воздух, чувствуя запах родной земли и вступая с ней в контакт. — Поэтому мы возьмем с собой яд.
        В темноте произошло какое-то движение. Джаявар ничего не заметил, но от Аджадеви это не укрылось. Может, это зверь? Или дуновение ветра? А возможно, что-то весьма зловещее? Она задавала себе эти вопросы, пока он подбрасывал в огонь сырые дрова, которые шипели и потрескивали, словно протестуя против такой участи.
        Еле уловимый звук, который раньше приближался, начал удаляться. Она хотела сказать об этом мужу, чтобы он позвал караульных, но все же промолчала. Кто бы это ни был, он уже ушел, и они ночью, в темноте и под дождем, все равно его не найдут. И тем не менее она взяла изогнутый нож длиной с ее предплечье и положила на землю у своих ног.
        — Мы вернем себе трон? — спросила она.
        — Да.
        Она заставила Джаявара повторить свой ответ, однако ей было ясно, что сам он в это не верит. Каким образом он может это сделать? У них было меньше четырех сотен воинов, а в Ангкоре их ждали многие тысячи чамов.
        — Разве жизнь не полна волшебных чудес? — спросила она, беря его за руку.
        — Что ты хочешь этим сказать?
        — Мы живы. Мы дышим. Пьем воду, льющуюся с небес. Все это — настоящее чудо. Нас повсюду окружают чудеса, и благодаря этому твоя вера никогда не иссякнет. Ты должен твердо верить, что трон твоего отца станет твоим.
        — Но каким образом? Как можно уверенно произносить такие слова?
        — Я говорю это потому, что чувствую тепло света в небе. Потому что нашла тебя среди тысяч других. Сама я верю в эти чудеса. Они великолепные и возвышенные, и с ними мы никогда не закончимся.
        Он вздохнул.
        — Ты всегда верила в это.
        — Именно поэтому ты должен найти себе еще одну жену. Ты должен начать воспитывать и тренировать твоего наследника. И сделать это необходимо как можно скорее.
        Сверкнула молния, и за ней последовал раскат грома. Один из их боевых слонов тревожно протрубил.
        — Женщину?.. Здесь, в лагере? — наконец спросил он.
        — Да.
        — Ты в этом уверена?
        — Я сомневаюсь во многих вещах, но только не в этом.
        Он кивнул, и в наступившей тишине ночь вдруг ожила. Где-то закашлялся ребенок. Донесся запах варящегося риса. Она видела, как Джаявар еще раз кивнул, и порадовалась тому, что идет дождь и он не может видеть ее слез. Она покрепче прижалась к нему, уносясь в мыслях в те края, где он навсегда будет принадлежать ей и только ей.

* * *

        Как у одного из самых высокопоставленных военачальников, у Асала была личная комната в королевском дворце, неподалеку от покоев Индравармана. Комната эта, семь шагов в длину и десять в ширину, была, с точки зрения Асала, слишком вычурно украшена. Темные свинцовые плиты на полу резко контрастировали с желтой глиняной плиткой, которой были выложены потолок и стены. Над головой располагались перекрытия из тикового дерева с искусной резьбой, изображавшей слонов, змей и рыб. Часть пола была покрыта толстой циновкой, сплетенной из бамбука. На циновке лежали шерстяное одеяло и шелковая сетка от москитов, которую можно было повесить, закрепив на соседней стене. Один из углов комнаты занимали щит и оружие Асала. В другом углу находился помост, на котором лежали куски шкур оленя особой выделки, очень тонкие и мягкие, покрашенные в черный цвет. В деревянной миске рядом белели палочки мела, использующиеся для письма на шкурах: писать Асалу приходилось больше, чем ему того хотелось, поскольку Индраварман требовал от него ежедневных отчетов. Как и все чамские командиры, Асал был обязан уметь читать и писать —
искусство, которое он освоил еще в юном возрасте под руководством индуистского священника.
        Но самое примечательное и необычное в комнате Асала не было сделано из дерева, свинца или глины, а состояло из плоти и крови. В самом дальнем углу сидела Воисанна. Лицо ее не выражало никаких эмоций, взгляд был устремлен в пространство. Она знала о присутствии Асала, который стоял возле помоста и точил свою саблю, но она не следила за его движениями. Вместо этого она пыталась подготовиться к тому, что он с ней сделает. Как сказал чамский король, она принадлежит ему. Она видела, как он убил кхмерского воина, и осознавала, что он сильный и беспощадный мужчина. Он добьется от нее всего, чего захочет, и хотя внутренний голос говорил ей, что терять уже нечего, она все же испытывала страх. Ее не покидала мысль, что он скоро погубит ее, и от этого руки ее дрожали, как у старухи. Она пыталась унять эту дрожь, сев на руки, но от этого почему-то сердце стало биться еще сильнее. Грудь вздымалась и опадала все чаще, дыхание стало прерывистым. По спине поползли струйки пота. Она снова, в очередной раз, пожалела о том, что не умерла тогда, вместе со своими близкими. Лучше уж было погибнуть вместе со всеми, чем
сейчас стать игрушкой для этого чама.
        Воисанна по-прежнему планировала убить его, а затем покончить с собой. Позже, после того, как она выдержит все, что он с ней будет делать, когда он заснет, она прикончит его и сделает это его же саблей. И после этого перережет себе горло. А когда ее жизнь по капельке будет покидать ее, она будет думать о любимых людях, мысленно давая им знать, что она спешит присоединиться к ним.
        Чам закончил точить свою саблю и обернулся, чтобы посмотреть на нее. Он был крепким и мускулистым, и она чувствовала его взгляд на своем теле, как будто он трогал ее руками. Дыхание ее от этого еще больше участилось, а комната вдруг закачалась, как при головокружении, когда слишком резко поднимаешься на ноги. Хотя Воисанна хотела быть сильной, чтобы не опозорить своих предков, она вдруг заплакала. Она думала о том, будет ли лучше, если она станет ублажать его, чтобы он скорее заснул и она могла бы убить его, или же ей следует отчаянно сопротивляться, как это сделал ее возлюбленный. Должна ли она драться до последнего, пока хватит сил?
        Он подошел к ней и опустился рядом с ней на колени с грацией гораздо более изящного человека.
        — Почему ты плачешь? — тихо спросил он почти без акцента.
        Не ответив, она вытерла слезы и отвела взгляд в сторону.
        — Почему? — повторил он.
        Словно заполняя паузу из-за ее затянувшегося молчания, где-то вдалеке прогремел гром.
        Брови его нахмурились.
        — Ты кого-то потеряла… во время нападения?
        Хотя она не хотела отвечать ему, но поймала себя на том, что кивает. Она подумала о своем возлюбленном, о родителях, о братьях и сестрах.
        — Всех, — прошептала она.
        Глядя на то, как текут по ее щекам слезы и содрогаются плечи, он вспомнил свою юность, когда стал свидетелем гибели всех своих близких от холеры. Умирали они медленно, и хотя он был совсем маленьким, он многое помнил. Сейчас он смотрел на эту кхмерскую женщину и жалел ее. Он не замечал ее красоты, даже не видел ее лица — только ее страдания. Страдания были Асалу хорошо знакомы, он знал о них не меньше, чем крестьянин знает о своей земле, и поэтому ему хотелось, чтобы рыдания этой женщины прекратились.
        Он наклонился ближе к ней.
        — Мой король, — прошептал он, — отдал тебя мне. И он… он ожидает от меня определенных действий.
        Воисанна пожала плечами.
        — Но я не занимаюсь такими вещами, — так же тихо добавил Асал. — Я не причиню тебе вреда. Я могу носить саблю, я могу убивать, но я никогда не обижу тебя.
        Она внимательно посмотрела на него.
        — Почему?
        — Потому что это не мой путь. — За тиковой дверью, ведущей в комнату Асала, раздался крик. Он замер, на скулах его заиграли желваки, и он еще ближе склонился к ней. — Но ты должна вести себя так, будто я это сделал, мой король и его люди должны получить то, чего они от тебя ждут.
        — А… а чего они ждут от меня?
        — Сейчас ты должна скулить. Должна плакать. Ты должна обмануть их.
        — Я не могу.
        — Можешь. И ты никогда и никому не должна говорить то, что я тебе только что сказал. Если ты сделаешь это, я об этом узнаю и моя жалость к тебе тут же исчезнет.
        Воисанна понимающе кивнула.
        — А теперь плачь, — шепнул он. — И пусть они слышат твои рыдания.
        Она сделала все, как он ей сказал. Начав тихонько хныкать, она вспомнила о своем истинном горе. Перед глазами возникла картина: чамское копье летит и убивает ее любимого. А потом она увидела своего брата, умирающего у нее на руках, почувствовала, как жизнь покидает его, а она отчаянно пытается удержать ее. Ее эмоции, столько времени сдерживаемые, неистово вырвались на свободу, и она, заливаясь слезами, зарыдала по-настоящему. Она думала о своем одиночестве, о том, какой счастливой она была бы после свадьбы, если бы мир вокруг нее не начал рушиться.
        Асал громко крикнул, чтобы она умолкла. Затем он ударился плечом о ближайшую стену, хлопнул себя по бедру, причем довольно сильно. Она понимала, что он делает это ради нее, однако его ярость казалась очень реальной. Именно такая злость убила ее семью, разрушила ее город. Она просила его прекратить, а он в ответ крикнул, чтобы она не дергалась. Он поднял над головой деревянный помост и с размаху грохнул его о выложенный плитами пол. Когда он снова звонко хлопнул себя по бедру и закричал на нее, дикая свирепость в его голосе заставила ее в страхе отшатнуться назад.
        Снаружи, за восточной стеной их комнаты снова ударил гром, заглушая ее плач. Когда гром начал грохотать регулярно, он перестал кричать. Она заметила, что его бедро стало красным там, где он хлопал по нему, и закрыла глаза, продолжая бояться его, хотя он к ней даже не прикоснулся.
        Грудь его тяжело вздымалась, когда он присел рядом с ней и приблизил губы к ее уху.
        — Хочешь жить? — прошептал он.
        — Нет.
        — Ты должна.
        — Лучше… умереть.
        Он покачал головой:
        — Когда-то я был совсем один. И я искал смерти. Но сейчас я ищу жизни.
        Она отодвинулась от него.
        — Ты должна выглядеть так, будто хочешь умереть, — шепотом продолжил он, — как будто мои побои подталкивают тебя к смерти. Но внутренне ты должна оставаться несгибаемой, должна искать жизнь. И помни: что бы я ни делал для виду, ради других людей, я тоже хочу, чтобы ты оставалась жить.
        Воисанна содрогнулась, стараясь сдержать всхлипывание.
        — Поэтому завтра, когда ты будешь покидать эту комнату, выходи с таким видом, будто я тебя сломал. И всегда выходи отсюда так, как будто я тебя сломал.
        — Но почему? — спросила она; голос ее был тихим, но тон — резким. — Почему ты помогаешь мне?
        — Потому что ты достаточно настрадалась. Я — чам, и на моих руках, на моей сабле есть кровь твоих соплеменников. Но, как я уже сказал, с тебя довольно страданий, и пришло время тебе порадоваться жизни.

* * *

        После не слишком утомительной прогулки пешком на северо-запад от Ангкор-Вата во мраке ночи Индраварман увидел древний и очень изящный храм Баксей-Чамкронг. Он был построен в форме ступенчатой пирамиды, а на вершине ее располагалась кирпичная башня, покрытая штукатуркой, на которой были вырезаны надписи, восхваляющие предыдущих кхмерских королей.
        Баксей-Чамкронг на языке кхмеров означает «птица, дающая укрытие под своими крыльями». Это название связано с легендой об одном кхмерском короле, который был вынужден бросить свой трон и спасаться от врагов бегством. Когда он бежал с поля битвы, рядом с ним на землю села громадная птица и, расправив свои крылья, защитила его. Он получил возможность, оставаясь под ее прикрытием, сражаться со своими недругами. Храм этот, похоже, был возведен, чтобы восславить это чудесное спасение, потому что внутри башни на возвышении стояли золотые статуи индуистского бога Шивы и его супруги Деви.
        Когда Индраварман внимательно рассматривал эти статуи, ему при мерцающем свете свечей казалось, что они раскачиваются. Хотя он уже разграбил Ангкор, но он не знал, что делать с этими изваяниями. Они восхищали его, и теперь, когда он стал правителем этого громадного города, он не спешил уничтожать его красоты.
        Рядом с Индраварманом стоял его главный ассасин — высокий, худой и очень мускулистый По Рейм. Хотя в руке у По Рейма было копье, он предпочитал пользоваться ядом, ножами и плетеной удавкой, которой душил своих врагов, заходя со спины. На шее у него висел коготь тигра, которого По Рейм выследил и убил. Величавое лицо этого человека напоминало Индраварману бесчисленные статуи Ангкора — губы, застывшие в полуулыбке, и глаза, от взгляда которых, казалось, невозможно укрыться. Кожа у этого убийцы была светлее, чем у большинства его соотечественников, и это нравилось королю.
        Индраварман посмотрел вниз, на двор, окружавший храм. Несколько громадных фиговых деревьев служили его людям укрытием от дождя. Под одним из этих деревьев стояла Тида — самая красивая из всех женщин, которых Индраварман когда-либо встречал; ее взяли в плен, когда захватывали Ангкор. «Даже Ангкор-Ват, — подумал он, — во всем его немыслимом великолепии не может сравниться с ее утонченной красотой». Изящное тело — само совершенство, большие, необычные для кхмеров глаза, а все достоинства ее редкой женственности в довершение подчеркивали соблазнительные губы. Имя ее означало «полная луна», и Индраварман подумал, что ее родители проявили мудрость, назвав так свою дочь.
        Последние несколько недель чамский король проводил время со многими кхмерскими женщинами. Но он прогнал их всех после того, как сегодня впервые увидел Тиду. Однако Индраварман еще даже не говорил с ней, и в данный момент, глядя на нее, стоящую под дождем, он очень хотел прикоснуться губами к этим губам.
        Внезапно, в порыве нетерпения, Индраварман резко обернулся к По Рейму.
        — Джаявар продолжает представлять для нас угрозу, — шепнул он. — Он сейчас может быть далеко отсюда, но даже далекая буря в море заставляет моряка быть начеку. И точно так же, как моряк постоянно должен следить за небом, я должен следить за джунглями.
        — Мы…
        — До тех пор, пока существует тот, кто может предъявить права на трон, я нахожусь в опасности, а это означает, что в опасности и ты.
        По Рейм кивнул, прислушиваясь к шуму ветра.
        — Мои разведчики, король королей, все время находятся в джунглях. Они продолжают поиск даже сейчас, когда мы с вами разговариваем. — Хотя По Рейм был очень жестоким человеком, голос у него был мягкий, почти женственный. — Джаявар…
        — Одних мужчин недостаточно. Ты должен послать туда также женщин и детей. Мужчина вызовет у него больше подозрений, чем ребенок. А в каждой женщине больше коварства и вероломства, чем в любом мужчине.
        — Да, о великий король.
        — С ним находится его старшая жена. Судя по тому, что говорили наши пленники, нам следует опасаться этой женщины не меньше, чем ее мужа. — Индраварман сделал паузу, чтобы потереть на удачу кусочек железа, вшитый ему под кожу на животе. — Я хочу, чтобы убили их обоих, выпотрошили, словно пойманную рыбу. Их головы должны быть насажены на копья, а копья эти следует выставить на стенах Ангкор-Вата для всеобщего обозрения.
        — На это потребуется время, о великий король. Эти крысы зарылись глубоко.
        Индраварман снова взглянул на Тиду, которая сейчас стояла, прислонившись к стволу дерева. Казалось, что она раскачивается под порывами ветра и может в любой момент упасть.
        — Возьми десять кхмерских пленников, лучших воинов, и отведи их к реке. Пусть твои люди начнут пытать одного из них, а остальным в этот момент нужно дать убежать. Чтобы наша уловка сработала, они при этом должны убить наших охранников.
        — Но тогда мы больше никогда их не увидим.
        — Ты ведь не дурак, По Рейм, поэтому не говори глупостей, — сказал Индраварман. Он сделал шаг вперед и прикоснулся к золотой статуе Шивы, подумав, что было бы неплохо поставить ее в своих покоях. — Прежде чем отправляться к реке, допроси одного из кхмеров, того, у которого выжила его семья. Скажи ему, что его близких сожгут заживо, если он нам не поможет, если не выяснит, где прячется Джаявар. Скажи ему, что, когда он расскажет нам это, и его самого, и его семью отпустят. Добавь, что я — человек слова. Если он поможет нам, его родные будут жить. И покинут Ангкор осыпанные золотом.
        По Рейм поджал свои пухлые губы.
        — Лучше, чтобы таких людей было двое, мой король. На случай болезни одного из них или других непредвиденных обстоятельств.
        — Пусть так. И, в соответствии с планом, все наши люди там должны погибнуть. Иначе кхмеры заподозрят неладное. Они должны поверить в то, что мы совершили грубую ошибку, просчитались. Убежденные в нашем недомыслии, они сами найдут для нас Джаявара. И тогда мы придем за ним, с саблями в руках и ненавистью в сердце.
        По Рейм вновь заговорил, но Индраварман отмахнулся от него. Блеснувшая молния осветила громадного боевого слона кхмеров, стоявшего возле собравшихся чамов. Индраварман крикнул одному из своих людей, чтобы он привел к нему Тиду. Она нехотя карабкалась вверх по скользким каменным ступеням лестницы, которая вела к башне наверху храма. Ее кожа блестела от дождя, и женщина казалась ему еще более соблазнительной, чем раньше. Когда она поднялась в башню, Индраварман взял ее за подбородок и улыбнулся, когда она отшатнулась от него.
        — В твоих же интересах смотреть мне в глаза, — сказал он ей на кхмерском.
        — Пожалуйста… простите меня.
        — «Пожалуйста, простите меня, о великий король!» Вот как ты должна говорить. Ты должна говорить только так, если хочешь избежать плачевной участи.
        Новая вспышка молнии осветила золотую статую. Тида молчала, и Индраварман придвинулся ближе к ней, его грубые пальцы заскользили по ее шее, плечу, руке.
        — Ты считаешь меня жестоким? — спросил он, продолжая нежно касаться ее.
        — Да… о великий король.
        Он заметил влагу под ее глазами — дождь это или слезы?
        — Я жесток лишь настолько, чтобы получать то, чего я хочу. Жестокость порождается большими притязаниями.
        Вся дрожа, она отвела взгляд в сторону.
        — Я хочу тебя, — сказал он. — Следует ли мне быть жестоким, чтобы осуществить мое желание?
        — Нет.
        — Как жаль, что многим твоим соотечественникам не хватает твоей мудрости. Будь они разумнее, их участь была бы намного приятнее.
        При этих словах она подняла глаза на него, и Индраварман восхитился их совершенной красотой. Даже в темноте он видел, что они у нее покрасневшие и в них горит огонь. Что-то буркнув, он шагнул под дождь: ему было любопытно, последует она за ним или останется. Мгновение поколебавшись, она шагнула вперед и пошла за ним по пятам.
        «Как быстро ты сломалась! — подумал он. — Очень жаль, что не все кхмерские женщины похожи на тебя. Если бы все они были такими, как ты, мои враги были бы просто пустым местом».

* * *

        Далеко на западе, возле лагеря Джаявара сквозь мрак ночи беззвучно двигалась темная тень. Она благополучно миновала дозорных принца, избегая всего, что могло выдать ее присутствие, будь то потревоженный слон или упавшая ветка. Через каждые несколько футов тень останавливалась, вслушиваясь в темноту. Дождь наконец прекратился, и мокрая земля способствовала беззвучности ее шагов. Шум дождя сменился стрекотанием и писком насекомых. Большинство костров уже погасло, и теперь возле спящих воинов, женщин и детей лишь тлели угли.
        Тень приблизилась к тому месту, где расположились принц и его жена. Здесь был установлен простой навес из стеблей бамбука и натянутой шкуры оленя, и они, должно быть, спали под этой нехитрой крышей, поскольку рядом с тлеющим костром их не было. Остановившись, тень изучала окружающую обстановку.
        Из-под навеса раздался приглушенный кашель, и тень двинулась вперед, держа в маленьких, но крепких руках копье. Когда-то это было самое обыкновенное копье, теперь же на его древке были вырезаны изображения богов и храмов. Оружие это было единственным в своем роде, а наконечник его был очень острым и смертельно опасным.
        Тень сделала еще несколько осторожных шагов. Кашель повторился, и сердце тени вдруг часто забилось, словно убегающая лошадь, рванувшаяся с места в карьер. Тень двинулась вперед мимо умирающего огня, продолжавшего согревать темноту. Под навесом можно было различить две фигуры. Жена принца лежала рядом с ним, положив голову ему на грудь.
        В тишине ночи послышался шепот. Обходя деревья, двигались три человека, все они были вооружены. Инстинктивно тень пригнулась к самой земле. Часовые приближались, и тень, бросив последний взгляд на Джаявара, пятясь, отступила в темноту, двигаясь быстро, но совершенно бесшумно.
        Тень благополучно обошла воинов и слонов, опустив копье к земле, и заторопилась к противоположному концу лагеря; здесь она легла на свободное место и стала терпеливо следить за тем, как в небе медленно расходятся тучи, открывая прятавшийся за ними океан звезд.

        Глава 3
        В поисках вчерашнего дня

        Лошади вели себя беспокойно. Даже Аджадеви, которая до этого никогда не ездила верхом, чувствовала их тревогу. Когда она жила в Ангкоре, то либо ходила пешком, либо передвигалась в украшенном драгоценными камнями палантине. Сейчас, сидя позади Джаявара на шелковой подушке, привязанной к спине животного, она приложила ладонь к широкому крупу их коня. Закрыв глаза, она ощущала тепло, исходившее от крепкой плоти, которое напомнило ей прошлое, далекое и по времени, и по месту событий. Толчком к воспоминанию из прошлой жизни было тепло. Там было что-то сгоревшее и обугленное. Дерево? Солома? Она мотнула головой, и картина стала более четкой: это была ткань, тлеющая в огне.
        Их лошадь заржала, и видение тут же исчезло. Аджадеви открыла глаза. Они продвигались сквозь густые джунгли, и над их головами высились громадные фиговые и тиковые деревья. Стволы многих из этих чудищ на первых двухстах футах от земли были лишены веток, зато вверху находилась раскидистая крона. Более мелкие деревья, кустарники, папоротник и цветы отчаянно боролись за лучи утреннего солнца, которым удавалось пробиться сюда сквозь плотную крышу из листьев. На невообразимой высоте верхушек деревьев прыгали черные белки, серые обезьяны и разноцветные птицы, отчего на землю летели листья и сломанные ветки. От излучины реки к излучине, от холмов к долинам по джунглям разносились запахи разложения и новой жизни.
        Джаявара и Аджадеви сопровождало десять конных воинов. Принц со своей женой ехал в середине группы, которая растянулась в цепочку длиной в бросок камня. Это были самые сильные из выживших кхмерских воинов. Каждый из них был бы рад отдать свою жизнь за принца или его жену, и каждый жаждал отомстить чамам.
        — Мне было короткое видение, — тихо сказала Аджадеви.
        Джаявар обернулся, и глаза их встретились.
        — Какое видение?
        — Горящий шелк.
        Привыкший к ее видениям, он только кивнул.
        — А из-за чего возник огонь?
        — Думаю, из-за страсти.
        — Из-за страсти?
        — Пламя… огонь возникает от страсти.
        — Ты видела там еще что-нибудь? Что-то такое, что могло бы нам помочь?
        Аджадеви подумала о чамах и о том, как тепло из прошлой жизни могло бы помочь им заглянуть в то, что их ожидало.
        — Чамы… жаждут нашей красоты, но могут разрушить ее.
        — Я знаю это.
        — Они разрушают наше будущее.
        — Наших детей? Моих детей?
        Солнечный свет, пробившийся через прореху в густой листве девственного леса, согрел плечи Аджадеви.
        — Чамы похожи на тени, но некоторые из них… немногие… они подобны свету. И им можно доверять.
        — Единственный чам, которому могу доверять я, — это мертвый чам.
        — Не говори так, Джаявар. Наш мир состоит не только из черного и белого, он цветной. Некоторые чамы заслуживают смерти от твоего клинка, а другие — нет.
        — Если мои дети живы, я буду милостив.
        Она обняла его за талию и нашла его руку.
        — Я тоже люблю твоих детей. Я всегда любила их так, как если бы сама их родила.
        — Я знаю это.
        — И у меня тоже были свои собственные дети, — сказала она, чувствуя тепло в своем животе. — Задолго до того, как я пришла в это тело, я была матерью.
        — Значит, ты понимаешь, что я сейчас чувствую. Боль. И пустоту.
        — Понимаю.
        Джаявар кивнул:
        — Одна моя часть рвется в Ангкор, чтобы проверить, живы ли они. А вторая не хочет торопиться, так как я боюсь того, что могу там узнать, и цепляюсь за еще оставшуюся у меня надежду.
        — А надежда цепляется за тебя.
        — Как это?
        — Надежда твоего народа. Наших неродившихся сыновей и дочерей. Моя надежда.
        Он посмотрел на людей, ехавших впереди него, и подумал, что у большинства из них тоже были дети, и бремя их горя не легче, чем его.
        — Я боюсь… что я недостаточно сильный, — прошептал он. — Люди будут умирать за меня, но я ведь такой же человек, как и они, из плоти и крови.
        — Люди будут умирать за веру. Не за тебя, а за веру в то, что ты преследуешь какие-то благородные цели. Ангкор-Ват был построен как раз благодаря такой вере. Индуисты создали этот храм как дом для своих богов, для своей веры. Хотя буддизм ведет меня по другому пути, я до сих пор люблю смотреть на индуистские статуи и вглядываться в лица их богов.
        — Почему?
        Аджадеви вспомнила про Ангкор-Ват, крутизну ступеней, ведущих к его вершине, которые должны напоминать индуистам, что подъем к вершинам духовности является очень непростой задачей.
        — Когда я поднимаюсь по лестнице храма, — сказала она, — я понимаю, что древние индуисты хотели, чтобы я при этом чувствовала, будто взбираюсь на гору, стремясь к чему-то прекрасному.
        — Возможно, в своей прошлой жизни ты помогала им его строить.
        — Может быть. У меня всплывают воспоминания… о резьбе по камню. О мозолях на руках и мучительных болях в спине.
        Джаявар обвел окрестности взглядом.
        — Думаешь, я поступил безрассудно, разделив наши силы? Уведя десять самых сильных мужчин, тем самым украв их у женщин и детей, которых мы оставили в лагере?
        — Там достаточно воинов, чтобы защитить их.
        — Что мне делать, когда мы достигнем Ангкора? Как я могу узнать о судьбе моих детей? Я планировал проникнуть в город под видом священника, но, наверное, есть способ и лучше.
        Аджадеви взглянула на громадную паутину, натянутую между стволами соседних деревьев. В ее центре ждал добычу большой, размером с ее кулак, желто-черный паук.
        — Прошлой ночью мне приснилось, что я нищенка, — ответила она. — Я была на виду, но меня никто не видел.
        Он сжал губы.
        — Да, это лучше, мы действительно будем незаметными. Мы можем перемазаться в грязи и начать просить милостыню под городскими стенами. Мы будем выглядеть убогими и униженными, но сможем заговорить с кхмерами и, рассказав им, кто мы на самом деле, расспросить о моих детях.
        — Мы так и сделаем.
        — А что, если… если они убиты?
        — Тогда ты, где бы мы ни оказались, пообещаешь своим детям построить храм в их честь. Ты будешь думать о них, будешь о них молиться, будешь их любить. А потом мы уйдем.
        Он покачал головой.
        — Лечебница. Если они погибли, я когда-нибудь построю на месте их гибели лечебницу. Лечебницу для детей.
        Она крепко обняла его.
        — Вот видишь! Именно поэтому люди и готовы умереть за тебя.
        — Все, чему я в жизни научился, я научился у них. И у тебя.
        Она отвела глаза в сторону.
        — И все же я подвела тебя.
        — Каким образом?
        — Тебе необходим наследник, а я не могу его тебе дать. Возможно, вместо меня должна была выжить другая твоя жена. Возможно, я…
        Обернувшись, он осторожно взял ее пальцами за подбородок и приподнял его.
        — Без тебя я — ничто. Без тебя чамы будут торжествовать победу.
        Она поцеловала его в запястье.
        — Я не хочу, чтобы ты был ничем.
        — Тогда оставайся рядом со мной, Аджадеви. Всегда оставайся рядом со мной.
        На губах ее затеплилась едва заметная улыбка.
        — Я являюсь частью тебя. И я не рядом с тобой, а внутри тебя. Как и твои дети. Они ведь остаются внутри тебя, так всегда было и так всегда будет. Точно так же и я буду внутри тебя.
        — Я чувствую тебя там.
        — Прошу тебя, не забывай о моих словах и в последующие дни. Это будут для тебя дни таких испытаний, каких у тебя никогда в жизни еще не было. Так что ты должен быть уверен, должен верить, что в самые тяжелые моменты ты не окажешься один.

* * *

        Утреннее солнце залило башни и лестницы Ангкор-Вата янтарным светом. До прихода чамов храм этот в основном заполняли индуистские священники и пилигримы. В его просторных залах можно было встретить и кхмерских воинов, и чиновников, и все они приходили сюда молиться. Однако после нашествия все переменилось. По всей территории Ангкор-Вата стояли на посту чамские воины, а кхмерских священнослужителей стало в несколько раз меньше, чем раньше.
        Идя рядом с Тидой, Воисанна старалась не смотреть чамам в глаза. А когда все же ловила на себе их взгляды, каждый раз ускоряла шаг, чтобы побыстрее уйти от них, и не переставала удивляться, почему этот чамский военачальник не тронул ее. Большую часть ночи она думала, не убить ли его, однако в конце концов уступила усталости и заснула как можно дальше от него, насколько это позволяли размеры его комнаты.
        Воисанна шла по длинному коридору в юго-западном крыле Ангкор-Вата. Слева от нее выстроились в ряд квадратные колонны из песчаника, обрамляя вид на запад, открывавшийся из этой галереи. С другой стороны тянулся огромный барельеф, изображавший едва ли не тысячу сражающихся воинов. Конные колесницы противостояли пешим солдатам с копьями, саблями, щитами и флагами в руках. Это была картина битвы на Курукшетре, и хотя Воисанне всегда нравилась эта легенда, она все же отвернулась от барельефа, не желая смотреть на оружие и смерть. Потом она бросила взгляд на потолок с раскрашенным резным изображением цветков красного лотоса, а затем, свернув налево, прошла через главный вход в Ангкор-Ват и ступила на мощеную дорожку, которая вела ко рву.
        Тида шла в нескольких шагах позади Воисанны, а их чамский сторожевой пес держался еще дальше, положив на плечо древко своей секиры. Тида потупила взгляд, а руки сложила перед собой, соединив ладони. Она, вероятно, была самой красивой женщиной из всех, кого Воисанна когда-либо видела, но при этом она, казалось, плыла по жизни без всякой цели, словно облачко по небу в безветренный день.
        Мощеная дорожка, широкая и прямая, была заполнена людьми самого разного положения, хотя большинство из них были чамами. Воисанна прошла между двумя статуями нагов — мифических семиглавых змей. Каменные ступеньки между этими изваяниями вели на улицу, где вражеских солдат было еще больше. Расположенные поблизости кхмерские дома, построенные на сваях для защиты от тигров и змей, все были заняты чамами. Кхмеры здесь тоже были, но они зачастую ютились просто под деревьями, готовя на кострах рис и пойманную рыбу.
        Пройдя еще немного на запад, Воисанна миновала ворота в прочной стене, окружавшей весь Ангкор. Еще несколько десятков шагов — и они подошли ко рву шириной почти в шестьсот футов. Здесь она впервые после нападения врага улыбнулась, потому что в воде, как и всегда, было полно ее соотечественников.
        С обоих берегов рва в воду спускались ступени из латеритовых блоков, и Воисанна сразу пошла к воде, чувствуя босыми ногами тепло почерневших каменных плит. Сняв юбку и прикрыв ладонью интимное место, она шагнула в воду. Тида последовала ее примеру, повторив ее действия, а Воисанна тем временем зашла поглубже, туда, где вода была прохладнее. Здесь она посмотрела по сторонам. На север от нее в воде купались тысячи кхмеров. Вид на юг загораживала дамба через ров с мощеной дорогой, уходящей в сторону джунглей. Немногочисленные кхмерские дети смеялись и баловались, а все взрослые были угрюмыми и мрачными. Обычно здесь можно было увидеть парочки, прильнувшие друг к другу или моющиеся после занятия любовью, но сегодня Воисанна любовников здесь не заметила. Люди просто сидели на ступенях или же плавали вдали от берега.
        Воисанна плеснула водой в лицо, а затем начала тереть его, очищая от пыли и грязи. Она периодически окуналась в воду, чтобы хорошенько помыть волосы и все тело. Как и большинство кхмеров, в жаркий сезон она купалась по нескольку раз в день, и чтобы поддерживать чистоту, и чтобы немного охладиться.
        Закончив мыться, Воисанна обернулась к Тиде, которая даже не сдвинулась с места. Окидывая взглядом свою компаньонку, Воисанна снова задала себе вопрос, почему им приказали купаться вместе. Зачем Индраварман настоял на том, чтобы именно она пошла с Тидой, когда в королевском дворце были тысячи других наложниц?
        — Что свело нас с тобой? — спросила Воисанна, искоса взглянув на стражника, остававшегося на берегу рва.
        Тида, казалось, не слышала ее.
        Воисанна подошла к этой женщине поближе. Когда Тида и теперь не предприняла попыток заговорить с ней, Воисанна подумала про того чамского воина. Если бы он силой овладел ею, как она того ожидала, она бы сначала убила его, а потом себя. И сейчас была бы на пути к возрождению в новой жизни, на пути к близким ей людям. Вместо этого она стояла сейчас в воде, страдая от душевных ран. Ее младший брат снова и снова умирал у нее на руках. Ее возлюбленный погибал, даже не успев обменяться с нею хотя бы одним-единственным последним нежным словом.
        Внезапно слезы хлынули из ее глаз — это произошло помимо ее воли. И уже сквозь завесу слез, из-за которых все вокруг расплывалось, она вдруг заметила, что Тида тоже плачет. Воисанна протянула к ней руку, их пальцы встретились и переплелись.
        — Что с тобой случилось? — спросила Воисанна.
        Тида замотала головой, словно прогоняя страшное видение.
        — Индраварман.
        Воисанна все поняла. Участь, которой она избежала, выпала на долю Тиды. Чамский король воспользовался ею для удовлетворения своих прихотей. И красота Тиды, которую большинство окружающих воспринимало как благословенный дар богов, стала для нее проклятьем.
        Тида наклонилась вперед и упала Воисанне на руки. Та держала ее, не давая свалиться в воду, а сама думала, что, может быть, будет лучше, если они как-то утопят друг друга.
        От раздавшегося вдруг громкого смеха сердце Воисанны замерло. Обернувшись, она увидела, что это смеется чамский охранник, к которому присоединились еще двое воинов.
        Внезапно Воисанна пожалела, что она не родилась мужчиной. Будь это так, она схватила бы оружие и убила бы этих чамов, отомстила бы за своих близких. Долгое время она мечтала о том, как даст начало новой жизни, став свидетельницей появления на свет собственного ребенка. Но сейчас, глядя на пялящихся на них чамов, ей, наоборот, хотелось отобрать чужую жизнь и отослать души этих демонов обратно в преисподнюю, откуда они явились.
        Но Воисанна не могла этого сделать. Поэтому она просто поддерживала Тиду, глядя, как в воду, вызывая рябь, капают их слезы; их тела и мысли льнули друг к другу в поисках утешения, найти которое было невозможно.

* * *

        Поимка гигантского сома оказалась для них хорошей встряской. Боран сначала даже хотел обрезать бечевку, чтобы отпустить эту слишком большую рыбину, но потом решил, что его сыновьям полезно принять такой вызов. Эту ночь они провели на берегу большой реки, рискнув развести костер, чтобы отпугивать москитов и мошек. Боран забросил три снасти, нацепив на крючок каждой из них по дохлой лягушке. Он особо не надеялся что-то поймать, но теперь, когда Вибол и Прак постепенно отпускали тонкую бечевку, он по тому, как бурлила поверхность воды, мог с уверенностью сказать, что они подцепили настоящее чудище. Боясь, что сыновья быстро стравят всю веревку, он ринулся в джунгли, нашел там лиану толщиной с его единственный оставшийся на руке большой палец и сдернул ее с ветвей дерева. Затем он привязал конец их снасти к этой лиане.
        — Будьте терпеливы, — сказал он своим сыновьям. — Потяните слишком сильно — упустите его.
        — Жаль, что это не чам, — отозвался Вибол. — Тогда бы ты увидел здесь настоящую схватку.
        Прак сделал несколько шагов влево и вошел в воду на отмели. Он чувствовал, что сом пытается уйти вниз по течению.
        — Он умнее любого чама. Посмотрите, куда он рвется.
        — Тогда и ты иди за ним по течению, — посоветовал Боран. — Против течения вам такую рыбину ни за что не вытащить.
        Сыновья сделали так, как сказал их отец, — двинулись вслед за рекой. Прак дважды натыкался на невидимые под водой коряги, но в обоих случаях он удержался на ногах. И он, и Вибол все время старались перехитрить сома.
        Пока сыновья тянули за бечевку, Боран попросил Сорию дать ему оружие. Она подала ему чамскую секиру, и теперь он держал ее наготове. В этом месте река разливалась вширь, становясь медленной и ленивой.
        — Это ваш шанс, — сказал Боран. — Теперь упирайтесь и напрягите спины.
        Близнецы дружно потянули за веревку. Через несколько секунд над поверхностью появился спинной плавник сома, а затем и его выгнутая спина. Боран видел, что рыба эта весит больше любого из них, и внезапно ему передалось возбуждение сыновей. Редко кому удавалось поймать в Меконге гигантского сома. Если бы они попытались вытянуть его с лодки, у них были бы большие проблемы.
        Оказавшись на мели, сом направился в сторону упавшего в воду дерева. Боран крикнул, предупреждая сыновей об этом, но Вибол и Прак ничего не могли поделать, потому что бечевка зацепилась за ветку под водой. Рыба как бы оказалась привязана к дереву, однако теперь она могла, собрав последние силы, оборвать тонкую веревку. Прежде чем Боран успел что-то сказать, Вибол вырвал у него секиру и, высоко поднимая ноги, ринулся по мелкой воде к дереву. Он зацепился за невидимый под водой корень, споткнулся, но все-таки сумел обрушить удар боевого топора на широкую морду сома. Вода вокруг кипела, когда сом пытался уворачиваться от нападавшего. А Вибол наносил один удар за другим, пока Боран не крикнул, чтобы тот остановился. Рыба уже была мертва.
        Они выволокли свою добычу на берег. Размеры ее поражали. Этим серым в пятнах сомом, длиной в пять футов и толстым, как свинья, можно было накормить пятьдесят человек. Сория сокрушенно заметила, что еще очень много голодных кхмеров прячется сейчас в джунглях, и Боран решил нарезать мясо сома тонкими полосками, чтобы его можно было закоптить и таким образом сохранить. Пока Боран и Сория готовили раму для копчения, братья принялись орудовать своими ножами. Вскоре оба они были перепачканы в крови и внутренностях рыбы.
        В джунглях было полно тигров и других хищников, поэтому Боран действовал быстро. Он развел огонь у подножия большой акации, потом сделал прорезь в коре на стволе дерева и вставил туда горящую ветку. Вскоре из этого пореза должна была начать выделяться смола, которую Боран собирался использовать для заделывания щелей в лодке.
        — Мы можем остаться в этих местах навсегда, — сказал он. — Мы вчетвером, и больше никого.
        Вибол перестал разделывать сома и поднял глаза на отца.
        — Но…
        — Но мы не сделаем так, как хотел бы поступить я, — закончил за него Боран.
        Установив каркас для копчения рыбы возле огня, Сория подошла к мужу. Она сделала себе гирлянду из цветков жасмина, и при ее движениях нежные лепестки трепетали.
        — И что, по-твоему, нам следует делать? — спросила она.
        Боран взглянул на своих сыновей.
        — Чамы приплыли в Ангкор на лодках. Это королевство мореплавателей. Можно не сомневаться, что по реке поплывут новые лодки, доставляя в Ангкор людей и провизию. Скорее всего маршрут пройдет через Великое озеро. Так что, похоже, им понадобится перевалочный пункт возле Ангкора.
        Прак опустил свой нож.
        — Ты считаешь, что мы должны шпионить за ними?
        — А ты как думаешь?
        — Мы могли бы следить за ними издалека, — предложил Прак. — А потом сообщать об их действиях нашим кхмерским братьям.
        — Да, — сказал Вибол, вставая. — А если мы вдруг встретим нескольких чамов, мы можем…
        — Убивать их мы не будем, — перебил его Боран. — Любая смерть подвергнет нас риску быть раскрытыми. Лучше просто следить за ними и сообщать об увиденном своим. Это принесет больше пользы, чем смерть нескольких чамов. — Он ткнул своим шишковатым пальцем в сторону Вибола. — Согласен?
        Сначала закивал Прак, а потом и Вибол.
        — Итак, мы будем шпионить за ними, — подытожил Боран. — Мы знаем, как находить рыбу, мы изучили ее повадки. С людьми у нас должно получаться примерно так же. Только в этом случае мы предоставим другим ловить их.
        Братья еще раз подтвердили свое согласие с планом отца, после чего вернулись к работе. Они сбросили скелет сома в реку — на корм крокодилам и каймановым черепахам. Когда течение унесло его, близнецы тщательно вымылись.
        Сория кивком подозвала Борана к себе.
        — Эта слежка за врагом беспокоит меня, — прошептала она мужу. — Я готова ко всему, но только не к тому, чтобы потерять кого-то из своих близких. Прошу тебя, пожалуйста, не веди нас туда, где я могу лишиться одного из вас.
        Боран понимающе кивнул.
        — Я тоже беспокоюсь об этом. Но если мы никуда не пойдем, если ничего не предпримем, Вибол просто покинет нас. А если нас не будет рядом с ним, мы не сможем направить его.
        Должно быть, где-то наверху пробежала белка или обезьяна, потому что на голову им посыпались листья. Сория прикусила нижнюю губу.
        — Если бы они не были такими взрослыми, я бы предложила всем нам убежать.
        — Я знаю.
        — И действовать противоположно тому, что мы сейчас делаем.
        — И оставила бы свою родину врагам?
        — Для меня лучше уж потерять родину, чем близких мне людей. — Она ткнула в него пальцем. — Прошу тебя, Боран, будьте осторожны. Один неверный шаг — и все, что нам удалось сберечь, рухнет. А то, что мы создали, не менее ценно, чем любой храм.
        — Ничего не рухнет.
        — Сердце подсказывает мне, что нужно бежать. Бежать без оглядки. Поэтому, Боран, поклянись мне, что, если опасность станет слишком велика, мы оставим эту затею. И убежим, вместо того чтобы драться.
        Сверху посыпались новые листья. Боран снова кивнул, а затем потер болевшую шею. Эти боли постоянно беспокоили его, от восхода до заката. Он подумал о своих детях, жалея, что они уже не маленькие, — тогда бы Вибол и не помышлял бы о мести.
        Боран продолжал растирать свою шею, чувствуя, что просто разрывается между желанием поддержать своих сыновей и защитить их.
        — Если опасность станет слишком велика, — наконец ответил он, — мы побежим, как испуганный олень, не оглядываясь назад. А Вибол станет мужчиной в другой раз.

* * *

        Схватка была короткой, но очень ожесточенной.
        По Рейм обнаружил западнее Ангкора значительный отряд кхмеров, которые стояли лагерем на дальнем конце западного барая — огромного прямоугольного искусственного резервуара длиной в четыре мили, шириной в милю и глубиной до двадцати футов. Когда-то кхмеры вырыли его, чтобы собирать в нем дождевую воду. Во время засухи воду оттуда можно было подавать на соседние поля, и это позволяло крестьянам выращивать рис и другие культуры круглый год. Западный барай был самым большим из кхмерских резервуаров, помогавших королевству прокормить свой многочисленный народ.
        Через сеть своих осведомителей По Рейм узнал, что на дальнем конце этого рукотворного водоема укрывается до трех тысяч кхмерских воинов. Убежденный, что они наконец нашли место, где прячется Джаявар, Индраварман отправил пять тысяч чамов в обход этого громадного водохранилища. Они зашли к кхмерам с тыла, прижав их к берегу. Хотя для кхмеров это не было полной неожиданностью, все же их застали врасплох. Нескольким удалось ускользнуть, других взяли в плен, но большинство приняли бой и были убиты.
        После этого сражения Индраварман лично допросил пленных и был взбешен, выяснив, что никто из них не знает, где сейчас находится Джаявар. Кхмерами командовал старый военачальник, и когда его труп был брошен в воду, Индраварман позвал Асала. Сейчас, сидя на боевом слоне и глядя, как к нему на таком же животном приближается его молодой военачальник, король вспомнил, как Асал ворвался в самую гущу кхмеров, насаживая их на свое длинное копье, точно рыбу на вертел. Слон Асала растоптал нескольких кхмеров и причинил бы им еще больше вреда, но махут — маленький человек, который сидел на шее слона и направлял его, — был убит, и Асал был вынужден спрыгнуть с платформы на спине слона, чтобы самому управлять зверем. Его сразу же атаковали несколько кхмеров, одновременно загоняя слона на мелководье. Асалу каким-то образом удалось приземлиться на ноги и, отбиваясь от нападавших, убить двоих из них, прежде чем на помощь ему пришли другие чамы.
        Индраварман на своем слоне также вступил в бой с противником и был легко ранен стрелой, оцарапавшей ему плечо. Он был доволен: теперь по его руке струилась кровь, и каждый мог видеть это. Многие его люди стали свидетелями того, как ранее он один на один сражался с каким-то кхмером, сидевшим на громадном слоне. Они с ним долго обменивались ударами, пока Индраварману наконец не удалось достать соперника за его щитом своим копьем.
        Теперь этот громадный боевой слон принадлежал ему. Индраварман приказал махуту искупать его на мелководье. Худой погонщик уперся коленом в основание правого уха слона и зацокал языком. Зверь, пошатываясь, двинулся вперед и продолжал идти, пока вода не начала доходить ему до бивней.
        Новый махут Асала вел их слона рядом со слоном Индравармана. Король взмахом руки прогнал обоих погонщиков, и те, поклонившись, тут же вброд побрели к берегу. Как обычно, Асал не делал попыток нарушить молчание первым, а Индраварман, окидывая его взглядом, заметил, что у того разбиты в кровь костяшки пальцев.
        — Тебе пришлось бить их кулаком? — спросил король.
        Асал кивнул.
        — Терять свое оружие в бою непростительно. — Индраварман согнал муху, севшую на его рану. — Когда ты теряешь свой клинок, ты даришь противнику надежду.
        — Этот противник уже мертв, мой король. Какую бы надежду я ему ни подарил, я же ее у него быстро отнял.
        Индраварман рассмеялся:
        — Лев среди щенков, вот на кого ты был там похож.
        — Как и вы, мой король.
        — Это все потому, что там не было Джаявара. Без Джаявара кхмеры всегда будут выглядеть щенками.
        В каких-то двадцати шагах от слона Асала по мутной воде проплыла змея. Он почувствовал, как громадный зверь под ним напрягся, и, наклонившись вперед, провел рукой по жесткой толстой щетине у него на спине, которая говорила о зрелом возрасте животного.
        — Сведения По Рейма оказались достоверными, — сказал Индраварман. — В очередной раз я в долгу перед ним.
        Асалу пришло на память, как этот мясник когда-то убил чамского старшего командира и всю его семью. Человек этот был противником Индравармана, но другом Асала. Яд был любимым оружием По Рейма, и Асал нашел детей друга корчившимися от боли — их животы были раздутыми и горячими. Он попытался спасти их, но лишь стал свидетелем их смерти в страшных мучениях; их предсмертные крики напомнили ему крики его умирающих братьев и сестер. Через несколько дней, когда Асал узнал, кто убил друга и его семью, он пришел в ярость. Он разыскал По Рейма и обозвал его трусом, однако, опасаясь гнева Индравармана, не посмел обнажить свою саблю. Не решился ответить ему и По Рейм — видимо, из тех же соображений.
        — Что мне делать с пленными? — спросил Индраварман, указывая большим пальцем в сторону группы кхмеров, стоявших по шею в воде.
        Асал знал, что король собирался убить их, но не хотел подталкивать Индравармана к тому, чтобы попробовать стать менее предсказуемым.
        — Заставьте их работать, мой король, — ответил он. — На полях или кузнецами. Нам необходимо кормить и вооружать тысячи наших воинов. А сытые и с острыми саблями они будут лучше воевать.
        Индраварман нахмурился.
        — Это верно. Но этих кхмеров не так просто сломить. Они поднимутся вновь. И можешь мне поверить: лучше на пустой желудок воевать с одним человеком, чем на полный с двумя.
        — Как вам будет угодно, мой король.
        — Ты слишком великодушный, Асал. И в этом твоя слабость. На поле битвы тебе практически нет равных. Но вне его ты не опаснее, чем малое дитя.
        — Я…
        — Враги повсюду. Зачастую в руках у них не сабли, а пергамент, мотыга или шелк. Каждый кхмер для нас — враг, и я буду обращаться с ними соответственно. Это не доставляет мне особой радости, но именно так и можно сломить врага, именно так и можно управлять покоренным королевством. Нужно отнять у них гордость, покой, притязания. Нужно показать им, что смерть может настичь их в любой момент, — только в этом случае они будут благодарны за то, что просто продолжают жить. — Индраварман вытер кровь, которая продолжала сочиться из раны на его плече. — Я вижу сомнение на твоем лице, Асал. Да, кхмеры — тоже индуисты и поклоняются тем же богам, что и мы. Я восхищаюсь их храмами и считаю, что нас с ними многое связывает. Но наш народ живет у моря. Мы торгуем, пиратствуем. Мы выживаем, но не благоденствуем. К северу от нас с каждым днем крепнет Вьетнам, а здесь, на юге, кхмеры строят города, которые превосходят все, что построили мы. А с запада на наши территории вторгаются сиамцы. Мы зажаты со всех сторон. И если мы не вырвемся, как сделали это сейчас, наш народ просто прекратит свое существование.
        Асал кивнул, хотя на самом деле ему казалось, что Индраварман все же получает удовольствие от своих военных кампаний, а его философские рассуждения являются всего лишь попыткой оправдать или даже как-то облагородить решения, которые он уже принял.
        — Тогда почему вам не нанести удар по вьетнамцам, мой король? — спросил Асал. — Они кажутся более слабыми, чем кхмеры.
        — Потому что у кхмеров есть золото и серебро. Потому что они размякли в своем стремлении ублажать богов. Чтобы построить Ангкор-Ват, потребовалось пятьдесят тысяч кхмеров и тысяча слонов. Только представь себе все это! Такая сила могла бы нас рассеять, но вместо этого они построили какой-то храм. По Рейм был прав — пришло время завоевать их. Лучше сразу нанести удар и сокрушить врага, не упустить представившийся шанс.
        — Так что же делать с пленниками, мой король?
        Индраварман стиснул зубы.
        — Пленниками или врагами? Они собирали армию, чтобы напасть на нас. За это я закопаю их по горло в грязь, в их драгоценную землю. И пусть все кхмеры видят, что будет с теми, кто выступает против меня.
        Асал взглянул на мужчин, продолжавших стоять в воде. Наверное, кое-кто из них только что умер от ран, потому что их, похоже, стало меньше. А в глазах тех, кто выжил, Асал увидел упрямство и вызов. Им было бы лучше, подумал он, не показывать так открыто свою ненависть.
        — Расскажи мне о твоей женщине, — сказал Индраварман, снимая головной убор в форме перевернутого цветка лотоса, который он всегда надевал перед битвой, как и все его люди.
        Большинство из этих доходивших до плеч головных уборов было сверху украшено цветным шелком и раскрашенными бусинками, а у короля на нем был еще и ряд золотых шариков.
        — А что о ней сказать, мой король?
        — Мой подарок ублажает тебя?
        — Да, ублажает.
        — Не повезло ей, этой кхмерской женщине. Когда мы атаковали, она как раз собиралась выйти замуж. Ее будущий муж был убит.
        Асал покачал головой:
        — Я этого не знал.
        — Но мы подоспели как раз вовремя, чтобы сделать ее мужем тебя, — рассмеявшись, добавил Индраварман.
        — Она…
        — Думал ли ты когда-нибудь, что у тебя будет кхмерская жена? Да еще и такая красавица, как эта? — Индраварман хлопнул себя по бедру, продолжая усмехаться. Затем он позвал своего махута, приказав ему выводить слона на берег. — Этим-то и хороша власть, Асал, — сказал он. — Видишь что-то красивое и берешь это. Будь то королевство или женщина.
        — Да, мой король.
        — Тогда доставляй мне радость, как она доставляет радость тебе. Делай это, и тогда будешь жить счастливо.
        Асал смотрел, как Индраварман возвращается на берег, по пути отдавая приказы. Глядя, как пленных выволакивают из воды, он подумал о Воисанне. Он вспомнил ее слезы, вспомнил, как она боялась его, хотя он не собирался причинять ей никакого вреда. Внезапно ему захотелось сказать ей, что он сожалеет о ее горе, что он тоже пережил много страданий и понимает, как ей больно. Конечно, она ненавидит его, но он не хотел, чтобы его ненавидели, — по крайней мере она.
        Чувствуя себя испачканным, как будто несправедливые поступки запятнали его, Асал соскользнул со своего слона в прохладную воду. Сняв свой головной убор, он швырнул его на берег, а затем поплыл на глубину. Распустив узел волос, он провел по ним руками, словно желая смыть покрывавшую его грязь.

* * *

        В лагере Джаявара, спрятавшемся в глубине джунглей, маленькая рука держала украшенное искусной резьбой древко копья. Опустилась ночь, и тень вновь отправилась странствовать в темноте, обследуя обширную территорию лагеря и прилегающую к нему. Местность была ровная, здесь было много рек, озер, деревьев и диких животных. Там, в Ангкоре, люди считали себя очень могущественными. Но здесь, в джунглях, таких густых, что даже днем невозможно было что-то разглядеть на расстоянии двадцати шагов, правили звери, обитавшие в непролазных зарослях гиббоны, лангуры^[2 - Лангур — вид обезьян из семейства мартышковых.]^, тигры, леопарды, олени, кабаны, слоны, крокодилы, кобры, птицы-носороги и зимородки, и их крики постоянно нарушали тишину ночи.
        Тень сожалела, что Джаявар и Аджадеви покинули лагерь. Они уехали без предупреждения, разом пропав вместе с группой отборных воинов. Никто, похоже, не знал, когда принц собирается вернуться, хотя поговаривали, что на его путешествие в Ангкор и обратно уйдет много дней. Судя по всему, Джаявар появится так же неожиданно, как и исчез, но уже с гораздо большим отрядом.
        Во тьме послышались голоса, и тень отступила в гущу зарослей бамбука. Голоса стали громче, и вскоре показались два кхмерских воина, обходившие лагерь дозором. Часовые были крепкими и мускулистыми, но очень шумными. Они не знали, как стать частью джунглей, а тень родилась здесь, хотя потом ее отсюда забрали и вернули в родные места совсем недавно. В Ангкоре многие рабы могли выкупить себе свободу, но тень попала в плен в горах на востоке, и хозяин ей достался жестокий. Свобода казалась ей несбыточной мечтой — по крайней мере до нападения чамов.
        Кхмеры прошли мимо, болтая так, словно они были в Ангкоре на петушиных боях. Они были всего в пяти шагах от тени, даже не догадываясь о ее присутствии. «Ну разве такие недоумки могут быть свободными людьми? — удивлялась тень. — Почему я раб, если могу видеть гораздо больше, чем они?»
        Луна зашла за тучу, и в джунглях стало темнее; тень продолжала оставаться в зарослях, раздумывая, когда может вернуться Джаявар. Принц ушел с десятком воинов, но вполне мог действовать и один. Десять человек, если они такие же, как эти часовые, будут скорее обузой, чем преимуществом.
        Значит, принц дальше пошел один, решила тень. И если он будет недостаточно осторожен, джунгли поглотят его.

        Глава 4
        Зерна отчаяния

        На самую высокую из обзорных площадок храма Ангкор-Ват можно было попасть лишь по одной из четырех каменных лестниц с очень крутыми ступенями. Расположенные на северной, восточной, южной и западной сторонах похожей на пирамиду башни, лестницы эти были узкими и весьма опасными. Упав с них, можно было расшибиться насмерть.
        Воисанна раньше уже несколько раз взбиралась на эту террасу, но никогда еще не была так озабочена мыслями об опасности этого восхождения. На середине пути ей захотелось просто откинуться назад и полететь вниз. Она наверняка разобьет голову о камни. Но когда она застыла на месте, шедший впереди нее Асал тоже остановился и посмотрел на нее сверху вниз. Их взгляды встретились, и он едва заметно кивнул ей. Она поняла, что он подбадривает ее, но делает это скрытно, как будто опасаясь чамского короля, который в сопровождении Тиды вел их сейчас к вершине башни. По непонятной для нее причине эта мысль почему-то заставила ее кивнуть ему в ответ, после чего они продолжили свой путь.
        В конце лестницы находился красиво украшенный вход, который вел в коридор. По обе стороны от этого входа на широких каменных колоннах были вырезаны фигуры апсар высотой в три фута. Индуисты считали их духами воды и облаков, воплотившихся в тела прекрасных женщин. Воисанна всегда восхищалась апсарами; в детстве отец рассказывал ей, что они в небесных дворцах развлекают своими танцами богов и души павших в бою героев. Также отец ее говорил, что в Ангкор-Вате почти две тысячи таких апсар: они разные, хотя все выглядят счастливыми, на всех изысканные наряды, и все танцуют. Апсары на этих колоннах напоминали женщин, живших в королевском дворце для развлечения кхмерских королей. Воисанна подозревала, что теперь они же ублажают короля чамов.
        Хотя Воисанна иногда ощущала себя бессильной, как и любая женщина, ее долгое время утешало осознание того, что создатели Ангкор-Вата уделили здесь такое внимание женщинам. Помимо многочисленных апсар, по всему комплексу встречались резные изображения дэват. Эти женщины-стражники обычно изображались стоящими лицом к зрителю. Кажется, что они о чем-то задумались, иногда слегка наклонившись вперед. Некоторых дэват изображали с соколом на плече. На вершине храма Ангкор-Ват, как и в других его уголках, все говорило о том, что женщин здесь почитают.
        Пройдя через широкий вход, Воисанна последовала за Асалом по длинному коридору. По правую руку от себя она через ряд витиевато украшенных проемов могла видеть далеко внизу свой город. У нее было ощущение, что она находится на вершине горы, как и было задумано архитекторами этого храма. Насколько хватало глаз, не было видно ничего, что могло соперничать с ним по высоте. Весь остальной мир находился ниже и казался удаленным от сфер обитания возвышенной души.
        Вся группа прошла через массивные двери из тикового дерева, свернула налево и вышла на большую террасу у основания башни в форме лотоса, возвышавшейся посередине. На этой террасе, открытой со всех сторон, стояла громадная бронзовая статуя бога Вишну, которому был посвящен весь комплекс Ангкор-Ват.
        Как и положено набожному индуисту, Индраварман подошел к статуе и опустился перед ней на колени. Так же поступили и Асал с Тидой. Воисанна же осталась стоять на месте, но не потому, что не верила в бога, а просто чтобы открыто проявить свое неповиновение. Пока мужчины, склонив головы, молились, Тида вглядывалась в лицо Вишну, а Воисанна демонстративно смотрела во внутренний двор храма. С высоты ей было видно то, что еще совсем недавно было великой империей. Огромные террасы Ангкор-Вата уходили вдаль, словно ступени лестницы для какого-то великана. За территорией храма бурно разросся город с его многочисленными жителями, лошадьми и боевыми слонами. Ангкор был окружен огромным рвом, а вдали, на холмах и у изгибов рек, виднелись верхушки более древних храмов. Далеко на юге до самого горизонта раскинулось Великое озеро. Она видела, где оно начинается, но конца ему не было.
        Мужчины продолжали молиться. Воисанна думала о том, зачем Индраварман потребовал, чтобы они с Тидой сопровождали его сюда, на вершину Ангкор-Вата. Она слышала рассказы, что королям в прошлом нравилось овладевать женщинами на вершинах храмов, и знала, что, если он намерен сделать это и с ней, она покончит с собой, бросившись с высоты вниз.
        Индраварман встал.
        — Почему в этом месте так много изображений женщин? — спросил он.
        Асал и Тида тоже поднялись на ноги, но никто из них не ответил.
        — Потому что кхмерские мужчины слабы? — продолжал король. — Они занимаются тем, что вырезают в камне свои воспоминания и то, во что верят, в то время как женщины тяжко трудятся.
        Ветер свистел в невидимых щелях между плитами песчаника.
        Воисанне очень хотелось ответить ему, хотелось защитить своего отца и возлюбленного. Однако она понимала, что такая дерзость привлечет к ней внимание Индравармана, а для нее будет лучше, если он продолжит восторгаться прелестями Тиды.
        Индраварман покачал головой:
        — С вашей империей нельзя соперничать, раз она может создавать такие чудеса, как Ангкор-Ват. Вы заставили богов гордиться вами. А сделать это совсем непросто. Поэтому, когда столько ваших мужчин так легко сдались и ведут себя так покорно, я задумываюсь, а действительно ли они смирились? Могли ли люди, создавшие такую красоту, покориться мне так быстро? Сомневаюсь. Я думаю, что это у вас в крови — вызов, пренебрежение к смерти, непокорность по отношению ко мне. Я привел вас сюда, чтобы задать вопрос: что мне делать с этой вашей непокорностью? Как мне погасить тот огонь, который может снова разгореться?
        Тида взглянула на него:
        — Но почему именно нас, мой король?
        — Потому что ваши мужчины поклоняются вашей красоте, вашей мудрости. Это поклонение отразилось в резьбе по камню. Они охраняют свои храмы вашими изображениями, так что у вас должно быть больше достоинств, чем кажется с первого взгляда.
        — Мы, мой король, — сказала Тида, — можем быть…
        — Десять моих воинов сегодня утром были найдены мертвыми! — внезапно выкрикнул Индраварман, и от этого громогласного вопля Воисанна ощутила боль в ушах. — У всех у них было перерезано горло, поэтому я и говорю о непокорности! Потому что, когда я нахожу трупы десяти моих воинов, плавающих во рву, я понимаю, что ваши мужчины не такие смиренные, какими кажутся. И этот скрытый огонь пугает меня. Он достаточно силен, чтобы охватить мою страну.
        Воисанна подумала, что он и сам похож на неуправляемый огонь, который сжигает все без разбора, но опять промолчала. А его массивное тело в сочетании с охватившей его яростью затмило собой даже высокую статую Вишну. Из этих двух фигур Индраварман сейчас выглядел гораздо внушительнее.
        — Раз наши с тобой игрушки вдруг проглотили свои языки, что ты мне посоветуешь? — спросил Индраварман, обращаясь к Асалу.
        — Убейте десять кхмеров, мой король. Десять ваших пленных. И пусть об их участи узнают все.
        — Десять воинов?
        — Да.
        — Ты считаешь, глупец, что людям, которые построили такой храм, есть дело до судьбы десяти каких-то воинов? — прокричал Индраварман. — Твоя рука в бою может быть крепка, Асал, но твои советы просто призывают наших недругов восстать вновь. Если хочешь оставаться моим приближенным, лучше научись делать так, чтобы люди меня боялись.
        Асал поклонился:
        — Простите меня, о великий король. Я только хотел…
        — Выведи во внутренний двор храма десять кхмерских семей, чтобы все это видели. И казни их там. Мужчин, женщин и детей.
        — Нет! — воскликнула Воисанна, падая перед ним на колени. — Прошу вас, не нужно…
        Индраварман схватился за рукоятку своей сабли, но Асал оказался проворнее и опередил его, пнув ее ногой в живот.
        — Молчать, женщина! — крикнул он.
        Задыхаясь, ловя ртом воздух, Воисанна упала набок; в глазах ее стояли слезы. Индраварман рассмеялся.
        — Она все-таки умеет говорить, — сказал он. — Причем смеет говорить тогда, когда ее никто не спрашивает.
        — Я разберусь с ней, о великий король, — пообещал Асал. — И она еще пожалеет об этом.
        — Так и сделай.
        Воисанна начала плакать, представив себе, как будут убивать детей. Она думала о своих братьях и сестрах и о том, как их прекрасные жизни были так внезапно и легко прерваны жестокими чужеземцами.
        Воисанна продолжала рыдать, а Асал тем временем задавался вопросом, как он может спасти жизни ни в чем не повинных людей.
        — О великий король!
        — Да?
        — Вы говорили про огонь, который может разгореться.
        — Он теплится.
        — Но смерть детей может раздуть его, помочь ему разгореться быстрее.
        — Так что же ты предлагаешь мне делать? Десять моих людей мертвы! Убиты прямо перед моим дворцом!
        Асал учтиво поклонился:
        — Убейте десять священников, мой король. Устройте публичную казнь. Десять их самых высокопоставленных священнослужителей. Смерть десяти духовников сломит их дух. Смерть же детей только воспламенит его.
        Индраварман заворчал и потер кусочек железа у себя на животе. Хотя он и опасался навлечь на себя гнев богов, обрекая на смерть священников, понимал, что Асал все-таки прав: лучше убить стариков, чем молодых.
        — Но тела их брось в ров, Асал. И сделай так, чтобы все кхмеры знали: я сделаю его воды красными от крови, если на моих людей еще раз нападут.
        — Да, о великий король.
        — Причем от крови их детей!
        Асал кивнул, а Индраварман развернулся и пошел прочь. Тида последовала за ним. Хотя Асалу хотелось помочь Воисанне подняться на ноги и сказать ей, что он ударил ее, чтобы спасти ей жизнь, он не мог сделать ни того ни другого. Более того, он прикрикнул на нее, чтобы она шла за ним, а когда девушка замешкалась, рывком поднял ее и потянул за собой. Она, продолжая голосить, тащилась за ним.
        Индраварман проревел, чтобы Асал поторапливался, и тот подтолкнул Воисанну вперед. Она дала ему сильную пощечину и ударила бы его и второй раз, если бы он не перехватил ее руку. Он был рад, что она продолжает сопротивляться ему, потому что провести Индравармана было не так просто: если бы о сочувствии Асала к кхмерке стало известно, ее бы тут же убили.
        Опасаясь коварства хитрого Индравармана, Асал осыпал Воисанну проклятьями, таща ее за собой по длинному коридору. По пути на стенах встречались резные изображения улыбающихся женщин, выглядевших умиротворенными. В памяти всплыло далекое воспоминание детства — он увидел улыбку своей матери. Ему хотелось смотреть и смотреть на нее, но Индраварман снова громко окликнул его, и видение исчезло.

* * *

        Джаявар заметил, что уровень воды в реке после пика сезона муссонов сильно упал. Близлежащие заросли бамбука, возвышавшиеся сейчас над водой на пять футов, совсем недавно служили своеобразной сеткой, вылавливавшей мусор, плывший по поверхности реки. Между очень плотно стоявшими стеблями застряли листья, ветки, старая веревка.
        Оглядывая песчаный берег, Джаявар искал плоский камень размером с ладонь. Вскоре он обнаружил то, что требовалось, поднял свою находку и аккуратно поместил ее на верх столбика из камней, который он уже сложил. Ему были нужны еще два камешка поменьше, и за ними он зашел в воду.
        В законченном виде сложенный столбик был чуть выше его колена. Джаявар прикасался к камням, отполированным временем и водой. Каждый из них был по-своему прекрасен. Джаявар надеялся, что этот знак останется стоять нетронутым до следующего сезона муссонов. Тогда уровень реки повысится, вода дойдет до нижнего из камней, потом будет подниматься все выше, пока весь столбик не скроется под водой. Он распадется, однако камни останутся лежать рядом друг с другом недвижимо, возможно, на долгие столетия.
        Над головой его прокричал гиббон. Джаявар запрокинул голову, ища глазами эту обезьяну. Он ничего не увидел, только падавшие сверху листья, парившие, точно птичьи перья. Некоторые из этих листьев приземлились на воду и были немедленно унесены течением — зеленые кораблики, которым, возможно, суждено доплыть до самого моря. Джаявар вдруг осознал, что его младшие дети никогда не были на побережье, не видели моря, и сердце его заныло от жалости и тоски. Он планировал свозить их туда, любоваться, как они бегают на мелководье голубых лагун, слушать их радостный смех, когда они будут плескаться в воде и гоняться за крабами по пляжу.
        Его глаза влажно заблестели, но ни одна слеза не скатилась по щекам. Рядом были Аджадеви и небольшой отряд воинов, и он не хотел, чтобы кто-то видел его тоску и мучения. Они ехали сквозь джунгли все утро, и чем ближе они подъезжали к Ангкору, тем, казалось, все больше их охватывали возбуждение и надежда. Всех — но только не его. Хотя Джаявар часто говорил со своими людьми о будущем, он чувствовал, что все больше отдаляется от своих детей, как будто уже окончательно распрощался с ними.
        — Ты использовал одиннадцать камней.
        Удивившись, он обернулся и увидел, что позади него всего в нескольких шагах стоит Аджадеви. Он в жизни не встречал никого, кто мог бы передвигаться так же скрытно. Она будто была частью этого девственного леса. Хотя с ним его жена всегда была разговорчива, в присутствии посторонних она в основном молчала, предпочитая погружаться в свои мысли.
        — По одному камню за каждого твоего ребенка? — спросила она.
        Он взглянул на свой столбик.
        — Да.
        — Пойдем. Хочу тебе кое-что показать.
        Под звонкий стрекот невидимых цикад он следовал за ней вдоль берега реки вверх по течению. Сделав шагов двадцать, она показала ему на лужу, отделенную от русла. Там плавало шесть или семь рыб размером с руку Джаявара. Это были окуни — одна из самых вкусных рыб, каких можно было поймать в окрестностях Ангкора. В луже этой была также большая черепаха с мягким панцирем размером с боевой щит. Джаявар подумал, что оказавшаяся в западне рыба, видимо, не знает, что свобода так близка. Вскоре лужа пересохнет, а когда это случится, окуни будут съедены черепахой, аллигаторами или муравьями.
        — Ты должен освободить их.
        — Почему?
        — Потому что отпускать на свободу — это хорошо.
        Он внимательно смотрел на рыбин, которые метались по луже в поисках пути спасения.
        — Думаешь, я должен отпустить своих детей? Что я слишком крепко держусь за них?
        — Мне очень жаль, любовь моя, но да, ты должен отпустить свое прошлое. Ты должен отпустить самого себя.
        — Так ты считаешь, что я в ловушке? Как эти рыбы?
        Она вздохнула и прикоснулась к ране на его бедре, которая благодаря ее стараниям быстро заживала.
        — Твоя привязанность к прошлому делает более слабой твою связь с настоящим. И в этом смысле ты в ловушке.
        — Но мое прошлое определяет меня сегодняшнего.
        — А твое настоящее будет определять будущее твоего королевства.
        Он отвернулся от нее.
        — Ты требуешь от меня невозможного, у меня сердце живое, а не каменное.
        — Но, Джаявар, твои люди видят твое отчаяние. Оно отражается на твоем лице. И ты никогда не освободишь свой народ, не отпустишь воспоминания о своих детях, если будешь сеять зерна отчаяния. А ты должен взращивать то, что будет расти, а не увядать.
        — Ты сама не знаешь, о чем говоришь! Не знаешь, как велика моя утрата!
        — Потому что… потому что я не мать?
        — Моя связь с прошлым всегда будет частью меня. И оно будет влиять на меня в большей степени, чем настоящее и будущее. — На руку Джаявара сел комар, и он прибил его ладонью. — Ты слишком давишь на меня, Аджадеви. Ты хочешь, чтобы я отказался от надежды, когда я тянусь к ней, словно это последний глоток воздуха, который я могу сделать в этой жизни. И пока мы не доедем до Ангкора, пока я не узнаю, какова судьба моих детей, я буду держаться за эту надежду. А если мои люди видят мое отчаяние, они также должны видеть, что я остаюсь верным своему долгу даже перед лицом такого горя.
        Аджадеви прикусила губу.
        — Они ведь и мои дети тоже. У нас с ними разная кровь, но я всегда считала их своими детьми; ты и представить себе не можешь, как мне больно. Но я прячу свою боль, Джаявар. Прячу, потому что должна прятать. Никто не видит моих слез, никто не слышит моих рыданий — только я сама. Поэтому не нужно вести себя так, будто тебе достались все страдания. Я ведь потеряла своих родителей, братьев и сестер и еще… наших детей. Я даже не надеюсь уже когда-нибудь услышать голоса своих сестер — голоса, заставлявшие меня улыбаться, но наверняка умолкшие для меня навсегда из-за того, что я нахожусь с тобой. Я, как и многие другие, тоже страдала, и тем не менее все мы живем дальше и движемся вперед. И не потому, что мы так хотим, — мы должны это делать.
        Джаявар протянул к ней руку, но она развернулась и пошла вдоль берега вниз по течению реки. У столбика из камней она остановилась и, встав перед ним на колени, закрыла лицо руками. Ему показалось, что плечи ее содрогаются от плача, и он бросил взгляд на заросли бамбука — нет ли там его людей. Не увидев никого, он вновь перевел свой взгляд на нее и следил за нею, пока она не взяла себя в руки. К его удивлению, она начала строить свой столбик из камней рядом с его. Делала она это очень усердно и даже ни разу не взглянула в его сторону.
        Только после того, как Аджадеви закончила, он переключил свое внимание на рыб. Через неделю или две вода в луже высохнет. И хотя он знал, что никогда не отпустит своих детей и никогда не смирится с их судьбой, он все же нагнулся и начал рыть мокрую землю между лужей и рекой. Он работал очень сосредоточенно, все время поглядывая на рыбин и желая побыстрее освободить их. Вскоре он прорыл канал. Достаточно углубив его, он встал и пошел на другую сторону лужи, чтобы гнать сбившихся там окуней. Они быстро проплыли канал, а оказавшись в реке, тут же исчезли. Хотя он не был уверен, что черепаха нуждается в его помощи, он поднял ее и перенес в реку.
        Аджадеви все это время оставалась у двух столбиков из камней. Впервые за несколько дней Джаявар подумал о том, что потеряла она. Некоторые из ее близких могли быть еще живы, но большинство из них наверняка погибли, и он корил себя за то, что был таким эгоистичным. Иногда ее сила была настолько очевидна, что он забывал о ее горе.
        Пройдя дальше вверх по течению, Джаявар направился к фиговому дереву, упавшему в воду. На его гниющем стволе цвели десятки фиолетовых орхидей. Оторвав несколько из них от мокрой древесины, он оборвал лепестки и пустил их по воде в сторону Аджадеви; теперь они напоминали Джаявару цветы лотоса во рву, окружающем Ангкор. Заметив лепестки, Аджадеви посмотрела на него. Он поклонился ей, тем самым подтверждая, что понимает, как ей больно. Хотя ему хотелось подойти к ней, он все же решил сначала проявить к ней уважение в этот момент скорби.
        — Прости меня, — прошептал он.
        После этого он развернулся и пошел в бамбуковую рощу, к людям, которые жаждали, чтобы он возглавил их, повел за собой с верой в будущее. Ему необходимо было найти вдохновение в жене и похоронить свое горе как можно глубже, где его никто не сможет видеть.
        Во мраке ночи он будет вспоминать своих близких. Но при свете дня он станет почитать живущих, прежде всего тех, кто сейчас едет рядом с ним. И кто очень скоро будет сражаться за их светлое завтра.

* * *

        Вторая половина дня прошла для Асала быстро. До него дошли слухи, что Джаявар собирает свою армию к северу от Ангкора, и он, взяв с собой сотню отборных воинов, прочесал эту большую территорию. Его люди обнаружили там несколько десятков разрозненных кхмерских солдат, с которыми произошли очень короткие схватки. Однако никто из них не знал, где находится принц. Все кхмеры верили, что Джаявар жив и обязательно вернется, но создавалось впечатление, что джунгли просто поглотили его и он исчез без следа.
        Асал испытал на себе гнев Индравармана из-за неудачи этого рейда. Король устал от слухов. Ему нужны были факты. А так как Асал не смог предоставить ему этих фактов, Индраварман с досадой ударил кулаком по помосту и взмахом руки отослал всех своих советников. Асал поклонился и пошел искать десять индуистских священников для казни — выполнять задачу, которую Индраварман поставил перед ним.
        Хотя сам Асал не был глубоко верующим человеком, его отец был очень религиозным, поэтому ему не хотелось убивать священнослужителей. Утешало только то, что благодаря его плану спасены жизни детей, но он все равно чувствовал пугающую пустоту в душе, взбираясь по ступеням на вершину храма, где собирались старейшие жрецы и священнослужители. Остановившись, он посмотрел на север, туда, где находилась его родина. Внезапно он заскучал по морю. Он родился в деревне на побережье и хорошо помнил, как охотился на мелководье за мечехвостами^[3 - Мечехвост — морское членистоногое; тело (длиной до 90 см) состоит из головогруди, брюшка и длинного хвостового шипа.]^ вместе со своими братьями. Мать всегда готовила их на углях, запекая целиком, и угощала своих детей их яйцами с острым вкусом в качестве особого лакомства.
        Из всех его близких ее смерть причиняла ему больше всего боли, потому что мать была свидетельницей того, как умирали ее дети, и горю ее не было конца. Она была не в состоянии защитить их от холеры, и это чувство убивало ее быстрее любой болезни. Она думала, что Асал тоже умрет, и поэтому до последнего своего вдоха прижимала его к груди и напевала ему его любимую песенку.
        Асал пролежал рядом с ее телом два дня, прежде чем начал выздоравливать. Тогда он оттащил тела членов своей семьи на берег, откуда было видно море. По обычаю своего народа он не закопал и не сжег их, а оставил лежать на открытом месте, чтобы ничто не мешало их пути к возрождению в новой жизни.
        Размышляя здесь, на вершине храма Ангкор-Ват, о смерти своей семьи, Асал подумал о священнослужителях, которым суждено умереть, об их воспоминаниях и сожалениях. Он не хотел, чтобы они были казнены, и теперь ломал голову, как помочь им спастись, выполнив при этом свой долг. В конце концов ответ пришел сам собой, и он разыскал старого жреца. Поговорив немного шепотом, они понимающе кивнули друг другу и произнесли слова молитвы. После этого Асал вернулся в королевский дворец, где приказал одному из своих людей привести к нему Воисанну.
        Сидя в своей комнате, он смотрел на блюда, приготовленные для него рабом. Как и все высокопоставленные вельможи во дворце, он ел из золотых тарелок и чаш. В чашах были рис, кусочки манго и рыбный соус. На тарелках лежали восемь пар поджаренных на вертеле лягушечьих лапок. Чтобы защитить все это от мух, еда была накрыта куском красного шелка.
        В ожидании Воисанны Асал потягивал из серебряной бутыли рисовое вино через тонкую бамбуковую трубочку. Пил он нечасто, в основном после битвы. Спиртное притупляло боль при воспоминании о тех, кто погиб под его саблей, и позволяло ему заснуть и проспать хотя бы половину ночи. В очередной раз отобрав чью-то жизнь, он всегда, чтобы успокоиться, просил принести ему рисового вина. В этой своей практике он был не одинок.
        Асал видел, что еды и питья хватало и для Воисанны. Будучи голодным, он не обращал внимания на пищу, продолжая терпеливо ждать прихода девушки. Ему хотелось извиниться перед ней за то, что ударил ее ногой, за то, что грубо тащил ее за собой по тому длинному коридору. Его человек, должно быть, с большим трудом разыскал ее среди пяти тысяч наложниц, находящихся в королевском дворце, потому что ко времени, когда она наконец появилась, еда остыла. Она бросила на него быстрый взгляд, когда он поблагодарил воина, который тут же закрыл за собой тиковые двери комнаты.
        Обед был накрыт на ротанговой циновке, и Асал жестом предложил Воисанне сесть. Несколько биений сердца она неподвижно стояла на месте, а потом отошла от него к дальнему краю циновки и опустилась на колени. Он спросил, голодна ли она, и предложил поесть. Но она не пошевелилась даже после того, как он шепотом извинился перед ней, объяснив, что испугался, что Индраварман может убить ее из-за открытого неповиновения.
        Она не обращала внимания на его слова, и тогда он начал есть, используя для этого свою правую руку. Несколько раз он полоскал пальцы в золотой чаше с водой. Он всегда ел медленно, а в ее присутствии двигался как дым — плавно и грациозно. Вставив в рот бамбуковую трубочку, он снова отпил из серебряной бутыли с рисовым вином.
        — Вы — королевство убийц, — сказала она, нахмурив брови и так сжав кулаки, что костяшки пальцев побелели. — Все вы только убивать и можете! Теперь вы сидите в нашем дворце, пользуетесь нашей посудой и шелками. Молитесь в наших храмах. Вы спите с нашими женщинами! Вы ведете себя как стая диких собак!
        Асал ополоснул руку.
        — Не все из нас…
        — Нет, все! Все до одного! Вы убили мою семью, вы забрали все, что было у меня в этом мире. И не имеет значения, что теперь ты сидишь здесь и ешь как принц. Никакой ты не принц. А король твой — никакой не король, а просто муха на куче навоза!
        — Говори потише.
        — Ты не можешь приказывать мне!
        — Не могу, но я заставлю тебя замолчать, если будет необходимо.
        Воисанна бросила на него гневный взгляд, и капелька пота скатилась со лба ей на нос.
        — Я не боюсь тебя. И не собираюсь трепетать перед тобой, как ты дрожишь перед своим королем.
        — Потому что я не злой и не страшный, — тихо произнес Асал.
        — И все же ты убиваешь. Десять священников, каждый из которых сейчас так же ни в чем не повинен, как в день, когда он появился на свет, будут казнены.
        — Лучше уж десять священников, чем десять семей. Я пытался защитить…
        — Лучше, чтобы никто не погиб!
        Асал сделал еще один глоток рисового вина, благодарный ему за тот успокаивающий эффект, который оно на него оказывало.
        — Ты набрасываешься на меня, а ведь ты меня совсем не знаешь.
        — Я знаю, что ты — трус! Что, отличая хорошее от плохого, ты тем не менее ничего не делаешь, чтобы предотвратить последнее!
        — Послушай, — шепнул Асал, наклоняясь к ней. — Послушай меня.
        — Почему я должна слушать труса?
        — Прошу тебя.
        — Ты скажи — почему?
        — Потому что сегодня я попытался. Попытался сделать что-то хорошее. — Когда она ничего не ответила, он поставил на пол бутыль. — Я пошел в ваш храм. Я нашел там старейшего жреца, и мы с ним вместе помолились. Я рассказал ему, что мне нужны десять жизней, и о том, что эти смерти должны погасить ярость Индравармана.
        — И что?
        — И я попросил его помочь мне выбрать десять священников, которые больны, которые и так в ближайшее время могут покинуть свое тело. Он согласился. А позднее сам добровольно вызвался стать одним из этих десяти.
        Воисанна вздохнула.
        — Меньшее из зол… все равно остается злом.
        — Это верно. Поэтому я попросил жреца распустить слух, что эти десять жизней могут стать последними жертвами. Если на чамов не будут нападать в пределах Ангкора, если нас не будут убивать здесь, не будет и казней кхмеров. Я просил Индравармана пообещать мне это. И он пообещал.
        — Для любого короля обещание — пустой звук. Особенно для демона, который носит вашу корону.
        — Пожалуйста… потише.
        — Когда вы, чамы, напали на нас, были нарушены тысячи обещаний. Обещания между мужьями и женами, матерями и дочерьми.
        — Да, и я очень сожалею об этом. Но всегда приходит новый день. И назавтра обещания могут быть и выполнены.
        Она хотела что-то сказать, но запнулась.
        — Тогда что обещаешь ты? Что ты обещаешь мне?
        — Я, пожалуй, пока повременю с обещаниями.
        — Почему?
        — Потому что я тебя не знаю. Как я могу обещать что-то важное, когда даже не знаю, что для тебя имеет самое большое значение?
        Воисанна заерзала на циновке. Асал внимательно рассматривал ее лицо: своей красотой она напоминала ему женщин-стражниц, вырезанных в камне на стенах Ангкор-Вата. Однако большинство тех женщин улыбалось, а ее улыбки он не видел никогда.
        — Это ты убил мою семью? — вдруг спросила она.
        — Что?
        — Я должна знать, ты ли убил мою семью.
        — Я воин, а не убийца. В тот день, когда Ангкор пал, я был под этими стенами и сражался с людьми вашего короля.
        Она кивнула, и он удивился, как быстро ее глаза наполнились слезами.
        — Они… они не должны были умереть, — прошептала она. — Твои слова для меня ничего не значат, потому что они не должны были умереть.
        — Мне жаль.
        — Можно я пойду? Пожалуйста, отпусти меня!
        Асал взглянул на дверь, потом на ее лицо. Слезы катились по ее щекам и падали на грудь. Она казалась такой юной и уязвимой, словно была ребенком, а не женщиной. Он подавил желание протянуть руку к ней, чтобы как-то успокоить ее. Несмотря на то что ему очень хотелось сделать это, он знал, что она не хочет, чтобы он прикасался к ней, поэтому не стал даже пытаться.
        — Ты можешь идти, — тихо сказал он.
        Она поспешно вышла. В ее отсутствие в комнате стало слишком тихо, слишком пусто. Он протянул руку и взял свою саблю, затем открыл дверь и вышел в широкий коридор. Хотя потолок здесь был очень высокий, ему показалось, что он давит на него. Ему стало душно, захотелось выйти на свежий воздух.
        Его соотечественники кланялись ему, но он не обращал на них внимания. Он шел хорошо знакомой ему дорогой, которая вела от королевского дворца к Ангкор-Вату. Он думал о Воисанне и о том, что ее слезы, похоже, связывают их. Как только он заговаривал о ее семье, его собственные страдания, которые он похоронил очень глубоко в своей душе, начинали выходить наружу. А ее боль разжигала боль в нем.
        Уже немного успокоившись, он вошел в Ангкор-Ват. Ему хотелось разыскать того старейшего из священнослужителей, с кем он говорил, и спросить у него, почему боги допускают, чтобы люди терпели такую боль, а также пожелать ему доброго пути перед его последним путешествием.

* * *

        На дальней, северной окраине Ангкора ночь опускалась быстро, как только солнце садилось за высокие баньяны, тики и фиговые деревья. С севера впечатляющая стена, окружающая город, была высотой примерно пятнадцать футов и толщиной в четыре фута. Наверху ее через каждые пятьдесят шагов были расставлены чамские часовые. Они были вооружены копьями, но фонарей у них не было — под покровом спустившейся темноты без них было лучше видно, что происходит на другом берегу рва, который был освещен беспорядочно разбросанными по берегу кострами, отмечавшими скопления чамских воинов. Хотя вероятность того, что кхмеры попытаются так скоро вернуть себе город, была мизерной, Индраварман не желал рисковать.
        По Рейм, переодетый часовым, изучал позиции, стоя на стене. Тело чамского воина, которому принадлежала эта одежда, было сброшено в кусты. Даже при свете полной луны увидеть там труп было практически невозможно. По Рейм чуть раньше взобрался на стену, перерезал часовому горло, подобравшись к нему сзади, и сбросил мертвое тело в кусты. После этого он стал наблюдать за расположенной рядом постройкой, где содержались двадцать кхмерских пленных. Днем По Рейм допросил четырех из них по отдельности, пригрозив им, что их семьи будут погребены живьем, если они не сбегут, чтобы выяснить, где скрывается Джаявар, и не вернутся к нему с этими сведениями. Каждому из них По Рейм показал пять золотых монет и сказал, что это награда от Индравармана и что, как только Джаявар будет мертв, они получат эти деньги, а семьи их будут выпущены на свободу. Двое мужчин согласились сделать то, что требовалось, двое других отказались, и По Рейм убил их, заставив помучиться перед смертью.
        Теперь По Рейм ждал на стене и, ковыряясь в зубах серебряной зубочисткой, размышлял, когда же кхмеры решат совершить побег. Двум согласившимся сотрудничать кхмерам было приказано убедить своих товарищей бежать под покровом темноты. По Рейм заверил их, что охранять их этой ночью будут всего шесть чамских стражников. Двадцать мужчин, какими бы бестолковыми они ни были, обязаны были справиться с ничего не подозревающей и не ожидающей нападения охраной.
        Постройка, где держали пленных, стояла в стороне от других городских строений и была окружена деревьями. И все же существовала вероятность, что беглецов заметят и другие чамы. Чтобы не рисковать, По Рейм подробно проинструктировал двоих кхмеров, как им осуществить побег. Он был уверен в том, что его план сработает, и даже не поделился им с Индраварманом. Королю было лучше не знать о его методах достижения цели.
        Большинство часовых не услышали шума рукопашной схватки, когда до нее наконец дело дошло, но уши По Рейма уловили слабый звук раскалывающегося дерева, приглушенный крик и несколько хриплых стонов. Он заметил тени сражающихся. Некоторые из них падали, но потом вставали. Другие, упав, больше не шевелились.
        До него донеслись тихие голоса. Голоса кхмеров. По Рейм взял свое копье и пошел направо. Делая вид, что вглядывается в то, что делается внизу, он все дальше уходил по стене, тем самым увеличивая прореху в линии защиты чамов. Он держался спиной к врагам и внезапно осознал, что беззащитен перед ними, но все равно не обернулся. В данный момент кхмеры должны были карабкаться вверх по стене, и им следовало дать больше времени, чтобы они могли скрыться.
        По Рейм сосчитал до пятидесяти, затем обернулся и стал всматриваться в темноту. Несмотря на кваканье несметной армии лягушек, он уловил едва различимый плеск. Однако он не стал смотреть в сторону рва. Вместо этого он принялся вглядываться в здание темницы и, притворившись, что заметил там что-то подозрительное, начал спускаться со стены.
        Словно хищник, проводящий большую часть своей жизни на охоте, По Рейм беззвучно двигался к темнеющей впереди постройке. Перед ней на земле вповалку лежали шесть убитых чамов и несколько кхмеров. По Рейм прислушался и, не услышав приближающихся шагов, внимательно осмотрел мертвых. Нельзя было оставлять в живых ни одного свидетеля, потому что раненый мог в любой момент поднять тревогу. У самого входа в темницу он перевернул одного из чамов и заметил, что веки его дрогнули.
        — Позови… позови на помощь, — едва слышно прошептал стражник.
        По Рейм осмотрел его рану: это был глубокий порез с неровными краями чуть выше ключицы.
        — Ты обязан был их охранять, — сказал он. — И не выполнил свой долг.
        — Но… ведь еще есть время…
        — Передай богам, что я желаю им всего хорошего.
        — Каким богам?
        В руке По Рейма, словно по волшебству, появился клинок. Одним движением он перерезал часовому горло и стал наблюдать за тем, как человек судорожно пытается вдохнуть. Тот вцепился в руки По Рейма, а ассасин наслаждался, глядя на отчаянные усилия умирающего, которые вначале напоминали могучую реку в половодье, но быстро начали истощаться, превратившись в конце концов в жалкий ручеек уходящей жизни. По Рейм приподнял его голову так, чтобы глаза их встретились. Под стрекот цикад По Рейм внимательно наблюдал за тем, как к другому человеку приходит смерть. Но в глазах стражника так и не возник смертный ужас, как это было со многими другими. Он просто жил в какой-то момент, а в следующий его уже не стало.
        По Рейм пожалел, что убил его так быстро, но выбора у него не было. Он положил голову человека на землю, проверил остальных убитых, после чего пошел прочь от строения и вскоре растворился в ночи. К тому времени, когда побег обнаружится, кхмеры будут уже далеко от Ангкора, устремляясь на поиски места пребывания Джаявара. Если По Рейму удастся узнать, где прячется принц, его, несомненно, ожидают новые награды и почести, на которые не поскупится Индраварман. По Рейм жаждал богатства, женщин и власти, но не меньше его привлекала возможность делать то, что он сделал только что: отбирать жизнь у других и чувствовать, как эта уходящая жизнь, протекая через него, оставляет в нем часть своей сути, давая ему власть над другими и сокровенное знание.
        По Рейм был слаб до того, как впервые убил человека. Как и положено молодому рабу, он боялся сильных, боялся богов. Но когда он нашел в себе мужество восстать против того, кто угнетал его, и убил своего хозяина глубокой ночью, в него как будто влилась новая сила — сила, украденная, как он считал, у его бывшего мучителя. С того момента По Рейм пристрастился к убийству. Отбирая у кого-нибудь жизнь, он чувствовал себя непобедимым, человеком, которого боятся и уважают. И поэтому По Рейму больше всего на свете хотелось убить Джаявара. Убить кхмерского принца, которого кое-кто сейчас считает королем, было для него важнее, чем завладеть плодами кхмерской цивилизации.
        Индраварман хотел владычествовать над огромными территориями, но у По Рейма не было таких притязаний. Он лишь желал увидеть на своих руках кровь Джаявара, человека, которого он никогда в жизни не встречал, но который мог стать во главе кхмеров. Убить Джаявара означало для него наполнить себя силой и умиротворением, каких он до этого никогда не ощущал.
        По Рейм всегда верил в индуистских богов, знал об их битвах и подвигах. Они отчаянно и храбро сражались, и теперь им поклоняются. Он надеялся, что когда-нибудь и к нему станут относиться так же — потому что люди не только любят богов, они их еще и боятся. Если достаточно много людей будут бояться По Рейма, если они, зная о его жестокости и силе, будут в страхе сжиматься при его приближении, тогда он будет жить вечно.

        Глава 5
        Набеги

        Кхмеры привыкли к тому, что погода с дождливой на сухую меняется очень быстро. После месяцев ежедневных дождей и затянутого тучами неба ветры прогнали наконец сырость и открыли землю солнцу, чтобы оно могло снова дарить свет всему живому. Каменные храмы грелись в его лучах. Грязь превратилась в пыль. Уровень воды в реках снизился, и количество комаров резко уменьшилось.
        Хотя тепло принесло долгожданное облегчение, теперь единственным способом для кхмеров ощутить прохладу стали частые купания. Слуги и рабы, священники и воины то и дело погружались в воды храмового рва или в один из многочисленных бассейнов, разбросанных по городу. В особо жаркие дни кхмеры спешили в воду через каждые пару часов, чтобы просто посидеть на мелководье или же поплавать — там, где это было возможно. На берегах было множество китайских торговцев, которые купались гораздо реже и больше стыдились наготы. Кхмеры без стеснения плавали голышом, а порой и доставляли друг другу телесные удовольствия прямо в воде, китайцы же только сидели на берегу в тени и глазели на все это. Эти чужестранцы, которых здесь было очень много, носили шелковые туники и строго придерживались своих обычаев. Они кремировали своих усопших, пользовались туалетной бумагой и спали на кроватях. Поскольку китайские товары пользовались большим спросом, к этим иноземцам обычно относились с уважением. Многие из наиболее успешных купцов жили с кхмерскими женщинами, которые прививали им здешние нравы и обычаи.
        Воисанна привыкла к тому, что китайцы во все глаза таращатся на нее обнаженную, когда она купалась, и потому даже не думала об этом, когда спускалась по ступеням, ведущим к воде. Тида шла рядом с ней. В последние дни эти две женщины стали проводить больше времени вместе. Они продолжали жить в королевском дворце, как и еще пять тысяч наложниц, всегда готовых явиться к Индраварману по его требованию. Большинство женщин никогда не видели короля чамов, но, поскольку сам он часто искал компании Тиды, Воисанна оказывалась в непосредственной близости от него.
        Во рве купалось много королевских наложниц, и Воисанна кивнула нескольким из них, пока шла туда, где поглубже. Ей не нравилось находиться рядом с их чамским стражником. Он делал вид, что не понимает по-кхмерски, но она подозревала, что это не так. Она как-то наблюдала за его лицом, когда они с Тидой болтали между собой, и подозрения ее усилились. Однажды она сказала ей так, чтобы он слышал, что считает его красивым парнем. С тех пор он стал к ней намного лучше относиться, а она посоветовала Тиде держать язык за зубами.
        Воисанна дошла до зарослей цветущего лотоса. Над широкими зелеными листьями, стелившимися по поверхности воды, поднимались прекрасные священные цветы с розовыми лепестками и желтыми тычинками. Воисанна вспомнила, как отец рассказывал ей, что разрастание листьев лотоса по воде символизирует собой раскрытие души. Он также объяснял ей, что, как цветок лотоса не может смочить вода, точно так же грех не в силах запятнать чистое невинное создание.
        — Я была его лотосом, — тихо сказала она, продолжая рассматривать цветы.
        Рядом с ней появилась Тида; над водой были видны только ее плечи, шея и голова.
        — Чьим?
        — Лотосом моего отца. Он говорил, что я его маленький лотос. И что я постоянно цвету.
        — Так и есть.
        Воисанна потянулась к Тиде и крепко сжала ее руку.
        — Возможно, когда я была девочкой, — сказала она. — Но став женщиной… Я не чувствую себя цветущей. Сейчас, по крайней мере.
        На противоположном берегу раздались крики. Там собралась группа кхмеров, возбужденно следивших за петушиным боем. Они хвастались друг перед другом и делали ставки на победителя. Хотя Воисанна никогда не любила подобные зрелища, она была рада, что ее соотечественники развлекаются даже в такой тяжелый для их народа момент.
        — Ты боишься своего чама? — спросила Тида.
        Воисанна задумалась. Асал никогда не пытался причинить ей вред, и она полагала, что это не изменится в будущем.
        — Он жестокий, — солгала она, не зная, может ли настолько доверять Тиде.
        — В чем это проявляется?
        — Он берет… все, что хочет.
        — И ты не сопротивляешься?
        — Я однажды попробовала. Но от этого стало только хуже.
        На противоположном берегу рва два чамских воина, сидя на большом боевом слоне, направляли его к группе кхмеров, чтобы разогнать ее. Петухи продолжали драться, пока их хозяева не подхватили их и не усадили в бамбуковые клетки. Чамы что-то крикнули кхмерам, после чего развернули слона и он тяжело потопал по широкой дамбе через ров в сторону Ангкор-Вата. Кхмерские священники и паломники, оказавшиеся на его пути, бросились врассыпную.
        — Неужели для них не существует ничего святого? — сказала Воисанна. — Они убивают. Угоняют в рабство. Они оскверняют само наше существование.
        Тида ничего не ответила. Чтобы не заплакать, она закусила губу.
        Воисанна обернулась к своей подруге:
        — Индраварман бьет тебя?
        — Он… использует меня, но нет, он никогда меня не бил.
        — И все же?..
        — И все же он пугает меня. В гневе он ужасен.
        — Откуда ты знаешь об этом? Что такого он сделал?
        Тида покачала головой, затем плеснула себе в лицо водой.
        — Когда кто-то подводит его, он потом ужасно страдает. И если я не угожу ему, я разделю их судьбу.
        Воисанна задумалась о том, как бы она выносила все это, если бы принадлежала Индраварману.
        — А ты не можешь как-то ускользнуть от него? Во дворце столько наложниц. Почему бы тебе не попробовать спрятаться среди них?
        — Его люди находят меня.
        — Попробуй спрятаться получше.
        — Но тогда он разозлится. А это означало бы побои.
        — По мне, так лучше уж побои… чем такие встречи с ним. К тому же он, возможно, не захочет тебя после того, как побьет.
        Из правого глаза Тиды скользнула большая слеза.
        — Нет. Я должна ублажать его. Я боюсь не угодить ему.
        Воисанна попробовала поставить себя на место Тиды и представить, как это ужасно.
        — Буддисты считают, что страдание — это часть жизни, — сказала она. — Я не согласна с этим и не хочу страдать. Но, может быть… если ты примешь свои страдания, смиришься с ними сейчас, ты сможешь избежать их в будущем.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Если этот змей станет доверять тебе, он потеряет бдительность. А когда это случится, ты сможешь скрыться.
        — Я?
        — Мы… мы сможем сбежать вместе.
        Тида покачала головой:
        — Но куда мы могли бы податься? Что стали бы делать?
        — Не знаю. Я не думала о побеге до этого момента. До этого момента я просто хотела умереть.
        — Что же изменилось?
        Воисанна вновь взглянула на цветы лотоса, представив себе отца, говорившего о раскрытии души и сравнивавшего их с нею, своей дочерью.
        — Дело в том, что мой отец не хотел бы, чтобы я умерла. И еще в том, что я хочу расцвести снова… ради него. Ради всех, кого я любила.
        — А ты не боишься?
        — Мне уже нечего терять, так чего же мне бояться?

* * *

        Расположенный далеко на северо-западе от Ангкор-Вата храм Пхимеанакас по-прежнему сиял, как солнце, хотя ему было уже более ста лет. Это сооружение было трехуровневым, и на каждой из его сторон вверх уходили крутые ступени. По бокам лестниц располагались статуи львов, а на углах каждого из уровней стояли массивные каменные слоны. Центральная башня на верхнем уровне, квадратная у основания и сходившаяся на конус на вершине, была покрыта золотом. Казалось, что эта сияющая в лучах солнца позолота, блеск которой было видно издалека, вселяла в древний Пхимеанакас жизнь.
        Территория вокруг Пхимеанакаса была расчищена от больших деревьев, чтобы они не заслоняли величественный храм. Индраварман стоял в его внутреннем дворе, ощущая босыми ногами тепло нагретых солнцем каменных плит, и внимательно изучал своего противника, Асала. У обоих мужчин в руках были щиты и деревянные тренировочные сабли. Индраварман любил устраивать показательные бои со своими военачальниками, а Асал был лучшим соперником. Вокруг дерущихся собралась толпа из более чем сотни воинов; головы их были склонены перед королем, но глаза устремлены на соперников. Позади воинов слуги держали наготове лошадей и слонов. Еще дальше расположилось несколько чамских философов, с которыми Индраварман любил вести беседы.
        Учебный бой должен был начаться только по команде короля, а он пока наслаждался видом храма. Сейчас он думал о том, как кхмерам удалось добыть такое количество золота, а также следует ли ему велеть содрать его, чтобы переплавить и отправить на родину. Золото одного только Пхимеанакаса было неисчислимым богатством, эти средства кхмеры могли бы потратить на то, чтобы собрать огромную армию и сокрушить любого врага королевства. А кхмеры вместо этого использовали его на украшение своего храма.
        Индраварман не знал, что ему и думать об этой золотой башне. Как индуист, он был горд тем, что боги так почитаются, но он также считал, что кхмеров ослабило их богатство. Народ, когда-то решительно настроенный на завоевания, расслабился ввиду собственного успеха. Взявшись создавать на земле горы и небеса, они как будто стали теми самыми богами, которых хотели увековечить.
        Краем глаза Индраварман также изучал Асала, который стоял, казалось, столь же неподвижно, как золотая статуя. Многие воины на его месте поправляли бы свое снаряжение или вытирали бы пот со лба. Однако Асал ничего такого не делал: он просто стоял лицом к Индраварману с поднятыми щитом и саблей.
        Индраварман атаковал без предупреждения. Он двигался быстро, но все же не так, как мог бы. Свое истинное умение он показывал только тем, кого убивал, и Асал не был исключением. И все же когда деревянная сабля Индравармана рассекла воздух, это было трудно уловить взглядом, и Асал едва успел поднять свой щит, чтобы отвести удар. Он отпрянул назад, а Индраварман продолжал атаковать; его незаурядная сила позволила ему мгновенно изменить направление удара своего оружия, нанеся его снизу вверх, в живот Асалу. На этот раз Асал отразил атаку своим клинком, и сабля ударилась о саблю, а щит — о щит. Оба от натуги захрипели. Индраварман вывернул руку, одновременно сделав выпад вперед. Его оружие соскользнуло с оружия Асала. Молодой воин опустил руку, чтобы избежать удара, но Индраварман предвидел этот маневр и, тут же резко подняв свой щит, снизу ударил его краем Асала в подбородок. Из раны потекла кровь. На мгновение по лицу Асала промелькнула тень — вероятно, это была злость. Он контратаковал, заставив Индравармана защищаться почти в полную свою силу.
        Соперники бились несколько минут, то нападая, то отступая. Наконец, когда оба получили небольшие повреждения, Индраварман опустил свое оружие. Затем он рассмеялся. Он был уверен, что, будь это настоящая битва, он убил бы Асала, и сознание этого доставляло ему огромную радость. Схватка, пусть даже с болью и ранами, всегда заставляла его чувствовать себя молодым, и этот бой с Асалом ничем не отличался от других.
        — Иди за мной, — сказал Индраварман и направился в сторону Пхимеанакаса.
        Пока они взбирались по северной лестнице, Индраварман рассматривал охранявших ее львов. Вызывающий оскал их морд выражал дерзкое неповиновение, и он в очередной раз стал размышлять о том, где сейчас мог находиться Джаявар. Разумеется, беглый принц собирает новую армию и планирует вернуть себе город. Шпионы По Рейма сообщали об этих слухах, но местоположения Джаявара и его воинов никто не знал.
        Поднявшись на верхний уровень храма, Индраварман подошел к центральной башне и положил ладонь на ее теплое золото. Подбородок Асала по-прежнему кровоточил, и на серый песчаник падали красные капли.
        — Теперь мы часть их храма, — сказал Индраварман.
        — Я…
        — Были ли сегодня утром казнены их священники?
        — Да, мой король.
        — Как они умирали?
        — С достоинством.
        Индраварман кивнул.
        — Почему все они были старыми и немощными?
        — Потому что, мой король, они были самыми уважаемыми. Ваше послание было услышано.
        Внизу призывно протрубил слон. Индраварман посмотрел на запад и, заметив там прогалину в лесу, подумал, что кхмеры, должно быть, хотели построить рядом еще один храм.
        — Где же он скрывается, Асал? Где бы, будь на его месте, прятался ты?
        Асал окинул взглядом горизонт, защищая глаза рукой от солнца.
        — Он где-то близко.
        — Почему ты так думаешь?
        — Я не уверен, но…
        — Говори.
        — Потому что он может победить нас только в том случае, о великий король, если будет понимать, чего от нас ожидать. А единственный способ об этом узнать — это изучать нас.
        — Тогда как же нам его поймать?
        Асал помедлил, переминаясь с ноги на ногу.
        — Мы спровоцируем его нападение. Покажем ему в каком-то месте свою слабость, хотя на самом деле будем там крепкими, как тик.
        Индраварман провел рукой по золоченой поверхности, восхищаясь однородностью покрытия.
        — По Рейм планирует принести мне его голову.
        — По Рейм может попытаться. Но похваляться легче, чем делать.
        — Я похваляюсь и при этом делаю.
        — Да, владыка. Но поэтому-то вы и король. А По Рейм лишь подобие чумы.
        Индраварман вспомнил выражение злости, промелькнувшее на лице Асала. С ним нужно быть осторожным. Асал сейчас — ценная фигура, но со временем его значение уменьшится и тогда он должен будет умереть.
        — Найди мне Джаявара, — сказал Индраварман. — Найди мне Джаявара, и ты станешь богат так, что это превзойдет твои самые смелые мечты.
        — Мои мечты непритязательны, мой король. Я хочу лишь служить вам.
        — Но почему? Почему ты хочешь только служить мне?
        — Чтобы выполнить свой долг. И обеспечить достойное положение моим еще не родившимся сыновьям.
        Индраварман похлопал по золоченой поверхности.
        — Ты поступаешь мудро, храня свои секреты, Асал. Некоторые люди прячут золото. Другие покрывают им скалу. Ты, я думаю, скрыл бы такое сокровище. Впрочем, я не знаю, к чему ты стремишься. Но однажды я обязательно узнаю это. Ты сам расскажешь мне, и тогда, чего бы ты ни пожелал, я дам тебе это.
        — Я надеюсь, что этот день когда-то настанет, о великий король.
        — Оставь меня.
        Асал кивнул и пошел вниз по лестнице. Индраварман смотрел, как тот уходит, и думал, сколько времени понадобится на то, чтобы узнать о его желаниях. Желания есть у каждого человека, и через них этого человека можно использовать. Индраварман чувствовал, что за таким стоицизмом Асала скрывается опасная непредсказуемость, и это делало его прекрасным воином на поле битвы и одним из лучших чамских командиров. Однако Индраварман пришел к власти благодаря тому, что хорошо понимал своих друзей и своих врагов. Асал же оставался для него загадкой, которая и захватывала, и настораживала его.
        «Ты один стоишь тысячи человек, — думал Индраварман, глядя вслед Асалу. — Именно поэтому, когда Джаявар будет мертв, ты последуешь за ним. Потому что король окружает себя не сильными людьми, личностями, а смиренными и покорными. А ты сильный, Асал. Ты скрываешь от меня секреты, поэтому-то мне и придется потом убить тебя».

* * *

        Великое озеро в полной мере оправдывало свое название. Во время сезона муссонов озеро разливалось почти на сто миль в длину и на двадцать в ширину и было таким огромным, что его можно было по ошибке принять за внутреннее море. Многие поколения кхмеров рыбачили на этом озере, вылавливая из его мутных вод, сообщавшихся с рекой Меконг, громадных сомов, карпов и окуней. Вдоль всего побережья на зеленой полоске земли, периодически заливавшейся водой, были разбросаны небольшие рыбацкие деревушки с домиками на сваях.
        Судя по всему, ближайшее поселение было покинутым. Хижины из тростника и бамбука, в каждой из которых с трудом могла разместиться на ночлег одна семья, были пустыми. Боран, который бывал на Великом озере и раньше, знал, что живущие здесь кхмеры больше времени проводят в лодках на воде, чем в своих домах. Должно быть, они, завидев приближение чамской армии, ушли жить в другие края.
        Боран греб, направляя свою лодку под хижины — благо высокие сваи и начавшая спадать в конце сезона муссонов вода позволяли проплыть под ними. Эти жилища напоминали ему скелеты — такие же пустые и безжизненные. За спиной у него перешептывались Вибол и Прак, а Сория сидела на корме, делая вид, что ремонтирует сеть, — на случай, если они натолкнутся на дозор чамов. Их ножи и секира были спрятаны под кусками сушеного мяса сома.
        Они обнаружили чамский лагерь накануне вечером. На северном берегу озера, всего в дне пути от Ангкора, были вытащены на сушу многочисленные лодки чамов. Очевидно, они останавливались в этом месте, доставляя со своей родины продовольствие, необходимое для войны и оккупации. По всему лагерю стояли наспех сколоченные из срубленных деревьев навесы, под которыми, по оценке Борана, могло разместиться несколько тысяч воинов. Он боялся подплывать ближе, чтобы враги их не заметили, и не выходил за пределы рыбацкой деревушки, служившей им хорошим укрытием.
        Велев сыновьям замолчать, Боран продолжал вести лодку под кхмерскими хижинами. Хотя он давно привык к запаху дохлой рыбы, вонь здесь была почти невыносимой. В небольших сделанных в воде загонах из бамбука были видны останки черепах, аллигаторов и сомов. В мирные времена этих животных кормили бы, чтобы потом продать их или съесть. Но кхмеры, видимо, покидали это поселение в спешке, потому что никто не выпустил несчастных животных и не вернулся, чтобы покормить их.
        С трудом сдерживая рвоту, Боран обогнул очередной такой загон и направил лодку к самому большому строению. Должно быть, это был своего рода общественный сторожевой пост рыбаков, поскольку для одной семьи оно было слишком велико. Вся конструкция стояла на внушительных бамбуковых сваях. Боран с удивлением заметил гладкую, отполированную лодку, привязанную у лестницы, недоумевая, почему такое славное средство передвижения было оставлено здесь. Лодка им пригодится, и Боран, решив забрать ее, уверенными расчетливыми гребками направился к ней. Он хотел сказать Виболу, чтобы тот прихватил ее, но тут наверху раздались голоса. В доме находились чамы, и Боран замер на месте. Его лодка, продолжая плыть по инерции, задела одну из свай. Наверху кто-то смеялся. Сердце Борана забилось с такой силой, что он испугался, как бы чамы не услышали его стук. Ужаснувшись тому, что подверг свою семью такой опасности, он мысленно выругал себя за глупость. Сверху снова прозвучал смех, и стало понятно, что там находятся по меньшей мере два человека. Затем чамы начали разговаривать. Послышались шаги. Вибол вытащил из-под
сушеной рыбы секиру. Боран покачал головой, но сын не обратил на него внимания, указав ему на вторую лодку, полную оружия и разных продуктов, которую они заметили только теперь. Чамы эти, видимо, были разведчиками, которые, похоже, собрались в далекое путешествие. Вибол указал отцу на оружие, обращая его внимание на то, что чамы сейчас беззащитны. Боран упрямо помотал головой и осторожно погреб назад. Однако, к его ужасу, Вибол схватился за сваю, не давая сдвинуть лодку с места.
        Смех наверху то затихал, то слышался вновь, как порывы ветра. Вибол стал притягивать их лодку к лестнице, но Боран ухватился за другую сваю, мешая сделать это. Он мотал головой, молча, глазами умоляя сына отступить. Сория оставила свое место на корме, перелезла через гору сушеной рыбы и положила руки Виболу на плечи. Притянув его к себе, она что-то шепнула ему на ухо.
        Чамы перестали смеяться. Было слышно, как они ходят по комнате.
        Сория по-прежнему о чем-то тихо просила сына, прижавшись лбом к его лбу. Вначале он лишь крепче схватился за сваю, но она продолжала убеждать его, и в конце концов решимость его стала слабеть. Наконец он сдался. Боран отгреб назад, увозя их подальше от чамов. Гребки его были беззвучными, мощными и размеренными. Любое касание сваи могло выдать их, поэтому он двигался очень аккуратно, искусно маневрируя под соседней хижиной, а затем под следующей.
        На лестнице внезапно появились ноги, и Боран замер. Когда чамы начали спускаться, лодка продолжала двигаться по инерции. Чамов было трое, и хотя оружия при них не было, по их мускулистым телам было понятно, что это воины. Они не торопясь сели в свою лодку. Должно быть, они выпили немало рисового вина, потому что продолжали время от времени хохотать, а движения их были неуклюжими. Испытывая позыв к рвоте, один из них перегнулся через борт лодки, тем самым подав пример другим, которые повторили его действия.
        Пока чамы уплывали, Боран думал о том, чтобы развернуться и атаковать их. Возможно, пришло время Виболу окропить лезвие секиры кровью чамов. Однако пьяные враги все же могли быть бесстрашными и опасными. К тому же чамы, скорее всего, имели навыки убивать. А Вибол был сильным, но не имел бойцовского опыта. Прак, с его слабым зрением, мало что смог бы сделать. А если они потерпят поражение, Сория будет изнасилована.
        Боран греб назад, увеличивая расстояние между своей семьей и чамами. Вражеские солдаты направлялись в сторону громадного чамского лагеря. С каждым ударом весла они становились все меньше и меньше, пока не превратились в маленькие точки на горизонте. Боран наконец прекратил грести и позволил их лодке ткнуться в сваи обветшалой хижины.
        — Если ты еще раз когда-нибудь так поступишь, Вибол…
        — Ты — трус, — перебил отца Вибол, повернувшись к нему лицом. — Ты самый настоящий трус! Они были пьяны, и мы могли убить их!
        — Мы приплыли, чтобы следить за ними, а не убивать! А это значит найти по-настоящему большую рыбу, а не потрошить всякую мелочь.
        — Значит, мы приплыли с неправильной целью! Как ты этого не понимаешь?! Они напали на нас! Они убили наших друзей!
        Прак положил ладонь на руку брата.
        — Если мы изучим их, если будем знать о них все, благодаря этой информации будут убиты тысячи врагов. Мы сможем привести сюда наших братьев. И тогда мы им отомстим.
        — Значит, теперь и ты против меня? Трое на одного?
        — Я с тобой, Вибол. И я всегда был с тобой.
        Вибол сбросил руку Прака.
        — Они убили ее просто так, без всякой причины. Они… они сделали с ней всякие плохие вещи. И если вы боитесь мстить им за это, тогда я буду делать это сам. Вы слышите меня? Я сам сделаю то, что должно быть сделано!
        — Я помогу тебе, Вибол, — отозвался Прак. — Помогу. Только дай мне время. Дай мне…
        — Нет!
        Сория начала было говорить, но умолкла и взяла сына за руки.
        — Оставь меня! — крикнул он.
        — Я люблю тебя.
        — Если бы ты меня любила, мама, если бы любила по-настоящему, тогда ты отпустила бы меня. Я бы нашел себе лодку и преследовал бы тех чамов.
        — Ты просишь о невозможном.
        Он отвернулся от нее.
        — Тогда ты меня не любишь. Потому что не даешь того, что мне необходимо.

* * *

        Сверху посыпались листья и сучья, сбитые обезьянами, гоняющимися друг за другом, прыгая с ветки на ветку. Хотя порой обезьяны срывались, пролетали несколько футов вниз, схватившись за слишком тонкую ветку, и казалось, что они вот-вот разобьются, ни одна из этих коричневых теней на землю с кроны деревьев так и не свалилась. За долгие годы наблюдения за этими игривыми существами Аджадеви лишь раз стала свидетелем такого случая. Конечно, ей попадались иногда раненые обезьяны, однако большинство этих ран было от когтей и клыков. Иногда обезьян настолько возбуждали их выходки, что они начинали ожесточенно драться между собой на верхушках деревьев.
        Как обычно, Аджадеви ехала в середине цепочки воинов. Она поговорила на ходу с молодым воином, который, похоже, испытывал благоговейный страх перед ее мужем, но, устав от его льстивых высказываний, позволила своей лошади отстать. В течение последующих нескольких дней пути Джаявар стал больше общаться со своими людьми, и Аджадеви уже не видела необходимости поднимать их дух. Джаявар на ходу разговаривал со своими командирами, строил с ними планы, старясь наполнить их уверенностью. Аджадеви всегда находила такие разговоры скучными, она вела их только в силу необходимости и предпочитала говорить с Джаяваром, изучать джунгли или молиться.
        Чуть раньше в этот день они наткнулись на разрушенный и опустошенный храм, украшенный фигурками десятков танцующих женщин, вырезанных в камне. В руках аспары, эти веселые небесные танцовщицы, держали цветы и музыкальные инструменты. Возле храма росли большие фиговые деревья, и их корни оплели все каменные стены и башни. Аджадеви была уверена, что прошло уже немало десятилетий с тех пор, как люди перестали ухаживать за этим священным местом. Пока она рассматривала лабиринты древнего строения, в памяти всплыли воспоминания о далеком времени и далеком месте, и у нее возникла идея, которой она решила поделиться с Джаяваром.
        Он наконец закончил обсуждать боевую стратегию со своими командирами и направил коня в ее сторону. Пока он приближался к ней, она окидывала его взглядом одновременно критически и с любовью. Хотя плечи его и лицо были перемазаны грязью, казалось, что к нему вернулась его сила. Он больше не смотрел все время в землю, не потуплял взгляда, а рассматривал окружающие их джунгли. Похоже, что хотя бы время от времени он теперь высматривал врагов, а не только искал призраки своих близких.
        — Ты выглядишь уже лучше, — тихо сказала она, не желая, чтобы их слышал кто-то еще.
        Он развернул своего коня и поехал рядом с ней.
        — Чем ближе к Ангкору… тем лучше я себя чувствую.
        — Почему?
        — Потому что это мой дом. И мои люди полны надежды.
        — А ты сам?
        — Все как-то неопределенно — впрочем, лучше уж неопределенность, чем отчаяние.
        Вверху закричала обезьяна, и Аджадеви подняла голову.
        — Я кое-что видела.
        — Что именно?
        — Когда я была маленькой, ездила в Кбал Спин. И это место… оно взволновало меня. Думаю, что в чем-то это святилище даже величественнее, чем Ангкор-Ват.
        Конь Джаявара споткнулся о ствол упавшего дерева, и принц качнулся вперед, но затем выровнялся и поудобнее уселся на шелковой подушке, привязанной к спине животного, чтобы при езде было удобно и человеку, и лошади.
        — Я никогда не бывал в Кбал Спине. Расскажи мне о нем.
        — В Кбал Спине по пласту песчаника течет маленькая речка. Очень давно индуистские священники вырезали на этих камнях изображения Вишну, Шивы и священных животных. В сезон муссонов река затапливает эти резные фигуры. Их можно видеть только в сухой сезон. Место это священное. Но самое главное для нас то, что расположено оно в долине, густо поросшей бамбуком. Там есть дичь, свежая вода и возвышенности, откуда можно наблюдать за врагом. В тех местах мы могли бы спрятать целую армию, и ее бы никто не нашел.
        — Насколько высоки возвышенности?
        — Они возвышаются над всем. Горстка часовых может оттуда осматривать окрестности во всех направлениях.
        — А долина… она глубокая?
        — Достаточно глубокая, чтобы скрыть свет наших костров и ржанье наших лошадей. Думаю, что все священнослужители уже ушли оттуда. И хотя Кбал Спин находится всего лишь в нескольких днях пути от Ангкора, мало кто знает о его существовании. Кхмеры забыли о нем, а чамы никогда и не слышали. Джунгли там такие густые, что лишь опытные следопыты осмеливаются углубляться в них.
        — И…
        — А в дне пути оттуда находится Бантей Срей — Цитадель женщин. Этот небольшой храм, который я посещала еще ребенком, вдохновил меня сразу на многое. Он может служить местом встречи. Распустим слух, что именно там мы будем собирать свое войско. Но прибывающие туда отряды кхмеров можно будет переводить в Кбал Спин. Таким образом, у нас будет предохранительная зона между местом встречи с незнакомыми людьми и нашей настоящей базой.
        Джаявар улыбнулся:
        — Королем нужно быть не мне, а тебе, вернее королевой.
        — Женщины еще будут править. Но это время пока не пришло.
        — Возможно, это произойдет уже завтра.
        — Возможно.
        Сквозь густую листву пробивались лучи солнца, согревая Джаявара.
        — Сколько людей могло бы расположиться в той долине, причем скрытно? — спросил он.
        — Тысячи.
        — А джунгли там достаточно густые?
        — Сквозь них труднее что-либо рассмотреть, чем за стадом слонов.
        Он нахмурил брови:
        — Мы могли бы отправить двоих людей назад, чтобы начать приготовления.
        — Им следует выступить побыстрее.
        — У меня появилась идея послать двоих своих людей в Сиам. Мы когда-то воевали, используя сиамских наемников. Почему бы и сейчас не пообещать им золота и серебра? Этого у нас много. Как тебе такая мысль?
        — Сиам — наш враг.
        — Но его воины — не враги. Им трудно будет противостоять соблазну заработать побольше золота.
        Она кивнула, вспоминая свои встречи с сиамцами.
        — Среди них будут шпионы и предатели, — сказала она. — Из десяти воинов, которых ты получишь, один всегда будет искать возможность предать тебя.
        — Я это знаю. Нам нужно быть осторожными с ними. Мы можем потребовать, чтобы они прибывали небольшими группами и собирались, как ты уже сказала, в Цитадели женщин. Несколько тысяч сиамцев, сражающихся на нашей стороне, могут уравновесить наши с чамами силы.
        — Тогда добавь их на чашу весов. Но действуй осмотрительно, Джаявар. Доверять им нельзя.
        Впереди раздалось рычание зверя. В этих джунглях было полно тигров и леопардов, поэтому Джаявар схватился за рукоять своей сабли. Конь его рысью поскакал вперед, но тут несколько воинов закричали, чтобы испугать хищника, и принц расслабился. Сквозь прореху в сплошной листве джунглей пробился луч света, и он потянулся к нему, глядя, как он освещает его ладонь, а потом и всю руку.
        — Знаешь, кто ты для меня? — спросил он.
        — Кто?
        — Ты мой самый лучший советник, моя любимая женщина и мой друг. Как один человек может совмещать в себе так много?
        — Дело в том, что я являю собой сразу несколько человек. Я прожила много жизней и была рядом с тобой в твоих прошлых жизнях. Я раньше уже была и твоим советником, и твоей женой, и твоим другом.
        Он потянулся к ее руке.
        — Я люблю тебя, — прошептал он. — Больше, чем Ангкор, больше, чем свой народ. Если я — река, то ты — дождь, который питает ее водой.
        Она сжала его пальцы. Хотя она и знала, что гордыня — это слабость и что от того, насколько она будет чистой, зависит ее карма, она все же не могла сдержать улыбку.
        — Мы пойдем в Кбал Спин, Джаявар. А оттуда начнем все заново.

* * *

        Пламя шести свечей, освещавших комнату Асала, слегка подрагивало из-за легкого сквозняка, тянувшегося из-под двери. Раб унес посуду после обеда, и сейчас Асал сидел на циновке из тростника и потягивал рисовое вино через тонкую бамбуковую трубочку. Хотя его родители были бедными, они тоже готовили дома вино и при случае давали ему его попробовать.
        Асал улыбнулся этому воспоминанию и посмотрел на Воисанну. По непонятной для него причине сегодня ее красота казалась ему более яркой, чем обычно. Ему хотелось прикасаться к ней, целовать все ее тело. Но вместо этого он лишь снова глотнул вина и задался вопросом, когда же она заговорит. За дверью послышались мужские голоса, пели что-то монотонное под аккомпанемент барабанов.
        — Священники действительно умерли? — спросила она; стук барабанов тревожил ее, и ей нужно было чем-то приглушить этот грохот.
        — Да.
        — Как это было?
        — Быстро и безболезненно.
        Она кивнула и поправила серебряный браслет, прилипший к ее влажной коже.
        — Индраварман приказал мне перебраться на новое место.
        — Вот как?
        — Его люди… не смогли найти Тиду. Поэтому он переводит нас обеих, а также кое-кого из других женщин в отдельный дом у храмового рва. У нас будет там своя стража, и мы не сможем никуда отлучаться, только чтобы искупаться или если кого-то из нас вызовут. Мы теперь пленницы.
        — Мне жаль.
        — Почему вы пришли сюда? Почему вы напали на нас?
        Асал и сам задавался этим вопросом.
        — В природе мужчин вести войны, — ответил он и предложил ей бутыль с вином и бамбуковую трубочку, которые она взяла. — Чамы. Кхмеры. Сиамцы. Мы все воюем.
        — Возможно, будь вы женщинами, которые создают новую жизнь, вы бы не торопились отбирать ее у кого-либо другого.
        — Это все…
        — Сколько человек ты убил? Сколько кхмеров?
        Он отвел глаза: ее красота больше не зачаровывала его.
        — Если бы я не убивал, я был бы жалким нищим. И у моих неродившихся еще детей не было бы будущего.
        — Почему?
        — Потому что сражаться — это все, что я когда-либо умел делать. Это самый надежный путь к лучшей жизни для моей семьи, которая у меня может быть.
        — Ты способен на большее. Твой ум столь же могучий, как и твое тело.
        — Индраварман бы… — Асал запнулся и с такой силой сжал челюсти, что на скулах заиграли желваки. — Мое положение определено, — наконец закончил он.
        — Мое положение тоже было определено — пока не пришли вы. Точно так же, как положение моего отца, моей матери, моего возлюбленного. — Она глотнула вина. — Но вы, чамы, вы изменили все. Вы подкрались к нам, как свора трусов, и изменили всю нашу жизнь.
        — Мы воюем с вами очень давно. Кхмеры нападали на чамов, а мы напали на вас. Вы сжигали наши города, уводили в рабство жителей нашей страны. Я сам видел стрелы кхмеров в спинах моих соотечественников — в спинах женщин и детей.
        Воисанна покачала головой:
        — Но мы хотели мира! А Индраварман хуже любого кхмерского короля. Он просто вор и убийца.
        — Многие чамы совсем другие.
        — Многие? Ты — может быть, но только не твои соотечественники.
        — О людях нельзя судить по их правителям.
        Она усмехнулась:
        — Нет, можно. Поскольку ваш король берет то, что хочет, он и убивает того, кого считает нужным. А если вы следуете его примеру, вы ничем не лучше его. Ты, возможно, и благородный человек, но, являясь инструментом в его руках, ты оказываешься инструментом зла, и удел твой — быть ненавидимым и презираемым.
        В дверь постучала служанка, но Асал отослал ее. Он не боялся мужчин или стальных клинков, но слова Воисанны потрясли его. Да, он убивал, но делал это по необходимости. Если бы он не научился хорошо драться, его самого убили бы уже давным-давно. А эта кхмерская женщина не понимает, что руководит им, не осознает, что он всего лишь хочет для себя другой судьбы.
        — Дом твоего отца был неподалеку отсюда? — тихо спросил он.
        — А что?
        — Я мог бы пройти мимо него и посмотреть, кто там сейчас. Может быть, кто-то из твоих близких все-таки жив.
        Воисанна застыла, а потом сказала:
        — Но… я ведь сама видела, что их всех убили. Их больше нет.
        — В пылу битвы и глаза, и воспоминания могут обманывать. Со мной такое случалось множество раз. В бою человека охватывает страх, способный вытворять с сознанием очень странные вещи.
        — Правда?
        — Я мог бы посмотреть, — настаивал он. — Мог бы расспросить.
        — И ты сделал бы это… для меня?
        — Конечно.
        — Но…
        — Я хочу помочь тебе.
        Она низко поклонилась, а затем торопливо объяснила ему, где находится ее дом, и описала членов своей семьи. Он никогда не видел ее такой возбужденной, и ее воодушевление оказалось заразительным. Хотя для него было весьма рискованно давать такие обещания, он внезапно забыл о шпионах Индравармана и его подозрительности.
        — Только это может произойти не завтра, — сказал он, — и даже не послезавтра. Но я обязательно разыщу твой дом. И стану твоими глазами и ушами.
        Она снова отвесила ему поклон, глубокий и долгий.
        — Прости меня… за то, что набросилась на тебя, что была такой слабой, когда ты был таким сильным.
        — Тебе не нужно…
        — Я ведь только и делала, что оскорбляла и обижала тебя.
        — Это верно. И, хочу заметить, преуспела в этом. Но, к счастью для тебя, я хорошо знаю, как боль влияет на восприятие. Тогда даже воздух, которым дышишь, становится горьким.
        — Ты вовсе не похож на чамского убийцу. Прошу тебя, прости меня.
        Асал улыбнулся, чувствуя себя так, будто освободился из темницы, в которую сам себя заточил.
        — Не нужно извиняться, моя госпожа.
        Она отклонилась назад и замотала головой:
        — Госпожа? Почему… почему ты назвал меня так? Да еще после того, как я так скверно обошлась с тобой?
        — Потому что тебе это вполне подходит.
        — Я рабыня.
        — Ты госпожа.
        Она хотела что-то сказать и стала заламывать руки.
        — А как же мне называть тебя? Как бы тебе понравилось?
        Искренняя озабоченность на ее лице снова заставила его улыбнуться. Уже много лет никого не заботило то, что он чувствует.
        — Пожалуйста, называй меня Асал, моя госпожа. Это понравится мне больше всего.

        Глава 6
        Радость и боль правды

        Тида делала вид, что спит, но при этом из-за полуприкрытых век смотрела в дальний конец покоев Индравармана. Она, обнаженная, лежала на его кровати из тикового дерева, покрытой шкурами тигров и леопардов. Индраварман, тоже обнаженный, лежал на животе рядом с ней, склонив голову набок. У его правой руки валялись свитки с переводом трудов Конфуция.
        Просторная комната короля с громадными деревянными колоннами вдоль стен находилась в самом сердце королевского дворца. Пламя свечей, горевших всю ночь, трепетало, отбрасывая блики на золотые и серебряные сокровища, которые он свез сюда из храмов, ритуальных построек и домов кхмеров. Среди его наиболее ценимых трофеев были статуи Вишну, Шивы и Будды. Он брал только небольшие и искусно сделанные изваяния, которые легко было унести с собой. Здесь были аккуратно сложены рулоны шелка, драгоценные камни, пергаменты со стихами и резные изделия из слоновой кости. Тида видела, как Индраварман раздавал эти сокровища своим лучшим военачальникам и советникам в качестве награды, но не знала, что он собирается делать с остальной добычей. Он был щедр, делясь своими сокровищами — золотом, драгоценностями и женщинами. И тем не менее Тида чувствовала, что люди боятся его. Слишком уж поспешно они кланялись и слишком мало говорили. А некоторые из тех, кто вызывал его гнев, больше уже не возвращались.
        Хотя Индраварман никогда не бил ее, она очень старалась угодить ему, удовлетворить его прихоти и даже предугадать их. За это время она научилась угадывать его желания. Он вызывал ее к себе снова и снова, тогда как других женщин прогонял. Казалось, лишь она одна знает, как ублажить его, и это удивляло ее, поскольку она никогда не считала себя способной на это. Конечно, она понимала, что красива, но до того, как жизнь столкнула ее с Индраварманом, не сознавала, что ее красота может быть как благословением, так и проклятьем. Она боялась его и намеренно показывала ему свой страх, потому что, похоже, это забавляло его. Хотя она была индуисткой, вера ее не была такой уж крепкой, и она переживала, что может не заслужить реинкарнацию. И тогда, если он убьет ее, за этим наступит полная тьма.
        — Почему ты никогда не была с другим мужчиной? — с заметным акцентом спросил Индраварман. — Тебя должны хотеть все мужчины.
        При звуке его низкого голоса, прозвучавшего неожиданно, сердце ее затрепетало. Немного успокоившись, она вспомнила своего отца, бросившего семью, и как ее мать прикладывала неимоверные усилия, стараясь прокормить их. Они жили в деревне, и когда красота Тиды расцвела, она отправилась с группой паломников в Ангкор, предварительно получив наставление матери найти там богатого мужчину. Хотя поклонников у нее было много, их предложения не трогали ее: она помнила невыполненные обещания ее отца и не могла доверять всем им, как не доверяла и ему. А Индраварман просто унес ее, как тайфун, воле которого невозможно противиться.
        — С большинством мужчин мне скучно, мой король, — наконец ответила она.
        — Большинство мужчин глупцы: подведи их к реке, и они всего лишь напьются.
        — Я…
        — Но другие способны на большее, чем просто напиться. Они найдут на берегу золото. Они выследят там тигра, который придет к реке утолить жажду. — Индраварман перевернулся на бок и провел своим огрубевшим пальцем по ее бедру, очерчивая его контур. — Я слышал, что ты близко сошлась с одной своей соотечественницей, Воисанной.
        — Да, владыка король. Так и есть.
        — Она женщина одного из моих лучших военачальников по имени Асал.
        — Я как-то видела его.
        — А что ты о нем слышала?
        — Думаю, он бьет ее.
        Индраварман хмыкнул, гладя ее руку.
        — Я хочу, чтобы ты подружилась с ней и узнала ее секреты.
        Хотя Тиде были неприятны его прикосновения, она лежала неподвижно, надеясь, что на этот раз вид ее наготы не возбудит его, как это бывало обычно.
        — Я не доверяю Асалу, — сказал Индраварман. — Поэтому я хочу знать, что у него на уме. Ты выяснишь это, чтобы потом поделиться тем, что узнала, со мной? Могу я довериться тебе в этом?
        — Я служу вам, о великий король. И сделаю все, что вы скажете.
        — Хорошо. Сделаешь это — получишь награду. Подведешь меня — и забудешь о спокойной жизни.
        Тида почувствовала властность во взгляде его жестоких глаз и помимо воли затаила дыхание. Он придвинулся ближе. Сердце ее заколотилось. Почувствовав на себе его руки, она начала привычно лгать, рассказывая ему, как она жаждет его, как хочет, чтобы он лег на нее сверху.
        — Отдай мне свою жизнь, — сказал он, и движения его ускорились, — и я не возьму ее.

* * *

        Запах варящегося риса выдавал место расположения отряда чамских разведчиков. Джаявар и его люди спешились, а затем, пригибаясь как можно ниже, стали пробираться через джунгли, двигаясь беззвучно, словно тени. Увидев издалека четырех чамов, они шепотом обсудили дальнейшие действия и двинулись к ним. Когда Джаявару стало ясно, что их вот-вот заметят, он дал сигнал, и семеро кхмерских воинов вскочили на ноги и бросились вперед. Не было никаких боевых кличей, никаких предупреждающих окриков. Кхмеры бежали молча, крепко сжимая в руках оружие.
        Чамы подняли головы только в последний момент. Один из них успел натянуть лук и выпустить стрелу. Другие потянулись за своими копьями, но делали это слишком медленно, и скоро в джунглях раздались предсмертные крики чамов, сраженных кхмерскими саблями. Они убили всех, кроме одного. Последний воин, которого Джаявар счел их командиром, был взят в плен. Пока люди принца связывали чама и затыкали ему рот кляпом, Джаявар обернулся, ища глазами Аджадеви, и только теперь понял, что один его воин тоже лежит на земле. Джаявар упал перед ним на колени и приподнял его голову, уже понимая, что рана его смертельна. Он поблагодарил воина за службу, спросил о каких-то особых просьбах, а потом задал вопрос, хочет он, чтобы его тело сожгли или просто оставили в джунглях. Большинство кхмеров хотели, чтобы тело было уложено в определенном месте и там оставлено. В этом случае цикл повторного возрождения может быть продолжен, медленно и естественным путем, на земле, которую так любят кхмеры.
        Раненый воин попросил, чтобы его тело было оставлено в джунглях, и Джаявар пообещал так и сделать, успокаивая его, как мог. Когда же воин умер, кхмеры подняли тело и перенесли его на пятно света, пробивавшегося сверху сквозь густую листву. Потом они выложили вокруг него кольцо из камней, вложили в руку покойного его саблю, помолились о его возрождении в новом теле и покинули его.
        Джаявар бросил взгляд на пленного чама, понимая, что его необходимо допросить как можно скорее. Но затем он вспомнил о своем погибшем соотечественнике и подумал, что захват, видимо, нужно было провести по-другому. Кхмеры имели численное превосходство и к тому же напали неожиданно, никто из них не должен был пострадать. А теперь Джаявар укорял себя в потере чужой жизни.
        Чам был крепко привязан к сухому дереву, и Джаявар подошел к нему вплотную. Вражеский воин был очень мускулистым, а лицо его оставалось безучастным. Похоже, это был вызов. Джаявар понимающе кивнул, а затем подозвал своих людей, которые кольцом обступили их.
        — Какой вы получили приказ? — спросил он у чама на его родном языке.
        Тот ничего не ответил, только плотно сжал челюсти, продолжая теребить пальцами связывающие его путы.
        Хотя обычно терпение было одним из достоинств Джаявара, сейчас он был удручен смертью соратника и к тому же очень хотел узнать хоть что-нибудь о своих близких.
        — Соберите хворост и сложите вокруг него, — велел он своим людям.
        Аджадеви бросила на него недобрый взгляд, но теперь он не обратил на это внимания. Он подошел к разведенному чамами костру, вытряхнул из котелка рис и зачерпнул им несколько тлеющих углей. После того как его люди сложили вокруг чама хворост, Джаявар аккуратно уложил угли под кучку сухих листьев. Пламя разгорелось очень быстро. Затрещали горящие ветки. В небо потянулся густой дым.
        — Прощай, — сказал Джаявар чаму.
        — Ты не можешь так уйти!
        Джаявар уже двинулся в сторону своего коня. Чам у него за спиной начал кричать. Огонь еще не коснулся его, но быстро пожирал хворост, и языки пламени поднимались все выше.
        — Не уходи! Я все скажу!
        Резко развернувшись, Джаявар широким шагом подошел к чаму и копьем разгреб горящие ветки.
        — Если я услышу от тебя ложь или ты откажешься говорить, огонь запылает вновь. Он быстро вернется. А я — уже нет!
        Чам закивал; с его лба градом лился пот.
        — Зачем вы здесь? — требовательным тоном спросил Джаявар.
        — Чтобы… найти тебя.
        — Сколько еще групп занимается поисками в этой местности?
        — Много. Но никто не знает, где ты.
        — Кто дает советы Индраварману?
        — Никто. Он сам себе господин. Он…
        — Сколько чамов в Ангкоре?
        — Я не знаю…
        — Называй мне число!
        — Девять или десять тысяч воинов. А может быть, и больше.
        Джаявар увидел, что Аджадеви подняла брошенное им копье и начала разгребать остатки костра. Он знал, что она не одобряет его методов, но, в отличие от нее, не был заложником своей веры в карму — по крайней мере ему казалось, что с Аджадеви дело обстоит именно так. Он уже убил слишком много людей, и душа его не была чистой, незапятнанной. И если после этого она возродится на более низком уровне — что ж, так тому и быть.
        — А что моя семья? — спросил он. — Скажи мне, что случилось с моей семьей.
        — Я же только…
        — Говори!
        Чам отвернулся и закрыл глаза.
        — Ходят слухи, господин…
        — Что за слухи?
        — Говорят… что вы остались единственным в своем роду. Что Индраварман перерезал всю вашу семью. Простите, но…
        — Кто это говорит?
        — Все говорят, господин. Поэтому-то он и установил награду за вашу голову, что вы остались единственным, кто может претендовать на трон.
        Джаявар кивнул. Он боялся таких новостей, хотя и ожидал их, а теперь ноги его стали ватными. Пошатываясь, он отошел от чама и прислонился к ближайшему дереву, представляя себе лица своих детей, слишком юных и невинных, чтобы познать боль, которую причиняет холодная сталь. Как бы ему хотелось поменяться с каждым из них местами, отдать свою жизнь, лишь бы они остались живы.
        — Он может ошибаться, — шепнула ему на ухо Аджадеви, положив руку ему на плечо.
        — Ты и сама знаешь, что это не так.
        — Мне очень жаль, любовь моя. Очень и очень жаль.
        Наверху, в листве, затрещала цикада. Джаявар поднял голову, и в глазах его блеснули слезы.
        — Если они возродились, почему я тогда не чувствую их? — прошептал он. — Почему они не возвращаются ко мне?
        — Они вернутся. Дай им время. Они совсем юные, а юным необходимо время, чтобы найти правильный путь.
        Джаявар молился, чтобы они вернулись в его жизнь, а также просил у богов сил продолжать двигаться вперед, чтобы в их честь освободить от врагов страну. Затем он выпрямился и опять подошел к чаму.
        — Освободите его, — сказал он своим людям, которые двинулись было вперед, но остановились, не уверенные, что правильно поняли его. — Я сказал: освободите его.
        Чама развязали.
        Подойдя к пленнику так близко, что их носы едва не соприкоснулись, Джаявар покачал головой:
        — Ваш король совершил ошибку, убив моих детей.
        — Господин, я…
        — Будешь ждать здесь пять дней. Потом вернешься в Ангкор. Скажешь Индраварману, что я приду за его головой. А прежде чем отнять ее у него, я заберу сначала то, с чем он ни за что не захотел бы расстаться.
        — Да, господин.
        — Пять дней. Уйдя раньше, ты рискуешь навлечь на себя мой гнев.
        Чам низко поклонился.
        Джаявар схватил его за волосы и поднял.
        — Скажешь ему, что таким, как мои дети, он никогда не сможет стать, что они купались в божественном свете, тогда как он навечно будет прозябать во мраке.
        — Я передам ему… все это.
        — А когда сделаешь это, беги на свою родину. Потому что очень скоро все чамы в Ангкоре будут мертвы.
        Джаявар отпустил его и углубился в джунгли. Его конь был там, где он его и оставил. Взобравшись на него, он помог Аджадеви сесть сзади, после чего ударил жеребца пятками и направил его вперед, в сторону своего родного города.
        «Пожалуйста, Будда, — молился он, — прошу тебя, сделай путешествие моих детей быстрым и радостным! Их поступки и помыслы были светлыми и достойными. У них была хорошая карма. Они были звездочками, светившими на небе в ненастную ночь. Они были красотой этого уродливого мира. Прошу тебя, вознагради их за эту красоту!»
        По пыльной щеке Джаявара покатилась слеза. Зная, что сзади едут его люди и ради них он должен оставаться стойким, он сидел очень прямо, не позволяя себе поддаваться печали, надвигавшейся на него, словно вражеская армия.
        «Один шаг, — уговаривал он себя. — Потом другой, и дальше шаг за шагом. Только так я смогу пережить это. Только так я могу почтить их память».

* * *

        Асал шел мимо рядов кхмерских домов на сваях, выстроенных в основном из бамбука и камыша. Примерно каждый четвертый из них во время нашествия был сожжен дотла. Многие из непострадавших хижин были заняты чамами, хотя и кхмеров здесь также было немало. В тени этих жилищ работали рабы, спали собаки, раскачивались на ветру гамаки. Большинство домиков, состоявших из одной или двух комнат, ютились вокруг общественных прудов для купания. К западу отсюда во всей своей величественной красоте высился Ангкор-Ват.
        Хотя Воисанна очень подробно описала, как найти ее дом, Асал был сбит с толку, увидев эти, казалось, бесконечные скопления жилищ. Он шел по широкой и содержащейся в чистоте и порядке дороге, заполненной чамскими воинами, лошадьми и боевыми слонами, а также кхмерскими священниками, крестьянами и детьми. Такие картины были для Асала привычными. У себя на родине он видел как чиновников в палантинах, украшенных драгоценными камнями, так и змей, с которых заживо сдирали кожу. Однако кое-что в Ангкоре все же вызывало у него удивление. Китайский торговец расспрашивал о том, как найти худощавого мальчика для любовных утех. Кхмерские рабочие обтесывали блоки из серого песчаника, как будто и не было никакого вражеского нашествия. Перед ним разбегались маленькие смеющиеся дети, прячась за своими неулыбчивыми матерями и отцами.
        Сойдя с дороги, Асал направился на север, пытаясь вспомнить указания Воисанны. Скоро он должен был явиться к Индраварману с докладом и поэтому ускорил шаг. Как обычно, при нем были его сабля и щит. Большинство чамов боялись ходить по окраинам Ангкора в одиночку, однако Асала это не страшило. Скорее всего его когда-нибудь настигнет насильственная кровавая смерть, но произойдет это на поле битвы, а не в каком-то закоулке.
        Свернув за угол, он приостановился при виде необычно большого дома. Именно такой дом с балконом описывала ему Воисанна. У расположенного рядом пруда находилась ухоженная бамбуковая рощица. Возле тропинки, ведущей к дому, стояла каменная статуя Вишну. Внезапно сообразив, что он рассматривает ее дом, Асал застыл на месте. Между сваями трудились пятеро рабов. Женщины ткали, а мужчины кололи дрова. Асал внимательно рассматривал их, но никто из них не подходил под описание Воисанны. Эти люди были озлобленными и сильными, они скорее всего были захвачены в горах на севере. Это были не кхмеры.
        Асал остановился у статуи бога Вишну. Воисанна рассказывала, что ее отец сам помогал вырезать эту статую из камня, и Асал представил ее девочкой, следящей за работой отца. По тому, как она говорила о своем отце, он понимал, что она очень любила его. Сожалея о том, что был слишком мал, когда умерли его собственные родители, Асал попытался вспомнить их лица. Отец его был очень серьезным мужчиной, который много времени проводил за молитвами. Мать была более беззаботной — она смеялась с Асалом, держа его на руках, смотрела на него с любовью. Теперь она казалась невероятно далекой, как персонаж полузабытого сна.
        Рабы уставились на Асала, и он уже начал было разворачиваться, чтобы уйти. Но тут по лестнице, ведущей из жилых комнат, спустилась девочка. Худенькая и длинноногая, она была одета, как кхмерка. На вид ей было лет одиннадцать или двенадцать. Сердце его взволнованно забилось, и он сделал шаг вперед, вглядываясь в ее лицо. Сначала она повернулась к нему спиной, но он подошел поближе, не обращая внимания на недовольные взгляды рабов. Черты ее красивого лица были утонченными. Она была очень похожа на Воисанну. Теперь Асал был всего в нескольких шагах от нее. Он заговорил с ней, делая вид, что заблудился. Не успел он произнести и несколько слов, как заметил родинку на ее подбородке — пятнышко размером с ноготь, и как раз там, где говорила Воисанна.
        Девочка поклонилась, избегая смотреть ему в глаза. Она казалась озабоченной, и ему захотелось сразу сказать ей, что ее старшая сестра жива и что он может помочь им встретиться. Но из дома наверху раздался строгий окрик чамской женщины, и девочка напряглась. Схватив лежавший внизу рулон шелка, она стала торопливо подниматься по лестнице в дом.
        Асал провожал ее взглядом, пока она не исчезла. Повернувшись к статуе Вишну, он произнес благодарственную молитву, после чего быстро пошел прочь. Хотя ему не терпелось побежать туда, где жила Воисанна, чтобы сообщить ей радостную новость, он не мог позволить себе опоздать к Индраварману. Поэтому он направился в королевский дворец, не думая больше о картинах жизни города, которые только что тревожили его.
        Младшая сестра Воисанны была жива. Если ему удастся воссоединить их, тогда, возможно, он хоть как-то компенсирует причиненное им зло. А Воисанна увидит в нем не просто чама, а мужчину, которого хоть когда-нибудь сможет считать своим другом.

* * *

        Сория пребывала в тонких путах сна, словно цикада, ненадолго попавшая в сеть паука. Во сне она кормила грудью маленького Вибола, и молоко каплями стекало по его пухлой щечке, собираясь в складках на шее. Тихо напевая, она поглаживала его по голове, получая удовольствие от прикосновения к его мягким темным волосикам. Когда он оторвался от соска, она подняла его, положила себе на плечо и начала похлопывать по спине. Ощущение тепла их тел вызывало у нее улыбку. Рядом на шкуре оленя лежал Прак, терпеливо — до поры до времени — дожидаясь своей очереди.
        Вдалеке послышались крики. К небу поднялся дым. Она начала искать глазами Борана, но его нигде не было видно. Внезапно мимо нее начали бежать люди. Она подхватила на руки своих сыновей и вскоре тоже уже бежала в толпе незнакомцев, все время зовя своего мужа. Джунгли были в огне. Мужчины и женщины падали вокруг нее, корчась от боли. Позади ощущалось чье-то зловещее присутствие. Зацепившись за корень дерева, она споткнулась, но детей из рук не выронила. На нее опустился мрак, холодный и враждебный. Она вскрикнула.
        Очнувшись ото сна, Сория часто заморгала — ярко светило полуденное солнце. Она лежала в заброшенном доме в рыбацкой деревне, в хижине на сваях, возвышавшейся над мутной коричневой водой. Боран и Прак еще спали. Вибола в хижине не было, но топор его был здесь, так что он наверняка находился где-то неподалеку. Этой ночью никто из них не спал, поскольку они наткнулись на несколько разведывательных отрядов чамов. Ситуация была для нее слишком напряженной, и она умоляла сыновей уйти с Великого озера, бежать как можно дальше от опорного лагеря чамов. Но Вибол и — в меньшей степени — Прак возражали ей, и в конце концов она сдалась, попытавшись все же убедить их, что в первую очередь их долг — остаться живыми, а уже потом помочь своим соотечественникам. Злясь на Борана за то, что тот не поддержал ее, она большую часть дня с ним не разговаривала.
        Сория закрыла глаза и стала вспоминать, как хорошо быть молодой матерью; неосознанно она при этом напевала песенку, которую пела своим сыновьям в детстве. Эту мелодию Прак потом научился играть на флейте. Хотя, когда они были маленькими, она все время чувствовала себя уставшей, однако радость материнства дарила ей ощущение глубокого удовлетворения. Всю свою жизнь они были бедными. Но сейчас у нее было два прекрасных мальчика. Она с любовью заботилась о них, защищала их от капризов природы и всегда находилась рядом, наслаждаясь этой близостью с детьми. Хотя она хуже, чем другие женщины, умела чинить сети и манипулировать своим мужем, она была очень хорошей матерью. Ее крошки росли и расцветали, они оказались способными детьми, что вызывало в ней чувство гордости. Из-за того, что могла гордиться ими, она любила их еще больше, поскольку они дали ей то, чего не мог дать никто другой.
        Внизу раздался плеск, и Сория мгновенно открыла глаза. Она тихонько позвала Вибола, но никто не откликнулся. Сев, она потрясла за плечо Борана и шепнула ему, что Вибола уже некоторое время в доме нет. Прак тоже проснулся и теперь тер глаза и щурился, пока мир вокруг обретал свои обычные очертания.
        — Где он? — спросила Сория, после чего подошла к лестнице и посмотрела вниз.
        Боран присел рядом с ней.
        — Когда он ушел? — спросил он.
        — Я не знаю.
        Они еще раз позвали его приглушенными голосами.
        К ним подобрался Прак.
        — А секира… она осталась здесь?
        — Да, — ответил Боран.
        — А что насчет еды?
        Сория бросилась в угол комнаты, где у них были сложены сушеная рыба и несколько свежих плодов манго. Она сразу заметила, что часть провизии пропала, и сердце у нее оборвалось.
        — Нет! Он бы не бросил нас… вот так. Только не это! Куда бы он мог пойти?
        — К чамам, — пробормотал Боран и закусил губу.
        Сория схватила мужа за руку:
        — Нет, это невозможно! Он не настолько…
        — Глуп? — перебил ее Прак. — Глуп, еще и как. Думаю, именно это он и сделал.
        — Но почему… почему ты так говоришь?
        — Потому что прошлой ночью, когда мы прятались и заметили костры чамов, он шепотом спросил у меня, каково это — иметь такие глаза, как у меня, — пояснил Прак. — Я еще подумал: странно, что он выбрал такой момент, чтобы выяснить у меня, как я хожу, как передвигаюсь в джунглях. Но вы ведь знаете Вибола — он такой непоседливый, все время в движении. Все время задает вопросы. Вот я и объяснил ему, как мог.
        Сория покачала головой:
        — Я не понимаю, зачем ему было расспрашивать тебя о таких вещах? И почему именно тогда?
        — Потому что, мама, думаю, он понял, что не сможет беззвучно подобраться к чамам с секирой в руках. Мне кажется, он пошел искать их, чтобы, когда они его увидят, притвориться слепым. Он будет спотыкаться, как это делаю я, но при этом будет все видеть. А потом каким-то образом… он отомстит им.
        Сория в отчаянии обхватила себя руками, словно опять прижимая к груди своего ребенка.
        — Нет, этого не может быть! Он не мог уйти. — Она начала плакать.
        — Я знаю своего брата, — сказал Прак. — Он ушел. Он попытается сделать то, что считает правильным. Но он никогда не был слепым и никого этим не обманет.
        Боран представил себе Вибола, который, спотыкаясь, идет в сторону чамов. Хотя шея его продолжала болеть, он вдруг перестал чувствовать боль. Он видел выпрыгивающую из воды рыбу внизу, но не слышал всплеска.
        — Тогда мы должны пойти за ним, — сказал он. — Мы найдем его быстрее, чем он найдет чамов.
        — Но как, отец? Как мы это сделаем? Он, должно быть, добрался до берега вплавь и теперь идет к ним пешком, пока мы говорим об этом.
        — Мы не можем пойти по его следам и оказаться в лагере чамов, — ответил Боран, пытаясь сосредоточиться, несмотря на охватывавшую его панику. — Они просто безжалостно поубивают нас. Но мы можем подплыть на лодке вплотную к берегу. Возможно, мы обнаружим его прежде, чем он доберется до их стоянки. Если мы все же опоздаем, нам нужно будет придумать, как сделать так, чтобы мы оказались им нужны. Если они будут в нас нуждаться, если мы сможем предложить им что-то нужное для них, они нас не убьют. И тогда мы попытаемся поискать его.
        — А как насчет рыбы, отец? Мы можем ловить для них рыбу. Мы можем заполнить рыбой свою лодку и попробовать продать ее им. Два бедных кхмера вряд ли будут представлять для них угрозу. А если мы запросим низкую цену, они захотят, чтобы мы ловили им рыбу и впредь. Армию прокормить, наверное, нелегко, и я думаю, что они не причинят нам вреда.
        Кивнув, Боран качнулся и оперся о стену, чтобы удержаться на ногах; он думал о том, что делать, если они захватили их мальчика. Да, продавая им рыбу, они могли бы осматривать лагерь чамов, могли бы даже обнаружить Вибола. Но если они увидят его в цепях или притворяющимся слепым, что они смогут сделать? Как они смогут спасти его, находясь среди тысяч врагов?
        — Я пойду один, — решительно сказал Боран. — Если с кем-то из вас что-нибудь случится, я никогда не прощу этого себе. Или Виболу.
        — Но, отец…
        — Я знаю, что ты мог бы мне помочь, Прак. Но ради меня, ради твоей матери и брата, прошу тебя, сделай так, как я сказал. Давайте загрузим нашу лодку рыбой, и я поплыву в лагерь чамов. Я продам рыбу, найду Вибола и приведу его обратно.
        — Здесь мы с мамой не будем в большей безопасности. Если чамы обнаружат нас с ней тут одних, мы окажемся полностью в их власти. Подумай и об этом, отец. Разве не лучше будет, если мы поедем вместе с тобой и поможем тебе продавать рыбу? Кто обратит на нас внимание?
        Боран посмотрел на свою жену:
        — А ты что думаешь об этом?
        — Мы должны оставаться все вместе.
        Они были уже на полпути к лагерю чамов, а Боран все думал, успеют ли они перехватить Вибола раньше, чем он доберется туда. Пока они дремали все утро, он получил большую фору, потому что вышел, конечно же, как только они уснули.
        Боран представил себе сына, схваченного чамами, и его стала захлестывать волна отчаяния. Он подавил это чувство, стараясь мыслить четко и понимая, что именно его решения толкнули Вибола на этот шаг.
        «Прости меня, сынок! — мысленно обратился он к нему. — Я подвел тебя. Ты молодой и порывистый, но ты — мужчина, и я должен был относиться к тебе именно как к мужчине».
        — Боран! — позвала его Сория, вновь стискивая ему руку. — Ты слышишь меня?
        Пронзительно прокричала птица. Внизу, под ними, невидимая лодка ударилась о сваи дома.
        — Собирайся, — сказал Боран. — Мы будем держаться поближе к берегу и высматривать его. Если найти его не удастся, поймаем немного свежей рыбы и направимся в лагерь чамов.
        Они собрали свои нехитрые пожитки, оставив боевую секиру лежать на своем месте. Затем они разместились в лодке, и Боран с Праком начали грести. Воды Великого озера были неподвижными и коричневыми, скрывая то, что таилось в их глубине.
        Пока дорогие ей мужчины гребли, Сория думала о своем сне и мечтала, чтобы она снова смогла когда-нибудь обнять своего Вибола. Он был таким веселым ребенком! Всегда улыбался, часто смеялся и редко плакал. Она чувствовала крепкую связь с ним — наверное, так же дерево должно ощущать свою связь с землей.
        Однако сейчас они отдалились друг от друга. Любви между ними мешали разочарование и конфликт. Она стремилась восстановить мир в семье, ей хотелось заглянуть ему в глаза и сказать, что уважает его и всегда будет поддерживать. Ему не нужно было убегать, не нужно было отдаляться от нее. Они с ним часто улыбались друг другу глубокой ночью, когда весь мир, кроме них, был погружен в сон.
        — Возвращайся ко мне! — прошептала она, и берег, к которому они плыли, затуманился от подступивших слез. — Прошу тебя, возвращайся, ведь мы с тобой — единое целое.

        Глава 7
        Новые открытия

        Лагерь чамов оказался даже больше, чем ожидал Боран. Множество лодок всевозможных типов были причалены к заиленному берегу, а также привязаны к нескольким мосткам из бамбука, уходившим вглубь Великого озера. Дальше от берега стояли на якорях с полдюжины лодок побольше. Растущие вдоль берега невысокие корявые деревья нельзя было использовать для строительства, так что чамы притаскивали на слонах большие и тяжелые стволы. Пока командиры отправляли с заданиями разведывательные группы или патрульные отряды, рабочие и ремесленники сколачивали навесы, кухни и отхожие места. Лошади были привязаны к связкам тиковых бревен. Пленники в клетках стояли так плотно друг к другу, что даже сесть никто из них не мог.
        Вибол вскарабкался на вершину густо поросшего деревьями и кустарником холма после того, как вывалялся в грязи, где обнаружил дохлого карпа. Вонь стояла невообразимая, но таким образом он хотел убедить чамов, что он слепой нищий. Лежа на холме, он изучал их лагерь и в итоге решил, что там находится не меньше двух тысяч человек. Постоянно прибывали лодки, доверху груженные провизией, а увозили они что-то упакованное в тростниковые циновки или ткань. Иногда можно было заметить блеск металла, возможно, даже золота, и Вибол предположил, что это вывозятся дорогие кхмерские статуи. Хотя он редко тратил время на то, чтобы поглазеть на произведения искусства, его привело в ярость то, что чамы воруют все это. Его родина была изнасилована. Он был свидетелем этого преступления, и его снова охватила злость. Эти же люди обесчестили его подругу, молодую девушку, с которой он обменивался улыбками, проплывая на лодке мимо ее дома, и которую совсем недавно поцеловал, купаясь с ней в храмовом рве. Это из-за нее он так любил ездить в Ангкор, потому что дом ее находился далеко, и пока их отцы разговаривали, они с ней
обменивались взглядами. В хаосе чамского нашествия ему было не до нее и поэтому он пришел к ее дому уже намного позднее, после того как враги ушли. Увидев ее изуродованное тело, он сначала убежал, но затем вернулся и, положив его в лодку отца девушки, столкнул ее в воду. Он был настолько убит горем, что забыл даже помолиться за нее.
        Теперь он внимательно изучал лагерь врага, но никаких слабостей в линии обороны ему найти не удавалось. Подняв свой дорожный посох, он встал и начал спускаться с холма, притворяясь слепым. Хотя глаза его были открыты, он цеплялся ногами за корни и царапался о колючки. Он часто останавливался и, склонив голову чуть набок, прислушивался. От вони карпа его тошнило, но он не смел смыть с себя грязь. Несколько раз он специально спотыкался и падал и перемазался еще больше. Хотя лагерь чамов скрывала листва, он уже слышал крики людей и звон стали о сталь. Сердце забилось учащенно. Он подумал о своих родителях, сожалея о боли, которую им причинил, но надеясь, что они будут им гордиться. Когда он вернется с подробной информацией о вражеском лагере, они наконец станут относиться к нему как к мужчине. Но, что еще более важно, после этого они все вместе отправятся вглубь джунглей, разыщут там кхмерских воинов и все расскажут им о лагере чамов.
        Вибол вышел на поляну. Здесь он выставил вперед дорожный посох, как будто проверяя почву перед собой. Отсюда уже был виден лагерь. Там чамы копали оборонительный ров и устанавливали на его краю заостренные колья. Практически голые рабочие, воюющие с сырой землей, были такими же грязными, как и он сам. Дыхание его стало прерывистым, и его охватил страх. Он крикнул по-кхмерски:
        — Эй, есть кто-нибудь? — Затем опустился на колени и склонился в глубоком поклоне.
        Послышались голоса его врагов. Голова его была низко опущена, поэтому он не видел того, кто приближался к нему, но зато слышал шаги. Он заговорил, но получил удар ногой по голове, после чего его подняли на ноги. Перед ним стояли четверо чамских воинов, все с саблями и копьями. Он делал вид, что не видит их, водя головой из стороны в сторону и щупая воздух свободной рукой. Чамы смеялись над ним. Один толкнул его назад, и он споткнулся. Другой нанес удар по костяшкам пальцев его руки плашмя саблей, и он застонал от боли.
        Чамы набросили ему на шею петлю из веревки и поволокли за собой. Он бормотал по-кхмерски, что ищет богов, но вынужден брать пищу у смертных. Чамы продолжали тащить его в свой лагерь. Он видел ряды привязанных лошадей, слонов за работой, пленных, несметное количество воинов и даже чамских женщин и детей. Лагерь пропах испражнениями, рыбой и дымом костров. Над горами грязных сетей и рыбацких ловушек вились тучи мух. Кашляли люди, ржали лошади. В неподвижном спертом воздухе бессильно повисли чамские флаги.
        Вибол не встречался ни с кем взглядом, но при этом подмечал все. Особенно его заинтересовала большая группа чамов, которые лежали в тени. Некоторых из них рвало, другим помогали есть и пить. Вибол подумал, что в лагере, наверное, началась эпидемия. Он заметил, что четверо воинов, которые вели его, обошли лежавших стороной, старясь держаться как можно дальше от них и ругаясь себе под нос.
        На пути их валялся выброшенный обрубок бамбука, и Вибол, умышленно споткнувшись о него, упал на колени и локти. Один из сопровождающих ударил его ногой по ребрам, и он со стоном взмолился о милосердии. Он протянул руку, ища, обо что можно было бы опереться, но его дернули вперед, и петля у него на шее стянулась.
        Хотя страх так и не оставил его, Вибол был уверен, что его план сработает. Он много лет наблюдал за своим братом и понял, что Прак способен позаботиться о себе. Вибол теперь знал, как он, плохо видящий, относится к миру. Вибол подражал движениям Прака, преувеличивая их, когда считал это уместным. Сопровождавшие его чамы, похоже, больше не находили в нем ничего подозрительного и попросту тащили его вперед.
        Его привели к строению из бамбука, настолько большому, что в нем мог бы жить слон. На полу сидели семь командиров и ели рис и рыбу. В углу стоял еще один чам. Он был высоким, худым, с надменным лицом и внимательно разглядывал Вибола, а тот избегал смотреть ему в глаза и только бормотал что-то несвязное, пока стражник не дернул за веревку, накинутую ему на шею. Один из командиров поставил чашу с рисом, нахмурился и что-то сердито крикнул стражникам, которые тут же оттащили Вибола назад. Один из них начал развязывать его. Вибол испытал невероятное облегчение. Он едва сдерживал улыбку; ему уже не терпелось рассказать своим родителям, как легко ему удалось одурачить врага.
        Высокий чам тем временем вышел из строения. На шее у него висел тигриный коготь, в руках были лук и стрелы. Прежде чем Вибол сообразил, что происходит, чам натянул лук, одним быстрым движением поднял его и, прицелившись Виболу в живот, спустил тетиву. Стрела пролетела вплотную к его бедру, заставив его вздрогнуть. Чам улыбнулся и опустил оружие.
        — Ты лжешь, — сказал он по-кхмерски.
        Дыхание у Вибола перехватило. Он сделал вид, что не понимает чама, но тот, подойдя к нему, резко поднял лук и, ударив им пленника снизу по подбородку, рассек кожу, и Вибол вскрикнул. Он схватился руками за свой кровоточащий подбородок и, спотыкаясь, стал пятиться. Чам снова взмахнул луком. На этот раз он попал Виболу в ухо, и тот упал на колени.
        Высокий мужчина сказал что-то стражникам на родном языке, и те поволокли Вибола к озеру, где привязали к низкорослому дереву. Теперь Вибол плакал. Он по-прежнему делал вид, что он слепой, хотя худой человек лишь улыбался этой его выходке.
        — Назови мне свое имя, мальчик, — сказал чам. — Представься или умрешь.
        — Я…
        В правой руке чама, словно по волшебству, возник кинжал, и в тот же миг он полоснул им по щеке Вибола. Порез был неглубоким, но болезненным. Вибол поднял руки к лицу и взмолился о пощаде.
        — Я повторяю еще раз, кхмер: назови свое имя.
        — Вибол.
        — А меня зовут По Рейм.
        — Пожалуйста, я…
        — Скажи мне, щенок, зачем ты пришел сюда? Да говори правду, иначе я выколю твои глаза, и тебе больше не придется притворяться.
        — Я только хотел… взглянуть на ваш лагерь.
        По Рейм поднес к его лицу кинжал так, что его острие теперь находилось на расстоянии ширины пальца от правого глаза Вибола.
        — Зачем?
        — Потому что кто-то… из ваших… убил мою подругу, — ответил Вибол; кровь из ран на щеке и подбородке капала на его вздымающуюся от волнения грудь. — Я хотел отомстить.
        — Ты пришел шпионить за нами, не так ли?
        — Я…
        — Кто еще пришел с тобой?
        — Больше никого нет.
        — Это Джаявар послал тебя?
        — Принц Джаявар? Так он же мертв!
        Острие кинжала разрезало кожу под бровью Вибола.
        — Он жив, мой мальчик. Говори, что ты знаешь о нем!
        Вибол застонал: лицо его горело от порезов.
        — Говори!
        — Про принца? Он живет в золотой башне. Он прогуливается с богами и…
        По Рейм выпрямился.
        — Прогуливается с богами, говоришь? — презрительно переспросил он. — Да ты просто смердящий глупец! Если он может прогуливаться с богами, зачем ему тогда скрываться в джунглях?
        — Пожалуйста…
        — Ты понапрасну тратишь мое время, деревенщина, и поэтому узнаешь, что такое слепота. Я мог бы выколоть тебе глаза, но это было бы грубо и… слишком просто. Нет, у меня есть идея получше.
        — Пожалуйста, прошу вас! Я никому не расскажу о том, где вы находитесь. Клянусь!
        — О том, где мы находимся, ты будешь орать на весь свет, щенок. И будешь орать уже сегодня вечером.
        — Что?
        Кинжал незаметно скрылся в складках набедренной повязки По Рейма.
        — Отвезите его на лодке подальше от берега, — сказал он стражникам на своем родном языке. — Привяжите его к столбу так, чтобы голова оставалась над водой. Он развлечет вас, когда солнце зайдет и его обнаружат крокодилы.
        Чамы расхохотались и подняли Вибола на ноги.
        — Ты не увидишь, как они придут, мой мальчик, — сказал По Рейм уже по-кхмерски. — Ты будешь слеп. Но они придут обязательно. И ты уже больше никогда не увидишь света. Ты слышишь меня, вонючий крестьянский выродок?
        Стражники потащили Вибола за собой, и он вскрикнул. Он пытался сопротивляться, но его избили, а затем швырнули в лодку.
        Когда они оставили его привязанным к столбу так, что его кровоточащий подбородок едва касался поверхности воды, он заплакал; ему ужасно хотелось снова оказаться в объятиях своей мамы, как много лет тому назад. Он звал ее скулящим голосом и со страхом вглядывался в мутную воду, слишком хорошо зная, что скрывается в ней и какая судьба его ожидает.

* * *

        Большой невзрачный дом был удачно расположен возле прохода в стене, окружавшей Ангкор. Он находился как раз посередине между королевским дворцом и рвом, так что отсюда было близко до места купания, а Индраварману не приходилось долго ждать, если ему требовалась какая-то из его любимых наложниц. Асал точно не знал, почему Воисанну переселили сюда, но подозревал, что здесь жили наложницы и других высокопоставленных чамов. Индраварман любил быть в курсе того, где находятся его военачальники, а размещение всех их женщин в одном месте было всего лишь еще одним способом отслеживать, чем они занимаются.
        Под лестницей, ведущей в дом, стояли чамские стражники. Асал окликнул их, ответил на их быстрые поклоны и спросил, где Воисанна. Один из стражников позвал ее по-кхмерски, затем снова занял свое место у входа. Хотя Асалу не терпелось побыстрее сообщить Воисанне о своем открытии, он заставлял себя сдерживаться. Осмотревшись, он увидел, что под домом, стоявшем на сваях, работают четыре рабыни. Две из них занимались окраской куска шелка в синий цвет, а две другие осторожно разламывали соты, собирая драгоценный мед в серебряную чашу. Запах у краски был неприятным, и Асал пожалел рабынь, подумав, что и его участь могла быть такой же. Какое положение он бы ни занимал, у него самого никогда не будет рабов — в отличие от практически всех, в чьих руках была власть. Многие поколения кхмеров использовали труд чамских рабов, а чамы — труд рабов-кхмеров. Победителю доставалось все, а рабы были частью военной добычи.
        Асал уже начал думать, что Воисанны здесь нет, когда она наконец появилась у бамбуковой лестницы. Одета она была как обычно, правда, сейчас на ее руке был золотой браслет, которого Асал раньше не видел. Демонстрируя свое высокомерное пренебрежение по отношению к ней, он приказал ей поторопиться и проворчал, что устал ждать. Когда она, покачиваясь, ступила на шаткие ступени, он развернулся и пошел прочь, больше не взглянув ни разу в ее сторону.
        Направляясь по узкой дорожке к воротам, Асал шел быстро, беспокоясь, что Индраварман может хватиться его. Миновав ворота, он пошел на север вдоль рва, не оглядываясь, чтобы посмотреть, следует ли за ним Воисанна. Палившее солнце заставляло его с завистью поглядывать на тысячи кхмеров, купавшихся в стоячей воде. Он мог бы позволить Воисанне искупаться во рву, но ему хотелось остаться с ней наедине, когда он будет рассказывать ей новости о ее сестре, чтобы она могла отреагировать на этот так, как посчитает нужным, и он смог бы в полной мере насладиться этим радостным моментом.
        Проходя по дамбе, пересекавшей ров, он ускорил шаг. Снова повернув на север, он пошел вдоль шумной дороги, забитой повозками, слонами, лошадьми и людьми. Справа от него высился ряд больших башен из песчаника, доходивших до верхушек деревьев. Кто-то рассказывал ему, что кхмеры возвели эти башни в честь победы над врагом, и поэтому он был удивлен, что Индраварман до сих пор не приказал украсить их чамскими флагами.
        Оглянувшись, Асал заметил, что Воисанна, как и он, сильно вспотела. Она выглядела рассерженной, и ему захотелось сказать ей, что скоро ее будет переполнять радость и что он сожалеет о том, что приходится обращаться с ней столь пренебрежительно. Но сейчас он не мог этого сделать, поэтому продолжал идти и в конце концов свернул налево, на тропу, ведущую в джунгли. Здесь находились руины брошенного дворца. На куче мусора расселась стая обезьян, и Асал обошел их стороной, зная, что от укуса этих животных можно заболеть и даже умереть. Он устремился вглубь джунглей, радуясь возможности хотя бы ненадолго вырваться из того хаоса, который остался у них за спиной.
        Значительную часть своей жизни Асал провел в джунглях, поэтому сразу заметил, что за ними кто-то идет. Он отчетливо слышал шаги двоих людей, но затем к ним присоединился третий. Испытывая большое искушение встретиться лицом к лицу с теми, кто шпионит за ними, он все же решил притвориться беспечным — это позволило бы ему передать следившим за ними людям любую информацию, какую он пожелает.
        Рядом с тропинкой появился старый бассейн для купания, весь покрытый цветами лотоса. Асал подошел к нему и присел на пол каменной террасы, выходившей к воде. Вокруг этого места густо росли высокие деревья, укрывая все своей тенью. Трещали цикады, квакали лягушки, в воздухе стоял запах сырости и разложения.
        Воисанна тоже присела на пол террасы на расстоянии вытянутой руки от него. Хотя она ничего не говорила, в глазах ее можно было прочесть осуждение.
        — Я прошу прощения, моя госпожа, за мою неучтивость, — тихо сказал он. — Но за нами следят.
        Она посмотрела направо:
        — Но…
        — Пожалуйста, смотри только на меня. И, пожалуй, сделай вид, что покорно служишь мне. Так мы сможем обмануть этих хитрецов.
        Воисанна хотела что-то сказать, но запнулась. Она встала перед ним на колени и стала растирать его ноги, мозолистые и покрытые шрамами.
        — Ты нашел мой дом? — спросила она. — Или он сожжен дотла?
        Асал кивнул; ему очень хотелось побыстрее поделиться новостями, но им обоим следовало быть очень осторожными.
        — Что бы я тебе ни сказал, ты должна продолжать все так же растирать мне ноги и оставаться внешне безучастной. Не показывай своих чувств. Прячь их и притворяйся, что ненавидишь меня.
        — Что? Что тебе удалось узнать?
        — Я нашел твой дом. А позже узнал, что в нем живет чамский военачальник со своей женой.
        — Чам…
        — У них есть рабы. Много рабов. Большинство из них — горцы, однако среди них есть одна кхмерская девочка. У нее на подбородке родинка, и по твоему описанию я узнал в ней твою младшую сестру.
        Руки Воисанны застыли на месте. Она, прикусив нижнюю губу, сначала согнулась, затем отклонилась назад.
        — Родинка… она у нее на подбородке? Как раз посередине?
        — Родинка именно там, где, по твоим словам, она и должна находиться. Но я понял, что она твоя сестра, не только поэтому.
        — А почему еще?
        — Потому что она похожа на тебя. В ее лице я увидел твою красоту.
        — Чая! — прошептала она. — Неужели это действительно была ты? Пожалуйста… пусть это будешь ты!
        — Твоя сестра жива. Она рабыня, но, похоже, не пострадала.
        Руки Воисанны напряглись. Она подняла на него глаза.
        — Мне необходимо увидеться с ней. Прямо сейчас. Я должна сказать ей, что приду за ней, что я…
        — Подожди, моя госпожа. Мы должны иметь терпение. Чам, которому принадлежит твоя сестра, — могущественный и влиятельный человек. Внешне она выглядит хорошо. И если мы будем действовать поспешно, все это может быстро измениться.
        — Но я должна увидеть ее, чтобы дать ей знать, что она не одна!
        — И ты увидишь ее. Но подожди несколько дней. Очень скоро военачальник уедет в войска, и тогда я смогу устроить вашу встречу.
        В бассейне плеснула рыба, всколыхнув листья лотоса. Воисанна вытерла слезы.
        — А ты уверен, что твои глаза не обманули тебя? Мне кажется, я видела, как она погибла.
        — Я видел ее очень близко. Так же, как сейчас вижу тебя.
        — И с ней все хорошо?
        — Она двигалась, как кошка.
        Воисанна вновь прикусила губу и покачала головой.
        — Тогда ты должен сказать ей, что я жива.
        — Я это сделаю.
        — А потом к ней должна буду пойти я.
        Асал улыбнулся:
        — Имей терпение, моя госпожа. Оно тебе понадобится, хотя мне кажется, что нетерпеливость идет тебе больше.
        — Почему?
        — Потому что мне нравится видеть тебя такой, полной жизни.
        Ее пальцы вновь начали мерно двигаться по его коже. Только теперь они уже ласкали ее, гладили ноги со всех сторон, как будто она делала это по собственной воле, а не по необходимости.
        — Прошу тебя, Асал, сделай все возможное, чтобы с ней не случилось что-нибудь нехорошее.
        — Я уже думал о том, как защитить ее.
        — Ты уверен, что с ней все в порядке? Правда уверен?
        — Да.
        — Спасибо богам.
        — Я уже поблагодарил их.
        Она улыбнулась и покачала головой:
        — Как я могла ненавидеть тебя? Когда мы впервые встретились… я хотела убить тебя. Но ты спас меня. Смогу ли я когда-нибудь отплатить тебе за это?
        Он следил за тем, как ее пальцы двигались по его ногам.
        — Ты уже платишь, моя госпожа, прямо сейчас.
        — Я никогда не смогу полностью рассчитаться с тобой.
        Вдалеке прокричала птица, и он задумался о том, кто может за ними шпионить. Кто-то из людей По Рейма? Или это люди Индравармана?
        — Из-за того, что за нами следят, — сказал он, — я собирался сделать вид, что ударил тебя. Но теперь не буду.
        — Почему?
        — А почему, собственно, чам и кхмерка не могут ладить между собой? Почему я должен бить тебя? Я — один из высших военачальников нашей армии. И хотя у нас с тобой будут свои секреты — например, твоя выжившая сестра, — я не собираюсь больше скрывать свою привязанность к тебе.

* * *

        Олененок пробирался сквозь джунгли осторожно, часто останавливаясь и пощипывая на ходу зеленые листья. Уши его казались слишком большими для такого тельца, коричневого с белыми пятнами. Целясь в него из лука, Джаявар думал, где сейчас его мать и как так вышло, что они разлучились.
        Олененок подошел ближе. Джаявар, находившийся от него с подветренной стороны, спрятался в зарослях папоротника, опустившись на одно колено. Рядом с ним присела Аджадеви, в руках у нее тоже был лук — оружие, которым брат научил ее пользоваться еще в детстве. Как и все в их отряде, они были голодны. Они взяли с собой два мешка риса, но один из них намок и рис заплесневел, поэтому группа была вынуждена разделиться, чтобы поохотиться.
        Джаявар взялся за тетиву, готовый в любой момент пустить стрелу. Уши олененка дернулись, но он все равно продолжал двигаться в сторону людей, не догадываясь об их присутствии. Джаявар еще никогда не видел олененка так близко и был зачарован его красотой. Животное опустило голову, понюхало землю и ступило вперед, выйдя на линию прицела Джаявара. Принц натянул лук и приготовился стрелять. Но тут олененок поднял голову и посмотрел своими большими черными глазами, казалось, прямо на него. Зверь был очень красивым, и внезапно Джаявару расхотелось убивать его, несмотря на урчание в пустом желудке.
        — Беги, — прошептал он, вспугнув олененка, который бросился наутек прямиком через заросли.
        Аджадеви поднялась на ноги и, подняв лук, повесила его себе на плечо. Джаявар также встал, и его колени хрустнули.
        — Почему ты дал ему уйти? — спросила она, прикасаясь к его руке.
        — Потому что… он заблудился.
        — Ребенок, оторванный от своего отца?
        — Вообще-то от матери. Но в принципе — да.
        Она потянула его за руку.
        — Пойдем, поищем фрукты.
        Они шли через джунгли, придерживаясь звериной тропы. Иногда путь им преграждала громадная паутина. Среди опавших листьев беззвучно двигались черные ядовитые многоножки толщиной с палец. Над головой перекрикивались обезьяны. На панцире большого скорпиона пировали красные муравьи.
        Джаявар пытался высматривать манго, дикие дыни, кокосы и бананы, но мысли его все время уплывали к другому. Сегодня они проходили мимо озера, на которое он когда-то водил своих детей. Воспоминания об этом переполняли его, светлые воспоминания о детском смехе и радости на их лицах. Тогда он посадил себе на плечи свою младшую дочь, Чиви, и вместе с ней стал заходить в прохладную воду. Она весело пищала сверху, просила его вернуться на берег, а он со смехом ринулся вперед, окунувшись вместе с ней в воду.
        В прошлом такие воспоминания всегда вызывали у Джаявара улыбку. Но сегодня они разрывали его, он задыхался, ноги его слабели. Какая-то его часть хотела, чтобы он покончил с собой и воссоединился таким образом со своими детьми, чтобы он снова мог слышать их смех и рассказывать им сказки при мерцающем свете свечи. Если бы он не был сыном своего отца и если бы Аджадеви не было рядом с ним, он уже давно перерезал бы себе горло и таким образом закончил свое путешествие в этой жизни. Однако его народ и его жена нуждались в нем. Поэтому он двигался вперед, день за днем, шаг за шагом.
        — Мне больше неинтересно охотиться, — тихо сказал он, останавливаясь на небольшой прогалине. — То, что когда-то было для меня удовольствием, стало обязанностью. Единственное, чего я по-настоящему хочу, — это увидеть голову Индравармана, насаженную на острие копья. Я хочу только отомстить.
        Аджадеви подошла к нему:
        — Людей влечет за собой любовь, власть, утешение, месть. Будда не согласился бы со мной, но я считаю, что жажда мести — это очень человеческая черта. Будь ты великим праведником, ты преодолел бы в себе эту потребность и больше беспокоился бы о своей карме, чем о своих врагах. Но ты — король и отец убитых детей. И мысли о мести будут постоянно занимать твою голову.
        На соседнее дерево перескочила серая белка.
        Джаявар повесил лук на плечо и положил руку на эфес своей сабли.
        — Я хочу, чтобы Индраварман разделил мои страдания.
        — Так и будет. Но когда он умрет, ты должен двигаться дальше, должен спрятать свою саблю в ножны. Иначе в душе твоей навсегда поселится бесплодная пустыня, так непохожая на твои плодородные земли.
        — Я попытаюсь.
        — Хотя это идет вразрез с тем, что я знаю, хотя таким образом я ухудшу свою карму, я все же помогу тебе разделаться с Индраварманом. Но у помощи моей есть своя цена.
        — Какая же?
        — Ты должен будешь вернуться ко мне. Ты должен будешь снова полюбить жизнь и полюбить меня.
        — Я и так люблю тебя.
        — Слова, не подкрепленные действиями, ничего не стоят, Джаявар. Они подобны цветам, которые лишены окраски.
        Он покачал головой:
        — А олененок?
        — Что олененок?
        — Я думал о своих детях, когда понял, что он отстал от своей матери. Я почувствовал его тревогу. А затем я увидел его мордочку и подумал о тебе. Я знал, что, отпустив его на свободу, я делаю тебе подарок. И в тот момент, продолжая горевать, я любил тебя. Я все равно любил тебя.
        Она улыбнулась ему, поблагодарив за такой подарок, а потом подошла поближе.
        — Ни один мужчина не должен возвращаться с охоты с пустыми руками и спокойно бьющимся сердцем. Сердце мужчины после охоты должно колотиться, а сам он должен чувствовать себя полным сил.
        — Так, говоришь, оно должно колотиться?
        Она прильнула к нему, прижалась всем телом и поцеловала его. Мгновение он колебался, но затем она почувствовала на себе его руки и желанное тепло его прикосновений.

* * *

        Чамы построили несколько бамбуковых причалов, уходивших далеко от берега в бурые воды Великого озера. К ним все время подходили и от них отходили разные лодки, их разгружали, а потом загружали уже чем-то другим. Для поддержания армии в боевой готовности необходимо было много чего. Оружие, доспехи, еда, одежда, рисовое вино, женщины, всякие затейники для развлечения солдат и многое другое — все это двигалось по причалам на берег. Прак наблюдал за всем этим действом затуманенными глазами. Он больше ориентировался на свое обоняние, чем на зрение, — здесь на него нахлынули запахи конского навоза, дыма, болезни, мокрой кожи и кипящего риса.
        Они находились у самого большого причала примерно с полудня, и запасы свежей и сушеной рыбы у них уже подходили к концу. Сначала чамы отнеслись к ним с недоверием, но после того, как какой-то командир допросил их на ломаном кхмерском языке и осмотрел их товар, они могли уже свободно продавать его. Хотя они ожидали, что им будут давать низкую цену, покупатели платили вполне прилично.
        Прак с удивлением отметил, что сюда причаливали лодки и других кхмеров, приехавших продавать рис, фрукты, овощи, мясо и рыбу. Вначале его злило то, что его соотечественники помогают врагу, но вскоре он понял, что эти кхмеры очень бедны и просто пытаются как-то выжить. Вероятно, их прежние покупатели погибли.
        Теперь, когда Прак протянул какому-то чаму все еще продолжающего дышать сома, он взглянул на своего отца, который вроде бы занимался торговлей, но на самом деле в основном высматривал Вибола. Прак надеялся, что они найдут его на берегу, на подходах к лагерю чамов, но этого не произошло, они его так и не увидели.
        Чам случайно уронил сонного сома, и тот упал в воду. Прак, сидевший в лодке, быстро протянул руку, схватил рыбу и отдал ее вражескому солдату. Тот поблагодарил его и забросил сома себе на плечо.
        Заметив, что чамов вокруг нет, Прак обернулся к отцу.
        — У нас кончается рыба, — прошептал он. — Нам нужно срочно поднять цену, иначе нам придется уйти отсюда.
        Отец кивнул, продолжая вглядываться в береговую линию.
        — Его здесь нет. Давай проплывем вдоль берега.
        Спрятав полученные за рыбу монеты, Прак оттолкнул лодку от причала. Разместившись в центре лодки, он греб с левой стороны, своей более слабой рукой, позволяя отцу рулить. Ему хотелось вкладывать всю свою силу в каждый гребок, чтобы как можно скорее найти брата, однако он заставлял себя выглядеть расслабленным.
        — Где же ты? — шептал он себе под нос. — Покажись, Вибол, мы тут.
        Линия берега расплывалась в глазах Прака, но он видел, что отец держится близко к нему. Он слышал, как мать бормочет молитвы, чего за ней не наблюдалось годами, потому что она была весьма далека от религии. Тем не менее сейчас она молилась индуистским богам, время от времени всхлипывая и прося, чтобы они помогли найти ее сына целым и невредимым. Слушая стенания матери, Прак чувствовал, что усугубляется его отчаяние. У них всегда была очень дружная семья, а сейчас она напоминала повозку, у которой не хватало одного колеса. Из-за этого она едва могла двигаться.
        Перед ним проплывали неясные тени чамских лодок. Прак улавливал далекие голоса врагов, и это напомнило ему, как они захватывали его страну. Всю свою жизнь он слышал звуки, производимые его родителями и братом, животными, ветром, шелестящим в верхушках деревьев. Именно эти звуки он и хотел слышать здесь, а не эту непонятную болтовню чамов.
        Прак принялся грести сильнее, и лодка стала забирать вправо. Он почувствовал, что отец тоже начал вкладывать больше силы в гребок, чтобы выровнять лодку. Подумав, что Вибол, возможно, узнает его по голосу, Прак начал петь старую кхмерскую песню. Его мать присоединилась к нему, и над водой поплыла давно знакомая мелодия, которая здесь звучала громче, чем на земле.
        Справа от них возник контур большой лодки. Вдруг с нее раздался крик, и Прак тут же умолк. Крик повторился. Хотя голос этот принадлежал кхмеру, это был не его брат, и Прак понурил голову; он был опечален, но все же испытывал облегчение. Думая об этом пленнике, он вынул свою флейту и начал играть; ему хотелось, чтобы соотечественник слышал не только насмешки его мучителей.
        Крики затихли, и Боран погреб дальше. Следующий причал оказался шире, но был менее длинным и предназначался только для лодок, рассчитанных на одного или двух человек. Прак положил флейту на колени и приготовился схватиться за бамбуковую сваю.
        В этот момент его мать вскрикнула. Она звала его брата по имени и указывала в сторону берега. Отец зашипел на нее, чтобы она замолчала, но перестал грести, и их лодка начала дрейфовать. Сначала Прак ничего не мог разглядеть, кроме размытых очертаний береговой линии, но потом он заметил что-то, напоминающее торчащий из воды черный камень.
        — Это он, — сквозь всхлипывания пробормотала Сория. — Что они с ним сделали? Давай, Боран! Плыви к нему!
        Прак почувствовал, что слезы обжигают ему глаза. Он тоже стал просить отца плыть туда, потому что тот, начав было усиленно грести, вдруг остановился.
        — Он жив, — прошептал Боран. — Хвала всемогущему Вишну, он жив!
        — Тогда забери его оттуда! — воскликнула Сория. — Плыви же к нему!
        Прак взглянул в сторону берега и заметил размытые контуры толпившихся там чамов. Он крепче сжал в руках весло.
        — Нет, — сказал Боран. — Если мы попытаемся освободить его сейчас, то все погибнем.
        — Что?
        — Он жив. Он сильный, и он жив. Мы должны подождать до темноты. Только тогда мы сможем спасти его.
        — Нет! — воскликнула Сория; она резко повернулась в лодке и едва не опрокинула ее. — Сейчас! Помоги ему сейчас!
        Прак бросил свое весло и, повернувшись к матери, обнял ее. Он крепко прижимал ее к себе, понимая, что отец прав. Она рвалась из его рук и сопротивлялась, как дикий зверь, но ничего не могла поделать против его силы. Он пытался успокоить ее, шепча на ухо слова утешения, пока отец отгребал в сторону открытой воды. Но Сория все равно крутилась в его объятиях, изгибаясь и брыкаясь, словно одержимая демонами.
        Берег отдалился, их лодка плыла на глубине, и в борта ее плескали волны. Мать наконец прекратила сопротивляться, и Прак, почувствовав, что она обмякла, стал молиться, чтобы чамы ничего не заподозрили. Его мать стонала и содрогалась в рыданиях у него на груди. Он поцеловал ее в затылок.
        На глубокой воде Великого озера он не видел вокруг ничего — только бескрайнюю белую пустоту, которая лишь усиливала его мучения.

* * *

        В наступающей темноте ужас Вибола все усиливался и делался ощутимым. Сквозь свои опухшие веки он видел множество больших костров, частично освещавших лагерь чамов. Призмы его слез увеличивали их пламя. Из ран на щеке, подбородке и надбровье сочилась кровь. Наклонив вперед голову, он хлебнул коричневатой мутной воды и попытался проглотить ее, но вскоре его вырвало.
        Что-то под водой коснулось его голени, и он, вскрикнув, забился в своих путах. Но чамы загнали прочную бамбуковую сваю глубоко в ил и связали ему руки и ноги позади нее. Его избитое тело было все время растянуто и напряжено, а мысли крутились вокруг неминуемой страшной кончины.
        Сильно дрожа, словно вода была ледяной, он умолял чамов на берегу сжалиться над ним. Большая часть из них просто не обращала на это внимания, но некоторые иногда бросали камни в его сторону или передразнивали его мольбы.
        Вибол чувствовал себя маленьким и беспомощным. Ему хотелось вернуться к своей семье. Непроницаемая темнота под ним заставила его вспомнить о Праке, подумать о том, какой у него отважный брат. Прак всегда оставался один на один с мраком, неопределенностью и одиночеством и при этом не жаловался и не жалел себя.
        Снова что-то ткнулось ему в колено, и Вибол вскрикнул. Он пытался уговаривать себя, что это просто окунь тычется в его раны, однако он знал, что в Великом озере обитает множество крокодилов и громадных каймановых черепах, которые должны учуять запах его крови. Его удивляло, что они до сих пор не обнаружили его. Пытаясь высвободиться из веревок, он извивался и вскрикивал. Долгое время он страстно хотел быть мужчиной, но сейчас чувствовал себя ребенком, мечтающим найти утешение в чьих-нибудь объятиях и барахтающимся не только в воде, но и в собственном одиночестве.

* * *

        Время для Сории, Борана и Прака остановилось. Отплыв подальше от лагеря чамов, они сошли на берег, где спорили и плакали, а затем составили план действий. Опасаясь чамских часовых и света их костров, Прак предложил вымазать их лодку грязью и вымазаться самим, что и было сделано. Теперь они, взяв в руки почерневшие весла, медленно гребли назад к причалу, где был привязан Вибол, напоминая лишь неясную темную тень на поверхности Великого озера.
        Боран сначала хотел дождаться глубокой ночи, когда чамы будут крепко спать. Но, одолеваемый нетерпением, так же как Прак и Сория, он все же решил рискнуть безопасностью всей семьи, лишь бы избавить их мальчика от страданий.
        Ночь была тихой и безветренной. Боран предпочел бы, чтобы дул легкий ветерок — тогда шум волн заглушал бы плеск лодки, скользящей по поверхности озера. Он греб без всякого ритма, часто делал паузы, чтобы издаваемые ими звуки напоминали шум плещущейся в озере рыбы. Ему хотелось слепо ринуться вперед, чтобы поскорее вытащить сына из воды, но он заставлял себя сдерживаться. Будь Боран один, он, наверное, поспешил бы, рискнув своей жизнью, но подвергать опасности жизнь Сории и Прака он не хотел. Если чамы поймают их во время освобождения пленника, участь их будет ужасна.
        Мысли о страданиях Вибола таким грузом ложились на плечи Борана, что ему было трудно дышать. Его сын рассчитывал на него, а он его подвел. Самым святым для Борана была защита своих близких. И тем не менее он допустил, чтобы Вибола схватили.
        Боран запрещал себе думать, что Вибол может быть уже мертв, чтобы его сознание не погрузилось в темную бездну, ему сейчас был необходим острый ум, готовый к любым непредвиденным обстоятельствам.
        Показались огни чамского лагеря. Боран шепотом велел Праку прекратить грести и, наклонившись вперед, сжал руку Сории. Лодка стала дрейфовать. Блики от громадных костров, освещавших слонов, лодки и хижины, падали на воду. Боран осторожно опустил весло в воду, сделал плавный гребок, и их лодка двинулась дальше. На берегу засмеялся какой-то чам. Заржала лошадь. В неподвижном воздухе расползался запах печеной на углях рыбы. Мимо них, словно темные холмы, начали проплывать контуры стоящих на якоре больших чамских лодок. На носу и корме каждого из этих судов висело по фонарю, и он старался держаться как можно дальше от этих источников света. Он продолжал бороться со стремлением ринуться к своему ребенку и продолжал обходить опасности стороной, зачастую двигаясь настолько осторожно, что у него даже непроизвольно перехватывало дыхание.
        Наконец показалась голова Вибола. Похоже, она склонилась вперед, и, несмотря на необходимость действовать осмотрительно, Боран сделал сильный гребок. Теперь лодка плыла к его сыну по инерции. Он взял кинжал и, перевалившись через борт, соскользнул в воду, молясь богам, которых когда-то отверг, и предлагая им свою жизнь в обмен на жизнь своего мальчика.
        Он подплыл к Виболу и обнял его обеими руками. К его громадному облегчению, тот застонал. Не теряя ни секунды, Боран нырнул, нащупал сваю, нашел веревку, связывающую ноги Вибола, и осторожно перерезал ее. Потом освободил руки сына и подхватил его. Прак тоже соскользнул в воду и помог затащить брата в лодку. Ноги Вибола стукнулись о дно лодки, и на этот звук с берега раздался оклик одного из чамов. Прошло тягостное мгновение. На лодке вдали высоко подняли фонарь. Боран замер на месте, но тут Прак догадался громко застонать.
        И снова наступила ночная тишина. Боран содрогнулся при виде разбитого лица Вибола. Он крепко прижимал его к себе, гладил его по щеке, а потом уступил место Сории, которая плакала и целовала сына.
        Прак тихо греб вперед, увозя их подальше от огней лагеря в спасительную и желанную для них всех темноту.

        Глава 8
        Возвращение в Ангкор

        Бронзовая башня наверху храма Бапун блестела в лучах восходящего солнца. Хотя массивному пятиярусном храму было уже более ста лет, он сохранился в первозданном состоянии, что заставило Индравармана задуматься, почему кхмеры являются более искусными строителями, чем его соотечественники. Внутренний двор, в котором он сейчас сидел, охранялся восьмью бронзовыми слонами, сделанными в натуральную величину и с поразительным вниманием к мельчайшим деталям. Кто-то из высокопоставленных чамов распорядился, чтобы статуи эти были задрапированы в цвета королевского флага. Но Индраварману казалось, что полосы яркого шелка смотрятся нелепо на таких произведениях искусства, лишь подчеркивая ущербность и чувство неполноценности чамов.
        Завтра он позаботится, чтобы ткань эту сняли, но в данный момент голова его была занята мыслями о поимке Джаявара — как и часто в последнее время. Каждое утро приносило новые слухи о месте пребывания принца и его действиях, и само существование этих слухов уже было для Индравармана постоянным стимулом и раздражителем.
        Перед ним лежала громадная плита, вырезанная из песчаника, на которой была изображена подробная карта всей этой местности, а серебряные монетки отмечали местонахождения поисковых отрядов Индравармана. Кусочки нефрита соответствовали местам в джунглях, где были обнаружены столбики из камней, и именно скопление нефритовых меток вызывало наибольший интерес короля. Основываясь на результатах многих допросов, Индраварман знал о привычке Джаявара складывать такие столбики, и теперь он внимательно изучал карту в поисках закономерностей. Его разведчики находили новые столбики каждый день, и это давало ему лучшее представление о том, какие части страны его враг посещал чаще. Джаявар, похоже, предпочитал север югу, берега озер — равнинам.
        — Его склонности очевидны для нас, — сказал Индраварман. — Но, может быть, он понимает это и собирается сделать противоположное?
        По Рейм двинулся вперед беззвучно и грациозно. Хотя казалось, что он безоружен, в складках его одежды прятались нож и удавка. Как обычно, он встал спиною к солнцу.
        — Я не думаю, король королей, что этот трус прячется на юге.
        — Почему?
        — Потому что наших людей там слишком много. Его бы уже обнаружили.
        Взгляд Индравармана скользнул по карте на запад.
        — А не пошел ли он к сиамцам?
        — Мои разведчики доложили бы мне об этом, мой король. Нет, я считаю, что он укрывается в джунглях, и скорее всего на севере.
        — Ты так думаешь или знаешь?
        — Пока неясно…
        — Довольно! — Тяжелый кулак Индравармана ударил по каменной плите. Ему уже надоели всякие предположения. Будущее должно определяться надежной информацией, а не догадками. — Он знает, где мы находимся, — сказал Индраварман. — И это дает ему преимущество, несмотря на немногочисленность его сил.
        По Рейм взглянул на чамских командиров, стоявших кольцом вокруг них на некотором удалении. Устав слушать их оправдания, Индраварман велел им отойти на расстояние, откуда они не могли слышать их разговор.
        — Жаль, — сказал По Рейм, — что все его сыновья мертвы. Если бы кто-то из его щенков был жив, у нас был бы способ воздействовать на него.
        — Это хорошо, что их нет в живых.
        — А если, король королей, мы распространим слух, что один из них все же выжил? Придет ли этот трус спасать его? Сработает ли такая ловушка?
        Индраварман распрямился и встал.
        — Допустим, младший из сыновей? Чье появление вселит в кхмеров меньше уверенности и воодушевления? Кто это может быть?
        — Мальчик, о великий король. Он был всего лишь никчемным мальчишкой.
        Кивнув, Индраварман подумал, не было ли ошибкой убивать всех членов семьи Джаявара. Возможно, следовало бы оставить одного мальчика как раз для такого случая.
        — Иди за мной, — бросил он По Рейму.
        Оба они в сопровождении державшегося на расстоянии эскорта из военных и нескольких любимых философов Индравармана направились к величественному храму и по каменным ступеням поднялись на самый верх, где уже можно было прикоснуться к бронзовой башне. С этой высоты город Ангкор с тянущимися к небу дымками очагов простирался перед ними, точно громадное серо-зеленое покрывало. Отсюда Индраварман всматривался в расположившиеся в отдалении отряды своих воинов и боевых слонов. Он попытался представить себя Джаяваром, который прячется в джунглях, собирая армию и мечтая о мести.
        — А что насчет его женщины? — спросил Индраварман. — И родственников по ее линии?
        — Ее родственники также все мертвы, король королей. Выпотрошены, словно рыба, в первый же день после нашей победы.
        — Значит, тогда это будет мальчик. Запусти такой слух. Скажи, что он болен и что его держат в клетке для моего развлечения прямо здесь, наверху этого храма. Скажи, что для того, чтобы выжить, он каждый день должен громко молиться о смерти своего отца.
        По Рейм кивнул:
        — Мы должны найти какого-то щенка и поместить его сюда.
        — Сделай это. И спрячь в этих стенах отряд наших лучших воинов.
        — Считайте, что это…
        — Джаявар слишком умен, чтобы прийти сюда самому. Но он обязательно кого-то пришлет. А уже этот кто-то сможет привести нас к нему.
        — Да, о великий король.
        По Рейм развернулся, чтобы уйти, но Индраварман протянул руку и положил ее ему на плечо.
        — А еще, По Рейм, приглядывай за своим старым соперником, Асалом. Я его высоко ценю, однако он, похоже, мягок к кхмерам. Он должен был казнить десять самых почитаемых в народе священников, а не десяток каких-то калек. Его задача — не выбирать, а делать то, что ему говорят, и я задаюсь вопросом о причинах такой его независимости.
        — Он слаб, и причиной тому его крестьянское происхождение.
        — Нет, По Рейм. Он сильный. Даже слишком сильный. Именно поэтому наступит день, когда ты получишь мое благословение на то, чтобы убить его. Как только мы заполучим голову Джаявара и непосредственная угроза нападения минует, ты сможешь делать с Асалом все, что пожелаешь.
        По Рейм поклонился:
        — Я с нетерпением жду этого дня.
        — Не утомляй меня своими собственными желаниями и не испытывай моего терпения.
        — Да, король королей.
        Индраварман отвернулся от своего ассасина и пошел к центру храма. На удачу он потер кусочек железа у себя на животе и попросил свой талисман, чтобы желанное будущее наступило побыстрее, потому что знал: он, как правитель Ангкора, никогда не будет пользоваться непререкаемым авторитетом, пока жив Джаявар.

* * *

        Хотя и неохотно, Асал все же согласился на то, чтобы Воисанна прошла мимо своего бывшего дома и взглянула на свою сестру. Она пообещала ему, что будет идти быстро и пока что не станет обнаруживать себя.
        Сердце Воисанны от возбуждения билось все сильнее и сильнее, когда она шла по знакомым улицам и переулкам, ведущим к ее дому. Ей хотелось броситься бежать, но она сдерживала себя, хотелось кричать от радости, но она лишь мурлыкала что-то себе под нос. Известие о том, что ее сестра жива, не давало ей уснуть всю ночь, и она все ворочалась в темноте и сбивала насекомых, садившихся снаружи на закрывавшую ее москитную сетку. Тида спросила, что с ней, но Воисанна, чтобы оправдать это проявление своего беспокойства, ответила, что просто плохо себя чувствует.
        Она увидела статую, сделанную ее отцом, на мгновение задержалась у калитки, высматривая Чаю, и заметила ее под домом, где та маленьким ножом нарезала перец. Воисанна бессознательно прошептала ее имя, но тут же закрыла рот ладонями и спряталась за каменное изваяние. На пыльную землю закапали крупные слезы. Она закрыла глаза и вновь поблагодарила богов за то, что Чае каким-то образом удалось уцелеть. Выглядела она сейчас хорошо.
        Хотя Воисанне больше всего на свете в данный момент хотелось подбежать к Чае и обнять ее, она помнила об обещании, данном ею Асалу. Она также понимала, что любое опрометчивое и поспешное действие может навлечь опасность на ее младшую сестренку. Будет правильнее сдержать свою радость, дать ей расцвести, а потом составить план их побега. И когда этот благословенный день настанет, они воссоединятся навеки.
        Воисанна не была уверена в том, что Асал согласится помочь им, но верила, что он их, по крайней мере, не выдаст. Она видела его доброе отношение к ней, к тому же он вел себя порядочно каждый раз, когда они оставались с ним наедине. Так что, осторожно выглянув из-за статуи, чтобы в последний раз посмотреть на сестру, она должна была поторопиться вернуться к нему и незамедлительно высказать ему свою глубочайшую благодарность.
        — Я еще приду за тобой, Чая, — прошептала Воисанна и развернулась, продолжая скрываться от сестры за статуей.
        Затем она быстро пошла прочь, размышляя на ходу, как ей спасти Чаю и как им обеим убежать из Ангкора, чтобы уже больше никогда не возвращаться сюда.
        По мере приближения к королевскому дворцу на улицах стало встречаться все больше и больше прохожих. Она шла необычно быстро для женщины, задевая встречных людей, но ей не было до них дела. Снова и снова она вспоминала Чаю, режущую овощи, и каждое такое воспоминание еще больше поднимало ей настроение и воодушевляло ее.
        Воисанна замедлила шаг только в самый последний момент, уже входя в суетливый и шумный королевский дворец. Опустив голову, она стерла радость со своего лица и медленно двинулась вперед. Широкие коридоры дворца были заполнены наложницами, слугами, воинами, чиновниками и рабами. Здесь находились и чамы, и кхмеры, хотя оружие было только у первых из них.
        Воисанна приближалась к крылу дворца, где жили военачальники. Здесь было спокойно, и, проходя одну дверь за другой, она вскоре оказалась перед комнатой Асала. На ее стук никто не ответил, и она деликатно позвала его по имени. Когда и это тоже осталось без ответа, она открыла дверь и зашла внутрь.
        В комнате было так чисто и прибрано, что казалось, будто здесь никто не жил уже много лет. Воисанна заметила немногочисленные пожитки Асала. К ее удивлению, щит его стоял у дальней стены. Все еще захваченная мыслью о встрече со своей сестрой, она понимала, что должна скоро возвращаться к себе. Она сказала своим стражникам, что идет купаться и если ее не будет слишком долго, они заподозрят неладное.
        Только уже направившись к двери, Воисанна вдруг поняла, в каком положении оказался Асал и какому риску он подвергался, помогая ей. Отправиться на поиски ее сестры было его идеей, и именно он вновь раздул в ней угасающее пламя жизни. Надежда и радостные ожидания, которые она сейчас испытывала, были связаны с ним. А она ничего не дала ему взамен, даже не попыталась отплатить ему за его помощь и щедрость души.
        Внезапно Воисанне захотелось оставить тут что-то для него — в знак своей признательности. Но любой знак — будь то цветок или письмо — мог быть обнаружен и в дальнейшем использован против него. Взгляд ее вновь упал на его щит. Она несколько раз видела, как Асал любовно подтягивал его ремень, испытывал его прочность, и знала, что этот щит был практически частью его самого. Записку можно спрятать в щель на щите, где только он один сможет найти ее.
        На помосте лежал белый мел и различные кусочки тонко выделанной кожи. Она взяла маленький лоскуток, мысленно благодаря отца, который позволял ей смотреть, как он пишет, а потом и самой попробовать себя в письме. Она хотела сказать Асалу очень многое, но драгоценного места было мало. Ее мелок аккуратно двинулся по коже.

        Молю богов, чтобы этот щит никогда не подвел тебя и чтобы однажды, в один из лучших дней своей жизни, ты повесил его на стену, испытав при этом такое же умиротворение и радость, какие ты подарил мне.

        Воисанна свернула кусочек кожи с посланием и вложила его с внутренней стороны щита в узкую щель между металлической окантовкой и тиковой древесиной. Затем она вновь прислонила щит к стене; ей казалось, что теперь он стоит там более горделиво и величаво.
        Она улыбнулась, довольная тем, что написала эти слова. Ее снова охватили мысли о сестре. Воисанна вышла из комнаты и пошла прочь, не догадываясь о множестве снующих поблизости врагов и захваченная мыслью об ожидании скорого воссоединения с единственным на свете родным ей человеком.

* * *

        Вибол молча лежал у огня. Голова его покоилась на коленях у Сории, и она нежно гладила его лоб, избегая прикасаться к порезам и опухшим местам вокруг глаз. Лаская его, она напевала песню, которую пела ему, когда он был маленьким. Время от времени она клала ему на язык маленький кусочек медовых сот. В двадцати шагах от них, на берегу Великого озера Боран и Прак следили, не приближаются ли чамы. Прак тихонько играл на флейте, и эта нежная мелодия казалась звуками окружающей их природы.
        Боран греб до рассвета, стараясь увезти свою семью от лагеря чамов как можно дальше. Чтобы как-то поднять Виболу настроение, они по очереди рассказывали ему разные истории из его детства. Боран вспоминал о первых попытках Вибола ловить рыбу, а Сория — о том, как он любил грызть ей пальцы, когда у него резались зубы и от этого чесались десны. Прак припомнил много их совместных приключений: он с улыбкой поведал о том, как однажды дикий кабан, на которого они вдвоем охотились, загнал их в реку.
        Однако Вибол никак не реагировал ни на один из этих рассказов, и Боран просто продолжал грести, благодаря богов за то, что его сын хотя бы остался жив. От шершавой рукоятки весла ладони покрылись волдырями, но он не останавливался, слушая, как Прак играет на флейте, а Сория рассказывает их сыну разные истории — он не мог припомнить, когда его жена в последний раз столько говорила.
        Теперь Боран и Прак стояли на берегу, а Сория склонилась над Виболом, следя за тем, чтобы ему не было слишком жарко или слишком холодно у костра. Его избитое лицо было даже трудно узнать, и она закусывала губу, чтобы не расплакаться. Она никогда не понимала природы человеческой ненависти, но сейчас, стараясь утешить Вибола, представляла себе, что могла бы сделать с теми людьми, которые причинили ее ребенку такие страдания.
        «Однако моя ненависть не поможет ему», — думала она, гладя его лоб.
        Заметив, что ее травяные примочки, которые она прикладывала к его ранам, необходимо обновить, Сория протянула руку к большому листу, на котором лежала горка нарезанных лекарственных растений. Продолжая напевать, она тщательно перетирала эту смесь пальцами, прежде чем нанести ее на места рассечений, которые она до этого зашила. От ее прикосновений он вздрагивал, словно продолжая пугаться кулаков и ножей чамов.
        — Я знаю, что тебе больно, — шептала она. — Но ты очень смелый, ведь нужно быть очень смелым, чтобы сделать то, что сделал ты. И у тебя нет ни малейших причин чего-то стыдиться.
        Он отвернулся от нее и посмотрел на огонь.
        — Вибол, помнишь скопу^[4 - Скопа — хищная птица отряда соколообразных, питающаяся рыбой.]^, которую ты нашел, когда был еще мальчиком? У нее было перебито крыло. Ты спас ту птицу, мы сделали ей клетку из бамбука и большую часть сухого сезона выхаживали и лечили ее. Каждое утро ты кормил ее рыбой и постоянно разговаривал с ней. Хотя Прак всегда больше интересовался животными, эта скопа была твоей любимицей. Ты с любовью лечил ее, а когда она выздоровела и окрепла, ты просто отошел в сторону, чтобы посмотреть, как она улетает на свободу.
        В костре затрещал хворост, напомнив Сории, что нужно поглядывать на джунгли. Она вытерла руки и положила ему на язык кусочек пчелиных сот размером с ноготь большого пальца. Мальчики всегда искали гнезда диких пчел с ней вместе, и вкус меда Вибол любил больше всего на свете.
        — Знаешь, сынок, почему мы так часто спорили в последние дни? Это было все из-за того, что я боялась потерять тебя, как ты тогда боялся потерять ту скопу. И не потому, что я до сих пор считаю тебя маленьким мальчиком, нуждающимся в моей защите. А потому, что я не могу себе представить свой мир без тебя. — По щеке ее покатилась слеза. — Я не такая сильная, как ты, Вибол, — продолжала она. — У меня не хватит сил, чтобы пережить твое исчезновение из моей жизни. Ты понимаешь меня? Я в любом случае должна уйти первой. Поскольку, несмотря на то что ты уже мужчина, я по-прежнему вижу в тебе и моего маленького мальчика, одно из двух чудес, произведенных мною на свет. Когда мы ездили в Ангкор, люди считали меня бедной женщиной. И жалели меня. Но они не знали, что я создала в этой жизни два маленьких чуда. Не знали, что вы позволяете мне чувствовать себя богатой.
        Он засопел и медленно повернулся к ней лицом. Она увидела, что его глаза тоже заполнены слезами. Наклонившись, она прижала его к себе, ощущая тепло его тела и в который раз радуясь, что не потеряла его.

* * *

        С наступлением ночи Ангкор вернулся к жизни. Храмы и дома освещались пламенем множества очагов, мерцавших, словно звезды на небе. Джаявар и Аджадеви изучали открывшуюся перед ними картину с верхушки большого баньяна, возвышавшегося даже над высокими сооружениями города. Раньше Ангкор никогда не был освещен светом такого количества костров, и Джаявар должен был думать, что вокруг каждого из них собрались чамские воины.
        — Индраварман пугает нас, — тихо сказал он. — Он даже ночью остается настороже, так как знает, что мы будем атаковать.
        Аджадеви кивнула, но ничего не ответила на это.
        Многие из костров, похоже, находились на одной линии, и Джаявар представил себе боевой строй чамских воинов. Или же костры могли быть уловкой, которая должна была спровоцировать нападение в других местах, которые выглядели незащищенными, тогда как в реальности все было наоборот.
        Повсюду стрекотали цикады. Снизу тянуло конским навозом. Сейчас, когда Джаявар находился так близко от родного дома, его переполняли эмоции, взметнувшиеся, как гребень поднятой сильным ветром волны. Ему хотелось ринуться вперед, чтобы пробежать по знакомым улицам в поисках своих родных и друзей. Его настроение требовало действий, тогда как опыт советовал набраться терпения. Он разрывался между противоречивыми чувствами: позволял себе сохранять надежду, но знал, что обманывает себя; стремился повести своих людей к победе, но нуждался в том, чтобы Аджадеви подталкивала его вперед.
        Из всего, что он сейчас видел перед собой, больше всего его беспокоил Ангкор-Ват. Этот изумительный храм был весь усеян огнями, и это наводило Джаявара на мысль, что Индраварман превратил его в своего рода крепость. В огромных залах расположились его люди, а на территории вокруг храма — лошади и боевые слоны. Что же стало со священнослужителями и бесценными артефактами?
        Чем дольше Джаявар смотрел на эти огни, тем более чуждыми они казались ему, раздувая в душе тоску и боль. Город теперь был не в его власти. Даже воспоминания, казалось, тоже были украдены, поскольку осквернение коснулось и того немногого, что у него оставалось, — смеха детей, эхом звучавшего у него в ушах, представлений о его народе и созданных им ценностей.
        — Чамы… украли у нас все, — тихо сказал он, чтобы его люди, находившиеся внизу, не могли расслышать этих слов.
        Аджадеви, сидевшая на ветке, подвинулась ближе к нему.
        — И за это мы прогоним их с нашей земли. И начнется это завтра. Я не знаю, когда это все закончится, но завтра мы будем действовать.
        — Это так странно… ненавидеть Индравармана, человека, которого я никогда не видел.
        — Ненависть не нуждается в представлении.
        — А что, если мы проиграем? У него больше людей, лошадей, слонов, больше оружия. Что, если он сломит нас?
        — Тогда мы умрем все вместе.
        — Все как один?
        Она взяла его за руку:
        — Именно поэтому, когда мы действительно начнем сражаться с ним, я хочу, чтобы ты дрался с любовью в сердце, а не с ненавистью.
        — Но разве это возможно? Ненависть придает мне сил… даже в большей степени, чем ты можешь себе представить.
        — Сражайся с любовью, Джаявар. Потому что, если ты хочешь воссоединиться со своими детьми и со мной, как мы сможем разыскать тебя после смерти, если не узнаем тебя? А из нас никто не узнает человека, который умирал в океане собственной ненависти. Это так же, как сейчас, когда мы с тобой смотрим на наш город. Он находится перед нами, но не манит нас к себе. Нам не удается радоваться его неповторимой красоте, потому что он изменился. И поэтому, Джаявар, если копье чама пробьет твое сердце, ты должен умереть, представляя то, что радовало тебя в жизни, а не печалило. Ты должен быть благодарен богам за возможность воссоединиться с родными тебе людьми, а не причитать по поводу своих неудач. Потому что для того, чтобы мы разыскали тебя там, ты должен сохранить дух того человека, каким ты есть на самом деле. Если мне суждено умереть, это произойдет рядом с тобой… и тогда ты увидишь такой яркий свет, как будто все эти огни собраны вместе.
        По небу пролетела падающая звезда. Джаявар был уверен, что Аджадеви посчитает это каким-то знамением, но сдержался и не стал спрашивать ее об этом.
        — Любой воин силы в ненависти черпает, — наконец сказал он.
        — Слабый воин — вероятно. Одна тростинка в зарослях камыша. Но самый стойкий воин сражается, используя любовь. Занося свою саблю, он превозносит дары, полученные от жизни. Он ощущает боль, и это напоминает ему, какой пронзительно прекрасной была его жизнь и насколько прекрасной для него будет жизнь следующая. Сражайся с любовью, Джаявар, и ты обязательно победишь. Сражаясь с ненавистью в сердце, ты умрешь в одиночку.

* * *

        Асал стоял на коленях в углу своей комнаты, читая и перечитывая послание, оставленное ему Воисанной. Он водил пальцами по этим словам и улыбался мысли, что она искала его. Она хотела его видеть и оставила эту записку, предназначенную исключительно для него.
        Глубоко вдыхая еще не рассеявшийся аромат ее благовоний, он наслаждался этими следами ее присутствия. Теперь его комната казалась светлее и теплее, словно в ней открыли окно, чтобы солнечный свет мог творить здесь свои чудеса.
        Спрятав ее записку под свое одеяло, он тоже взял небольшой кусочек кожи и мелок.
        Поразмыслив, он написал:

        Твои слова стали подарком для меня. Ты сама для меня как подарок судьбы. Спасибо тебе, моя госпожа, за то, что стала частью моей жизни.

        Он свернул свое послание и вложил его в свой щит так же, как это сделала она. «Напишет ли она ответ? — думал он. — Хватит ли у нее мужества вернуться в мое жилище и будет ли у нее желание сделать это?»
        Хотя день выдался долгим и тяжелым, Асала наполнили новые силы. Поняв, что ему нужен еще один щит, чтобы этот мог постоянно оставаться в его комнате, он поторопился в королевский дворец; с таким же рвением он двигался в детстве, когда в жизни, состоявшей из сплошных удовольствий, его ожидали лишь новые открытия, а не скучное выполнение своих обязанностей.

* * *

        Поздно ночью на китайской части рынка было тихо, хотя с рассвета и до полудня здесь множество хорошо одетых иностранцев торговали золотом, серебром, шелком, глазурованной посудой, железными горшками, писчей бумагой, зонтиками, густыми гребнями, иголками и различными специями. Обычно только самые зажиточные кхмеры приобретали что-то у китайцев, но после нашествия к ним присоединилось такое же количество чамских покупателей.
        После захода солнца здесь появились совсем другие продавцы — в основном это были кхмерские женщины, предлагавшие себя мужчинам любых сословий. За рулон шелка можно было устроить себе четыре, а то и пять ночей удовольствия. Короткое любовное свидание можно было купить за тонкую иголку. Условия таких сделок обычно всех устраивали, и ссоры или разногласия возникали редко.
        В этой части рынка работали две шпионки По Рейма, две кхмерские женщины; он часто делал вид, что пользуется их услугами, а скрывшись в комнатке для свиданий, расположенной неподалеку, давал им задание на распространение слухов. Женщины, если их запугать или хорошо им заплатить, вполне способны предать своих соотечественников. В По Рейме они видели лишь способ достижения своих целей.
        Теперь, идя за одной из своих осведомительниц в ее комнату, По Рейм думал, была ли она уже сегодня с каким-нибудь мужчиной. Ее занятие вызывало у него отвращение, и он терпел эту женщину только из-за того, что она снабжала его полезной информацией.
        Кхмерка свернула в переулок, миновав двух побирающихся прокаженных, и вошла в длинное узкое здание, часто посещаемое подобными ей женщинами. Ее комната находилась в дальнем конце коридора — По Рейм сам настоял на этом. Из-за закрытых дверей раздавались чувственные стоны и хрипы. По Рейм старался не обращать внимания на эти звуки, а также на запахи пота и соития.
        В комнате, куда они вошли, не было ничего, кроме циновки из тростника, нескольких свечей и таза, чтобы можно было обмыться. Кхмерская женщина, староватая уже для этого ремесла и выглядевшая изношенной, как копыта старой клячи, зажгла свечи, обернулась к нему и поклонилась.
        — Расскажите мне, господин, что вы ищете.
        По Рейм находил ее отвратительной и не считал нужным скрывать это.
        — Ты прекрасно знаешь, торговка телом, что я ищу, так что поостерегись играть со мной в свои игры — это может для тебя плохо кончиться.
        Она кивнула; на лбу ее заблестел внезапно выступивший пот.
        — Кхмерский принц. Чамский воин. О ком из них мы поговорим сначала?
        — О Джаяваре.
        — У нас шепчут, что он близко.
        — Кто шепчет?
        — Священник. Один священник, который пользуется моими услугами, убежден, что Джаявар близко.
        По Рейм сердито взглянул на нее.
        — На севере? На юге?
        — На севере.
        — Откуда он это знает, твой священник?
        — Группа паломников встретила Джаявара в джунглях, господин. В трех днях пути к северу от Ангкора. А этот священник как раз вел этих паломников.
        Женщина продолжала говорить, но мысли в голове По Рейма уже понеслись вскачь. Он подозревал, что Джаявар находится на севере, но был удивлен, что тот так близко. Возможно, он намеревался сам разведать этот район, а затем вернуться к своим главным силам.
        По Рейм задал кхмерке еще несколько вопросов, дал ей серебряную монету, а затем его мысли переключились на Асала. Он вспомнил, как этот воин много месяцев тому назад выступил против него, когда По Рейм отравил одного из противников Индравармана. Асал назвал его трусом; это было непростительное оскорбление, и По Рейм знал, что только смерть может положить конец их противостоянию. Он насладится страданиями и гибелью Асала, как уже делал это с несколькими своими врагами. Для него это будет особый праздник, потому что Асал никогда не боялся его и не скрывал этого, а По Рейму нужно было, чтобы его боялись. Асал был признанным мастером боевого искусства на поле битвы, и это позволяло ему встречаться лицом к лицу с любой опасностью, но По Рейм уже убивал столь же сильных бойцов. Потому что со спины самый грозный противник так же уязвим, как последний слабак.
        — А что с чамским командиром?
        — У него есть женщина, господин. Кхмерская женщина.
        — Это мне известно.
        — Сегодня она незваной ходила одна в его комнату. Его там не было, но она все равно оставалась внутри некоторое время.
        По Рейм кивнул, думая, как можно было бы использовать Воисанну.
        — Узнай, зачем она там задержалась, — сказал он, вручая ей еще одну монету.
        — Благодарю вас, господин.
        — И держи свой раздвоенный язык за зубами. Иначе ты его потеряешь. Я вернусь через две ночи. — Его взгляд скользнул по ней, и она выпрямилась.
        — Может быть, господин хочет меня? Вы уже как-то делали это. Можете опять.
        По Рейма мгновенно захлестнула волна стыда.
        — Ты обещала больше никогда не говорить об этом.
        — Я…
        — Молчать! — тихим голосом медленно произнес он.
        Хотя он очень ценил эту женщину, она была для него всего лишь одним из многих осведомителей. Ситуация представлялась ему таковой, что он замарал себя, когда лег с ней в минуту слабости. Он уже вполне мог следовать примеру богов, а сам факт существования этой шлюхи пятнал его. Он тогда повел себя, как обычный человек, а он не желал быть обычным.
        Одним плавным движением По Рейм выхватил кожаную удавку, обмотанную вокруг его талии. Женщина не успела даже открыть рот, когда он набросил шнурок ей на шею и притянул к себе. Хотя он мог, отклонившись назад, легко сломать ей позвоночник, он заставил ее умирать медленно, наслаждаясь ее сопротивлением, искусно отдаляя момент ее смерти. Он позволил ей умолять себя, получая удовольствие от ее ужаса и от своей власти над нею. Тело его наливалось новой силой, и он почувствовал, как заряжается энергией, словно один из богов, победивший демона.
        Он вышел из комнаты. Труп будет найден ее соседями, и люди будут знать, что это сделал он. Его станут бояться еще больше, и страх этот поползет дальше, от кхмера к чаму, от чама к кхмеру, закрепляя за ним репутацию человека, которому нужно безоговорочно подчиняться и не задавать никаких вопросов.
        Теперь, когда она была мертва, когда ее образ ушел из его жизни, По Рейм вымыл руки в ближайшем бассейне и направился к королевскому дворцу. Мысли его вернулись к женщине Асала. Если она приходила к нему в комнату незваной, она может быть неравнодушна к нему. А если это так, ее можно использовать в качестве своего орудия.
        По Рейм искусно владел клинком, но все же предпочитал стали оружие из плоти и крови, потому что использование его приносило ему больше удовлетворения, но при этом вызывало не меньше ужаса, причиняло не меньше боли, чем какой-нибудь кусок железа.

        Глава 9
        Заключение союзов

        После утренней жары прохладная вода во рву действовала освежающе. В Ангкоре уже много дней не было дождя, и толпы воинов, торговцев, простых обывателей, лошадей и слонов, следовавших строем или небольшими беспорядочными группками, поднимали над дорогой густые клубы пыли. Воисанна рассеянно смотрела на это скопление захватчиков, ее соотечественников и животных, но мысли ее были заняты младшей сестрой и тем, как им поскорее воссоединиться. Ее нетерпение заставило ее с утра искать Асала. Комната его была уже пуста, однако она с удивлением и удовольствием нашла записку от него. Вместо его послания она спрятала в щите свое, в котором благодарила его и просила о встрече.
        Справа от Воисанны в воде мылась Тида. Хотя Воисанне хотелось довериться ей, Тида в последнее время проявляла необычный интерес к причинам хорошего настроения Воисанны, и порой ее вопросы становились уж слишком навязчивыми. Воисанна до сих пор избегала рассказывать той о своей сестре, хотя искушение поделиться радостью со своей новой подругой было велико.
        Обойдя обнимавшихся кхмерских мужчину и женщину, Воисанна зашла в воду поглубже. Здесь плавали дети, а на крошечных волнах покачивались розовые лотосы. Вид этих цветов напомнил Воисанне о ее родителях и о том, что они наверняка захотели бы, чтобы она спасла свою сестру как можно скорее. С рабыней в любой момент могло произойти что угодно.
        «Я должна еще раз сходить к Асалу, — подумала она. — Я должна убедить его освободить ее».
        Между Воисанной и Тидой плеснула рыба, подхватив упавшего в воду мотылька. Воисанна взглянула на Ангкор-Ват и подумала, что нужно помолиться и попросить богов о счастливом возвращении Чаи.
        — Воисанна?
        Обернувшись, Воисанна посмотрела на Тиду.
        — Да?
        — Я… я хочу тебе кое-что сказать. — Тида зашла в воду поглубже и, скорчив гримасу, потерла виски. Над поверхностью воды сновали стрекозы. — Я ничего ему не рассказывала, — наконец едва слышно произнесла она. — Клянусь, я ему ничего не говорила.
        — Ты о чем, Тида?
        — Ты не должна об этом никому рассказывать. Если ты это сделаешь, он убьет меня. Сначала помучает, а потом убьет.
        Воисанна положила руку ей на плечо и легонько сжала его.
        — Ты можешь мне довериться. Мы с тобой живем в одном доме, у нас общее прошлое и общая судьба. Мы с тобой сестры, хоть кровь у нас и разная.
        — Индраварман… он пришел ко мне несколько ночей назад. И спрашивал о тебе.
        — Обо мне?
        — Он приказал мне стать твоей подругой и шпионить за тобой. И я… начала делать то, что он мне сказал. Но потом я одумалась.
        Воисанна обомлела; тело ее покрылось гусиной кожей так, что она почувствовала покалывание.
        — С чего бы ему обращать на меня внимание?
        — Асал. Его беспокоит Асал, и он хочет больше знать о нем.
        — Он сам отдал меня Асалу, сам свел нас.
        Тида пожала плечами. Она хотела что-то сказать, но осеклась. Помолчав, она продолжила:
        — Пожалуйста… пожалуйста, прости меня. Я должна была сказать тебе об этом сразу, но он пугает меня. Я его ужасно боюсь.
        — Ты не должна…
        — У него много шпионов, и для этих целей он использует женщин тоже, хотим мы помогать ему или нет. Он следит за всеми — и за друзьями, и за недругами. Его сила очевидна для всех, и тем не менее он во всем видит происки врагов. Он хочет заполучить голову Джаявара, но не может его найти.
        Воисанна подумала об Асале и испугалась за него.
        — Но ведь Асал не сделал ничего плохого! Как король может сомневаться в его преданности?
        — Я не знаю, почему Индраварман не доверяет ему. Но это так и есть. Он следит за ним — как и за всеми остальными.
        — И поэтому он приказал тебе сблизиться со мной, чтобы ты обо всем докладывала ему.
        На глазах Тиды выступили слезы.
        — Прости меня. Я хотела сказать тебе раньше. Но я так боялась! Никто не смеет вызывать у него недовольство, потому что, если это происходит… эти люди исчезают. И не имеет значения, кхмеры это или чамы, женщины или священники. Они просто исчезают, а все остальные боятся даже заговаривать о них. А я знаю, что он может и мне причинить боль, может убить меня, и я очень боюсь его.
        Воисанна обняла подругу и крепко прижала к себе. Тида плакала, а Воисанна думала, что ей делать дальше. Похоже, Тиде все равно нужно что-то рассказывать Индраварману, иначе тот засомневается в ее преданности. Она вспомнила, как Асал говорил ей, что в джунглях за ними кто-то идет и что он решил больше не делать вид, что бьет ее.
        — Тебе не нужно бояться его, — наконец сказала Воисанна, гладя Тиду по голове. — Он очень надменный человек — надменная змея, я бы сказала. А ты такая красивая! Ты для него словно сокровище, которым он любуется изо дня в день.
        — Я не хочу быть его сокровищем.
        — Если он этого хочет, просто радуй его, Тида. Рассказывай ему… что я часто говорю об Асале, что я забочусь о нем. Не думаю, что это может причинить какой-то вред Асалу: шпионы короля уже и так доложили ему об этом.
        Тида подняла глаза на нее.
        — Так это правда?
        — Да. Он вернул меня к жизни. И еще он… — Воисанна сделала паузу, но потом решила все-таки не рассказывать подруге о своей сестре.
        — Что?
        — Он не представляет угрозы для Индравармана. Он хочет лишь служить своему королю и исполнять свой долг.
        — Но почему… почему меня выбрал Индраварман? Это несправедливо. Я не сделала ничего плохого. Почему боги наказывают меня?
        Воисанна указательным пальцем вытерла ее слезы.
        — После того как пришли чамы, — тихо сказала она, — я хотела умереть. Смерть казалась мне… достойным концом. Но теперь… теперь я счастлива, что по-прежнему жива. У меня есть надежда.
        — Индраварман… он ворует у людей надежду.
        — Тогда мы украдем тебя, Тида. Мы украдем тебя у него.
        — Что?
        Воисанна бросила взгляд на север.
        — Разве ты не слышала разговоров о кхмерах, прячущихся в джунглях? Нам нужно только сбежать к ним.
        — Нет, он убьет нас.
        — Убьет, если поймает. Но змеи не такие умные, какими кажутся на первый взгляд. Даже ребенок может убить змею мотыгой на длинной ручке.
        Тида покачала головой, а Воисанна обхватила лицо подруги своими ладонями.
        — Ты должна оставаться сильной, Тида, — сказала Воисанна. — Когда бываешь с ним, делай вид, что сломлена, что предала меня. Но внутри оставайся сильной. И верь в себя, верь в свое свободное будущее, без него.
        — Я не могу.
        — Нет, можешь. Можешь и должна. Ты уже и так столько всего пережила и выдержала. Так что еще какие-то несколько недель ничего уже не изменят.
        — Я… Я просто…
        — Послушай меня. С тобой он расслабляется. С нами уже нет стражников, когда мы купаемся. Мы более свободны и в своих передвижениях. Мне кажется, что его тщеславие, его уверенность в том, что ты испытываешь страх перед ним, дают нам шанс. Я разработаю план. Ты будешь терпеть его, а я буду готовить план. И в один прекрасный день все это станет для нас очень и очень далеким воспоминанием.
        Тида кивнула и положила голову на плечо подруги. Воисанна крепко обняла ее, внезапно ощутив ответственность за судьбу этой женщины; это навело девушку на мысль о том, что должны были чувствовать ее отец и мать. Воисанне была доверена роль защитницы, потому что Тида оказалась недостаточно сильной, чтобы защитить себя, равно как и Чая, которая никогда не сможет сбежать от своих хозяев без ее помощи.
        Воисанне предстояло вести их за собой, хотя для этого ей не хватало опыта. Она была слишком молодой и недостаточно мудрой. Даже перед свадьбой она чувствовала себя маленькой девочкой.
        Но сейчас она стала взрослой женщиной. И должна была действовать соответствующим образом.

* * *

        Прак сидел подле Вибола и ел недавно выловленного окуня, приготовленного матерью на костре и приправленного лимонным сорго, которое она нашла на берегу озера. Мясо окуня было сочным и сытным. Прак ощущал, как с каждым кусочком у него прибавляется сил. Вибол почти ничего не ел, хотя окуня, приготовленного матерью, очень любил. Его глаза, да и все лицо все еще были заплывшими от побоев, и челюсть сильно болела, когда он двигал ею.
        Прак редко видел Вибола таким притихшим. Он пытался развлечь брата шутками, воспоминаниями и даже разговорами о мести. Но Вибол оставался молчаливым и лишь ворошил палочкой угли, глядя на всполохи умирающего огня.
        Пламя напоминало Виболу о его страданиях, о том, как он молил чамов смилостивиться над ним, когда они привязывали его к свае, глубоко забитой в дно озера. Они смеялись над его мольбами, прерываемыми всхлипываниями, вновь и вновь осыпали его ударами. Когда он уже был надежно привязан, один из чамов помочился ему на голову, вызвав взрыв хохота у смотревших на это воинов.
        Хотя Виболу хотелось снова начать перешучиваться с Праком, как прежде, он этого делать не мог, потому что чувствовал себя маленьким и беспомощным. Он обозвал отца трусом, но трусом оказался он сам. Это он проливал слезы перед врагами и молил их о пощаде, как малое дитя.
        Прак продолжал говорить с ним, но Вибол не слушал его. Он взглянул на своих родителей, которые стояли на берегу и, похоже, о чем-то спорили. Только теперь он понял, почему его отец так возражал против того, чтобы они дрались с чамами. Его отец был неправ, что не стал защищать свою родину, но зато был прав в другом, считая, что им не хватит сил победить чамов.
        Вибол до сих пор хотел прогнать врага из Ангкора, но понимал, что это невозможно. Находясь в лагере, он видел тысячи воинов, несметное количество продовольствия, бесконечную вереницу лодок, постоянно причаливавших и отходивших от пристаней. Чамы пришли в Ангкор надолго. И биться с ними означало одно — смерть.
        Сидя на бревне, Вибол заерзал, и от этого движения тело его пронзила острая боль. Он скривился, едва сдержав стон. Прак спросил, что случилось, но он только покачал головой:
        — Чамы… они никогда не уйдут.
        Прак положил на тарелку недоеденную рыбу.
        — Почему ты так говоришь?
        — Потому что… я сужу по содержимому их лодок. — Усилием воли Вибол унял дрожь в своей руке, начавшуюся при воспоминаниях о чамских лодках и собственных криках. — Сюда приезжают женщины и дети, — тихо сказал он. — И они не стали бы привозить сюда семьи, если бы не собирались тут оставаться.
        Ветер собрался с силами и зашелестел близлежащими кустами. Дым пахнул в лицо Праку, и он отодвинулся влево, к букету цветов, который их мать поставила в глиняный кувшин.
        — Что они с тобой сделали, Вибол? Расскажи мне.
        Вибол отвернулся, не обращая внимания на дым, разъедавший глаза.
        — Нам никогда не победить их.
        — Но до этого мы думали, что им нас никогда не одолеть. Почему же судьба не может снова благоволить к нам? Почему мы не можем…
        — Потому что они сильные, а мы слабые!
        Прак начал засыпать затухающий костер песком; дым в последний раз поднялся облаком, а потом рассеялся.
        — Может быть, они и сильные, — наконец сказал он. — Но я думаю, что они все-таки глупые. А с сильным дураком всегда меньше мороки, чем с умным слабаком.
        — Это мы, что ли, умные? Горстка бедных рыбаков? Мне они мочились на голову, а ты ничего не видишь. Так что же, они должны жутко нас с тобой бояться?
        — А далеко увело тебя твое хорошее зрение? Возможно, Вибол, если бы ты на самом деле был слепым, все было бы намного яснее для тебя. Может быть, ты…
        — Значит, это тебе сейчас все ясно? И ты знаешь, что нам всем делать?
        — Знаю.
        — Да ничего ты не знаешь!
        Прак заметил, что родители двинулись в их сторону, и сделал им знак, чтобы они пока не приближались.
        — Я знаю, что чамы причинили вред моему брату. Я знаю, что ум может быть таким же острым и губительным, как сабля. И я знаю, как победить их на озере.
        Вибол помолчал. Последние слова брата одновременно и насторожили, и воодушевили его. Какая-то его часть сжималась при мысли о том, что вновь придется столкнуться с чамами лицом к лицу, однако же он по-прежнему всем сердцем желал прогнать их со своей земли.
        — И как же? — наконец спросил он, продолжая крутить палочку — движение, которое скрывало дрожь в его руках. — Как же мы их победим?
        — Ты уверен, что хочешь услышать это от меня, ты, мальчик, у которого со зрением все в порядке?
        — Говори.
        — Я ведь слабак, помнишь об этом?
        — Прекрати же, наконец! Расскажи мне, как мы можем их одолеть.
        — Мы завоюем их доверие, продавая им рыбу каждый день, но в один прекрасный день наша рыба окажется отравленной. А на следующий день мы атакуем.
        — А как… как ты отравишь нашу рыбу?
        — Наша мама знает такие способы. В джунглях сотни растений, от которых можно заболеть. Или же просто продадим им рыбу, которая день полежала на солнце. Чамы будут слишком плохо себя чувствовать, чтобы сражаться. По крайней мере некоторые из них. Возможно, этого будет достаточно, чтобы мы сравнялись с ними по численности.
        — Но…
        — И прямо сейчас, глядя на этот костер, я вдруг подумал: что будет, если мы разожжем огонь напротив лагеря чамов? Здесь ветер часто дует с севера, как раз в сторону Великого озера. Если ветер погонит пламя в сторону чамского лагеря, они вынуждены будут уходить на воду. Мы сможем атаковать их с лодок, а их слоны и лошади будут напуганы. Чамы окажутся в ловушке между огнем и нашей армией.
        Вибол, по-прежнему теребя палочку, выпрямился.
        — Какой еще армией?
        — Нам придется отправиться в путешествие с тобой, Вибол. Пройти через джунгли и найти наших кхмерских братьев и сестер. Мы вольемся в их ряды, а затем расскажем о наших планах. Я уверен, что большинство чамов находятся в Ангкоре, так что это будет не самая большая битва. Но у меня пока что нет идей, как нам вернуть город.
        Вверху закричала обезьяна, невидимая среди листвы. Вибол вздрогнул от этого неожиданного звука и посмотрел по сторонам.
        — А что скажет отец?
        — Он согласится.
        — Откуда ты знаешь?
        — Потому что я уже говорил с ним. Потому что, когда они били тебя, они причинили боль и ему. И он хочет, чтобы мы снова жили, как раньше, не опасаясь боли. Именно это он и сказал мне прошлой ночью, когда наша мать была с тобой. Он хочет, чтобы наша жизнь вернулась в привычное русло, и он считает, что для этого нам необходимо прогнать чамов с нашей земли.
        Вибол ткнул пальцем брату в грудь:
        — А ты? Что думаешь ты?
        — Я хочу, чтобы Вибол стал прежним — нескладным болтливым балбесом, который думает только о том, как бы плескаться во рву с красивыми девушками, и больше беспокоится о чистоте своих зубов, чем об умении обращаться с саблей. И единственный для меня способ добиться этого — прогнать чамов с нашей земли. Поэтому я помогу отцу и буду помогать тебе.
        — А как же мать?
        — Если никто из нас не пострадает, с ней будет все в порядке. Когда она думала, что ты погиб, казалось, что она тоже умерла. Она не выдержит этого еще раз. Просто оставайся целым и невредимым и не уходи от меня. Вдвоем мы сможем сделать то, что не удастся сделать поодиночке. Вместе мы сможем заставить чамов пожалеть о том, что они пришли в Ангкор.

* * *

        Дорога на Ангкор была очень оживленной. Огромные тиковые и фиговые деревья дарили свою тень группам путников — простым жителям, воинам, священникам и паломникам. Дорожная пыль была усеяна кучами навоза слонов и лошадей. Рабы несли роскошные палантины, в которых путешествовали знатные чамы. У придорожных лотков обезьяны выпрашивали еду, периодически уворачиваясь от камней, запущенных в них рассерженными торговцами. Время от времени налетал легкий ветерок, который был не в силах разогнать повисший над дорогой запах животных, пота, мочи и специй.
        Сидя под сенью большого баньяна, Джаявар и Аджадеви смотрели на бесконечный поток путников. Оба, покрытые грязью, с нечесаными волосами и с пустыми чашками для подаяний, выдавали себя за нищих. Они усердно бормотали что-то себе под нос, не обращая внимания на роившихся над ними мух и насмешки, которыми осыпали их прохожие. Время от времени кто-нибудь бросал в чашки мелкую монетку, и тогда они низко кланялись ему.
        Несколько раз Джаявара подмывало сказать кому-то из своих соотечественников, кто он такой на самом деле и что нужно делать, но он сдерживал себя и ожидал появления подходящего для этого человека. Он опасался предательства, поэтому, призвав все свое терпение, продолжал побираться, жалобно взывая к милосердию шедших мимо людей.
        Солнце припекало, и он периодически поглядывал в сторону водоема, находящегося за дорогой. Там уже купались тысячи кхмеров. Ему очень хотелось присоединиться к ним, но он боялся того, что может случиться, когда вода смоет с него грязь.
        — Тебе полезно нищенствовать, — шепнула ему Аджадеви, когда поблизости никого не было. — Однажды, когда ты вновь станешь правителем своей страны, ты вспомнишь о страданиях собственного народа.
        — Ты считаешь, что я нуждаюсь в таких напоминаниях?
        — Не в напоминаниях, а в воспоминаниях.
        — А какая между ними разница?
        — Напоминания нужны тому, кто не может запомнить. А воспоминания — тому, кто хочет помнить.
        Джаявар подумал о своих детях, представляя лицо каждого из них, начиная с самого младшего. Воображение рисовало их ему в самые счастливые дни их жизни. Вот его маленькая дочка Чиви радостно смеется, когда он катает ее, усадив себе на плечи. Его старший сын, Косал, радуется рождению своего собственного ребенка. Джаявар пожелал им всего хорошего, как делал это всегда, и продолжал думать о них, стараясь мысленно воссоединиться с дорогими ему людьми.
        — Думаю, именно воспоминания делают нас людьми, — наконец отозвался он. — Они подпитывают наши души энергией.
        — Это правда.
        — Я… я боюсь, что запомню этот день не таким, как мне хочется. И еще боюсь того, что сегодня услышу. Несмотря на то, что сказал тот чам, у меня все же остается надежда.
        Она протянула к нему свою руку и положила ее на его грязное колено.
        — Я знаю. И я тоже надеюсь. Но, что бы мы ни выяснили, Джаявар, терять надежду нельзя. Пока ты жив, могут появиться новые воспоминания. Они не являются конечными, как и дни молодости. Их всегда можно воссоздать.
        Он задумался над ее словами, понимая, что такой взгляд на вещи возможен благодаря ее вере в то, что человек возрождается вновь и вновь. Она часто рассказывала ему о своих смутных воспоминаниях о прошлых жизнях, о голосах, которые слышала, погружаясь в сон, забытых, но все же знакомых голосах. Хотя он также пытался раскрыться для подобного опыта, всегда оказывалось, что его сознание слишком привязано к настоящему, к тому, что происходит здесь и сейчас. И все же он разделял ее убеждения и верования. Он сам видел, что окружающий мир ежедневно перерождается, и представлял себе, что он тоже каким-то образом является частью этого процесса.
        Мимо прошел отряд чамских воинов, тянувших за собой цепь, к которой были прикованы кхмерские узники. Кхмеры — все это были мужчины — были высокими, но очень истощенными. Джаявар догадывался, что раньше они были воинами, а теперь их превратили в рабов. Ему хотелось кинуться к ним, попытаться освободить, но он лишь сжал кулаки, чувствуя свою беспомощность.
        — Посмотри, кто тенью следует за ними, — прошептала Аджадеви, указывая на одинокого мужчину, который шел за конной упряжкой. Похоже, все его внимание было сосредоточено на пленниках. Хотя в руках у него была мотыга, он не сутулился, как человек, всю жизнь проработавший в поле. Он шагал с достоинством, широко расправив плечи.
        После недолгой паузы Джаявар поднялся и пошел к дороге, низко опустив голову. Увернувшись от колес повозки, он подошел к кхмеру и только тогда поднял глаза.
        — Помоги старому дураку, сын мой, — тихо сказал он, — и я расскажу тебе, как освободить твоих друзей.
        Кхмер нахмурил брови, взглянув на удаляющихся узников, а затем снова посмотрел на Джаявара.
        — У меня нет никаких друзей, — заявил он.
        Джаявар кивнул:
        — Покорно прошу последовать за мной, и я все объясню.
        Мужчина явно колебался, однако все же повернул налево и прошел за Джаяваром на обочину дороги. Они сели возле Аджадеви, которая приветливо улыбнулась незнакомцу. Все они молчали, потому что как раз в этот момент мимо них проходил большой отряд чамов, вооруженных копьями и щитами.
        Пока отряд не прошел, Джаявар сидел, низко склонив голову. Наконец он поднял глаза.
        — Где ты сражался против чамов? — спросил он.
        — Что?
        — Я вижу, что ты воин. Поэтому расскажи мне, где ты сражался с врагом и как это происходило?
        Незнакомец подозрительно прищурился:
        — А тебе какое дело до этого, старик?
        — Это важно, поверь мне.
        — Если хочешь знать, я был на западной стене Ангкора. Я видел, как они пришли, и наши люди продержались некоторое время. Но в конце концов нас разгромили.
        — Ты был командиром?
        — Да.
        — Скажи мне, как ты относишься к чамам?
        — Лучше уж спроси у меня, как я отношусь к личинкам навозной мухи. Потому что лично я предпочел бы их компанию.
        Джаявар поджал губы:
        — Говоря тебе то, что собираюсь сказать, я иду на большой риск. Но после того, как ты услышишь то, что я намерен тебе сказать, ты должен вести себя так, будто ничего особенного не произошло. От этого будет зависеть наша жизнь.
        — О чем ты…
        — Я — принц Джаявар, а это — моя жена, принцесса Аджадеви.
        У воина от неожиданности отвисла челюсть, но он промолчал. Протрубил проходивший мимо слон. Трое шедших по дороге монахов монотонно пели свои молитвы.
        — Я скрывался на севере, — продолжал Джаявар. — Там нас около тысячи, и я хочу собрать армию, чтобы прогнать этих ненасытных личинок с нашей земли.
        — Мой господин…
        — Как твое имя?
        — Пхирун, мой господин. Прошу вас, простите меня, я ведь оскорбил вас, но потому, что не узнал.
        — Тебе не за что извиняться. А теперь скажи мне, Пхирун, что случилось с моей семьей, с моими женами и детьми?
        Пхирун понурил голову.
        — Вам… будет тяжело это слышать. Я сожалею.
        — Говори.
        — Мы пытались спасти их, мой господин. Кое-кто из наших слышал о неминуемости… казни, и мы начали составлять план спасения. Но действовали слишком медленно. Еще раз прошу простить меня.
        Джаявар закрыл глаза. В ушах раздался звон, и ему пришлось опереться рукой о землю, чтобы не упасть. Аджадеви что-то говорила ему, но слова ее плыли для него беззвучно, словно стайка облаков в небе над головой.
        — Расскажи мне, как это произошло, — тихо сказал он.
        — Мой господин, тогда были казнены сотни наших людей, не только члены вашей семьи. Их избивали или пытали… но всех убивали со спины, ударом клинка в шею.
        — Ты видел это сам?
        — Увы, мой господин, видел. Многие кхмеры видели это. Они убили ваших родственников, а затем заставили нас кланяться своему королю.
        — Убили даже самых маленьких?
        Пхирун кивнул.
        — Я видел, как они умерли, мой господин. Ходят слухи, что один из ваших сыновей все еще жив, что его держат на цепи на вершине храма Бапун. Но это ложь.
        — Откуда ты это знаешь?
        — Потому что трое из нас в одну из ночей пошли туда, чтобы его освободить. Но тот, кто сидит там в клетке, не ваш сын. Он был одет, как кхмер, однако, когда они кормили его, он благодарил чамов на их родном языке.
        Джаявар устало потер виски. Хотя этот воин только подтвердил его предположения, надежда была тем немногим, что еще у него оставалось. И все же усилием воли он заставил себя сосредоточиться и забыть о своем горе до лучших времен.
        — Сколько… наших воинов осталось в живых? — едва слышно спросил он слабым, как затихающий ветерок, голосом.
        — Тысячи, мой господин. Некоторые из них рассеялись в городе. Большинству было приказано оставаться в джунглях: эти люди собирают ополченцев в местах, не досягаемых для чамов.
        — Ты можешь прислать их к нам? Небольшими группами?
        — Да, мой господин. Но молва об этом неминуемо дойдет до Индравармана, и тогда он придет за вами.
        — Пусть приходит. Мы его обманем — в свое время. А пока что скажи людям, мужчинам и женщинам, которым ты доверяешь, чтобы они уходили в Бантей Срей. Мы их там встретим.
        Пхирун слегка поклонился.
        — Мой господин, я буду служить вам здесь. Я пошлю наших людей к вам, а затем сам разыщу вас и буду за вас сражаться.
        — Благодарю тебя.
        — Наши люди не сломлены, мой господин. Они по-прежнему верят в то, что Ангкор будет освобожден. И они возрадуются, когда узнают, что вы были здесь, под самым носом у нашего врага.
        Джаявар взял Пхируна за обе руки и крепко сжал их.
        — Дай им знать, что я и моя жена, мы живы, и что нас много. И нам тоже нужно распустить слух, Пхирун. Пусть Индраварман знает, что я приду за ним. После того, как наша армия разобьет захватчиков, я привяжу его к кольям, вбитым в дорогу, ведущую в Ангкор, чтобы любой кхмер, направляющийся в наш город, мог наступить на него. Дни будут тянуться для него бесконечно долго, а когда смерть наконец приблизится к нему, он будет молить своих богов ускорить ее приход, чтобы положить конец страданиям.
        — Да… мой господин.
        — Его конец станет новым началом для нас. Ангкор снова расцветет, его снова будут восхвалять повсюду. И тогда закончится время мщения и мы возрадуемся лучам нового рассвета. Мы поднимемся и создадим что-то невообразимо прекрасное, Пхирун, настолько великолепное, что наши братья, сестры и дети, которые ушли раньше нас, будут с улыбкой смотреть на это оттуда, где они тогда окажутся.

* * *

        Ближе к вечеру небо над Ангкором затянуло грозовыми тучами — очень необычное явление для сухого сезона. Быстро потемневшее небо начали прорезать вспышки молний, загремел гром. Хлынувший стеной ливень превращал пыльные дороги в болото, месиво, одновременно смывая затхлые, застоявшиеся запахи и делая воздух свежим. Дождю радовались все.
        На втором уровне храма Ангкор-Ват находилось четыре бассейна, каждый глубиной в восемь футов и около сорока футов в длину и ширину. Эти внушительные резервуары заполнялись дождевой водой, стекавшей с громадных крыш храма. Высота воды в них контролировалась тщательно продуманной системой водостоков, которой управляли жрецы, имеющие возможность попасть на дно каждого из бассейнов по одной-единственной каменной лестнице.
        Бассейны разделяли открытые галереи с рядами колонн по обе их стороны, так что из одного бассейна не было видно другой. Резервуары эти были предназначены для совершения религиозных ритуалов и олицетворяли собой космические океаны. Священнослужители использовали эту воду для обрядов очищения и сотворения.
        Стоя у одной из мощных квадратных колонн, окаймлявших бассейн, Асал смотрел, как старый кхмерский священник спускается по каменным ступеням лестницы. В сложенных лодочкой ладонях у него было два цветка лотоса, которые он осторожно опустил на поверхность воды. Пропев монотонным голосом молитву, он поклонился и стал подниматься наверх. Другие священники тихо подхватили его песнопение и зажгли расставленные по краям бассейна свечи. Асал не знал точно, что символизируют эти свечи. Возможно, звезды. А может быть, жизнь. Очарованный, он открыл свое сознание для происходящего и поднял глаза вверх, на центральную башню Ангкор-Вата. Вид этого величественного строения, покрытого искусной резьбой, разбудил что-то в его душе, доселе незнакомое желание улететь, воспарить в небеса, покончив с этим никчемным земным существованием.
        — Да, строить они умеют, не правда ли?
        Обернувшись, Асал увидел Индравармана, стоявшего, прислонившись к колонне с изображениями танцовщиц.
        — Да, о великий король, — ответил он.
        — Что ты думаешь об этом месте?
        — Я думаю… что по сравнению с величием этого места моя жизнь — лишь капля в океане.
        — А моя жизнь?
        Асал хотел ответить, но запнулся и внимательно посмотрел на короля. Тот был одет очень изысканно. Как обычно, с ним были его щит и сабля в ножнах. Но помимо этого на нем была золотая корона в виде переплетенных цветов. На шее висела огромная жемчужина. Пальцы рук, большие пальцы ног, запястья и щиколотки были украшены золотыми кольцами и браслетами с драгоценными камнями.
        Асал не знал, почему Индраварман проявлял все больший интерес к таким пышным и цветистым нарядам. Возможно, когда он видел вокруг себя такую красоту, ему и самому хотелось выглядеть ярче. Как бы то ни было, Асал очень тщательно подбирал слова для ответа.
        — Я считаю, мой король, что ваша жизнь гораздо важнее моей, хотя ничья жизнь не может сравниться с океаном.
        Индраварман улыбнулся:
        — Ты не только воин, Асал, но еще и тонкий политик. Опасное сочетание.
        — Возможно, о великий король. Однако моя сабля всегда будет иметь гораздо больший вес, чем мои слова.
        — И, как моя главная сабля, как ты собираешься нанести удар Джаявару? Мы знаем, что он скрывается на севере и собирает там свою армию. И все же мы не можем его отыскать. Как бы мы могли привести его сюда, к нам?
        — Заманите его, о великий король, — ответил Асал, зная, что Индраварман уже поместил какого-то мальчика на самый верх храма и распустил слух, что это сын Джаявара. Хотя он считал, что уловка эта лишена благородства и милосердия, он все же находил ее умной.
        — Твой ответ неопределенный, Асал. А неопределенность — удел слабых сердцем.
        — Я…
        — Мне нужен конкретный план!
        Асал заметил, что несколько священников обернулись на этот резкий выкрик Индравармана, но сразу же вновь обратили свои взгляды на неподвижную воду.
        — У нас есть все, чего он домогается, о великий король, — ответил Асал. — Так что мы могли бы многим его заманить. А вот чтобы победить нас на поле битвы, ему необходимо нейтрализовать наших боевых слонов. Он должен рассеять их, а еще лучше — захватить.
        — Продолжай.
        — Я бы поместил большую группу слонов вне городских стен, мой король. Пусть они кажутся незащищенными и пусть его шпионы доложат ему об этом. Он попытается захватить их, а когда он сделает это, мы захлопнем ловушку.
        Индраварман хмыкнул:
        — Мне сообщают, что тебе начала нравиться твоя женщина, — сказал он, поворачиваясь к Асалу лицом, так что взгляды их встретились. — Если она такая страстная, возможно, я вызову ее для себя. А ты можешь взять себе другую, благо тут есть из кого выбрать.
        Асал мгновенно напрягся, но он быстро опомнился и приказал себе расслабиться. Мысль о том, что Воисанна может оказаться в руках Индравармана, впервые в жизни заставила его подумать об измене. Если Индраварман придет за ней, Асал убьет его. Он освободит ее, а затем примет позорную смерть от того, кто возьмет бразды правления в свои руки.
        — Это правда, о великий король, она доставляет мне удовольствие, — ответил он, не отводя глаз в сторону. — Она сейчас мягкая, как котенок, — добавил он, зная, что Индраварман любит в женщинах вызов. — У меня ушло два дня на то, чтобы обуздать ее.
        — А сколько, Асал, нужно времени, чтобы обуздать тебя?
        — Больше двух дней, о великий король. Хотя, думаю, ни один мужчина не знает этого наверняка, пока его не испытают.
        — Ты считаешь, что все мы должны пройти такие испытания?
        — Да, о великий король. Даже вы. Но не мы выбираем место и время для такого испытания.
        Индраварман улыбнулся:
        — Вот за это я и люблю тебя, Асал. Поэтому и ищу твоего общества. Ты ведь не только даешь мне мудрые советы, но еще и не трусишь отвечать на мои вопросы, в отличие от многих моих людей.
        — Трусливые умирают первыми. Они просят пощады, которой им никогда не дождаться.
        — А чего просишь ты?
        — Я лишь хочу служить вам, о великий король.
        — Тогда принеси мне голову Джаявара. Принеси мне его голову, и все, чего ты домогаешься, станет твоим. Даже женщина, которая тебе нравится. Но если ты не сделаешь этого, я сумею ее использовать.
        — Я отыщу его, о великий король.
        — Тогда ступай.
        Поклонившись, Асал развернулся и пошел прочь от бассейна. Пройдя через сводчатые двери, он направился в сторону солнца. Сквозь вырезанные в каменных стенах проемы он видел далеко внизу город Ангкор. Когда он поднимался сюда, этот величественный вид вдохновлял его и наводил на мысли о Воисанне и о том, что она разбудила в нем надежду и красоту.
        Теперь же все было испорчено. Индраварман уже столько всего украл у кхмеров. Их статуи и храмы, их люди стали частью его империи. И если Асал не будет настороже, Индраварман заберет и Воисанну. Ее могут оторвать от него именно теперь, когда он только начал лучше узнавать ее, когда у него появилось чувство, что в ее отсутствие теряется какая-то важная часть его души.
        И лучшим способом защитить Воисанну, решил Асал, было сделать то, чего хочет Индраварман.
        Поэтому он должен был найти Джаявара.

        Глава 10
        Дорога назад

        Джунгли, где обитало множество опасных существ, как видимых, так и незаметных, были, как всегда, густыми и труднопроходимыми. Джаявар ударил пятками свою лошадь и почувствовал, как Аджадеви плотнее прижалась к нему сзади. Хотя только-только рассвело, им обоим было уже жарко, и спина его была мокрой от пота. Влажность после прошедшего накануне дождя изменила джунгли, они пропитались испарениями, и потому москиты, погибшие с началом сухого сезона, вновь возродились и теперь досаждали и людям, и лошадям. Путешествие это было невыносимо тяжелым во многих отношениях, и все же настроение у Джаявара и Аджадеви было приподнятым. Хотя оба были опечалены подтверждением информации о смерти их близких, при виде тридцати восьми присоединившихся к ним кхмеров, ехавших сейчас с ними, крепла надежда на лучшее. Неподалеку от Ангкора они натолкнулись в лесу на группу мужчин, женщин и детей, которые, приняв воинов Джаявара за чамов, разбежались по лесу. Но Аджадеви услышала их голоса и позвала их на родном языке.
        Эту группу сопровождало семнадцать воинов. После того как они были представлены Джаявару и ознакомились с его планами, двое из них отправились обратно в Ангкор, чтобы запустить слух о том, что кхмерская армия возрождается. Было решено принимать в свои ряды только проверенных мужчин и женщин, тех, кому можно было доверять. Хотя большинство таких кхмеров были убиты или попали в рабство к Индраварману, как в городе, так и в окружающей его местности оставалось много выживших. И если бы удалось убедить всех этих крестьян, портных, лекарей, рыбаков и воинов отправиться в Бантей Срей, тогда, вероятно, можно было бы собрать и подготовить необходимое для борьбы с захватчиками войско.
        Аджадеви понимала, что молва об этом должна разойтись. Вопрос был только в том, как быстро шпионы Индравармана узнают про Бантей Срей. Когда это произойдет, к храму хлынут полчища чамов. Разведчики кхмеров тогда должны будут добраться до Кбал Спина, места, где на самом деле собирается их армия, и, если повезет, враг об этом так и не узнает. Правда, всех кхмеров, которым удастся прийти в Бантей Срей после этого, несомненно, будут перехватывать люди Индравармана, пока не распространится информация о новом месте встречи.
        Думая о том, что необходимо собрать кхмеров на секретной базе как можно скорее, Аджадеви всматривалась в заросли в поисках каких-то знаков или намеков, которые смогли бы подсказать возможное решение. На верхушках деревьев, как это часто бывало, с криками прыгали обезьяны. От ветки к ветке тянулись громадные, больше чем размах ее рук, сети пауков. После дождя все казалось более зеленым, хотя Аджадеви подозревала, что это лишь игра ее воображения. Неужели один-единственный дождь мог заставить джунгли расцвести? Могло ли одно мгновение повлиять на весь мир?
        — Как думаешь, Джаявар, на самом ли деле джунгли стали зеленее? — спросила она, сбивая комара с его плеча.
        Он посмотрел по сторонам.
        — Возможно. Здесь действительно сейчас чувствуешь себя по-другому.
        — А находясь в Ангкоре, ты когда-нибудь замечал такие стремительные перемены?
        — Ну, не такие. С другой стороны, мы ведь жили в джунглях. И теперь лучше чувствуем их обитателей.
        Аджадеви кивнула и глубоко вдохнула этот особый запах роста и разложения.
        — Индраварман очень скоро узнает про Бантей Срей. А поскольку это не конечный пункт назначения для наших людей, они буду приходить туда и находить там свою смерть от воинов, которых он туда обязательно отправит.
        — Я знаю. Но что мы можем поделать?
        Она снова подумала о дожде. Это был знак, она в этом не сомневалась, однако не понимала, как истолковать эти живительные преобразования в природе. Обернувшись, она стала разглядывать кхмеров, движущихся вслед за ними. Большинство из них ехали на лошадях. На ближайшей к ним лошади сидели двое детей впереди своего отца. Она знала, что их мать находится в конце колонны, идет вместе с другими женщинами пешком. Дети негромко спорили о чем-то, и Аджадеви улыбнулась, глядя на них. Хотя люди обычно предпочитают слышать детский смех, она не возражала и против их препирательств. Это означало, что детей продолжают заботить самые обычные вещи и что их жизни не были полностью разрушены нашествием чамов.
        Ее внимание привлекла лужица на тропе. Она внимательно всматривалась в грязную воду, которая, скорее всего, высохнет еще до конца этого дня.
        — Когда чамы придут в Бантей Срей, — сказала она, — мы должны… подать сигнал. Мы должны предупредить приближающихся кхмеров об опасности.
        — Любой сигнал должен быть виден издалека.
        Она представила себе храм, а также вспомнила, как и почему он получил название «Цитадель женщин». Это небольшое аккуратное строение было окружено прогалиной и кольцом высоких деревьев. В жаркий день пребывание в Бантей Срей могло стать невыносимым.
        — Там очень сухо, — сказала она. — Деревья находятся слишком далеко от храма и не дают тени.
        — И что из этого?
        — Мы могли бы сложить кучу сухого хвороста напротив южной стены храма. Хворост будет сухим, а сверху мы положим куски мха. Когда чамы будут на подходе — а однажды это обязательно произойдет, — наши разведчики подожгут хворост и отступят. Огонь и дым задержат чамов, одновременно предупредив приближающихся кхмеров, что это место сбора раскрыто.
        — Это позволит нам выиграть время. И спасет много жизней.
        — Да. Мы нарушим жизнь джунглей, совсем ненадолго для них — на какое-то мгновение; но для тех, кто спасется, оно будет равноценно целой жизни.
        Он полуобернулся, взял ее руку и поцеловал один за другим все ее пальцы.
        — Сколько жизней ты спасешь этим, любовь моя?
        — Когда речь идет о человеческих жизнях, никогда нельзя спасти достаточное их количество.
        — Но можно попытаться это сделать. Что ты только что и продемонстрировала.
        — Все, что я делаю, я делаю для нашего народа и для тебя.
        — А что я могу сделать для тебя? Что порадовало бы тебя, что сделало бы тебя счастливой?
        Аджадеви на мгновение закрыла глаза. Она должна быть сильной.
        — Ты… ты видел ту молодую женщину, которая присоединилась к нам сегодня?
        — Кого?
        — Нуон. Ее зовут Нуон, и мы уже успели с ней поговорить. Ее отец служил тебе. Он был предан тебе, как и она сама. Возраст у нее как раз подходящий, чтобы выйти замуж и родить хороших сыновей. Она не по годам умна, и ты должен взять ее в жены.
        Джаявар отвернулся.
        — Мне не нужно…
        — Я знаю, что ты тоскуешь по своим женам больше, чем говоришь об этом. Возможно, Нуон поможет тебе справиться с горем.
        — Никого из моих жен я так не любил, как тебя.
        — И тем не менее, Джаявар, тебе необходим наследник. Если его у тебя не будет, вся наша борьба, все наши страдания окажутся напрасными. Даже если благодаря благословению богов мы прогоним чамов из Ангкора, без сильного наследника престола когда-нибудь они снова вернутся. Ты этого хочешь? Чтобы твою землю вновь завоевали, а твой народ обратили в рабов?
        Он тяжело вздохнул и провел большим пальцем по ее бедру.
        — Как бы я хотел иметь ребенка от тебя! Мы с тобой заслуживаем свое дитя.
        Она отвернулась от него.
        — Как буддисты, мы должны принимать выпадающие на нашу долю страдания. Но такие… Я для этого недостаточно сильная. Моя боль… мое желание… слишком велики.
        — Но эта твоя борьба с собой внушает мне еще большую любовь к тебе.
        — Почему?
        — Потому что я знаю, что ты страдаешь не только из-за того, что мы с тобой не можем родить наследника, но и потому, что мы не можем увидеть воочию ту красоту, которую могли бы создать вместе.
        Она кивнула, наконец встретившись с ним взглядом.
        — Это я не могу создать такую красоту. Должно быть, я сделала что-то низкое в своей прошлой жизни и тем самым усугубила свою карму.
        Он снова поцеловал ее руку.
        — Ты ошибаешься. Ты в состоянии создать красоту — уже тем, как ты смотришь на этот мир, как ты смотришь на меня.
        — Но я…
        — А ведь ты только что спасла нерожденных сыновей и дочерей, придумав разжечь предупредительный костер. Этой светлой мыслью ты создала жизнь, ты создала красоту. И поэтому я буду любить тебя всегда. Когда я смотрю на этот мир, когда я вижу его красоту, я осознаю, что ты для меня — благословение богов.

* * *

        Воисанна незаметно следовала за своей сестрой Чаей через шумный уличный рынок, с сотнями продавцов и покупателей. Практически все, что здесь продавалось, — будь то лук, манго, перец, карамбола, лимоны, горшки, ткани или ножи, — было разложено на бамбуковых циновках на земле. В клетках кудахтали куры, а черепахи и угри пытались выбраться из глубоких чанов. Покупатели приседали перед этими циновками, торгуясь о цене и количестве товара. Большинство из них были кхмерами, хотя здесь можно было встретить и чамов. Какой-то важный, судя по его одежде, чамский чиновник степенно шагал с павлином на поводке.
        Над рынком, который находился к западу от Ангкор-Вата на пустыре, расчищенном от всего, кроме старых высоких деревьев, витали запахи шафрана, цветов, варящегося риса и костров, на которых готовилась пища. Воисанна никогда надолго здесь не задерживалась и была удивлена тому, как ловко и умело Чая двигалась через толпу и торговалась с продавцами. Прячась за стволами деревьев или горами товаров, выставленных для продажи, Воисанна размышляла, о чем сейчас думает Чая. Хотя плечи ее младшей сестренки поникли, походка ее была энергичной и порывистой.
        Страстно желая поскорее обнять Чаю, но понимая, что нужно выбрать для этого подходящий момент, Воисанна нервно потирала руки. Сердце возбужденно билось, а на коже выступил пот. Она огляделась вокруг, высматривая подходящее место, чтобы открыться сестре, но видела лишь хаотически движущуюся толпу. Справа от нее группа ребятишек играла с небольшим кожаным мешком, подбивая его в воздух ногами, коленями и головой и не давая ему упасть. На западном краю рынка несколько десятков человек собралось вокруг загона, чтобы посмотреть бой двух кабанов. Даже на таком расстоянии Воисанна слышала возбужденные голоса мужчин, подбадривавших сражающихся и выкрикивавших ставки на победителя. В этом смысле кхмеры и чамы были очень похожи: и те и другие получали удовольствие, заключая пари на победу одного из животных равной силы и размеров.
        Чая положила в свою сумку дыню и направилась в сторону Ангкор-Вата, мимо обугленных развалин дома, сожженного во время нашествия. Она шла вслед за старой слепой женщиной, передвигавшейся с помощью двух палок. Чая хотела уже обойти эту женщину, но тут откуда-то выскочил щенок, гнавшийся за белкой. Собачка с лаем проскочила перед ней и скрылась в проходе между повозками и фургонами купцов. Чая ускорила шаг и пошла за ним, зовя его. По пути она миновала высокие стопки бамбуковых корзин, спящего в гамаке мужчину и женщину, которая расчесывала волосы маленькой девочке.
        Щенок продолжал отчаянно лаять, и Чая торопливо повернула направо и спустилась в канал, использовавшийся для отвода воды во время наводнений. Этот канал, в котором сейчас было сухо, был глубиной почти в рост Чаи. Девочка шла по нему, пока не добралась до выложенного кирпичом тоннеля, уходившего под улицу. Лай слышался как раз из него. Чая пригнулась и шагнула вперед.
        В этот момент Воисанна окликнула сестру по имени.
        Чая замерла, а затем медленно обернулась, словно ожидая наказания, но, подняв глаза, встретила взгляд Воисанны. Сумка с продуктами выпала из ее рук на землю. Чая начала что-то говорить, но потом ринулась вперед, к Воисанне, которая опустилась на колени. От столкновения Воисанна упала на спину, счастливо рассмеявшись впервые с тех пор, как на их страну напали чамы. Радость буквально переполняла ее, перехлестывая через край.
        Сестры обнялись. Слова лились рекой, они рассказывали друг другу о последних событиях своей жизни, задавали вопросы и отвечали на них. Похоже, с момента их последней встречи Чая очень повзрослела, дух ее закалился, но чем дольше они говорили, тем больше Воисанна замечала в ней знакомые и любимые ею черты — дерзость и жизнерадостность, живость и веселость. Судя по всему, несмотря на то что Чая была рабыней у чамского военачальника, она легче приняла свою судьбу и пленение, чем Воисанна могла ожидать.
        — Как он с тобой обращается? — спросила Воисанна, стоя на коленях и гладя Чаю по голове.
        — Он неплохой человек, — ответила Чая. — Жена у него отвратительная, настоящая змея, но, думаю, он меня жалеет.
        — Правда?
        — О, ты бы видела, как он заботится обо мне, Воисанна! Всегда следит, чтобы у меня было достаточно еды, и даже купил мне москитную сетку, чтобы я могла под ней спать.
        В голове Воисанны мелькнула нехорошая мысль, и рука ее на голове Чаи замерла.
        — А он… он не прикасался к тебе?
        — Нет.
        — Ты уверена?
        — Он добрый, Воисанна. Он чем-то напоминает мне нашего отца. Несколько дней назад я сказала ему об этом, и, похоже, он обрадовался.
        Воисанна снова обняла Чаю и крепко прижала ее к себе.
        — Нам с тобой очень повезло. Нас обеих отдали хорошим чамам, мужчинам, которые могли бы обидеть нас, но предпочли этого не делать.
        — Но я сама к нему пошла. Меня никто ему не отдавал.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Я ускользнула от чамов, которые напали на нас в день твоей свадьбы, и побежала прямо домой. Когда пришел этот командир, я сказала ему, что это наш дом и что я хочу жить в нем, несмотря на то, что семья моя погибла. Я сказала, что буду стирать ему одежду, буду готовить пищу, буду делать все, что ему понадобится. Лишь бы только остаться там.
        — И он согласился на это?
        — Конечно согласился. А через неделю приехала его жена. Она ненавидит меня и осложняет мне жизнь, но я потихоньку мщу ей. Каждый день я осуществляю свою месть.
        — Каким образом?
        — Я подкладываю ей в постель пауков, сунула в ее шкатулку с драгоценностями скорпиона. Ей здесь очень не нравится, она ненавидит это место, и все из-за меня.
        Воисанна улыбнулась:
        — Я очень рада, что дела у тебя, похоже, идут неплохо.
        — Сейчас — да. А поначалу я много дней и ночей подряд проплакала. Я и теперь иногда плачу. Но мне приятно мстить ей и слышать, как она верещит. А еще мне кажется, что ему нравится то, что я ее извожу. Порой он слегка улыбается мне, и я понимаю, о чем он думает.
        Наклонившись вперед, Воисанна поцеловала Чаю в щеку.
        — Мы с тобой убежим отсюда, ты и я. Но не сегодня, — сказала она.
        — Почему?
        — Потому что нам пока некуда идти. К тому же, похоже, сейчас ты в безопасности. Лучше будет хорошенько продумать наш план, чтобы нас точно не поймали. Потому что, если поймают, все закончится для нас ужасно.
        Чая выпрямилась:
        — Тогда я достану ее по-настоящему. Сегодня ночью, когда она уснет, я положу ей…
        — Как же я соскучилась по твоим шуткам! — воскликнула Воисанна, помогая ей подняться на ноги. — Как они раньше смешили меня!
        — Когда мы с тобой окажемся в джунглях, ты вновь их услышишь. И, может быть, даже больше, чем тебе хотелось бы.
        Воисанна вручила Чае ее сумку с продуктами:
        — Я бы хотела еще побыть с тобой, но мне пора идти. А ты отправляйся домой. И каждый день, возвращаясь с рынка, иди по этому переулку. Однажды я встречу тебя здесь, и в тот же день мы вместе с тобой убежим отсюда.
        Чая кивнула и сжала Воисанне руку.
        — Как думаешь… мама с папой могут видеть нас? — спросила она. — Они знают, что мы нашли друг друга?
        — Да, я верю, что они все знают.
        — Я тоже надеюсь на это. Это очень порадовало бы их. Где бы они ни были, я хочу, чтобы они были счастливы.

* * *

        Индраварман и его сопровождающие перекрыли дорогу, ведущую в город. Король стоял здесь, в тени высоких деревьев вместе со своими главными военачальниками. Чамы образовали кольцо вокруг места, где видели просящих милостыню Джаявара и Аджадеви. В центре их внимания был большой гладкий валун. Сегодня все утро кхмеры приходили прикоснуться к нему, толпами роясь вокруг него, словно на нем стоял один из их богов, исполнявший желания. Валун был ничем не примечателен, издалека он был похож на все остальные, но при ближайшем рассмотрении любой мог увидеть написанные на его гладкой поверхности слова, которые оказались в состоянии поднять дух всего королевства: «Ангкор снова будет нашим. Король Джаявар».
        Когда Индраварман смотрел на этот обычный камень, его переполняла ярость; он верил, что это не было мистификацией и что еще совсем недавно Джаявар действительно спокойно стоял на этом самом месте. Этот кхмер на самом деле был здесь! Миновал все патрули, проскользнул через заграждения и поговорил со своим народом. Он вдохновил этих людей, подарил им надежду. Можно было не сомневаться, что молва о его возвращении уже покатилась по Ангкору, поднимая дух угнетаемых врагом кхмеров.
        Индраварман окинул взглядом пустынную дорогу. Вдалеке шеренга чамских воинов сдерживала толпу кхмеров. Тысячи топчущихся босых ног поднимали густые клубы пыли. Ярость вскипела в нем, и он, выхватив саблю, подскочил к валуну и обрушил удар на слова, написанные Джаяваром. Металл встретился с камнем с пронзительным звоном, режущим ухо, и стальной клинок разлетелся на куски. Продолжая держать в руке обломок сабли, Индраварман резко развернулся и пошел прочь. Грудь его тяжело вздымалась, и он одного за другим сверлил глазами своих военачальников.
        — Я должен был бы заставить вас всех на четвереньках отволочь эту мерзость отсюда в ров, — сказал он, испепеляя их взглядом. — Но кхмеры нашли бы это забавным. Поэтому пусть это сделают несколько зрителей. А когда они покончат с этим, убейте их и сбросьте их тела туда же.
        Все промолчали. Стоявший рядом с Асалом мужчина отвел глаза в сторону, явно страшась Индравармана. То, что осталось от сабли короля, тут же воткнулось в живот этому командиру. Глаза его в ужасе округлились, он схватился двумя руками за эфес, а затем отклонился назад и рухнул на землю.
        — Я не потерплю трусов в моей армии! — проревел Индраварман. — Вы слышали меня? Джаявар не трус. Он явился сюда, прошмыгнув под носом у всех вас, и поиздевался над нами! Он дал надежду своим людям, тогда как надежды у них не должно быть никакой.
        Один из военачальников, дольше других служивших Индраварману, нерешительно прокашлялся.
        — Тогда прикажите убить их, мой король. Перебить их всех.
        — Кхмеры нам нужны! Как мы будем кормить нашу армию, если кхмеры не станут выращивать урожай на своих полях? Кто будет ковать нам новое оружие, если мы убьем их кузнецов? С каждым днем сюда прибывает все больше наших людей, но мы по-прежнему подобны детям, которые никак не могут оторваться от материнской груди.
        — Тогда убейте только их молодых мужчин, мой король. Всех, кто в состоянии поднять копье против нас.
        Индраварман бросил на землю обломок своей сабли.
        — И это единственный совет, который я могу от вас получить? А может быть, все же лучше заставить этих людей работать на нас? Чтобы они при этом чувствовали свою ответственность за безопасность и благополучие их семей? — Он рассыпался проклятьями, а затем вытер пот, заливавший его глаза. — Неужели меня окружает лишь горстка тупиц?
        — Убейте Джаявара, мой король, и тогда до этого камня никому не будет дела, — сказал Асал. — Сохраните его. Установите на него голову принца, и сопротивляющиеся вам рассеются.
        — Как мне убить человека, который прячется от меня?
        — Должно быть, он приходил сюда, мой король, чтобы поговорить с кем-то из своих людей и передать ему свое послание. Нужно найти этого человека, и тогда вы узнаете, где находится Джаявар. Такие сведения, безусловно, невозможно сохранить в тайне.
        — И тогда мы выступим и нападем на него?
        — Именно так. И мы сделаем это.
        Индраварман обернулся и посмотрел на камень. Часть имени Джаявара была сколота в том месте, куда пришелся удар сабли. Наверное, Асал прав. Лучше смириться с правдой, чем отрицать ее.
        — Камень останется здесь, — сказал он. — Но объявите всем, что в один прекрасный день его будет украшать голова Джаявара и что тот, кто принесет мне эту голову, получит за нее столько золота, сколько она весит.
        Несколько командиров одобрительно загалдели. Индраварман переводил взгляд с одного из своих людей на другого, оценивая их сильные и слабые стороны. Большинство его военачальников были преданными, умными и храбрыми людьми. Несмотря на его горькие слова, это была грозная сила. Однако никто из них не мог сравниться с Асалом ни на поле битвы, ни как стратег.
        Индраварман взял у ближайшего к нему генерала его саблю и кивнул Асалу:
        — Следуй за мной.
        Они шли в северном направлении вдоль храмового рва. Поскольку дороги сейчас охранялись, здесь было тихо и спокойно. Сквозь густую листву деревьев пробивались отдельные лучи солнца, подсвечивая кружившую в них дорожную пыль. В земле рылся петух, выискивая насекомых. Слева от них, словно пики далекой горной гряды, возвышались купола храма Ангкор-Ват.
        — Ты не боишься меня? — спросил Индраварман, подумывая, не убить ли ему Асала прямо сейчас, пока могущество этого человека еще не представляет угрозы для его власти.
        Асал никогда не боялся смерти. Его мать сказала ему, что однажды они с ней воссоединятся, и с тех пор он не пытался избегать опасности. Но именно сейчас, когда он думал о том, как в его жизнь вошла Воисанна, став ее частью, ему хотелось увидеть, куда приведет его этот путь. Он уже мог представить себе свое счастье, и поэтому, впервые за много лет, он боялся того, что Индраварман может сделать с ним и что он может у него забрать. И все же признаваться в этом было бы ошибкой.
        Он покачал головой:
        — Раз вы довольны мной, о великий король, я не вижу причин бояться вас. И я буду стараться, чтобы вы и в дальнейшем были мною довольны.
        — И как ты этого добьешься?
        — Найду Джаявара. Но не рыская по джунглям. Я уверен, что в Ангкоре есть люди, которые знают, где он находится.
        — По Рейм уже давно ищет этих же самых людей.
        Асал кивнул:
        — Тогда мы с По Реймом неминуемо пересечемся.
        — И тогда… всплывет ваша давняя неприязнь друг к другу?
        — Да, мой король.
        — А если я прикажу вам похоронить ее?
        — Я выполню ваш приказ. Но он никогда не сделает этого. Однажды он придет за мной и, когда мы встретимся, в мире станет на одного ассасина меньше.
        Индраварман кивнул. Хотя ему очень хотелось стравить их, чтобы посмотреть, кто упадет первым, на данный момент они оба были для него ценны. По Рейм был более беспощадным, но при этом, как считал Индраварман, и более предсказуемым. У него не было принципов, не было понятия чести, не было привязанностей. Асал же, наоборот, был даже чересчур принципиальным. И это делало его опасным.
        — Ты должен оставить его мне, — сказал Индраварман.
        Асал согласился, лишь на какое-то мгновение замедлив шаг.
        — Я скажу ему, чтобы он сделал то же самое в отношении тебя, — добавил Индраварман, хотя слова его были правдивы лишь наполовину, поскольку для себя он уже решил, что Асал должен умереть.
        — Да, о великий король.
        — Мы все чамы, Асал, и мы должны действовать сообща, чтобы одолеть нашего общего врага. Принеси мне голову Джаявара, и этим ты спасешь свою собственную.

* * *

        Позднее, когда солнце уже спряталось за горизонтом и на мир опустился вечер, Асал и Воисанна сидели на циновке из ротанга и ужинали. Асала утомляли все эти королевские трапезы из золотой посуды, устраиваемые с невообразимой помпой и церемониями. Он попросил, чтобы ему готовили так, как когда-то готовила его мать, — пища должна быть простой и скромно подаваться.
        Держа в руках специальные жесткие листья, которыми пользовались, как ложками, Асал и Воисанна лакомились жареным сомом под густым соусом, приготовленным из имбиря, сахара, чеснока и воды. Оба ели правой рукой и часто делали паузу, чтобы обмыть пальцы в чаше с водой. Запивали они все это пальмовым вином из деревянных чашей — в отличие от большинства высокопоставленных членов общества, которые пили вино, потягивая его через бамбуковые трубочки.
        Во время еды Асал время от времени поглядывал на Воисанну. После того как она узнала о том, что с ее сестрой все в порядке, от ее лица, казалось, исходил свет. Глаза стали больше, а улыбка — еще более чарующей. Она вновь начала пользоваться благовониями из цветов жасмина и носить ярко окрашенные юбки. Она была одной из тех кхмерских женщин, кому разрешалось носить драгоценности, и на щиколотках ее красовалось несколько золотых обручей. Правое запястье было украшено серебряным браслетом с инкрустацией из круглых нефритовых камешков.
        Асал попросил ее поужинать с ним, потому что у него были хорошие новости, которыми он хотел с ней поделиться. Но сначала он хотел, чтобы она как следует поела, потому что Воисанна была более худой, чем большинство женщин ее возраста, и он боялся, что, заболей она дизентерией, как это частенько случалось со многими кхмерами и чамами, у ее истощенного организма не будет сил бороться с недугом.
        Асал понемногу потягивал вино, прислушиваясь к мелодии, доносившейся издалека. Где-то музыканты играли на арфах, звенели колокольчиками и дули в раковины моллюсков. Он наблюдал за тем, как Воисанна доела рыбу и вымыла пальцы в чаше с водой. Двигалась она с изяществом придворной танцовщицы. Все в ней казалось ему утонченным, и он задумался, каким она видит его, мужчину со шрамами и грудой мышц. Он должен казаться ей грубым и неуместным рядом с ней, как слон возле орхидеи.
        — Я тут думал о твоей сестре, моя госпожа, — наконец прошептал он, ставя на циновку свою чашу с вином.
        Она подняла на него глаза.
        — Я хочу увидеть, как вы воссоединитесь с нею. Вы обе заслуживаете этого. И мне кажется, я уже знаю, как свести вас вместе.
        — И как же?
        Музыка умолкла. В комнате повисла тишина, и теперь лишь потрескивали свечи, горевшие в углу. Асал встал на колени и придвинулся ближе к ней.
        — Сначала… я думал о том, чтобы выкрасть Чаю. Но, как выяснилось, я знаком с ее хозяином, а он — уважаемый человек. Поэтому нет нужды красть то, что можно просто выкупить.
        Воисанна нагнулась к Асалу:
        — Так ты можешь купить ее?
        — А почему бы и нет? Думаю, что в такой ситуации лучше будет поступить честно. Я могу объяснить ему, что ты моя… партнерша и что тебе было бы приятно воссоединиться со своей сестрой. Если я попрошу его о такой услуге, думаю, он мне не откажет.
        Воисанна подалась вперед и взяла его за руки.
        — И тогда она будет жить со мной?
        — Нет, моя госпожа. Потому что все, кто живет в том доме, слишком уж доступны для Индравармана. Мы будем держать ее от него подальше. В качестве моей новой рабыни она будет ухаживать за моим конем. Она будет жить с другими рабами. Но ты сможешь часто видеться с нею, и я буду добр к ней. Она станет полностью свободна, хотя и будет считаться рабыней.
        — Когда, Асал? Когда ты сможешь это сделать?
        Он улыбнулся:
        — Как насчет завтра?
        Она притянула его к себе и прижалась к нему. Затем она подняла голову и поцеловала его своими мягкими и теплыми губами.
        — Ты даешь мне… жизнь, — прошептала она и вновь поцеловала его. — Я думала, что она уже закончилась… но ты вернул ее мне.
        — Я хочу…
        — Скажи же мне, чего ты хочешь.
        — Тебя, моя госпожа. Я хочу тебя.
        — Ты можешь взять меня.
        — Хочу, но не таким образом.
        Она слегка отстранилась от него.
        — Что ты имеешь в виду?
        Он смотрел в ее ясные глаза, вдыхал исходивший от нее тонкий аромат.
        — Когда я с тобой, я чувствую себя… как в детстве, — сказал он.
        — Как это?
        — Дело в том, моя госпожа, что мир, в котором есть ты… кажется мне другим, новым. И прекрасным. — Он осторожно провел кончиком указательного пальца по контуру ее верхней губы.
        — Тогда почему же ты медлишь?
        — Потому что мне хочется, чтобы ты тоже хотела меня и не чувствовала себя обязанной мне. Сейчас ты считаешь себя моей должницей из-за Чаи. И только поэтому приходишь ко мне и предлагаешь себя. Ты предлагаешь мне дар, о котором я мечтал, которого жаждал. И все же я хочу получить это от тебя, когда ты будешь свободной женщиной и никому и ничего не будешь должна.
        Она поцеловала его пальцы.
        — Ты тоже дар для меня, Асал. Я чувствую себя так, будто после долгой засухи боги послали мне свое благословение в виде живительного дождя. Они подарили мне тебя, и я им за это очень благодарна.
        — Благодарю тебя, моя госпожа.
        Свечи постепенно таяли, а они все говорили и говорили, делились воспоминаниями о прошлом и надеждами на будущее. Наконец, когда приближающийся рассвет начал стирать с неба звезды, он помог ей встать. Вместе они прошли через спящий дворец, через неподвижный город к дому, где она жила. Уже в конце этого пути, когда они проходили по берегу темного пруда, полного цветов лотоса, он взял ее за руку. Обоих окатила волна тепла, и они остановились возле старого сада, улыбаясь друг другу в полумраке.
        Наконец они дошли до ее жилища. Хотя ему ужасно не хотелось расставаться с ней и с этим чарующим чувством, которое она вызывала в нем, он попрощался с ней и, поклонившись, ушел.
        Обратно он шел очень медленно.
        Глядя себе под ноги, он искал на тропинке, по которой они только что прошли, отпечатки ее следов.

        Часть 2

        Глава 1
        Возрождение

        Кбал Спин, начало сухого сезона, 1177 год

        После нескольких дней утомительного путешествия на север от Ангкор-Вата путники отметили, что местность постепенно становится холмистой, словно поверхность неспокойного моря. Здесь уже преобладали долины, обнажения скальных пород, невысокие холмы. Благодаря множеству рек и озер растительность была разнообразной, появились новые звери и рыбы. Даже в сухой сезон все здесь казалось сочным и свежим.
        Нигде буйство природы так не бросалось в глаза, как в Кбал Спине. Расположенное глубоко в джунглях, это место было выбрано индуистскими священниками для религиозных целей. Здесь протекала небольшая речка, где жрецы оставили свои знаки. На скалах по берегам и на дне реки были вырезаны в камне сотни древних рисунков и надписей. Местами прозрачная вода бежала по изображениям Шивы, Вишну и Брахмы, по рисункам цветов, коров и крокодилов, по старинным письменам на санскрите. Они были высечены здесь священниками много десятилетий тому назад, когда река почти пересохла. Валуны на берегах также были покрыты резьбой, равно как и стены небольших пещер и передние поверхности нависавших над ними каменных козырьков. Священные изображения так хорошо сохранились, как будто их вырезали совсем недавно.
        Больше месяца прошло с тех пор, как Джаявар и Аджадеви вернулись из Ангкора; сейчас они сидели под водопадом, который в сезон дождей, должно быть, превращался в ревущий поток, но теперь был вполне смирным водным каскадом. Небольшая заводь под ним была размером в несколько длин копья в длину и ширину. Громадные деревья почти полностью закрывали ее от солнца, хотя в некоторых местах лучи все же пробивались сквозь их кроны, падая на воду пятнами, похожими на большие святящиеся листья. У самой воды возвышался муравейник в рост человека. Весь берег порос цветами, кустарником, бамбуком и лианами, свисавшими с веток деревьев. Воздух был влажным и наполненным смесью насыщенных ярких запахов.
        Чуть ниже по течению раскинулся лагерь кхмеров, в котором сейчас было уже почти пять тысяч жителей. После возвращения Джаявара и Аджадеви из Ангкора в Бантей Срей стали каждый день приходить группы желающих присоединиться к ним. Всех этих людей тщательно проверяли кхмерские командиры, после чего их отводили на секретную базу в Кбал Спин. Хотя в основном такой долгий путь проделывали воины, скрывавшиеся в джунглях после нападения чамов, были среди них и простые жители — крестьяне, священники, ткачи, повара и дети. В лагере также находились и семь сотен сиамских наемников, а на днях ожидалось прибытие новых отрядов. Хотя кхмеры и сиамцы давно враждовали между собой, обещание расплатиться золотом помогло заключить этот маловероятный в обычные времена союз. Джаявару удалось убедить правителей Сиама, что победа возможна и что победа эта принесет им большое богатство.
        Над заводью стала порхать большая розовая бабочка, и это подтолкнуло Аджадеви к тому, чтобы встать с камня и шагнуть вперед, в прохладную воду. Под ногами она увидела множество округлых фигурных выступов, называемых лингами, которые были вырезаны в скале на дне реки, и подумала, как это священникам удалось выполнить такую титаническую работу. Она знала, что линги эти имеют фаллическую природу и символизируют собой мужскую суть бога Шивы. Осторожно, чтобы не наступить на линги, она зашла поглубже и, сев на дно, стала смывать с себя пот и пыль.
        — Сколько еще мы будем ждать нападения чамов? — спросила она мужа.
        Хотя сама она не торопилась сразиться с врагами, но знала, что Джаявар рвется в бой.
        Он тоже зашел в воду и сел рядом с ней. Он хотел уже ответить ей, но тут дозорный, расположившийся на верхушке дерева, росшего неподалеку, крикнул, что к ним приближается группа вновь прибывших, которая несет правильную комбинацию опознавательных флагов. Поскольку не возникло сомнений в том, что это проверенные люди, им были даны инструкции по дальнейшим действиям.
        — Каждый день я жду известий, что чамы обнаружили Бантей Срей и маршем движутся туда, — отозвался Джаявар. — Наши силы растут с каждым рассветом, но точно так же возрастает и вероятность того, что нас обнаружат.
        — Мы приняли меры предосторожности. Им будет трудно нанести удар неожиданно.
        — Да, хотя однажды им это уже удалось, и это стоило нам империи.
        Она кивнула, изучая каменные линги и удивляясь, почему здесь отсутствуют изображения символов женского начала, йони.
        — Сиамские слоны стали настоящим благословением для нас. А также лошади сиамцев.
        — Это правда. Индраварман не ожидает, что у нас будут верховые воины.
        «Сколько времени нужно, чтобы высечь из камня лингу? — спрашивала себя Аджадеви, поражаясь терпению, необходимому для выполнения такой работы. — Месяц?» Она представила себе жреца, вырезающего лингу в сухой сезон, а затем следящего за тем, как уровень воды в реке повышается, мало-помалу затопляя результат его труда. Может быть, подъем и опускание линги символизирует собой колесо перерождений?
        Хотя Аджадеви с благоговением относилась к Будде и его учению, она восхищалась индуистскими священниками и тем, что они смогли создать. Ангкор-Ват был воплощением мечты множества людей и их бесконечных стремлений. Равно как и эта небольшая, мало кому известная речка с вечно меняющимися образами Шивы и Вишну.
        — Мы должны атаковать его в месте, удобном для нас, которое мы выберем сами, — сказал Джаявар, потирая свою ногу. — Они будут превосходить нас числом, и мы должны что-то противопоставить такому их преимуществу.
        — А что говорят твои командиры?
        — Говорят, что мы должны напасть на страну чамов и таким образом выманить их из Ангкора.
        Аджадеви задумалась над этой стратегией, по-прежнему разглядывая линги.
        — В этом случае мы будем ничем не лучше их. К тому же разве это не растянет конфликт во времени?
        — Растянет.
        — Лучше будет драться с Индраварманом возле Ангкора. Дать ему бой и покончить со всей этой нечистью.
        Он вздохнул и стал разглядывать незаконченный каменный столбик, который он складывал.
        — Если мы пойдем на Ангкор, сможешь ли ты сделать кое-что для меня?
        Она оторвала взгляд от камней и подозрительно посмотрела на него:
        — Что именно?
        — Останься здесь. Теперь, когда Нуон, возможно, уже носит ребенка, ей может понадобиться твой совет. А если родится сын, ему со временем будет необходимо мудрое наставление.
        Аджадеви прикусила губу, подумав о том, что Нуон нравится Джаявару. Она была молода, красива, часто смеялась. В другое время и в другом месте Аджадеви рассматривала бы ее как соперницу и относилась бы к ней соответственно. Но здесь, в джунглях, когда на кону стояла судьба всей империи, Нуон и ее ребенка нужно было холить и лелеять.
        — Я буду заниматься с ней каждый божий день, — сказала Аджадеви. — Но потом я поеду с тобой.
        — Но почему? Почему ты хочешь ехать со мной, когда знаешь, что эту битву мы можем не выиграть?
        — Потому что мое место рядом с тобой. И если тебе суждено умереть, мы умрем вместе.
        Он сокрушенно покачал головой.
        — Ты что-то недоговариваешь, упрямая женщина.
        — Возможно.
        — Может быть, твои знаки говорят тебе, что мы должны быть с тобой вместе?
        — Это говорит мне мое сердце. Что может быть для меня более убедительным?
        — Если Индраварман поймает тебя, он…
        — Возьмет меня себе?
        — Да.
        — Тогда он умрет. Однажды ночью он проснется, захлебываясь собственной кровью. А после этого, где бы ты ни был, в кого бы ни возродился в следующей жизни, я все равно найду тебя.
        — Ты, конечно же, меня найдешь. Я в этом не сомневаюсь.
        Повернувшись к нему, она прикоснулась к шраму на его колене.
        — Наша любовь дает нам утешение, а оно, в свою очередь, придает нам сил. Поэтому мы должны делиться своей верой со всеми окружающими. Мы должны вдохновить их, прежде чем они сразятся с врагом. А еще лучше, если нам удастся объединить кхмеров и сиамцев.
        — Я пытаюсь. Я провожу военные советы и стараюсь подбодрить людей в нашем лагере. Я провожу время как с сиамцами, так и с нашими соотечественниками. Но как мне достичь большего?
        Над головой у них раздался крик обезьяны. Аджадеви вспомнила о простой церемонии, которую они недавно провели, — коронации Джаявара. Она предлагала организовать более пышный ритуал, но он отказался, заявив, что было бы неправильно греться в лучах собственной славы, когда вокруг страдает столько людей.
        — Думаю, нам нужно устроить праздник плавающих фонариков, — наконец сказала она. — Лучшего места для этого просто не найти.
        Джаявар улыбнулся. Праздник плавающих фонариков проводился, чтобы воздать дань природе и попросить у нее прощения за то, что люди засоряют землю и воду. С детских лет он запомнился Джаявару как одно из самых любимых празднеств.
        — Да, — с улыбкой отозвался он. — Это займет наших детей. Пока мы будем готовиться к битве, они будут делать фонарики.
        Аджадеви погладила его старый шрам.
        — Ты тоже должен построить свой плавающий фонарик, Джаявар. Наши короли всегда делали такие фонарики, и ты не должен быть исключением.
        — Обязательно. Хотя иногда я не ощущаю себя королем. Возможно, королем видит меня моя судьба, но почему она настолько всемогуща? Почему власть досталась мне, а другие рождаются рабами?
        Ее пальцы замерли.
        — Однако, перерождаясь, в новой жизни рабы становятся королями. Поэтому ты должен видеть себя таким, каким тебя видят остальные. Я вижу мужчину, который отмечает со мною все праздники этой жизни, который участвует в главном празднике, каковым и является жизнь. И что бы чамы ни отняли у меня в прошлом, что бы они ни отняли в будущем, они не в силах украсть у меня твой образ. Как река не может стереть эту резьбу на камнях, так же никто не может забрать тебя у меня, а меня — у тебя. В этом наша судьба. Не подвергай это сомнению, Джаявар, а просто прими. Ты — наш король. И не по воле рока, а потому что это результат твоих прошлых жизней и твоих поступков.

* * *

        Боран никогда не был так далеко от Ангкора. Сейчас он шел через джунгли и вел за собой Сорию, Прака и Вибола. Два дня назад они оставили свою лодку, спрятав ее в зарослях папоротника, и дальше пошли пешком, тяжело нагруженные припасами, которые они несли на плечах, связав веревками. Боран также нес чамскую боевую секиру, которую они забрали с собой после спасения Вибола. Время от времени он поглядывал на секиру, хотя на самом деле ему очень не хотелось бы применять оружие.
        Идя по звериной тропе, Боран думал о Виболе. Он не мог дождаться, чтобы его сын вновь начал смеяться. Чамы покалечили его дух сильнее, чем тело; кровоподтеки и порезы зажили, но сознание его оставалось далеким черным пространством, куда не было доступа его близким. Боран мог только догадываться, что мучает Вибола, — страх, унижение или злость на самого себя. Возможно, все эти три чувства переплетались в нем. Вибол раньше страстно хотел поскорее стать мужчиной, но первая же проба мужской жизни закончилась для него катастрофой. Не зная, что сказать сыну и что сделать, чтобы вновь услышать его смех, Боран чувствовал себя беспомощным и потерянным.
        В течение последних нескольких недель Боран продавал чамам рыбу, тогда как Сория, Прак и Вибол оставались на берегу. За это время он изучил лагерь и узнал, кто из командиров отвечает за закупку припасов. Цены у него были низкие, и чамы радовались его появлению; завидев кхмера издалека, они торопились ему навстречу по длинному причалу. Но, бросая врагам рыбину за рыбиной, Боран считал лодки, людей, лошадей и слонов. Он также обращал внимание на расположение оборонных сооружений, прибытие войск и состояние людей в лагере. Каждое утро Прак ставил ему уточняющие вопросы, и каждый вечер Боран возвращался с информацией. Пока отец торговал, Вибол и Прак ловили рыбу, а их мать чинила сети.
        Когда Боран и его семья узнали про то, что кхмеры собираются на севере, они должны были принять трудное решение. Можно было остаться здесь, чтобы, поддерживая с чамами дружеские отношения, шпионить за ними, а можно было воссоединиться со своими соотечественниками. В конце концов Сория подошла к Борану и на ухо шепнула ему, что для Вибола будет лучше покинуть Великое озеро, уйти с того места, где его взяли в плен и избивали. Хотя Боран и понимал, что, если они уйдут с озера, то уже никогда не вернутся сюда в качестве рыбаков, следовательно, не смогут отравить чамов, он согласился со своей женой. Здесь, у воды, прячась от людей, которые едва не убили его, Вибол превратился в тень, в жалкое подобие себя прежнего. И он не сможет выйти из этой тени, пока в его жизни что-то коренным образом не изменится. Сория считала, что излечить его может подходящая молодая женщина или жизнь среди своего народа. Но что-то обязательно нужно было изменить.
        Боран много лет провел в джунглях, но густого девственного леса, по которому они сейчас шли, не знал. Опираясь лишь на слухи и свои инстинкты, они двигались строго на север, стремясь побыстрее встретиться с воинами своего короля. Иногда члены его семейства шли вместе с другими кхмерами, но вскоре такие группы разделялись, чтобы легче было избегать чамских патрулей. Дни тянулись долго, но ночи были еще длиннее. Чем дальше они уходили от своего дома, тем больше над ними довлели страхи. Тоскливо ныло в желудке, пока воображение рисовало таившиеся в мрачной тишине джунглей опасности.
        Несмотря на то что Боран обычно считал себя главным в их семье, чем дальше они уходили в джунгли, тем чаще он советовался со своей женой и детьми. Сория понимала Вибола лучше, чем кто бы то ни было, а Прак был настоящим мастером составлять планы. Боран видел, как достойно они справляются со всеми испытаниями, каким его семья еще никогда в жизни не подвергалась, и гордость за самых близких ему людей наполняла его сердце.
        Сейчас, встав на поваленное дерево, он пропустил Сорию и Прака вперед. Вибол шел, как всегда, потупив взгляд. Протянув руку, Боран придержал его ровно настолько, чтобы Сория и Прак ушли на несколько шагов вперед. Вздохнув, Боран потер свою болевшую шею и протянул Виболу чамскую секиру:
        — Мог бы ты понести это, сынок? У меня болит спина.
        Вибол сначала испуганно замотал головой, но потом взял оружие и положил себе на плечо.
        — Ты же знаешь, что чамов этим все равно не напугать, — тихо сказал он, проходя вперед.
        — Я знаю.
        — Тогда зачем же мы его несем?
        — Потому что это хорошее оружие, и ты сможешь передать его кому-нибудь из наших воинов.
        Вибол ничего на это не сказал. Так же молча он обошел большой муравейник, стоявший посередине тропы.
        Боран не заметил здесь никаких муравьев и подумал, что муравейник, должно быть, брошенный. Иногда такие оставленные муравейники сохраняются в течение нескольких лет.
        — Если мы не спасем Ангкор, — сказал он, — в его домах будет так же тихо, как сейчас в этом муравейнике. Наш народ исчезнет.
        — Но мы никогда не были частью Ангкора, отец. Ангкор для богатых.
        — Однако же мы плавали в водоемах Ангкора, мы ходили по его улицам. Поэтому мы, безусловно, являемся его частью.
        — Мы там были гостями. Он никогда не был нам домом.
        — Ты всегда хотел переехать туда. После каждой рыбной ловли ты хотел в город.
        — Я был глуп. Я и сейчас глуп.
        Боран протянул к Виболу руку, но тот уклонился от нее.
        — Зачем ты говоришь так? Ведь это неправда.
        Вибол покачал головой:
        — Я не хочу об этом разговаривать.
        Боран пошел за сыном. С болью в сердце он осознавал, что тот сломлен, и очень хотел как-то восстановить его веру в себя. Нужно было каким-то образом убедить Вибола, что ошибки допускают все, что у каждого есть свой собственный опыт страданий.
        — Я всегда хотел защитить тебя, — тихо сказал Боран, — и поэтому не рассказывал тебе о своих неудачах. О самых больших ошибках. Но они у меня есть — как и у тебя. Они есть у всех.
        — Каких таких ошибках?
        Боран продолжал идти, но воспоминания уже унесли его далеко, в другое место и в другое время.
        — Когда я был молодым… у меня был младший брат.
        — Какой брат? У тебя ведь были только сестры.
        — Это я тебе так говорил, но это было неправдой. У меня был брат, совсем еще маленький. Однажды я остался с ним один на берегу Великого озера. Дул сильный ветер, а я делал острогу для рыбы. Мои мысли… они витали непонятно где… и когда я наконец поднял глаза… он был уже в воде. И он погиб.
        — Как это — погиб?
        Боран сделал несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться.
        — Я отвечал за него. И все же… я не справился с этим. В тот день он утонул. Утонул из-за меня. И после этого я еще долго, очень долго, не хотел подходить к воде, не хотел молиться богам, которые тогда не надоумили меня. Но потом, когда родились вы с Праком, у меня появилось ощущение, что все вернулось на свои места. Я почувствовал, что мой брат возвратился ко мне в вас обоих, и мне опять захотелось показать ему озеро, потому что оно ему всегда нравилось.
        — Ты так и сделал.
        — И я очень рад, что вновь вернулся к воде. Когда я плыву по воде, когда вижу, как вы улыбаетесь ей, я знаю, что в этот момент мой брат тоже улыбается. Он наблюдает за тем, как мы втаскиваем в лодку замечательную рыбу, и радуется, от восхода до сумерек.
        Вибол замедлил шаг.
        — Я не могу себе представить… что было бы, если бы я потерял Прака.
        — Я знаю. Поэтому-то я и пытался удержать тебя — чтобы тебя защитить. Для меня была невыносима мысль, что я могу потерять еще одного любимого человека.
        Большая золотисто-черная бабочка отчаянно махала крыльями, пытаясь выбраться из паутины, натянутой между двумя ветками дерева. Вибол оглянулся на своего отца:
        — Почему ты раньше никогда не рассказывал мне про своего брата?
        — Потому что думал, что ты еще слишком юн, чтобы узнать о его смерти. Теперь же я знаю, что ты достаточно взрослый и достаточно смелый. Ты пошел прямо в лагерь врага, и хотя тебя поймали, ты вел себя отважно, и я очень горжусь тобой.
        — Это правда? Ты действительно мной гордишься?
        — Да, сынок, — ответил Боран, положив руку ему на плечо и крепко сжав его, — потому что мне кажется, что настоящая смелость проявляется не в результате, а в самом поступке. И то, что ты сделал… это показало мне… что мой мальчик превратился в мужчину.
        Вибол попытался сдержать радостную улыбку, но Боран все же заметил, как уголки его губ поползли вверх.

* * *

        В разгар сухого сезона, когда дождь и прохладный ветерок превратились в далекие воспоминания, вокруг общественных зон для купания собирались толпы кхмеров. В громадном храмовом рву весь день укрывались от зноя десятки тысяч людей. На мели дети гонялись за лягушками. Мужчин тянуло на глубину. Женщины стирали, отбивая грязную одежду о камни, и собирались небольшими группками, чтобы помыться вместе и поболтать. Чамы теперь тоже приходили сюда: воины плавали от берега к берегу наперегонки под ободряющие крики их командиров.
        Воисанна, Тида и Чая стояли вместе посередине рва, по плечи в воде. Рядом с ними, пощипывая листья лотоса, плавал у поверхности декоративный карп, видимо, подаренный китайским купцом или дипломатом кому-то из кхмерских чиновников. Карп был большой, длиной с руку Тиды, и золотисто-белый. Он двигался с изяществом и достоинством самой уважаемой рыбы — такой же хозяин здешних вод, каким в небе является орел.
        Тида наблюдала за тем, как Чая, весело смеясь над своей старшей сестрой, взобралась на спину Воисанне. Уже три недели прошло с тех пор, как Воисанна рассказала Тиде про Чаю, и за это время Тида уже привыкла видеть, как резвятся и проказничают в воде сестры. С одной стороны, Тиде нравилось следить за играми Воисанны с Чаей, а с другой, она завидовала их отношениям. Было несправедливо, что у Воисанны есть сразу два близких ей человека — Асал и Чая.
        Большинство своих ночей Тида проводила с Индраварманом. И хотя он ее никогда не бил, она продолжала панически бояться его. Он никак не мог поймать Джаявара, и это было постоянным источником его злости, которая в любой момент могла, вскипев, вырваться на поверхность. Тида пыталась угодить ему, говоря или делая ему приятное. Она восхищалась его мудростью, нашептывала ему всякие нежности и прикасалась к нему так, как будто он был отцом ее детей. К счастью, она не беременела. По крайней мере хоть в этом смысле боги были к ней милостивы.
        Индраварман в этот день вызвал ее к себе раньше обычного, и это удивило ее, поскольку он теперь почти все время находился вне дворца. Идя к нему, она готовила себя к худшему и поэтому вздрогнула, когда он встретил ее улыбкой. Он рассказал ей, что его разведчики выследили скопления кхмеров на севере, возле древнего храма. Похоже, они использовали этот храм как свою базу. Индраварман решил повести туда несколько отрядов своих лучших воинов. Их будут сопровождать повара, кузнецы, лекари, священники и женщины. Тида должна будет поехать вместе с ними. Большинство чамских военачальников брали с собой своих жен и наложниц. Асал не просил Воисанну поехать с ним, но Тида, которой отчаянно хотелось иметь там рядом друга, стала упрашивать ее поехать. Воисанна не хотела оставлять сестру одну, однако в конце концов она все-таки согласилась. Войско должно было выступить на рассвете.
        За свою жизнь Тида не так много времени провела в джунглях и поэтому переживала из-за насекомых, змей, скорпионов и хищных зверей. Даже несмотря на то, что ее будут окружать воины, ночевки под открытым небом все равно тревожили ее. Она также боялась, что чамы найдут там кхмеров и убьют их так, как это описывал Индраварман, — вонзая в их тела раскаленные наконечники копий, пока все вокруг не пропитается запахом паленой плоти.
        Тида не была уверена, что без Воисанны выдержит все то, что ее ожидает в джунглях. Но когда она думала о том, что рядом с ней будет ее подруга, сердце ее билось ровнее и дыхание успокаивалось. Воисанна защитит ее и развеет все ее страхи.
        Когда Чая спрыгнула со спины своей сестры и направилась в сторону китайского карпа, Тида взяла Воисанну за руку:
        — Ты уверена, что с твоей сестрой все будет в порядке, если ты оставишь ее здесь одну?
        — Она здесь в безопасности, просто будет выполнять свои обязанности. Один из людей Асала присмотрит за ней. Я с ним уже дважды встречалась и доверяю ему.
        — Как ты вообще можешь доверять чаму?
        Усмехнувшись, Воисанна отвернулась от Чаи, брызгающей в нее водой.
        — Потому что я верю Асалу, и если он может поручиться за кого-то, этого для меня достаточно. К тому же я считаю, что лучше уж Чае быть тут, чем в джунглях. Чамы знают, чья она рабыня, и никто не посмеет причинить ей вред. А кхмеров ей бояться не стоит.
        Тида кивнула и сказала, сжав руку Воисанны:
        — Спасибо тебе… за то, что согласилась поехать со мной. Я никогда в жизни не углублялась настолько в джунгли.
        — Там очень красиво.
        — Ничто не может быть для меня красивым, когда рядом Индраварман.
        — Но ведь его не будет рядом с тобой, Тида. Он займется поисками кхмеров. Возле тебя буду я, и нам там нечего бояться.
        Тида отвела взгляд в сторону:
        — Нечего? Ты говоришь так, потому что не слышала, что он говорит о предстоящем сражении. Не слышала, как он обещает захватывать в плен и пытать наших людей.
        Воисанна крикнула Чае, чтобы та не заплывала слишком далеко. Затем она вновь переключила свое внимание на Тиду.
        — И что же он говорит?
        — Не стоит тебе этого знать.
        — Рассказывай.
        Тида послушалась подругу и в подробностях пересказала ей все угрозы и обещания Индравармана.
        — Он убьет их всех, — добавила Тида. — Даже женщин и детей. Потому что они не покорились ему.
        Воисанна взглянула на ребятишек, плескавшихся на мелководье. Над водой разносился их веселый смех.
        — Тогда мы должны предупредить наших соотечественников, — прошептала она. — Не знаю, как нам это сделать, но уверена, что есть какой-то способ.
        — Если Индраварман узнает, что мы с тобой…
        — Так ты предлагаешь ничего не делать, Тида, когда мы можем спасти их?
        Тида молчала, не зная, что ответить. Она не хотела, чтобы их соотечественники страдали от пыток, но мысль о том, что они с Воисанной решатся перехитрить Индравармана, повергала ее в ужас.
        — У него повсюду множество шпионов, — сказала она. — Они докладывают ему буквально обо всем, и если мы с тобой совершим оплошность, он живьем сдерет с нас кожу, как с какой-нибудь дичи. Я видела, как он расправляется со своими врагами, а с нами он поступит еще хуже.
        Воисанна кивнула:
        — Тогда я сама как-то предупрежу наших. Тебе не о чем беспокоиться. Считай, что я тебе ничего не говорила.
        — Возможно, так даже лучше… если я ничего не буду об этом знать. Тогда и Индраварман, который видит меня насквозь, тоже ничего не узнает.
        — Ладно. Вот и хорошо, Тида.
        — Спасибо тебе. Ты очень хорошая подруга. Я такой не заслуживаю.
        — Ты заслуживаешь быть счастливой. Мы все заслуживаем этого. И я думаю, что в один прекрасный день… так и будет. Я мало что знаю про этот мир, про войны и про королей. Но я думаю, что мы еще будем счастливы.
        Тида снова сжала руку подруги, прежде чем отпустить ее.
        — Иди поиграй со своей сестрой. Она зовет тебя. А я хочу просто постоять здесь и понаблюдать за вами. Когда я смотрю на вас, мне кажется, что все, как и прежде, хорошо.
        — Я вернусь.
        Тида с улыбкой смотрела, как Воисанна плывет на глубину. Там сестры встретились и начали брызгаться, и Тида на какое время забыла про Индравармана.
        Но тут протрубил боевой слон и мысли Тиды снова стали мрачными. Воисанна не понимала, как опасен Индраварман, даже не догадывалась, что еще никому не удавалось его провести. Он позволял людям думать, что у них это получилось. Он и Тиде разрешал считать, что ей удается его дурачить. Но на самом деле он все видел и понимал. И то, что он был королем двух королевств, что люди боялись его и умирали за него, отнюдь не было случайностью.
        Индраварман найдет кхмеров. А также выяснит, кто его предал, кто бы это ни был.

* * *

        В «комнате эха» храма Ангкор-Ват стоял полумрак, сюда практически не попадал солнечный свет. В отличие от большинства других помещений громадного храма, стены этой комнаты совсем не были украшены резьбой. Простые блоки из песчаника были плотно подогнаны друг к другу в этой небольшой прямоугольной келье с потолком высотой в двадцать футов. В западной и восточной стенах имелись дверные проемы, через которые был виден почти весь храм.
        Воисанна помнила, как в «комнату эха» ее водил отец и как он объяснял ей ее секреты. Перед глазами возникла картина, как он держит ее за руку, рассказывая, что нужно делать, и она улыбнулась. Он был очень терпеливым человеком, и ее не удивляло, что это было его самое любимое место во всем Ангкоре.
        Испытывая чувство благодарности за то, что эти воспоминания сейчас вызывают у нее улыбку, а не слезы, Воисанна взяла Асала за руку. За месяц, который прошел с тех пор, как он освободил Чаю, она видела его через каждые несколько дней. По службе он должен был часто бывать вне города, поскольку вооруженные стычки с кхмерами стали случаться все чаще и чаще. Тем не менее, вернувшись, он всегда посылал за ней, и она быстро приходила к нему, чтобы перевязать его раны и рассказать о том, чем занималась, пока его не было.
        Воисанна и Асал обычно встречались в его комнате, но накануне их отъезда вместе с войском Индравармана ей захотелось отвести его в особое место, место, которое было важной частью ее прежней жизни. Ей бы не хотелось прийти в «комнату эха» одной, а рядом с ним ей было хорошо и спокойно. Разумеется, она продолжала горевать о потере своих близких, однако это горе больше уже не переполняло ее сердце. У нее была Чая. У нее был Асал. И у нее была надежда.
        — Что ты об этом думаешь? — шепотом спросила она, сжимая руку Асала и заглядывая ему в лицо.
        Он оглядел комнату:
        — Все остальное в Ангкор-Вате так прекрасно, так необычно. Что особенного в этих простых голых камнях?
        — Это место, где исполняются желания. Где тебя могут услышать боги. И я подумала, что они должны услышать нас, пока мы не уехали из этого города.
        — И как же здесь сбываются желания? Что нужно сделать?
        — Стань к стене и прижмись к ней спиной. Затем семь раз ударь себя кулаком в грудь и загадай желание.
        Асал прислонился спиной к серым блокам песчаника и кожей почувствовал их прохладу. Затем он поднял глаза к высокому потолку, слегка сходившему на конус в центре комнаты. Он снова и снова бил кулаком себя в грудь, издавая звук, напоминавший отдаленный звон большого колокола. Уходя вверх, звон этот звучал гулко и раскатисто, поражая своей чистотой. Зачарованный этим необычным явлением, Асал забыл о своем желании.
        — Это какое-то волшебство, — прошептал он, когда эхо наконец стихло.
        — Меня приводил сюда мой отец, — отозвалась Воисанна. — Мы слушали это вместе и вместе загадывали желания.
        — И как это действует?
        Она пожала плечами:
        — Как действует солнце? Или звезды на небе?
        — А что другие кхмеры? Они тоже приходят сюда загадывать желания?
        — Каждый день. Чтобы загадать желание. Чтобы помолиться. У нас считается, что это то место, откуда богам проще всего услышать нас.
        — Тогда пусть они на самом деле услышат тебя, моя госпожа.
        Улыбнувшись, она тоже подошла к стене и прижалась к ней, выпрямив спину и отведя назад плечи. Закрыв глаза, она семь раз ударила себя кулаком в грудь и стала слушать звон далеких колоколов. Странный звук нарастал внутри нее, поднимал ее куда-то, унося в другое время и другое место. Ее желанием был мир. Не отмщение, не кровавая бойня, а просто мир. Если чамы уйдут из Ангкора, жизнь снова станет прекрасной.
        Наконец в «комнате эха» все стихло.
        Асал покачал головой; он явно был поражен.
        — А что, моя госпожа, если мы с тобой вдвоем загадаем одно желание? Может быть, в этом случае вероятность того, что боги услышат нас, будет больше?
        — Да, думаю, да.
        — Тогда давай пожелаем радости нашим ушедшим близким и чтобы жизни, в которых они возродились, были лучше этой.
        Чам и кхмерка стучали себе кулаком в грудь, вслушивались в издаваемые звуки и улыбались.
        — Вместе с тобой я могла бы простоять тут всю ночь, беседуя с богами, — сказала Воисанна, довольная тем, что Асал очарован этим местом не меньше, чем она сама.
        — Ты думаешь, что они слушают нас? Что им есть до нас дело? — спросил он.
        — Иногда. Но прямо сейчас… я не подпитываюсь их силой… зато получаю силу от тебя.
        — Ты, моя госпожа, и так очень сильная и благородная.
        Она сжала его руку.
        — Когда ты называешь меня так, я чувствую внутри тепло. И внутренне улыбаюсь.
        — Моя госпожа, моя госпожа, моя госпожа…
        Рассмеявшись, она притянула его к себе.
        — Можно я тебе кое-что скажу?
        — Да.
        — Когда я была обручена… я многого хотела для себя. Моего возлюбленного, конечно. Но также и свой дом. А еще всякие глупости вроде драгоценностей, слуг и власти.
        — Многие люди жаждут таких вещей.
        — Но не ты.
        — Не я.
        — А теперь уже и не я. — Сделав паузу, она заглянула ему в глаза, чувствуя, как участился ее пульс. — Вместо всего этого… я хочу только тебя. Я говорю это сейчас, в этой комнате, потому что надеюсь, что боги подарят мне исполнение этого желания.
        — Они уже сделали это.
        Она покачала головой:
        — Нет, они пока только дразнят меня. Потому что ты не принадлежишь мне. Пока твоим господином остается Индраварман, ты не мой.
        — Но…
        — Я хочу мира, Асал. А с миром придешь и ты.
        — Но для мира он не тот человек. Я уже встречал такие сердца, его сердце гонит черную кровь.
        Наклонившись поближе к нему, она прижалась губами к его уху.
        — Тогда мы должны убежать. Когда наступит подходящий момент, мы должны бежать.
        — Он будет охотиться на нас.
        — Значит, мы будем жить в страхе?
        — Да.
        Она представила существование в джунглях, вдали от Ангкора.
        — Я бы предпочла, — прошептала она, — прожить короткую яркую жизнь, чем долгую, но серую. А с тобой жизнь была бы прекрасна. Чая тоже была бы с нами. Мы бы смеялись, касаясь друг друга. И были бы счастливы. И даже Ангкор со всем его величием не может предложить мне такого.
        — Я стал бы дезертиром. Мы были бы нищими.
        — Мне кажется, что… богатство никогда не даст таких радостей, какие может принести свобода.
        Он поднес ее руку к своим губам и поцеловал ее.
        — Тогда мы убежим, когда придет время. Только, пожалуйста, пусть это останется между нами и богами.
        Кивнув, она хотела уже уйти, но остановилась.
        — Позволь мне загадать еще одно, последнее желание, — сказала она, снова прислоняясь к стене.
        Она била себя в грудь, слушала далекие колокола и просила богов услышать ее и позволить ей бежать с мужчиной, которого любила все больше и больше.

        Глава 2
        Зов битвы

        Войско чамов выступило из Ангкора вскоре после рассвета. Впереди и позади длинной колонны ехали три сотни всадников. Между ними шагали две тысячи пеших воинов, а также рабы, священники и низшие командиры. Из-за узости троп боевые слоны не использовались. Запряженные лошадьми повозки везли рис, соленую рыбу, овощи, оружие и доспехи — все, что было необходимо для нескольких дней пути и предполагаемого сражения. На других повозках, устеленных циновками и заваленных подушками, ехало множество чамских жен, наложниц и высокопоставленных чиновников.
        Приближение армии в джунглях чувствовалось издалека. Стук копий о щиты и скрип деревянных колес заранее оповещали всех местных обитателей о приближении человека и хаоса. Олени и леопарды торопливо уходили с пути войска, а с деревьев поднимались стаи встревоженных птиц. Позади людей в воздухе оставался запах пота, нечистот, промасленной кожи и благовоний.
        Сразу за головой колонны на мощном белом жеребце ехал Индраварман. Хотя разум подсказывал ему, что безопаснее находиться в середине войска, он всегда его возглавлял и сам водил своих людей в бой. Позади него следовали военачальники, пользовавшиеся наибольшим его доверием, все конные и в полном боевом снаряжении. Впереди шли пятнадцать воинов, которые длинными ножами вырубали подлесок, чтобы расширить проход. Такое методичное продвижение требовало больших усилий, но все же прогресс был налицо: армия неуклонно двигалась вперед, все больше углубляясь в джунгли, все дальше на север, где прятались кхмеры.
        Индраварман сообщил своим военачальникам о том, что выяснили разведчики: группы кхмеров собирались на севере от Ангкора возле старинного храма. Предполагалось, что сосредотачиваются они там уже некоторое время, и была вероятность, что в этом месте теперь могли находиться основные силы противника, которыми, скорее всего, командует Джаявар. Если Джаявар действительно собрал у этого храма свою армию, Индраварман хотел здесь же безжалостно истребить ее, поэтому и привел сюда из Ангкора грозное войско.
        Кхмеров, скорее всего, будут задерживать дети, а также больные и старики. Хотя армия чамов продвигалась неспешно, при необходимости она могла двигаться быстрее. Конные воины по команде в любой момент могли ринуться вперед. Большим скоплением кхмеров управлять сложно, к тому же в джунглях нет пространства для маневра, поэтому чамы были уверены, что смогут захватить их предводителей. На самом деле уже даже заключались пари на то, кто именно убьет Джаявара и получит щедрую награду, назначенную Индраварманом за его голову.
        Асал участвовал в десятках таких экспедиций и привык к тому, что люди говорят о предстоящем сражении с хвастовством и бравадой. Больше всего хвастаются, как правило, молодые воины. Они же первыми будут трусливо топтаться на месте и хныкать, когда острая сталь начнет вспарывать животы, когда в панике начнут сшибаться и падать кони, молотя копытами по грязи. В настоящем бою приблизительно равных противников большинство молодых погибнет из-за своей опрометчивости, робости и неопытности. Мало кто выживет, и через много дней, недель или месяцев, перед следующим сражением большинство этих людей уже будут помалкивать в ожидании предстоящей резни и страданий.
        Асал, ехавший через бамбуковые заросли вслед за Индраварманом, волновался не за себя. Время от времени он оглядывался, раздумывая, где находится Воисанна и как он мог бы защитить ее, если их атакуют. Маловероятно, что кхмеры намеренно причинят ей какой-то вред, но в бою возможно всякое. Ее может поразить случайная стрела. Или же воин, опьяненный видом крови в пылу битвы, сочтет ее своей добычей.
        Асалу полагалось всегда быть готовым защитить короля. Однако, если кхмеры начнут накатываться волна за волной, смогут ли его чувства к Воисанне пересилить чувство долга? Если он бросит Индравармана одного, то по окончании битвы его, без сомнения, объявят трусом и дезертиром, и тогда пощады не жди.
        Несколько дней тому назад, когда Воисанна начала упрашивать его позволить ей отправиться с войском, он был недоволен. Впервые с момента их встречи она расстраивала его. И все же он тщательно подбирал слова, понимая, что Воисанна хочет поддержать Тиду. Вместо того чтобы высказывать ей свое неудовольствие, он посоветовал девушке, что ей делать, если они подвергнутся нападению: она должна спрятаться под повозку или за щит; как она должна представиться кхмерам или чамам — в зависимости от того, кто победит. Может так получиться, что он будет не в состоянии прийти ей на помощь, так что ей придется самой позаботиться о себе.
        Как бы Асалу хотелось, чтобы они не передвигались с военной колонной на марше, а снова оказались в «комнате эха». Тогда он чувствовал себя так, будто они с ней одни на всем белом свете, будто Ангкор-Ват надежно защитит их от посторонних глаз и ушей. Даже в своей комнате в королевском дворце он не чувствовал себя с ней в полной безопасности. В любой момент Индраварман мог потребовать кого-то из них к себе или же вообще навеки их разлучить. Асал понимал, что король знает об их отношениях с Воисанной, и из-за этого все время был настороже. Не добавило ему настроения и то, что, когда они покидали Ангкор, он видел, как По Рейм внимательно разглядывает Воисанну. Будь его воля, он вполне мог бы использовать ее, чтобы добраться до своего старого врага и соперника.
        Стараясь, чтобы в движениях его не было ничего подозрительного или необычного, Асал наклонил щит к себе. Свободной рукой он достал из щели записку Воисанны и осторожно развернул квадратный кусочек кожи. На внутренней его стороне было написано:

        В комнате эха я молилась за себя. Я благодарила за благословение богов, за то, что они дали мне тебя.

        Он с нежностью провел кончиком пальца по этим словам. Затем он сложил лоскут кожи и снова спрятал его под железную окантовку своего щита. Ему до сих пор было трудно поверить в то, что она тянется к нему так же, как стремится к ней он. Они отличались друг от друга многим, как небо и земля. Она была кхмеркой, он — чамом. Она была родом из зажиточной семьи, он — из бедной. Она была прекрасна и грациозна, тогда как он мог похвалиться разве что силой и крепостью своих рук, держащих оружие.
        Асал был любим своей матерью и в принципе понимал, что это за чувство. Рассчитывая найти для себя женщину, которая родила бы ему сыновей и дочерей, он никогда не думал, что будет заботиться о ней больше, чем предполагает супружеский долг. Да, он будет ее обеспечивать, защищать ее, возможно, обмениваться с ней улыбками. Однако он никогда и подумать не мог, что будет представлять ее лицо накануне битвы, будет мечтать о том, чтобы прикоснуться к этому лицу при мерцающем свете свечей.
        Асала окружало слишком много врагов. Будучи в дурном расположении духа, Индраварман мог выпустить ему кишки. По Рейм, безусловно, строил планы, как ему убить его. Не менее опасными во время этого многодневного марша будут и сотни скрывающихся в джунглях кхмеров.
        Единственным человеком, которому верил Асал, была Воисанна; однако, доверяя ей, позволяя ей полностью завладеть его мыслями, он подвергал свою жизнь еще большей опасности. Она была для него олицетворением любви, добра и надежды — драгоценных даров, к которым он с каждым днем тянулся все больше. Но у даров этих была своя цена, и он это понимал.
        Асал не хотел подводить своих соотечественников. Он гордился своими предками, гордился наследием своего народа. Кхмеры в прошлом нанесли чамам не меньше обид, чем чамы кхмерам. Он был чамом и таковым останется до конца своих дней.
        Но он был влюблен в кхмерку. И продолжал влюбляться все больше, несмотря на все опасности, сопряженные с таким союзом.

* * *

        Сория и Прак сидели на краю длинной и узкой прогалины. Здесь совсем недавно упало большое фиговое дерево, образовав в густых джунглях своего рода просеку. На стволе дерева стояли пятеро кхмерских воинов, которых они встретили накануне. Мужчины эти шли из Ангкора, и Боран с Сорией решили идти дальше вместе с ними. Кхмеры оказались добрыми людьми, хотя все были в шрамах и хорошо вооружены.
        Воины проснулись на рассвете и теперь, стоя на стволе упавшего дерева, отрабатывали навыки владения саблей. Боран, Сория, Вибол и Прак с восхищением наблюдали за тем, как воины по очереди, попарно вели тренировочный бой. Широко расставив ноги, чтобы удерживать равновесие, они ловко наносили удары и защищались, используя вместо стальных клинков тяжелые бамбуковые палки. Разносившийся по лесу стук дерева о дерево пугал птиц и заставил притихнуть зверей. Мужчины сражались, пока один из них не падал или не был вынужден спрыгнуть со ствола на землю.
        После того как воины уже по нескольку раз поучаствовали в такой схватке, один из них спросил, не хотят ли Боран и Вибол попробовать себя в этом. Боран решительно замотал головой, но Вибол, немного поколебавшись, встал и вскарабкался на толстый ствол. Он внимательно слушал наставления воина, а затем поднял тяжелую палку. Вначале он неловко обращался с нею, и это было заметно, однако Вибол был молод и силен, так что через некоторое время он уже уверенно размахивал палкой. К немалому удивлению своих родителей, он при этом улыбался, а потом попросил отца стать его противником в тренировочном бою. Боран согласился, и отец с сыном встали друг напротив друга. Вскоре, напряженные и вспотевшие, они, подбадриваемые воинами, уже наносили удары.
        В этой схватке победил Вибол, а Прак, который сидел на камне возле матери и играл на флейте, думал о том, не поддался ли ему отец. Остальные мужчины могли видеть это, но Праку оставалось только гадать. И для себя он решил, что отец свалился с бревна умышленно.
        Сория, зашивавшая дырку в запасной набедренной повязке мужа, подсела к сыну поближе.
        — Ты бы хотел, чтобы они и тебя позвали попробовать? — тихо спросила она, и он почувствовал запах ожерелья из цветов жасмина, которое закрывало большую часть ее груди.
        Прак начал было качать головой, но сразу перестал, решив не врать.
        — Я хотел бы, чтобы моя слабость не была так очевидна для всех, — ответил он.
        — У нас у каждого есть свои слабости.
        — Возможно. Но одни из них трудно заметить, а другие трудно упустить из виду.
        — А ты присоединился бы к ним… если бы мог?
        — Если бы они позвали меня.
        Она вздохнула и отложила иголку, чтобы взять его за руку.
        — Я не воин, Прак, но мне кажется, что ум тоже может быть могучим оружием. Твои придумки стоят сотен сабель. А люди эти… если они и видят твою слабость, то только потому, что не видят тебя настоящего. Они просто не знают, на что ты способен.
        — Но ты видишь?
        — Конечно вижу. И ты можешь сделать не меньше, чем кто-нибудь другой.
        Он улыбнулся, поверив ее словам, хотя его все же беспокоило, найдется ли когда-нибудь такая женщина, которая захочет стать его женой, родить ему детей. Затем он подумал, что было бы приятно услышать его матери. Сория, как и все они, многое пережила в последнее время, став свидетельницей того, как разрушили их дом, как избивали ее сына, попавшего в плен.
        — Когда закончится война, чего бы тебе хотелось? — спросил он, откладывая в сторону флейту и чувствуя кожей лица нежное прикосновение солнечных лучей.
        — Мне?
        — Да, мама, тебе.
        — Я хочу… чтобы все это закончилось. Чтобы мои близкие были целы и невредимы. И больше ничего.
        — А ты помечтай. Просто позволь себе помечтать.
        Очередной воин со смехом свалился с бревна. Все остальные, включая Борана и Вибола, понукали побежденного подняться обратно на дерево и продолжить поединок.
        — Я хочу иметь свой дом, — наконец ответила она. — Возле воды.
        — Но не на берегу Великого озера?
        — Лучше у ручья. У ручья, недалеко от реки. В этом случае твой отец по-прежнему сможет заниматься тем, что он делает лучше всего.
        Прак подумал о том, что для его матери вода была столь же важна, как и для отца. Она была нужна, чтобы стирать, готовить еду, купаться. В прошлом его мать всегда ходила к источнику и наполняла тяжелые деревянные сосуды для воды. Понимая, что она уже не такая сильная и быстрая, какой была когда-то, Прак задумался над тем, как облегчить ей этот труд.
        — Вода очень тяжелая, мама. И, таская ее в дом, ты стала совсем сутулой.
        Она рассмеялась:
        — Уж не собираешься ли ты изобрести для меня воду полегче?
        — Нет, но что, если… если мы построим свой новый дом так, чтобы ручей проходил под ним? Я бы мог выложить дно этого ручья камнями, чтобы он не заиливался. Вода будет течь прямо под комнатой, и, когда тебе она понадобится, ты просто опустишь в ручей на веревке сосуд из тыквы, а потом поднимешь его. И тебе не пришлось бы ходить за водой. Она всегда была бы рядом с тобой, а перед сном ты слушала бы ее ласковое журчание.
        Она порывисто сжала его руку:
        — Я… я очень хотела бы иметь такой дом, Прак. Но смог бы ты его построить?
        — Почему бы и нет? Надо только выбрать подходящее для него место, чтобы его не затопляло в половодье. У тебя всегда было бы вдоволь воды… а отец держал бы лодку неподалеку.
        — Это сделало бы нас обоих счастливыми.
        — Я очень хочу, чтобы ты была счастлива, мама.
        — Я знаю. Поэтому ты и сидишь тут со мной, поэтому и играешь на флейте, когда мог бы заняться чем-нибудь поинтереснее.
        — Мне нравится играть.
        — А я люблю тебя слушать.
        Прак улыбнулся, но выражение его лица тут же изменилось, потому что Вибол застонал от боли.
        — Эти воины говорят, что нам предстоит сражение, — сказал Прак.
        Сория кивнула.
        — А если предстоит сражение… может быть, нам лучше оказаться подальше от того места, где оно произойдет, — добавил он.
        — Мы не можем.
        — Почему?
        — Потому что Вибол не сможет ужиться сам с собой или с нами, если будет думать… где-то в глубине души… что он трус.
        — Но что, если он пострадает в бою? Или пострадает отец?
        Она сжала руку Прака, пристально глядя ему в глаза.
        — Ты не можешь сражаться, сынок. Но, как я уже много раз говорила, ты умеешь думать. Так что, пожалуйста, воспользуйся своим умом. Это дар тебе от наших богов. Ты слышал, что твой отец рассказывал про чамов, тебе известны сильные и слабые места их лагеря. Придумай побольше способов, как нам победить их. Твоя идея насчет пожара была очень хорошей. Но это только начало. Что, если главное сражение будет в Ангкоре? Что, если прямо сейчас сюда выскочит десяток чамов с саблями наголо? Ты должен найти ответы на эти вопросы, потому что я… я точно знаю, что мне это не дано. Как бы я ни старалась, я не в состоянии придумать, как победить чамов. А ты можешь это сделать. Возможно, именно поэтому боги забрали у тебя зрение. Может быть, взамен они решили дать тебе другое видение, видение, которое может спасти нас всех.
        Прак кивнул; слова матери эхом отозвались в его душе. Почувствовав, что ей в первую очередь необходимы успокоение и уверенность, он пообещал составить план, как им защитить себя.
        Правда, он уже много дней и ночей размышлял над этим, но, сколько бы раз он ни пытался представить себе картины их будущего, перед глазами неизменно всплывало одно и то же: его брат бросается в бой и гибнет страшной смертью.
        Если Вибола убьют, вместе с ним умрет и дух их семьи, иссякнет ее жизненная сила. Родители Прака будут ходить будто на деревянных ногах, а сознание их станет неживым.
        Что бы ни пришлось для этого предпринять, какие бы жертвы от него ни потребовались, Прак должен сделать так, чтобы в будущем этого ни в коем случае не произошло.

* * *

        Сидя у реки, протекавшей через центр лагеря, Аджадеви следила за Нуон, женщиной, ставшей после простой брачной церемонии женой Джаявара и которая, как верила Аджадеви, сейчас носила в себе его ребенка. Эта река и Нуон во многом были похожи. И та и другая были красивыми, живыми и трепетными. Нуон, которой было всего девятнадцать, напоминала Аджадеви ее саму в юности, вызывая у нее редко испытываемую ею ностальгию. Аджадеви вспомнила, как она влюбилась в Джаявара, как обострялись все ее чувства, когда он сидел рядом с нею, вспоминала их грандиозные мечты.
        К счастью, она и сейчас воспринимала жизнь как непрерывную цепочку чудес. Например, любое дерево было для нее совокупностью тысяч деревьев, которые до него стояли на этом месте, — ни больше и ни меньше. Ребенок был чашей, в которой содержались воспоминания, надежды и восторги как настоящей, так и всех прошлых его жизней.
        Чудеса, с которыми Аджадеви сталкивалась каждый день, поддерживали ее, придавали ей сил в тяжелые моменты, ободряли ее, когда она думала о своем бесплодии. Нуон была для нее еще одним таким напоминанием. Без колебаний, не тратя времени на то, чтобы задуматься, помолиться или потосковать, Нуон сделала то, что не смогла сделать Аджадеви, — обеспечила возможность появления наследника престола.
        Думая про Нуон и про тот подарок, который она однажды преподнесет Джаявару, Аджадеви напоминала себе о Восьмеричном пути к спасению, указанном благородным Буддой, о том, как, освобождаясь от привязанностей и желаний, ее душа в конце концов может достичь нирваны. А достижение нирваны было ее высшей целью, и она знала, что для этого должна отбросить в сторону зависть и чувство жалости к себе. И все же порой она не могла совладать с собой, и это огорчало ее по многим причинам, лишь одной из которых была ее неудача в следовании по пути Будды.
        Большую часть этого дня Аджадеви и Нуон оставались у реки, беседуя о будущих обязанностях Нуон. Молодая женщина понимала, насколько особенное ее положение, и у нее хватало ума внимательно прислушиваться к советам Аджадеви. Сидя на стволе поваленного дерева в нескольких шагах от воды, они не обращали внимания на то, что происходило вокруг, сосредоточившись только друг на друге. Они не видели женщин, набирающих в реке воду. Вырезанное в камне древнее изображение бога Вишну было больше похоже на игру теней, чем на результат труда камнерезов. Звон сабель тренировавшихся неподалеку воинов отвлекал их не больше, чем шелест листвы, трубные крики слонов, детский смех или стрекот цикад. Хотя здесь на относительно небольшом участке джунглей разместились тысячи кхмеров, Аджадеви и Нуон казалось, что, кроме них, тут никого нет.
        — Но вы уверены в этом, моя госпожа? — спросила Нуон, прикладывая ладони к животу так, будто он уже округлился и нуждался в поддержке. — Может быть, тут нет еще ребенка. Может быть, меня тошнит из-за чего-то другого.
        Аджадеви, оценивая состояние Нуон, почти не сомневалась, что она беременна.
        — Это хорошо, что у тебя ощущение, будто тебе всего лишь нездоровится, — сказала она. — Значит, ребенок сильный.
        На лице Нуон мелькнула полуулыбка.
        — А что… если это будет девочка?
        — Если родишь дочь, ты должна будешь сделать две вещи.
        — Что же?
        — Любить ее больше, чем любишь саму себя. И забеременеть еще раз. Потому что, хотя дочь принесет тебе море радости и ты будешь счастлива, нашей империи нужен сын. Без мальчика, без наследника короля мы обречены.
        Нуон кивнула; ее приятное округлое лицо было покрыто мелкими капельками пота.
        — Но если это будет мальчик, моя госпожа, я не знаю, как воспитывать его.
        — Поэтому-то я здесь. Чтобы помочь тебе.
        — Но я так неопытна!
        — Ты будешь такой, какой сама захочешь быть. Почему ты так беспокоишься по поводу своего возраста, если уже прожила столько жизней? Как буддистка, я убеждена, что у тебя хорошая карма, раз ты попала сюда и раз твое лоно благословлено богами. Несомненно, в прошлых своих жизнях ты совершала прекрасные и удивительные поступки. Ты уже была матерью, была сыном, была вожаком. Так почему бы тебе не положиться на опыт этих жизней и сейчас сделать то, что ты должна сделать?
        Где-то вдали заржала лошадь. Нуон быстро взглянула в ту сторону.
        — Но я… я не чувствую в себе эти свои жизни.
        — А сознание свое чувствуешь?
        — Я ничего не знаю о тех жизнях. И ничего не знаю о своем сознании.
        — Тебе снится что-то такое, чего с тобой в этой жизни никогда не было?
        — Да.
        — А как ты думаешь, откуда приходят эти сны, если не из твоих прошлых воплощений?
        Нуон замотала головой, и руки ее сжались в кулаки.
        — Но как, моя госпожа, могут мои сны помочь мне воспитать будущего короля?
        Аджадеви встала.
        — Давай пройдемся.
        Женщины пошли вверх по течению, к камням с большими резными фигурами. Аджадеви, указывая на изображения индуистских богов, объясняла их божественные атрибуты и символические элементы.
        — В отличие от тебя, я не индуистка, — сказала Аджадеви. — Тем не менее и индуисты, и буддисты верят в перевоплощение души. Когда мы смотрим на эти изображения, они вдохновляют нас обеих. У нас с тобой… один муж на двоих. В каком-то смысле мы с тобой похожи на сестер.
        — Я бы хотела быть вашей сестрой.
        — И как твоя сестра я буду помогать тебе. Поэтому не тревожься понапрасну. Мы воспитаем твоего сына вдвоем. Он вырастет прекрасным человеком и станет замечательным правителем страны.
        Они продолжали идти дальше по берегу, с одной стороны у них была река и густые джунгли — с другой. Им то и дело встречались кхмеры всех возрастов. Женщины ремонтировали походные жилища, пряли, готовили еду, обдирали шкуру с дичи. Мужчины разговаривали и тренировались, упражняясь в боевом искусстве. Дети в основном были предоставлены сами себе.
        Время от времени Аджадеви бросала взгляд на золотой браслет, украшавший запястье Нуон. Он был тонкой работы, с узором из чередующихся драгоценных камней — небольших изумрудов и сапфиров. Его мог подарить ей только Джаявар, и Аджадеви стала вспоминать, когда он дарил такие подарки ей. Ей уже ни к чему были такие вещи, а думала она о том, как именно он преподнес этот браслет Нуон. Он мог предложить ей его из чувства долга либо в знак привязанности, а может быть, поводом стало и то и другое. Золотое украшение отлично смотрелось на гладкой коричневой коже женщины и очень шло ей. Он со вкусом подобрал его, и это свидетельствовало о том, что Джаявар думал о Нуон больше, чем говорил об этом.
        Молодая женщина подняла голову, и Аджадеви отвела глаза от ее браслета. Они продолжали идти дальше и вскоре наткнулись на группу лучников, тренировавшихся в стрельбе по удаленным мишеням. Хотя большинство стрел попадало в цель, одного из стрелков командир строго отчитывал за промах. Мужчина стоял перед ним, опустив голову от стыда.
        — Можно я вам кое-что скажу? — спросила Нуон, когда они повернули за излучину реки и остались одни.
        Аджадеви остановилась:
        — Конечно.
        — Король Джаявар… когда он приходит ко мне, — прошептала она, — он всегда очень добр.
        — Он добрый человек.
        — Я хотела сказать, что он добр ко мне… но он не со мной. Я думаю… думаю, в этот момент он с вами.
        Аджадеви посмотрела по сторонам, а затем снова остановила свой взгляд на лице Нуон.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Я никогда не любила, моя госпожа. И я не знаю, что это такое — любить. Но когда я произношу ваше имя, что-то меняется в его глазах. Они начинают светиться. А его голос… он оживает. В такие моменты он рядом со мной, но его душа, как мне кажется, улетает к вам.
        — Он очень хорошо к тебе относится, Нуон. Я знаю это наверняка.
        — Да. Но любит он вас, моя госпожа. Возможно, вы правы, я должна прислушиваться к голосам из моих прошлых жизней. Возможно, они действительно что-то подсказывают мне. И это они говорят мне, что он любит вас очень сильно и что со мной он находится только потому, что должен это делать. И я очень рада за вас. Знать, что тебя так любят… это, должно быть, уносит вас в какие-то прекрасные места.
        Аджадеви кивнула, безуспешно стараясь сдержать счастливую улыбку.
        — От этого… я чувствую невероятную легкость в ногах. Как будто я не женщина, а дух, воспаряющий к небесам.
        — Вы думаете, что и я буду испытывать такие же ощущения, когда рожу ребенка?
        — Я уверена в этом.
        — Но я тревожусь из-за чамов. Дитя короля Джаявара будет представлять угрозу для них. А они привыкли устранять все опасности.
        — Они и сейчас попытаются это сделать, Нуон, но у них ничего не выйдет. Король Джаявар жив, разве не так? Он находится в этих лесах, чтобы собрать армию и отвоевать нашу землю. Он должен был умереть, и тем не менее вы с ним сотворили чудо. И это чудо не погибнет. Я говорю это не потому, что уверена в нашей победе, а потому, что любовь научила меня одной вещи.
        — Какой?
        — Ни ты, ни я не должны бояться находиться на виду, быть в центре внимания. Мы заслуживаем это. А когда мы на виду, с нами происходят разные чудеса. Это может случиться после боли, после страданий, после горя. Но это обязательно произойдет. Жизнь, такая прекрасная, изобилующая чудесами, она нескончаема, и никакие чамы, что бы они ни делали, не могут изменить такого порядка вещей.

* * *

        В джунглях день сменялся ночью с поразительной быстротой. Высокие деревья стремительно отсекали свет, и в лесу сразу становилось холоднее. С заходом солнца появлялись несметные полчища летучих мышей, носившихся на открытых местах, гоняясь за насекомыми. Под стрекот цикад и кваканье лягушек чамская армия готовилась к ночевке. Вырубались небольшие деревья и подлесок, чтобы освободить место для лошадей. По всему периметру лагеря расставлялись часовые. Готовилась и раздавалась еда.
        Чамы были уверены в своей неуязвимости, и их командиры не считали нужным скрываться. Ярко пылали костры. Мужчины пили рисовое вино из сосудов, сделанных из тыкв, музыканты били в барабаны, а женщины искали своих любовников или покровителей. Хотя с первого взгляда могло показаться, что в лагере чамов царит ленивый беспорядок, это было очень далеко от истины. Из двадцати шести сотен воинов двадцать сотен расположились не у огня, а спрятались в низком подлеске, страдая от укусов москитов и завидуя своим собратьям. Все люди Индравармана были в кожаных стеганых доспехах с короткими рукавами и держали оружие под рукой. На них также были головные уборы в форме перевернутого цветка лотоса. Все были четко проинструктированы и готовы к бою. Если бы войско чамов было атаковано, все командиры и их подчиненные вступили бы в схватку с противником за считаные мгновения.
        В центре лагеря была установлена конструкция из бамбука и шелка, напоминающая большую палатку; внутри на китайском ковре сидели Индраварман, По Рейм и Асал, перед ними лежала искусно нарисованная карта. Индраварман и Асал положили рядом свои сабли. У По Рейма, казалось, не было с собой оружия, но Асал не сомневался, что в складках набедренной повязки этого убийцы скрывался один из его смертельных инструментов.
        Асал знал, что для Индравармана не было большего счастья, чем преследовать врага, и сегодняшний вечер был лишь подтверждением этого. Этот крупный человек уже поглотил немалое количество еды и вина. Его и без того зычный голос звучал еще более громогласно. Движения его стали чрезвычайно энергичными, он возбужденно тыкал пальцем в разные места на карте, хлопал Асала по спине. Уверенность его была заразительна, и Асал чувствовал, как в нем растет убежденность в скорой поимке Джаявара. И тогда война будет закончена.
        Но что будет потом, после окончания войны? Это оставалось для него загадкой. Что станет с Воисанной? Когда король кхмеров будет мертв, ее жизнь коренным образом изменится. Будет ли она так же относиться к нему, когда его народ практически все отберет у ее народа? Эти вопросы не давали ему покоя, и хотя ему очень хотелось сейчас же пойти и разыскать ее в темноте, он заставлял себя внимательно слушать Индравармана и По Рейма, обсуждавших последнюю полученную ассасином информацию.
        — Зачем им собираться в этой Цитадели женщин? — спросил Индраварман. — Карта показывает, что местность эта ровная, поэтому там трудно защищаться. А если сам храм небольшой, то укреплять его не имеет смысла.
        По Рейм наклонился вперед, и висевший у него на шее громадный тигриный коготь, свесившись, закачался над картой.
        — Тот пленный… он этого не знал.
        — Не знал или не захотел тебе сказать?
        — Он рассказал мне все, король королей, — с холодной улыбкой ответил По Рейм. — Раскаленный докрасна клинок делает разговорчивым даже самого сильного воина. Не правда ли, Асал?
        Асал напрягся:
        — Я этого не знаю. И не хочу знать.
        — Но ты ведь слышал его крики. Ты думаешь, что этот жалкий поедатель навоза мог что-то скрыть от меня?
        Гоня от себя страшное воспоминание, Асал покачал головой:
        — Я думаю, что, испытывая такую боль, человек скажет тебе все, что, как ему кажется, ты хочешь от него услышать. Так что я не считаю такими уж действенными твои методы убеждения. И он не был поедателем навоза. Он сопротивлялся и держался до самого конца.
        — Ты рассуждаешь, как кхмеры, создатели прекрасных храмов, но не сильной армии. Похоже, ты проводишь слишком много времени с этой худой женщиной.
        Глаза Асала угрожающе прищурились. Он поднял руку и ткнул указательным пальцем в сторону По Рейма.
        — Оставь ее в покое, ассасин. Если тебе дорога твоя жизнь, держись от нее подальше. Как можно дальше.
        — Я держусь и буду держаться там, где хочу. И когда хочу. Тебе бы следовало уже знать об этом, любитель кхмерок.
        — Тогда возьми в руку саблю и приходи ко мне. Приходи сегодня, и увидим, что из этого получится.
        — Довольно! — рявкнул Индраварман и шлепнул Асала по щеке тыльной стороной кисти. — Если кто-то из вас поддастся голосу ненависти, я живьем сдеру с него шкуру! Это понятно?
        Асал, лицо которого после удара горело, с громадным трудом подавил в себе переполнявшее его желание нанести ответный удар.
        — Да, о великий король.
        По Рейм кивнул, вынимая руку из складок своей набедренной повязки.
        — Нашим общим врагом, — продолжал Индраварман, — является Джаявар. Ты говоришь, По Рейм, что он находится возле этого храма. И я тебе поверю. Но только когда кто-нибудь подтвердит, что твой пленник говорил правду.
        — То были его последние слова, король королей. А последние слова человека всегда правдивы. Даже если это кхмер.
        Индраварман задумался над этим заявлением По Рейма, потирая кусочек железа под кожей у себя на животе.
        — Тогда мы найдем Джаявара там. И найдешь его ты, Асал. Ты разыщешь его во время битвы и возьмешь в плен.
        — В плен? — переспросил Асал, внезапно позабыв о требующей выхода ненависти.
        — Я хотел получить его голову, но то было раньше, а теперь я хочу взять его живым. Я хочу привести его обратно в Ангкор в цепях. Там мы устроим ему публично кровавую казнь. Когда кхмеры увидят своего спасителя мертвым, их сопротивление будет сломлено. И еще возьми в плен его женщину, Асал. Я слышал, что между ними крепкая любовь. Поэтому они должны умереть на руках друг у друга.
        Асал знал, что Джаявара будут защищать его самые сильные воины. Приказ захватить в плен кхмерского короля, скорее всего, был равносилен смертному приговору.
        — Это честь для меня и моих людей, — сказал он, слегка поклонившись. — Когда придет время, я сойдусь с ним лицом к лицу.
        — Покажи мне, Асал, чего ты стоишь на самом деле. Докажи, что я верил в тебя не напрасно, что мне не придется забирать у тебя твое звание, твою власть и твою женщину.
        Асал старался не выдавать своих чувств.
        — Я докажу, о великий король, — ответил он, раздумывая над тем, почему Индраварман считает необходимым постоянно проверять его. Ведь он преданно служил ему все это время и уже устал от такого недоверия. А еще он все больше тревожился о Воисанне. И По Рейм, и Индраварман могли использовать ее, чтобы манипулировать им, чтобы нанести ему удар. Безусловно, она была в опасности.
        Будучи не в состоянии в данный момент найти какое-то решение, Асал понимал, что должен попытаться угодить Индраварману, и он ниже склонился к карте.
        — Вы видите эти долины, мой король, к северу от храма? — спросил он.
        — Расскажи мне о них что-то, чего я не знаю.
        — Будь я Джаяваром, я бы на его месте спрятался в одной из этих долин. Я бы использовал храм как промежуточный пункт, а не как базу. Я бы собирал своих воинов у этого храма, а затем переправлял бы их уже на свою настоящую базу.
        Индраварман хмыкнул:
        — В какую долину? В какую из долин повел бы их ты?
        Асал еще больше наклонился вперед, изучая карту.
        — Вот в эту, — сказал он, указывая на долину, раскинувшуюся по обе стороны реки. — Армии нужна свежая вода, о великий король. Ей нужна пища. А где найти и то и другое, если не у реки? Кхмеры вполне могут прятаться в долине вроде этой. Они могут спокойно собирать там свою армию. Наши разведчики не видят сквозь скалы. Пять тысяч кхмеров могли бы прятаться в этой долине, а мы бы об этом даже не догадывались.
        Недалеко от шелкового шатра заржала лошадь. Индраварман не обратил внимания на это, продолжая изучать долину на карте.
        — Если Джаявар там и ты возьмешь его в плен, я назову эту долину твоим именем, — сказал он.
        — Да, о великий король.
        — Тебе нравится эта мысль? Насчет того, чтобы обессмертить свое имя?
        — Я знал людей, которые считали себя бессмертными, — Асал выразительно взглянул на По Рейма, — а после битвы видел их мертвыми. Я и сам убивал уже таких людей.
        — А где же твое тщеславие? — насмешливо произнес Индраварман. — Самые дерзкие вожаки всегда очень тщеславны.
        — Тщеславие, мой король, — это тот щит, который пусть лучше несут другие. Я же только хочу служить вам.
        — Тогда поймай мне этого фальшивого короля. Ты сослужишь мне наилучшую службу, если приведешь его ко мне в цепях.
        Кивнув, Асал встал и вышел из шатра. В воздухе висел тяжелый запах конского навоза и готовящейся на огне пищи. Асал переводил взгляд от костра к костру, раздумывая, где сейчас может быть Воисанна. Душа его устала от угроз, от ненависти, от войны. Ему хотелось к ней, хотелось обнять ее. Он столько времени был одинок, пребывал в состоянии неопределенности, не рассчитывая на чью-либо поддержку, и при этом каким-то образом всегда оставался сильным.
        Но в эту ночь сильным он себя не чувствовал. Он чувствовал себя невероятно одиноким. И все же он не мог рисковать, пойдя к ней, потому что этим он мог привлечь к ней ненужное внимание. Внимание и взгляды убийц.
        Скользнув в темноту, Асал направился к краю лагеря и присел там на ствол умирающего дерева. «Разве я могу остаться с ней? — думал он. — Разве я могу быть с ней, когда меня загнали в ловушку? Когда я не тот, кем хочу быть, а тот, кем должен быть для них?»
        Ему захотелось увидеть звезды, и он поднял голову. Небо было заслонено кронами деревьев, и он почувствовал себя так, будто был заперт в комнате без окон. Душа жаждала ощутить присутствие богов или хотя бы присутствие Воисанны. Но их свет не прорывался в его мир. И сейчас он испытывал только страх и осознавал неминуемость судьбы.
        В какой-то момент Воисанне обязательно понадобится его защита. Но где окажется он, когда этот момент наступит? А если король захочет, чтобы ее убили, как можно будет противостоять этому?
        Асал размышлял, как ему изменить своему народу и при этом не погибнуть позорной смертью.

        Глава 3
        Полет через джунгли

        Через два дня после учебного боя на поваленном дереве Боран вел свою семью через, казалось, бесконечные заросли бамбука. Идя следом за кхмерскими воинами, они двигались так же, как они, — осторожно и скрытно. То, как шли воины, часто озадачивало и тревожило его. Порой они громко смеялись и вели себя беспечно, а в другое время буквально плыли среди деревьев, создавая не больше шума, чем катящийся по камням ручей. Борану никак не удавалось угадать, как эти люди в следующий раз отреагируют на шум крыльев птицы вдалеке, запах дыма или же свежесломанную ветку. В лесу он чувствовал себя не в своей тарелке, его тянуло к открытой воде. Здесь, на севере, джунгли были очень густыми и зловещими, и в них было слишком много чамов, которых они выслеживали и в то же время бежали от них.
        Боран знал, что Сория и Прак пребывают в замешательстве. Они сами сказали ему об этом, хотя продолжали идти, ни на что не жалуясь. А вот Вибол в этом походе наконец-то ожил. Он все больше и больше общался с воинами, приглядывался к их движениям, учился правильно истолковывать трубный крик слона или погашенный походный костер. Боран растил Вибола как будущего рыбака, но, вытаскивая из воды сомов или угрей, тот делал это без воодушевления. Боран только сейчас понял, что в его сыне разгорается настоящая страсть, когда он занимается тем же, что и эти воины, — обсуждает возможность отбить у врага Ангкор, учится биться на саблях и двигаться по джунглям так, будто является их частью.
        Боран был рад, что его сын жаждет торжества справедливости. Но одновременно он боялся потерять его и мечтал о том, чтобы их жизнь вернулась в прежнее русло, стала такой, какой была до прихода чамов. Если же сойдутся два войска, Вибол будет сражаться, а рядом с ним и Боран, потому что он ни за что не отпустит своего ребенка биться одного.
        Сражение это могло забрать у Борана многое. Его могли убить, и тогда он больше никогда не увидит своих близких. Он мог стать свидетелем гибели сына. Эти мысли заставляли его опускать руки — так под дождем обвисают листья. Он чувствовал себя потерпевшим поражение, хотя никакого сражения еще не было. Несколько раз он порывался сказать Виболу, что хочет повернуть назад, но так и не произнес этих слов. Если бы он все-таки решил вернуться, это означало бы не только то, что он бросил свой народ, но также — и это было для него гораздо важнее — что он бросил своего сына. Поэтому Боран, ведя свою семью вперед, старался делать вид, что все в порядке и настроение у него приподнятое.
        Подумав о Сории и о том, что его дни с ней, возможно, сочтены, он обернулся и посмотрел на нее. Она улыбнулась ему, а он остановился, чтобы шепнуть ей на ухо, что любит ее. Такое проявление чувств с его стороны случалось нечасто, и она вопросительно посмотрела на него, пропуская вперед сыновей.
        — Неужели я не могу собственной жене сказать, что она мне нравится? — тихим голосом спросил Боран.
        Сория пошла дальше.
        — Но почему именно теперь?
        — Потому что я уже очень давно не говорил тебе этого. Слишком давно.
        Она кивнула, обходя стоявший на тропе муравейник высотой ей до пояса. Наклонившись к мужу, она шепнула ему:
        — Думаешь, мы совершаем ошибку?
        — Я… я не знаю.
        — Если будем идти дальше… можем потерять сына. А если развернемся и пойдем назад, он все равно будет идти вперед, но уже без нас.
        — А чего ты боишься больше?
        Тяжело вздохнув, она покачала головой:
        — Я не могу отпустить его одного.
        — Я тоже.
        — Но как ты сможешь защитить его, когда появятся чамы?
        — Эти люди… они учат и тренируют его.
        — Им на него плевать. Они используют его. А мальчик не может сражаться со взрослыми мужчинами.
        — Я знаю. Поэтому я буду рядом с ним.
        — Но, Боран, ты ведь всего лишь простой рыбак. Прости, что говорю так, но, увидев тебя с саблей в руке, я поняла, что эти люди просто дурачатся с тобой.
        Боран взглянул в сторону воинов, понимая, что она права, и злясь из-за своего неумения.
        — Так чего ты тогда хочешь от меня? Ты говоришь так, будто у меня есть множество вариантов, а я выбираю неверный путь. Куда же мне идти, Сория? Он хочет сражаться и учится тому, как это делается. Возможно, это спасет его. Возможно, это спасет и меня тоже. День за днем я задаю себе те же самые вопросы, которые только что упомянула ты. Здесь не река, и я сейчас не расставляю сети. Поэтому я и не знаю, что делать.
        — Прости. Видишь ли…
        Внезапно шедший впереди воин подал сигнал тревоги. Боран замер на месте. Воины вдруг ринулись в обратном направлении. Они неслись, словно ветер. Вибол, держа Прака за руку, бежал впереди своих сотоварищей. Боран развернул Сорию, и она побежала вслед за воинами; сам он бежал за ней, чувствуя, что сердце его готово выпрыгнуть из груди.
        Прак споткнулся о корень дерева и упал на колени; Сория вскрикнула и бросилась к нему. Вибол помог брату подняться, а Боран забрал у него чамскую секиру. Он стоял, повернувшись лицом на север, и ждал, кто появится на тропе. Но тут Сория потянула его за руку, и они снова побежали, пригибаясь, уклоняясь от веток и изо всех сил стараясь не упасть.
        К немалому удивлению Борана, воины привели их к большому баньяну и велели взбираться на дерево. Боран хотел возразить, но потом кивнул и стал помогать своим близким подняться туда через хитросплетение толстых ветвей. Они лезли вверх, пока земля не осталась далеко внизу и частично не открылся вид на окружающую местность.
        — Почему мы не стали бежать дальше? — пытаясь отдышаться, шепотом спросил Боран.
        Командир воинов, мужчина с большим шрамом через все лицо и сломанным носом, наклонился к Борану:
        — Потому что я хочу увидеть.
        — Увидеть, как мы умрем?
        — Увидеть, кто идет. И теперь я вижу, что это не чамы, рыбак, это сиамцы. Так что просто подождем, пока они уйдут.
        Боран только покачал головой: ему было непонятно, почему сиамцы не могут убить их всех так же, как это сделали бы чамы. Он хотел спросить об этом, но суровый взгляд воина заставил его запнуться на полуслове. В полной беспомощности он поочередно смотрел на Сорию, Прака и Вибола, кивал им, стараясь как-то подбодрить, хотя на самом деле чувствовал себя угрем, попавшим в его собственную сеть.
        Вдалеке с криком вспорхнули несколько черных птиц. Боран затаил дыхание, правой рукой сжимая древко боевой секиры. Ему показалось, что между деревьями он заметил блеск стали. Заржала лошадь. До него донесся какой-то незнакомый запах. Глядя вниз сквозь ветки и листву, он пытался разобраться, что там происходит.
        В просветах между деревьями появился отряд военных. Хотя находились они на расстоянии полета стрелы, Боран сразу понял, почему кхмерский воин узнал в них сиамцев. На быстро передвигавшихся солдатах были набедренные повязки и туники из ткани ярких окрасок, с изысканным тонким рисунком. На головах мужчин были головные уборы пирамидальной формы, украшенные бисером, ракушками и перьями. В отличие от кхмеров и чамов, у них были не небольшие круглые щиты, а прямоугольные, закрывающие их от шеи до колен. Почти все они были вооружены копьями с металлическими наконечниками; посередине копий и на концах были прикреплены белые перья. Вообще же это скопление сиамских воинов являло собой своего рода рисунок с такими красками и узорами, каких Боран никогда не видел. Хотя храмы Ангкора были великолепны и ни с чем не сравнимы, большинство кхмеров носили простую одежду, и на них редко можно было увидеть кольца и другие украшения. Сиамцы же, похоже, наоборот, старались украсить себя как можно более пышно.
        Боран наблюдал за тем, как внизу проходит войско. Сначала он пытался считать воинов, но очень быстро сбился со счета. Под ним, похоже, шли сотни и сотни сиамцев. Слышны были стук щита о щит и топот бесчисленных ног. Некоторые сиамцы посматривали на верхушку большого баньяна, где укрылись кхмеры, но никто из них не удосужился подойти поближе. Воины явно торопились, они двигались быстрее, чем Боран мог себе представить. Ему казалось, что копья и тяжелые щиты нисколько не замедляют их шаг.
        Когда войско наконец прошло и скрылось из виду, Боран повернулся к воину со шрамом.
        — Что они здесь делают? — спросил он.
        Мужчина улыбнулся.
        — Ходят разные слухи, — сказал он. — Слухи о том, что король Джаявар послал за сиамскими наемниками и попросил их прийти к Цитадели женщин, куда направляемся и мы. Если слухи эти правдивы, это может означать, что боги вновь благосклонны к нам. И мы можем теперь надеяться, что справимся с врагом.
        Боран заметил, что Сория при этих словах воина согласно закивала, как будто тоже верила в то, что этот знак — встреченное сиамское войско — предвещает им хорошее будущее.
        Однако Боран не был в этом уверен. Такое количество людей и оружия могло привести только к большому числу смертей. И как он сможет защитить свою семью от столь разрушительной силы, оставалось для него загадкой.
        Когда кхмерский воин велел всем слазить с дерева, Боран испытывал большое искушение попросить своих близких остаться там. Но потом он поймал себя на том, что вместе со всеми спускается с ветки на ветку навстречу своей судьбе, которой он так боялся.

* * *

        Асал подгонял своего коня, продвигаясь в голову колонны. Двое разведчиков, которых он послал вперед, к этому времени должны были вернуться. Он уже имел дело с этими людьми раньше, и они никогда его не подводили. Теперь они задерживались и он нервничал.
        Джунгли здесь стояли плотной стеной — Асал с таким никогда не сталкивался. Тут преобладали заросли бамбука, хотя над ними возвышались громадные баньяны, а также тиковые и фиговые деревья. Несмотря на сухой сезон, практически каждый камень, ствол дерева или упавшая ветка были покрыты мхом. Косые лучи солнца с трудом пробивались сквозь густую листву, бросая на землю редкие светлые пятна.
        Хотя люди вокруг него двигались без остановок и не испытывая сомнений, беспокойство Асала нарастало с каждой минутой. Что-то здесь было не так. Его конь артачился, обитатели джунглей как-то подозрительно притихли. В пятидесяти шагах впереди колонны пятнадцать чамов прорубали саблями дорогу в густом подлеске. Вздрагивая, мерно падали под их ударами стебли бамбука. Папоротник просто вырывали.
        Асал доложил Индраварману о пропавших разведчиках, однако король не разделял его опасений. Судя по всему, основные силы кхмеров находились севернее, в районе старого храма. И все же Асал чувствовал себя так, будто идет в ловушку.
        Натянув поводья, он придержал коня и крикнул воинам, чтобы они готовились к бою. Они растерянно смотрели на него, но он повторил свой приказ и выхватил саблю из ножен. Теперь он вглядывался вперед, пытаясь понять, что подсказывают ему его инстинкты.
        Он начал уже разворачивать коня, чтобы посоветоваться с Индраварманом, но тут джунгли взорвались боевыми кличами. Листва раздалась в стороны, и на тропу стали выскакивать кричащие воины с копьями и большими щитами, в набедренных повязках и туниках ярких цветов. У чамов было всего несколько мгновений на то, чтобы выхватить оружие и собраться с духом. Асал, конечно же, не был готов к тому, что нападут на них не кхмеры, а сиамцы.
        Кто бы ни командовал нападавшими, место для засады он выбрал удачно. На узкой тропе чамские лошади запаниковали, некоторые из них понеслись в подлесок, сбросив своих седоков. Даже понимая, что враг превосходит их численностью и они почти обречены, Асал кричал чамским воинам, чтобы они держали строй.
        А затем сиамцы нанесли им удар.

* * *

        Находившаяся в нескольких сотнях шагов, ближе к хвосту колонны, Воисанна, услышав крики и свист стрел, сразу вспомнила слова Асала. Крикнув Тиде, чтобы та следовала ее примеру, она вывалилась из повозки и забралась под нее. Вокруг уже раздавался звон клинков, слышались крики на кхмерском, чамском и сиамском языках. Заслышав голоса своих соотечественников, Воисанна хотела выползти из своего укрытия, чтобы попросить у них помощи. Но только она высунулась, как люди вокруг начали падать, корчась в смертельных муках и зовя на подмогу, которая не приходила. Рядом с ней пронзительно кричала Тида, закрыв уши руками, с обезумевшими от страха глазами. Шум боя нарастал. Воисанна перебралась к центру повозки, откуда ей были видны лишь ноги сражающихся мужчин.
        Возле них, стеная от боли, упал воин в красной тунике с копьем в животе. Глядя на его мучения, Воисанна подумала об Асале. Она стала звать его, но голос ее безнадежно тонул в шуме битвы.
        Повозка содрогнулась. Запряженная в нее лошадь рухнула на землю, стуча копытами по деревянному колесу. Запахло дымом, и вскоре Воисанна почувствовала жар пламени. Она крикнула Тиде, что им необходимо уходить. Но бедная женщина лишь упала ничком и закрыла глаза. Воисанна попыталась вытащить ее из-под повозки, однако Тида даже не пошевелилась. Воисанна сжала руку подруги, но потом бросила ее, внезапно в отчаянии решив бежать отсюда самой.
        Вокруг повозки вовсю шел бой. Она видела чамов, сражавшихся с сиамцами и немногочисленными кхмерами. Прямо перед ней стояли два воина Индравармана, а когда они упали, какой-то сиамец тут же бросился к ним, чтобы обобрать их, заполучить трофеи.
        Воисанна бежала, панически боясь забрызганных кровью воинов; ей казалось, что все они смотрят на нее и только на нее. Она соскочила с тропы и ринулась напролом через подлесок. Упавшие деревья и колючий кустарник замедляли ее продвижение, но она не обращала внимания на эти препятствия, как и на царапины и раны на своих ногах. Она обежала два громадных муравейника, упала, а затем нырнула в заросли бамбука. В десятке шагов позади нее какой-то человек что-то крикнул на непонятном языке; ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что это сиамец. Догадавшись, что он считает ее своей добычей, она побежала так, как не бегала никогда в жизни.
        Однако он бежал быстрее, и вскоре конец древка его копья ударил ее в поясницу. Вскрикнув, она упала в заросли папоротника, пытаясь сопротивляться еще до того, как он оказался на ней.

* * *

        Когда боевой строй чамов сначала прогнулся, а затем рассыпался, Асал побежал вместе со всеми остальными. Только он не нырнул сразу в джунгли, а ринулся к тому месту, где, по его мнению, должна была находиться Воисанна. Зная, что сиамцы могут сделать с ней, он бился, как демон, рубя своих врагов направо и налево и мало заботясь о собственном благополучии. Он вскоре оказался там, где бились выжившие охранники Индравармана, отразил удар сабли щитом и заколол атаковавшего его сиамского воина, после чего вытащил Тиду из-под горящей повозки.
        — Где она? — прокричал он ей, и все равно голос его тонул в воплях дерущихся и умирающих.
        Тида ничего не ответила, только глазами указала в сторону бамбуковых зарослей. Асал бросил ее и побежал, увернувшись от брошенного в него копья. Неподалеку раздался женский крик. Асал перепрыгнул через пытающуюся встать лошадь и, прокладывая себе путь щитом, с занесенной над головой саблей, рванул через группу молодых воинов в ту сторону, откуда слышался крик.
        Когда Асал подбежал к зарослям папоротника, сиамец пытался стащить с Воисанны юбку. Он поднял голову и зарычал, получив сильный удар ногой по ребрам. Скатившись с Воисанны, сиамец потянулся за своим отброшенным копьем, а затем, не веря глазам, уставился на свою руку, которую Асал отрубил ударом сабли. Сиамец пронзительно закричал. Пока он оторопело смотрел на хлещущий кровью обрубок, Асал вновь занес перепачканный кровью и грязью клинок и нанес врагу смертельный удар по шее.
        Услышав крики других сиамцев, Асал бросил щит. Воисанна пыталась встать, ее всю трясло.
        — Бежать можешь? — быстро спросил он.
        Она молча обняла его, и на мгновение ему захотелось так и застыть, нежно обнимая и успокаивая ее. Но за спиной раздавались торжествующие крики сиамцев, поэтому он отпрянул от нее, саблей проделал в ее юбке широкие разрезы спереди и сзади и, схватив ее за руку, потащил за собой в дебри девственного леса. Сначала она спотыкалась и плакала, но по мере того, как они, не разбирая дороги, бежали все дальше, он чувствовал, как к ней возвращаются силы. Она уже не волочилась за ним, а, позволяя ему вести себя, не замедляла их продвижение. Сердце его наполнилось гордостью за нее, и он увеличил скорость, зная, что Воисанна выдержит такой темп.

* * *

        В это время на поле битвы арьергард армии чамов перегруппировался и отогнал сиамцев от горящих повозок и от убитых. Индраварман, окруженный личной охраной, сражался, как дикий зверь. Благодаря громадной силе короля его сабля летала молниеносно, повсюду сея смерть. Опытные сиамские воины выглядели перед ним беспомощными, как дети. Приведенный в ярость этой засадой, он рубил их одного за другим, оттесняя в джунгли. Хотя чамские военачальники из соображений его безопасности пытались приостановить это контрнаступление, Индраварман, перемазанный в крови врагов, продолжал вести своих людей вперед. Он понимал, что даже если атака будет успешной, чамскому войску нанесен большой ущерб. Сотни его людей были убиты или ранены, и теперь ему необходимо возвращаться в Ангкор, чтобы собрать новое войско. А Джаявар пока будет жить.
        Широко замахнувшись, Индраварман обезглавил очередного сиамского воина и в этот момент понял, насколько прав был Асал. Исчезновение разведчиков подсказывало, что необходимо принять меры предосторожности. Враги бросились наутек, и король обернулся, ища глазами Асала. Он знал, что тот находится в голове колонны, где битва самая жаркая.
        «Неужели ты умер? — думал он. — Неужели сиамцы забрали твою жизнь раньше, чем это успел сделать я?»
        Стоявшие поблизости чамы по-прежнему оглашали джунгли торжествующими, победными криками, а Индраварман понимал, что во многом он все-таки потерпел поражение. Проклиная мертвых сиамцев и ступая по их трупам, он направился обратно к горящим повозкам обоза. Возле большого дерева он заметил рыдающую Тиду. Неподалеку По Рейм уже допрашивал раненого вражеского воина. Здесь же находилось большинство военачальников Индравармана. Но где же Асал? Если он погиб, то где его тело? Если он жив, то куда подевался?

* * *

        В своем лагере на севере Джаявар и Аджадеви сидели на вершине холма, откуда была видна вся их долина. Хотя вид перекрывали кроны деревьев, все-таки сквозь просветы в кронах можно было увидеть кое-что из происходящего в их базовом лагере. Лошади ели насыпанный в тростниковые корзины корм, дети играли, воины тренировались, усталые рабочие разгружали привезенное продовольствие, спокойно текла, поблескивая, река. На таком расстоянии кхмеров, находящихся в лагере, почти не было слышно, хотя время от времени до Джаявара и Аджадеви все же доносился звон стали о сталь или трубный клич их немногочисленных боевых слонов.
        Джаявар обводил взглядом лагерь, вглядываясь в те места, где были расставлены часовые. Чамам будет невозможно подойти к ним незамеченными. О любом нападении будет известно заранее, а значит, у кхмерских воинов хватит времени подготовиться к обороне. Женщин, детей и стариков отправят в расположенные по берегам реки пещеры, а мужчины построятся на близлежащих холмах в боевые порядки. Чамам придется драться, поднимаясь вверх по склонам или же идя вброд по воде — непростая задача, если учесть, что при этом они будут прекрасной мишенью для кхмерских лучников.
        И все же, несмотря на все преимущества ландшафта, у Джаявара не было желания встречать врага здесь: он хотел перенести сражение на территорию противника. Чамов нужно выдворить из Ангкора, они должны быть разбиты полностью и окончательно, чтобы уже больше никогда сюда не вернулись. А отбив их атаку в этой долине, достичь этой цели невозможно. Можно вернуть себе королевство, только отвоевав Ангкор и отпраздновав победу в этом городе.
        Однако проблема состояла в том, что Джаявар до сих пор не знал, как ему лучше отбить у врага Ангкор. Враг превосходил его во всем — у него было больше людей, лошадей, слонов, ресурсов. Единственным утешением было то, что несколько крупных формирований сиамских наемников уже присоединились к его армии, а другие были на подходе. И хотя после выплаты сиамцам обещанного вознаграждения королевская казна окажется практически пустой, Ангкор без их помощи взять будет невозможно.
        Как обычно, когда дело доходило до планирования нападения на противника, мысли Джаявара стопорились. Взгляд его привлекла птица, вспорхнувшая с дерева, стоявшего вдалеке. Уже второй раз за последние дни он чувствовал, что за ним кто-то следит. Рука потянулась к сабле, но остановилась: он доверял своей интуиции, но также понимал, как опасны навязчивые идеи. Его деда беспрерывно одолевали мысли о реальных и вымышленных угрозах, и такое рассеяние внимания сделало его слабым правителем.
        Желая отогнать неприятные воспоминания, Джаявар стал разглядывать жену, отметив, что после многих недель, проведенных в лесу, кожа ее потемнела. Исчезли золотые браслеты и цепочки, как и другие отличительные признаки того, что она королева в изгнании. Лишь величественная осанка и острый взгляд были свидетельством того, что эта женщина обладала властью над другими людьми.
        Джаявар много времени проводил в окружении своих военачальников и понимал, что среди них нет незаменимых. А вот Аджадеви заменить было невозможно. Ее советы были мудрыми, а поступки — бескорыстными. Она не пыталась как-то льстить ему, когда он излагал свою стратегию, а предлагая что-нибудь дельное, не старалась уязвить его — в отличие от некоторых командиров. Аджадеви также не строила из себя знатока в вопросах, в которых не разбиралась. Когда разговор заходил о плане сражения, она, разумеется, больше доверяла его суждениям, чем своим собственным, хотя всегда была готова обсудить с ним различные тактики ведения боя.
        После их бегства из Ангкора Джаявар четко осознал, что без Аджадеви он бы уже пропал. Горе, испытываемое им после гибели детей, захлестнуло бы его. И хотя он продолжал скорбеть о том, что их нет больше в его жизни, он понимал, что обязан прежде всего думать о нуждах своего народа. От него зависела судьба всех кхмеров, от самых бедных до самых знатных. Аджадеви день за днем указывала ему на эти нужды, и это давало ему силы, чтобы делать то, что должно быть сделано.
        — Если бы я был храмом, — тихо сказал он, устанавливая продолговатый камень на круглый, — ты была бы моими стенами, позволяющими мне достичь больших высот. Без тебя я бы рассыпался.
        Она улыбнулась:
        — Однажды, когда мы прогоним чамов с нашей земли, ты станешь для своего народа настоящим героем. И тогда твои изображения будут украшать стены храмов, чтобы люди помнили тебя и восхваляли.
        — Но ведь я — обычный человек.
        — Однако ты станешь героем. А героев нужно восхвалять, нужно увековечивать их память. Без героев общество никогда не станет высокоразвитым.
        Он покачал головой:
        — Тогда пусть это лучше будет твое изображение. Все, что мы построим в ознаменование нашей победы, будет создано в честь тебя.
        Пронзительно прокричал ястреб, круживший у них над головами в неподвижном воздухе.
        — Прошлой ночью мне приснился сон, — сказала она, вглядываясь в птицу.
        — О чем?
        — Я видела огонь. Я видела боль. Но из этой боли возникло нечто прекрасное.
        — И что же дальше?
        — Самые прекрасные вещи — жизнь, мудрость, удовлетворение — возникают из боли. И наша победа тоже родится из боли. Пока что мы этого не осознали. Мы еще недостаточно настрадались. Но в конце мы все же победим. А когда мы сделаем это, Ангкор вознесется до еще больших высот. Наше королевство станет непревзойденным. И благодаря нашим людям, а не богатству или силе. А ты будешь хорошо обращаться с ними. Будешь их поддерживать. И за это тебя будут почитать вечно.
        Он заерзал на камне.
        — А я буду почитать тебя.
        Она повернулась к нему всем телом:
        — Но, Джаявар, я не буду жить вечно. Эта война может забрать меня. И если это случится, ты должен продолжать начатое. Ты должен реализовать свои возможности через свой народ. Ты должен привести наших людей к тому, что им предначертано судьбой.
        — Ты не можешь оставить меня, любовь моя, — сказал он, все еще пытаясь уравновесить верхний камень и используя это, чтобы отвлечься от ее страшных слов.
        Он прекрасно понимал, что, если потеряет жену вскоре после смерти всех своих детей, он просто не сможет это выдержать. Он будет стараться вести за собой людей, вдохновлять их, как этого хочет она, но все его усилия будут тщетны.
        — Расскажи мне про Нуон, — тихо сказала Аджадеви. — Я вижу, что она носит золотой браслет с драгоценными камнями. Такое украшение она могла получить только от тебя.
        — Да, это я дал его ей — чтобы он стал свидетельством ее статуса, раз она носит моего сына. Этот браслет является символом власти для них обоих.
        — И все же я видела, как вы с ней улыбаетесь друг другу. И конечно же, этот браслет — больше, чем просто свидетельство ее положения. Расскажи мне… каково это — быть с кем-то настолько юным? Заставляет ли это трепетать твое сердце?
        Камень выпал из его пальцев, и он поднял на нее глаза.
        — У нее любознательный и цепкий ум, и это может быть приятно какое-то время, — сказал он. — Но время быстротечно. У него есть начало, есть конец. С тобой я ценю каждый миг и никогда не тороплю время, не стараюсь приблизить то, что нас ждет. Настоящее никуда не убегает. Оно не заканчивается. И с тобой я ощущаю удовлетворение, какого не испытываю с Нуон.
        В небе вновь прокричал ястреб. Аджадеви внимательно взглянула на него и кивнула, соглашаясь с какими-то своими мыслями.
        — Видишь, как он кружит над нами? — спросила она.
        — Вижу.
        — Если эта война заберет меня, если я упаду, я точно так же буду кружить над тобой после своей смерти. Я возрожусь, и ты увидишь меня во многих местах.
        — Скажи мне точнее… где я увижу тебя… чтобы я знал, где мне искать.
        — Ты увидишь меня везде, где есть жизнь. На восходе солнца я буду рядом с тобой. Когда ощутишь прикосновение воды, знай — это я. А когда наступит время… воплотиться мне в другом теле, я снова вернусь к тебе, и тогда ты почувствуешь, как я касаюсь тебя. И услышишь мой голос.
        — Ты веришь в такие вещи… потому что так сказал Будда? Потому что ты веришь ему? Или же ты, чувствуя правдивость его слов, следуешь своим собственным инстинктам?
        — Я верю в то, что он сказал. А еще я верю в любовь. Я верю, что любовь связывает людей как ничто другое.
        Ему наконец удалось установить продолговатый камень на верху столбика из камней. Закончив, он положил руки ей на колени и крепко сжал их.
        — Все это может быть правдой. И я хочу, чтобы все так и было. Но, пожалуйста, не оставляй меня! Я хочу, чтобы ты была со мной всегда, я должен видеть твое лицо.
        Снова прокричал ястреб, и в этот момент она вдруг поняла, что умрет раньше его и что ему придется пережить ее смерть. Чтобы он не утратил своего величия, в его жизни должна быть красота, ему понадобится обещание надежды и любви. За оставшиеся ей дни — сколько бы их ни было, пять или пять тысяч, — она должна привнести больше света в его жизнь, потому что без этого света он никогда не станет таким королем, каким мог бы стать. А ее народу нужен именно такой король. Люди истосковались по такому правителю.
        — Я люблю тебя, — сказала она и поцеловала его. — И ты должен знать, что… ты исцеляешь мои раны точно так же, как я исцеляю твои. В твоем присутствии я не так болезненно ощущаю потерю своих близких. Мои недостатки кажутся не такими уж значимыми. И это для меня — бесценные подарки от тебя. И ничто не сможет забрать их.
        Он тоже поцеловал ее.
        Она вдруг подумала о грядущем сражении, о смерти и разрушениях, которые придут уже очень скоро, и закрыла глаза.

        Глава 4
        Его нашли

        Джаявар зевнул, поднял голову и посмотрел на свою спящую жену. Осторожно натянув шелковое покрывало на ее обнаженное плечо, он взял саблю и встал на колени. Поднимаясь на ноги, он вглядывался в светлеющее небо, пытаясь угадать, каким будет этот день. Снаружи угадывались очертания временных жилищ, где укрывались его люди. По его приказу все они для маскировки были выстроены из бамбука и тростника и располагались беспорядочно, не в одну линию.
        Первые отряды сиамских наемников привезли с собой рулоны шелка и более грубой ткани, а также оружие, инструменты, еду и лекарства. Прибывавшие из Ангкора кхмеры тоже брали с собой самое необходимое, и мало-помалу то, чего им раньше очень не хватало, появилось в изобилии. Недоставало теперь только воинов. Людей у Джаявара было мало. Даже с учетом сиамских наемников на каждого его воина приходилось по два чама. То, что о его армии вряд ли знали чамы, было преимуществом, но мысль о том, как уравновесить малочисленность своего войска, не давала ему покоя ни днем ни ночью.
        Осторожно, чтобы не разбудить никого из сотен спавших вокруг мужчин, женщин и детей, Джаявар шел, обходя деревья, навесы и погасшие костры. Уровень воды в реке, похоже, еще понизился — обнажились новые рисунки, вырезанные на камнях. Взгляд Джаявара привлекли изображения Шивы и Вишну на поверхности скал. Он кивнул нескольким часовым и начал подниматься по тропе, которая вела на вершину ближайшего холма.
        По мере того как он поднимался все выше, запахи и шум лагеря таяли и их место занимали звуки и ароматы природы. Тонко пахла цветущая орхидея. В земле ковырялись птицы в поисках червей и личинок. По широким листьям ползали улитки, проедая в них дыры, а тропу перебежала громадная, длиной с его руку, многоножка. Где-то наверху громко долбил сухой ствол или ветку дятел.
        Джаявар быстро взбирался на холм, напрягая свои мышцы. Он должен быть в форме, поскольку очень скоро ему понадобится вся его сила. Он не слышал мягких шагов у себя за спиной и не догадывался, что маленькая рука держит копье с искусно украшенным резьбой древком. Очень часто в последнее время он думал о том, где лучше атаковать чамов, стоит ли сражаться с ними в Ангкоре или имеет смысл выманить их из города. Если это будет в Ангкоре, возможно, к его армии присоединятся кхмеры, захваченные в рабство. Но такое сражение могло разрушить город, и мысль об этом, об осквернении святилищ была невыносима для него.
        Скорее всего, Индраварман ожидает, что Джаявар попытается захватить боевых слонов. Использование этих мощных животных могло бы частично лишить чамов превосходства в живой силе. Любому воину известно, что в бою сотня боевых слонов стоит тысячи человек. И все же Джаявар колебался — уж больно очевидной была такая тактика. Он думал, не лучше ли драться там, где слоны не станут преимуществом ни одной из сторон, — возможно, в густых джунглях или на заболоченных берегах Великого озера. Однако как увести Индравармана подальше от его ресурсов, оставалось для Джаявара проблемой, которую он никак не мог решить.
        Наконец он добрался до густо поросшей лесом вершины холма. Здесь были расставлены дозорные — они сидели на самых высоких деревьях; Джаявар, зная об этом, увидеть их не смог. Это были лучшие глаза и уши во всем его войске. Если появятся чамы, сразу же прозвучит сигнал тревоги. Воины выстроятся в боевой порядок и защитят своих близких.
        При мысли о том, что сражение с чамами может произойти в этой долине, Джаявар почувствовал, как по спине его потекла струйка холодного пота. Дыхание его участилось. Он посмотрел вниз, а потом на небо. Биться здесь означало бы для них гибель, потому что Индраварман окружил бы их и, пользуясь численным превосходством, просто взял бы измором. Нет, драться с ними нужно на юге, в прямой видимости от Ангкор-Вата. Там, по крайней мере, кхмеры смогут видеть это святое место, дом их богов.
        Джаявар опустился на одно колено. Закрыв глаза, он начал молиться. Он просил богов защитить его народ, просил, чтобы чамы ушли с их земли, просил благополучия для дорогих ему людей — как живущих, так и еще не родившихся. Он так сосредоточился на молитве, что не слышал приближающихся к нему шагов. А они были то мягкими, осторожными, то торопливыми. Человек занес над его головой саблю. Открыв глаза, Джаявар увидел перед собой кхмерского воина, увидел в его глазах свою смерть, но уже ничего не мог сделать. Сабля поднялась еще выше. В этот момент из подлеска вылетело копье. Бросок был слабым, и копье, не долетев до нападавшего, воткнулось в землю перед ним, но это заставило его замереть на месте; его рука с саблей дрогнула.
        Воспользовавшись этим, Джаявар резко отклонился вправо и, выхватив свою саблю, отвел удар, который должен был снести ему голову. Сказались опыт и годы тренировок. Он, целый и невредимый, вскочил на ноги. Его сабля стала продолжением его руки, его жаждой жизни; она ритмично поднималась и опускалась, и в предрассветном воздухе раздавался звон металла о металл. Издав боевой клич, противник снова бросился на него, но каждый его удар Джаявар неизменно отражал. Внезапно он подумал об Аджадеви и о том, что этот человек хочет забрать его у нее. Осознание этого привело его в ярость, и тяжелое оружие в руке вдруг стало необычайно легким, словно высохшая на солнце палка. Его сабля начала плясать, крутиться, резко взметаться и стремительно падать.
        Нападавший был дважды ранен и умер еще до того, как упал на землю. Внезапно вспомнив про копье, Джаявар круто развернулся и, увидев перед собой мальчика, шагнул в его сторону. Мальчик поднял руки вверх и что-то прокричал. И только тогда Джаявар остановил свою уже занесенную над ним саблю.
        Мгновение он и мальчик стояли и молча смотрели друг на друга; у обоих тяжело вздымалась грудь, а мысли в голове путались. Затем мальчик упал перед ним на колени и низко поклонился. Оглянувшись и увидев, что его противник мертв, Джаявар все же не торопился прятать саблю в ножны.
        — Это копье… оно твое? — спросил он, все еще тяжело дыша.
        Мальчик кивнул.
        — А этот человек? Ты знаешь его?
        Тот помотал головой из стороны в сторону.
        — Говори! — потребовал Джаявар. — Скажи мне то, что я хочу знать.
        Однако ребенок продолжал молчать.
        — Да говори же!
        По детской щеке побежала слеза.
        — Вы спасли мне жизнь… о великий король.
        — Что?
        — В тот день… в джунглях… когда за нами гнались чамы. Вы тогда несли меня на себе.
        Джаявар вспомнил мальчика-раба, которого они подобрали, когда бежали от чамов в день их вторжения.
        — Но что ты делаешь здесь?
        — Я сделал… это копье для вас… о великий король. И я просто хотел отдать его вам.
        — Значит, ты следил за мной? А когда наемный убийца хотел меня убить, ты бросил это копье?
        — Да. Но… бросок был слабым. Простите меня. Прошу вас, простите меня!
        К Джаявару постепенно возвращалась способность слышать голоса джунглей. Дятел все так же продолжал долбить дерево. Весело стрекотали цикады. Джаявар наслаждался этими звуками. С чувством благодарности за то, что остался жив, он наклонился и протянул мальчику руку, помогая тому подняться на ноги.
        — Как тебя зовут, малыш?
        — Бона, о великий король.
        Джаявар продолжал окидывать взглядом джунгли, чтобы убедиться, что они не таят в себе новых опасностей.
        — Спасибо тебе, Бона. Я обязан тебе жизнью. Но, пожалуйста, называй меня «мой король».
        Мальчик потупил взгляд.
        — Но ведь я промахнулся… мой король.
        — Ты заставил его замереть. И это подарило мне время, которого у меня не было.
        — Он собирался убить вас, мой король.
        Джаявар кивнул и, подойдя к убитому воину, осмотрел своего противника, обыскал его набедренную повязку в поисках спрятанного там оружия или какого-то приказа. В нее было зашито что-то тяжелое, и Джаявар разорвал материю. На землю вывалилось несколько золотых монет.
        «Чамские монеты, — отметил Джаявар. — Плата наемному убийце, ассасину. Человеку, который решился убить своего короля за обещанное богатство. И он не последний, кто придет за моей жизнью. Но кто заплатил ему? Кто-то из нашего лагеря или тот, кто остался в Ангкоре?»
        Джаявар раздумывал над этим, рассеянно перебирая монеты в руке. Не находя ответа, он поднял с земли копье и, разглядывая его древко, провел пальцем по искусной тонкой резьбе.
        — Ты сам это сделал, Бона?
        — Да, мой господин. Для вас.
        — А ты не следил за мною раньше? Несколько недель тому назад, когда мы впервые спрятались в этих джунглях? А еще и вчера?
        — Да, это был я. Простите меня.
        — Не извиняйся.
        — Я только хотел встретиться с вами… и отдать вам это копье.
        — Это хорошее оружие. Самое красивое из того, что я видел.
        — Благодарю вас, мой господин.
        Джаявар вспомнил, как он спас этого мальчика и как тогда бежала к нему за сыном его мать.
        — Ты раб, Бона?
        — Да. Как и моя мать.
        — А твой отец?
        — Он умер.
        Кивнув, Джаявар подумал о том, чем ему наградить ребенка. Он внимательно рассматривал копье, продолжая водить пальцами по замысловатому рисунку резьбы.
        — Бона, а хотел бы ты стать подмастерьем у нашего оружейника? Я его прекрасно знаю. Все время находясь возле горна, он стал раздражительным, но человек он хороший. Он мог бы многому тебя научить.
        Бона поднял на него глаза:
        — Но… мой господин… я же должен…
        — Ты должен делать то, до чего мы с тобой сегодня договоримся. И если мы договоримся, что ты будешь подмастерьем у оружейника, так оно и будет.
        Мальчик заулыбался, от радости встав на цыпочки.
        — Спасибо вам, мой господин. Моя мама будет очень довольна.
        — Тогда иди. Иди и расскажи ей, что ты сделал сегодня. А я поговорю с оружейником. Завтра разыщи его. Он расположился у изгиба реки, ниже по течению.
        — Да, мой господин.
        Бона тут же бросился бежать, но Джаявар протянул руку и поймал его за плечо. Он внимательно всматривался в лицо ребенка. И хотя тот совсем не был похож на него, он подумал, что, может быть, Бона отправился сюда не случайно, может быть, кто-то из его погибших сыновей и дочерей указал ему дорогу на этот холм.
        — И все-таки почему ты пришел сюда? — тихо спросил он.
        — Я должен был прийти, — ответил Бона. — Когда я увидел, как вы выходите из лагеря… я просто понял, что должен прийти.

* * *

        На расстоянии половины дня пути, к югу от места засады Воисанна шла вслед за Асалом по звериной тропе. Большую часть утра они молчали, а он все время держал наготове саблю. Он молился за своих людей, которые бились с сиамцами, думал, как объяснит свое бегство королю, и постоянно вглядывался в джунгли в поисках возможной опасности.
        Но сиамцев со времени нападения они больше не видели и не слышали, так что в конце концов Асал вложил саблю в ножны и начал негромко задавать Воисанне вопросы. Он расспрашивал девушку о ее семье, о ее мечтах и верованиях. В отличие от большинства знакомых ей мужчин, он не пытался, выслушав ее ответ, долго разглагольствовать, похваляясь своим жизненным опытом. Скорее ее ответы побуждали его задавать еще более сложные и волнующие вопросы. Он интересовался, о чем она думает, о чем спрашивает себя в ночной тиши.
        В паузах между его расспросами Воисанна думала о том, что он вернулся за ней, бросив своих людей ради ее спасения. Если бы не он, ее участь была бы ужасной; скорее всего тот сиамский воин убил бы ее. Тогда она уже чувствовала дыхание смерти, и только спасшись, она поняла, насколько ей хочется жить. Хотя Воисанна верила в реинкарнацию, она страстно хотела познать радости своего теперешнего существования в образе молодой женщины, которая уже видела все самое страшное, что только может произойти в жизни.
        — Почему ты пришел за мной? — тихо спросила она.
        — Соскучился по твоим оскорблениям. Уж больно давно ты в последний раз называла меня собакой или трусливым чамом.
        — Нет, я серьезно. Скажи мне, почему ты это сделал?
        Он отодвинул нависший над тропой стебель бамбука; со лба его капал пот.
        — Потому что, моя госпожа, во время боя я мог думать только о тебе.
        Лицо ее расцвело в улыбке.
        — И что ты думал обо мне?
        — Я не мог вынести мысль, что тебе могут причинить вред.
        — Но такое уже случалось со мной раньше.
        — Но тогда рядом с тобой не было меня.
        Она кивнула и в этот момент заметила отпечатки звериных лап в засохшей грязи. Хотя она и не умела охотиться, но догадалась, что следы эти принадлежат тигру.
        — Там, в Ангкоре, — сказала она, — я готовила для тебя подарок.
        — Правда?
        — Да, это было ожерелье. Я украсила его кусочком нефрита. И все для того, мой господин, чтобы показать, как я к тебе отношусь.
        — Мой господин?
        — Ну, если я для тебя госпожа, то ты — мой господин.
        Улыбнувшись, он повернулся и широким жестом обвел подступавшие к ним со всех сторон джунгли.
        — И мы с тобой правим всем этим королевством? Этими растениями и животными?
        — Да, мой господин. Это наши владения. Правда, наши подданные разбегаются от нас врассыпную.
        Он рассмеялся, и этот смех удивил ее. Он был глубоким и гортанным, она никогда раньше не слышала, чтобы он смеялся.
        — А как же наши троны? — спросил он.
        — Пойдем, — ответила она, взяв его за руку. — Я тебе сейчас покажу.
        — Сделай милость.
        Она улыбнулась и повела его за собой, чувствуя необыкновенную легкость в ногах. Сначала Воисанна просто шла, но потом, устав от предосторожностей, она, продолжая держать его за пальцы, побежала по тропе. Он снова засмеялся, и она побежала еще быстрее, не обращая внимания на ветки, хлеставшие их по рукам, и тревожные крики обезьян над головой. Она бежала, как в детстве, — не с целью побыстрее попасть из одного места в другое, а чтобы ощутить радость движения, почувствовать бьющий в лицо ветер. Кусты по бокам расплывались, под ногами мелькали корни деревьев, а она все бежала, чтобы он увидел ее силу, чтобы понял, что она не боится неизвестности. Она все бежала и бежала, с фонтанами брызг перескакивая ручьи и не отпуская его руку. Ее переполняли радость, восторг, и было непонятно, происходило это из-за того, что она жива, или же потому, что они с ним остались наедине. Они уже оставались одни в его комнате, но от этой уединенности в джунглях веяло свободой и очищением. Никто не следил за ними, никто их не слышал. Они действительно были королем и королевой в этих бесподобных владениях.
        От быстрого бега грудь ее тяжело вздымалась, на плечах блестел пот. Замедлив шаг, она пошла по ручью, который вел к глубокой заводи под большим баньяном. Отпустив наконец руку Асала, она бросилась в воду и нырнула. Прохладная вода наполняла тело энергией. Она позвала к себе Асала и весело захохотала, когда он ринулся было к ней, но затем вспомнил о своей сабле и быстро вернулся на берег, чтобы отцепить ее и прислонить к большому камню. Вскоре он был уже рядом. Она брызнула в него водой, попыталась уклониться от его немедленного ответа, а затем внезапно оказалась в его объятиях.
        То, что произошло потом, удивило ее саму: она, не задумываясь, подалась вперед, стерла брызги с его лица и поцеловала его. Губы у него были мягкими, но она не замечала этого, как не чувствовала прикосновения воды, омывавшей ее грудь, или лучика света, ласкавшего ее плечо. Вообще ничего не чувствуя, кроме обжигающего желания, она притянула его к себе. Он приподнял ее, они оплели друг друга руками, ее груди крепко прижались к его груди. Ноги ее оторвались от песчаного дна, она стала невесомой. Склонившись к нему, она целовала его так же, как только что бежала, — в радостном возбуждении, с восторгом, рожденным надеждой. Он был единственным, что сейчас имело для нее значение, поскольку в нем она нашла то ощущение единения, которое некоторые люди называют любовью.
        Неутоленное желание переполняло и захлестывало ее, она продолжала целовать его, крепко прижимаясь к нему. Застонав, она обхватила его ногами и еще сильнее прижалась к нему. Их движения становились все более неистовыми. Он покачнулся, но удержался на ногах и понес ее на берег, где попытался уложить. Но она стала на колени, не переставая целовать его. Он склонился над ней, и его губы двинулись сначала к ее шее, а затем к груди. Выгнувшись дугой, она, вцепившись в узел его волос, вскрикивала, когда он целовал и ласкал ее.
        Они перекатились вправо, и она оказалась на нем. Руки его скользнули под ее юбку, сжав ее бедра у основания тугих ягодиц. Она застонала и поцеловала его сначала в губы, потом в шею. Рот ее приоткрылся, и она укусила его за плечо, словно хотела съесть его целиком. Сжимая ее все крепче, он шептал ей на ухо, как он хочет ее, как много дней и ночей мечтал о том, чтобы прикоснуться к ней.
        Его слова понудили ее двигаться быстрее — мысли ее путались, но инстинкты требовали решительных действий. Они еще раз перевернулись, и теперь уже сверху оказался он. Разорвав шнурок, удерживавший ее юбку, он отбросил ее в сторону. Пальцы лихорадочно разбирались с собственной одеждой, и вскоре он тоже оказался голым.
        Воисанна всегда считала, что перерождение придет к ней после смерти, но, сгорая в огне страсти, она чувствовала себя так, будто уже путешествует из одной жизни в другую.

* * *

        К северу от них, но все еще на расстоянии дневного перехода от Бантей Срея, или Цитадели женщин, как это место называли в народе, Вибол, Прак, Сория и Боран сидели рядом и смотрели на останки лошади. Они поджидали кхмерских воинов, которые ушли вперед на разведку. Бедное животное, раненное двумя стрелами, похоже, было брошено всадником и само пришло сюда с далекого поля битвы, потому что никаких других следов сражения вокруг не было. Лошадь, лежавшая в густых зарослях папоротника, была то ли добита хищниками, то ли найдена ими уже мертвой, потому что на данный момент от нее мало что осталось. Стрелы были изгрызены и все в крови. Скелет уже был облеплен насекомыми, и очень скоро все это превратится лишь в груду разбросанных костей.
        Пока мать прикладывала лечебную мазь к порезу на его предплечье, Вибол думал про эту лошадь, из-за которой всем им стало тягостно на душе. Казалось, что даже глубоко в джунглях и так далеко от чамов война все равно преследует их, крадется за ними по пятам, словно туман прохладным утром. И тогда как Вибол радовался, что лагерь кхмеров уже близко, его мать, похоже, с каждым шагом все больше теряла уверенность. В это утро она сказала ему, что они, как ей кажется, идут навстречу своей смерти и им нужно двигаться в другом направлении. Когда же она заглянула ему в лицо в ожидании ответа, он кивнул и сказал: значит, дальше он пойдет один.
        Вибол верил, что ему на роду написано стать воином, а не рыбаком. Он уже попробовал себя в ремесле отца и преуспел в этом. Но когда пришли чамы, крючки и сети никого не смогли спасти. Чамы несли смерть людям, используя свою силу, используя силу, они избивали его, и точно так же, используя силу, их нужно было выгнать из Ангкора.
        Вначале Вибол жаждал мести. Ему ужасно хотелось отомстить за свой народ и за себя самого. Но теперь он готов был драться за будущее, потому что считал, что, если не заставить чамов убраться из Ангкора, его близкие всегда будут бояться того, что ждет их впереди. Они никогда не будут чувствовать себя спокойно в присутствии чамов, как и он. И не только потому, что видел, что они сделали, какие страдания уже причинили. Жить в стране, где господствуют чамы, было все равно что ловить рыбу из лодки, полной змей, — рано или поздно кто-то из них наверняка укусит.
        Несмотря на то что Вибол был уверен в правильности и необходимости такого выбора, он сожалел о том, что причиняет боль близким людям. Прак был задумчив и постоянно играл на своей флейте грустные мелодии. Мать суетилась вокруг них обоих, чего не делала с тех пор, как они были детьми. А их отец пытался учиться тому же, чему учился Вибол, — рубить саблей и защищаться щитом. Но отец не был воином. Он всю свою жизнь был терпеливым — сидел в лодке и вглядывался в поверхность воды в поисках какой-либо рыбы. Исходя из того, что Вибол уже знал о методах ведения боя, война подходила для людей быстрых умом и телом. А его отец этими качествами не обладал.
        — Дальше я должен идти один, — сказал Вибол уже не в первый раз.
        Сория перестала обрабатывать рану на его руке и спросила:
        — Зачем ты это говоришь?
        — Потому что вы все должны быть вместе. Это я должен уйти, а вы — остаться.
        Прак закрыл глаза.
        — Ты думаешь, что воды рек так уж отличаются от крови братьев?
        — Я…
        — Реки связаны. И мы с тобой связаны тоже.
        — Но я не хочу вести вас туда, куда вы идти не хотите.
        — Не нужно рассказывать мне, чего я хочу, а чего не хочу, — сказал Прак, качая головой. — Ты считаешь, что из-за того, что я не вижу, я не могу помочь? Что я должен просто убежать в джунгли? Так я обуза для тебя, Вибол? Что теперь, когда ты нашел своих героев-воинов, я буду тебя задерживать?
        Боран прокашлялся:
        — Они говорят, что мы всего в одном дне пути от храма, от наших. Ты не задерживаешь нас, Прак. Ты никогда нас не задерживал, никому даже в голову это не приходило.
        — Но все ожидают, что я убегу.
        Вибол протянул руку к брату; он сейчас очень жалел, что Прак слепой, и ему ужасно хотелось, чтобы это было не так, но он прятал это желание очень глубоко, потому что брат не должен был его почувствовать.
        — Я хочу, чтобы ты пошел со мной. И я всегда хотел этого, — сказал Вибол.
        — Может, глаза мои подкачали, зато слух у меня острый. И я не верю тому, что ты говоришь.
        — Тогда ты просто не слышишь меня.
        — Неужели?
        Вибол отмахнулся от комара.
        — Не слышишь. Потому что…
        — Оставь меня в покое!
        — Потому что, когда мы вместе, у нас работают твой ум и мои глаза. Так было всегда, когда мы ловили самую большую рыбу, выторговывали лучшую цену, находили в себе смелость заговаривать с девушками, живущими во дворцах. Все это мы с тобой делали вместе, и ты участвовал в этом так же, как и я.
        Прак отвернулся, сморщившись: от останков лошади исходило зловоние.
        — Что, по-твоему, я должен сделать?
        «Я хочу, чтобы ты выжил, — подумал Вибол. — Хочу, чтобы ты поддержал мать, если со мной что-то случится. Если рядом будете вы с отцом, горе ее не сломит. Может, чтобы справиться с ним, ей понадобится не один месяц или даже год, но когда-нибудь это все же произойдет».
        — Я хочу, чтобы ты делал то, что хочешь делать сам, — наконец ответил он.
        — Я хочу идти дальше. Я уже думал над тем, как напасть на чамов. И я, как и ты, хочу победить их.
        Вибол заметил, что при этих словах мать вздрогнула.
        — Мы будем осторожны, — сказал он, глядя ей в глаза. — Обещаю.
        Она отвела взгляд.
        Со стороны тропы послышались голоса. Это возвращались воины. Боран взял своих близких за руки и притянул их ближе друг к другу.
        — Я всегда пытался, — тихо сказал он, — держать наших мальчиков подальше от войны. Потому что сильные, но бедные мальчики часто уходят на войну. Там такие мальчики могут создать себе имя, могут заработать на жизнь. Но война отвратительна, как туша животного, плавающая в воде. Она портит чистых. Она калечит невиновных. Возможно, вы восхищаетесь этими воинами и берете с них пример — может быть, так и должно быть. Похоже, они достойные люди, но простые, незнатного происхождения, как и вы. И когда начнется битва, когда бедные окропят землю своей кровью, богатые будут стоять наготове, чтобы схватить то, что уцелеет. Такова природа войны. Вы будете драться, страдая и истекая кровью. А плоды будут пожинать те, кто наблюдал за всем этим со стороны.
        — Но, отец, — сказал Вибол, — есть войны, которые нужно вести.
        Боран кивнул:
        — Погоди, сынок. Погоди минутку. Я думал об этом столько, что за это время можно было бы расставить сотни сетей, и хочу поделиться своими мыслями. Я согласен с тобой — некоторые войны действительно нужно вести, хоть таковых и немного. Мне кажется, что королевство вообще — это хорошо, но иногда королевством правит человек со злобой в душе. И тогда такой король нападает на соседа, а сосед вынужден защищаться, иначе его народ может прекратить свое существование. Наши дома уничтожены, наши люди убиты или попали в рабство. Да, я хотел убежать от этой войны, обнять вас всех и увести куда-то далеко, где спокойно и красиво, но я не могу уйти в такое место. Я не могу этого сделать, потому что способ нашей жизни важнее, чем моя собственная жизнь. И если при этом мне придется умереть ради того, чтобы ваши дочери и сыновья были свободными людьми, живущими по нашим законам и под нашими флагами, что ж, значит, так тому и быть.
        Сория молча встала и отошла в сторону, а Вибол пристально смотрел на отца, только теперь поняв причину и смысл его действий. Долгое время он боялся, что его отец трус. Страх этот заставил его отвернуться от человека, которого он всегда любил. И только сейчас Вибол понял, что его отец такой же отважный человек, как эти возвращающиеся воины, как все остальные. Его отец не хотел драться, но будет это делать. И не ради себя, а ради детей своих детей.
        Виболу стало стыдно, что он усомнился в собственном отце, человеке, который научил его ловить рыбу, читать послания ветра и воды. Они вместе смеялись, вместе плакали, и его отец вовсе не был трусом.
        — Прости меня, — прошептал он, потянувшись к отцу и сжимая его крепкую, покрытую шрамами руку, которая была ему так хорошо знакома. — Прости меня, я был таким дураком!
        Отец в ответ тоже сжал его руку.
        — Ты только оставайся рядом со мной, сынок. Когда начнется бой, старайся держаться неподалеку, и тогда мы с тобой сможем защитить друг друга.

* * *

        Сидя на своей раненой лошади, Индраварман вытирал с лица брызги крови своих врагов; он до сих пор был в ярости, что его армия попала в засаду и понесла существенные потери. Хотя в его распоряжении были еще тысячи воинов, оставшихся в Ангкоре, он рассчитывал вернуться из похода, ведя Джаявара на цепи, а вместо этого получил сокрушительный удар по репутации и подорвал уважение к себе. Несомненно, весть о том, что его унизили сиамцы, вдохновит кхмеров.
        Индраварман то и дело смотрел по сторонам. Он ненавидел эти джунгли. Он устал от всех этих насекомых, летучих мышей и колючих растений. Несмотря на отчаянное желание сразиться с врагом, он хотел воевать на открытой местности, где мог видеть противника, где сила могла схлестнуться с силой. А война в джунглях была для трусов, потому что здесь можно прятаться в лесу и убивать из укрытия.
        Когда Индраварману удалось собрать своих людей и контратаковать сиамцев, те тут же бросились врассыпную, как стайка мелкой рыбешки, завидевшей цаплю. И все же урон ему был нанесен немалый. Голова колонны, которая должна была уподобиться наконечнику копья, была смята. Там находились Асал и другие высшие военачальники, и все они подвели своего короля, позволив врагу атаковать так, что это оказалось полной и обескураживающей неожиданностью для всех. Четыре сотни чамов были либо убиты, либо тяжело ранены. Но хуже всего было то, что Джаявар был по-прежнему жив.
        Разъяренный Индраварман с силой ударил свою лошадь по крестцу открытой ладонью. Животное, раненное саблей, раздуло ноздри и лишь очень ненадолго ускорило шаг. Индраварман подозвал к себе По Рейма, вспомнив, как тот простым тычком копья вывел из строя сиамского командира. Позже этот сиамец сломался под пытками ассасина и умолял даровать ему жизнь, рассказав во всех подробностях о предложении Джаявара. Этот человек продался за золото, и, когда По Рейм наконец закончил с ним, Индраварман лично сунул ему в горло монету, а потом смотрел, как тот, задыхаясь, умирал.
        Тропа была достаточно широкой, чтобы По Рейм смог догнать его, и вскоре их лошади уже ехали рядом.
        — Вы звали меня, о великий король?
        — Почему меня окружают такие слабаки?
        — Я не…
        — Джаявар, обещая золото, которого у него нет, привлек на свою сторону сиамцев, тут же слетевшихся сюда, как стая мух на падаль. А мои люди, едва завидев врага, бросились наутек, словно дети!
        По Рейм про себя ухмыльнулся, но ничего не ответил.
        — Где Асал? — требовательным тоном спросил Индраварман и снова ударил лошадь, чтобы отъехать подальше от своих людей. — Почему его позиция была смята?
        — Его женщина сбежала, король королей. Люди говорят, что он пришел за ней еще до того, как начался настоящий бой.
        Индраварман выругался, вспомнив, как Асал беспокоился по поводу своих пропавших разведчиков.
        — Если он бросил свой пост и если то, что ты слышал, подтвердится, он умрет на костре. Трусов всегда лучше убивать огнем.
        — А его шлюха?
        — Она умрет вместе с ним.
        — Что ж… подходящая участь.
        — А ты хотел бы получить их в свои руки, чтобы сделать с ними то, что хочется тебе?
        По Рейм кивнул:
        — Я бы, о великий король, предпочел смотреть им в глаза, когда они будут умирать. А огонь будет держать меня на расстоянии.
        — Но почему? Почему тебя так интересует чужая смерть?
        — Потому что, умирая на твоих руках, человек отдает тебе свою душу.
        — Так ты забираешь чужие души, По Рейм? Считаешь себя Богом?
        — Я…
        — Думаешь, и мою душу можешь забрать?
        — Ваша душа, король королей, будет существовать вечно.
        В рот Индраварману попала пыль, и он сплюнул.
        — Я презираю джунгли, По Рейм. Ты, похоже, получаешь удовольствие, прячась в зарослях, но я и презираю и ненавижу их. Я бы предпочел открытое поле битвы, где мог бы видеть своих врагов.
        — Джунгли хороши для крестьян, мой король. Что же касается ваших врагов, позвольте мне убить их, прежде чем они смогут еще раз вас огорчить.
        — Ты говоришь об Асале?
        Сквозь кроны деревьев над головой пробился солнечный луч и упал на лицо По Рейма. Он поднял руку, прикрывая глаза от солнца.
        — Этот любитель кхмерок сбежал, когда был крайне необходим вам, когда ваша жизнь была в опасности. Мне доложили, что он так и не вынул саблю из ножен.
        — Но до последнего времени все его советы были весьма ценными, По Рейм. Ведь это он посоветовал мне подойти к Ангкору на лодках, это он вел моих лучших людей от победы к победе.
        — И где же он теперь, мой король?
        — С этой кхмеркой, — ответил Индраварман. — И поэтому она должна умереть. Но вот он пусть немного поживет. Он мне еще нужен. Я хочу получить Джаявара живым, и Асал может стать тем человеком, который приведет его ко мне.
        — Я бы…
        — Мы уже потеряли четыре сотни бойцов, По Рейм. Завтра, когда мы вернемся в Ангкор, выбери четыреста самых подходящих кхмеров и всех, кого только сможешь найти. Поставь их во внутреннем дворе храма, пусть наши люди потренируются на них в метании копья и стрельбе из лука. И там ты можешь собрать столько душ, сколько захочешь.
        По Рейм прищелкнул языком.
        — А что потом? Должен ли я искать этого труса?
        — Нет. Потому что он вернется, как всякий преданный хозяину пес. Если его объяснение по поводу своего отсутствия меня удовлетворит, он останется жить. И не потому, что я такой милостивый, а потому, что его ум острый, как стальной клинок. И пока что мне просто необходимо иметь при себе несколько светлых голов.
        — Но как только фальшивый король…
        — Я уже говорил тебе: когда Джаявар будет моим, Асал станет твоим.
        — Благодарю вас, о великий король.
        — Так что молись своим богам. Молись себе самому, По Рейм, чтобы все это закончилось побыстрее. Потому что терпение мое на исходе. Оно уже покидало меня ранее, а когда это происходит, сознание мое затуманивается, я забываю о великодушии и люди вокруг меня начинают умирать.

* * *

        Костер был маленьким, слабое пламя колыхалось от малейшего дуновения ветерка, отгоняя темноту ночи лишь на несколько шагов. Асал развел его не для того, чтобы греться, поскольку было очень тепло, а чтобы держать на расстоянии москитов. Он и Воисанна отдыхали у ручья под выступающим из известнякового склона козырьком. Эта полупещера была достаточно глубокой, чтобы они могли улечься в ней, и только ноги их высовывались наружу. По другую сторону костра он установил щит из бамбука, скрывавший огонь. Чтобы заметить костер, нужно было подойти почти вплотную, а поскольку они с Воисанной давно ушли со звериной тропы, он не очень переживал, что их найдут в этом уединенном месте. Хотя, разумеется, и сабля и щит были у него под рукой.
        Асал нарубил листьев папоротника и выстлал ими пол их укрытия — получилось неплохое ложе. Они ели плоды диких фруктовых деревьев и орехи, купались в заводи и установили вокруг своего нового жилища заостренные колья — на случай, если в темноте к их лагерю попробует подойти человек или зверь. С заходом солнца они вместе помолились, попросив у богов милости в большом и малом. Обратившись с просьбой к богам защитить Воисанну, Асал также помолился за своих людей. Он всегда сражался, думая о них, а теперь, впервые в жизни, чувствовал себя так, будто предал их. Он должен был заранее почувствовать опасность, должен был отвести своих людей на позицию, более пригодную для отражения нападения. Но хуже всего то, что он вынужден был бросить их на произвол судьбы, чтобы защитить Воисанну. Его эмоции взяли верх над чувством долга, и, хотя Асал считал божьим благословением то, что ему удалось спасти Воисанну, он горько сожалел, что не мог также спасти многих своих людей — смерть некоторых из них под саблями сиамцев он видел собственными глазами.
        Теперь же, когда они с Воисанной, скрестив ноги, сидели у костра, он поглядывал по сторонам, чтобы убедиться, что должным образом подготовился к ночи. На расстоянии в несколько длин копья начинались заросли бамбука, доходившие до воды. Стоявшие рядом высокие деревья заслоняли темнеющее небо. Квакали лягушки, стрекотали цикады, повсюду, преследуя насекомых, носились летучие мыши, каким-то чудом не наталкиваясь на ветки деревьев. Тихо журчал ручей, на его поверхность падали слабые отблески огня.
        Закрыв глаза, Асал снова вспоминал о битве. Он знал, что во время атаки погибло много его соотечественников, и задавал себе вопрос, были ли убиты или ранены Индраварман и По Рейм. На защиту короля при любых обстоятельствах были бы брошены все силы. И все же существовала вероятность, что случайная стрела или копье могли унести его жизнь. В этом случае многие проблемы Асала решились бы сами собой. Он мог бы убить злобного ассасина, прежде чем тот явится убивать его. А после этого мог бы скрыться с Воисанной и ее сестрой. И тогда он был бы свободен.
        Но тут, не желая обманывать себя и строить иллюзии, Асал напомнил себе, что Индраварман — очень опытный и искусный воин. Скорее всего он выжил в этой битве и теперь пытается узнать, почему Асал сбежал. И чтобы оправдаться, Асалу нужно будет за время их путешествия обратно в Ангкор придумать какое-то очень убедительное объяснение.
        — О чем ты думаешь? — спросила Воисанна, поворачиваясь к нему.
        Он, будто завороженный, смотрел, как отблески костра играют на гладкой коже ее лица, на ее губах. Он уже прочувствовал эти губы, он помнил их чарующую мягкость и хотел прикоснуться к ним снова.
        — Возможно, моя госпожа, завтра утром тебе нужно будет скрыться. Твоя сестра сможет к тебе присоединиться — я приведу ее к тебе.
        — Нет, я могу скрыться только с тобой.
        — Но Индраварман знает про тебя, и уже поэтому тебе угрожает опасность. Он не доверяет мне и, чтобы добраться до меня, может воспользоваться тобой.
        — Как король может не доверять своим военачальникам?
        — Дело в том, что его способ добиться власти основан на предательстве. Его отец, за которым шли люди, был убит одним из его командиров. Индраварман боится того, что с ним произойдет то же, что и с его отцом; он боится, что то, что он делает с другими, может постигнуть и его самого. Кроме того, он не дал жизнь наследнику, у него нет ни сына, ни дочери. Его кровь не течет ни в чьих жилах, и поэтому он не верит никому на свете. Он прорвался к власти, уничтожая тех, кто мог противостоять ему.
        Воисанна устроилась поудобнее, положив голову ему на плечо.
        — А ты не пойдешь с нами, со мной и Чаей?
        — А куда вы направитесь?
        — Я должна найти наших. Не ради себя — ради Чаи. Ей необходимы друзья. Придет день, и ей понадобятся поклонники, которых у нее никогда не будет, если ей придется прятаться в джунглях вместе со мной.
        Асал кивнул и обнял ее одной рукой. Хотя он боялся будущего и очень переживал из-за того, что ему, возможно, придется предать своих собратьев, прикосновение к ее нежной коже поднимало ему настроение. Наконец он сказал:
        — Твои люди могут мне не обрадоваться.
        — Но Джаявар очень великодушный, он умеет прощать. Я дважды встречалась с ним, и он меня вспомнит. А когда я поручусь, что тебе можно доверять, думаю, он мне поверит.
        Костер начал затухать, и Асал подкинул в него пару веток; затем он стал всматриваться в джунгли, чтобы убедиться, что им не грозит какая-нибудь опасность.
        — Было время, когда я с радостью отдал бы жизнь за свою родину. А сейчас я раздумываю над тем, не отказаться ли мне от нее.
        — Прошу тебя, не делай этого ради меня.
        — Если это случится, моя госпожа, я сделаю это ради нас обоих.
        — Но, может быть… риск для тебя слишком велик. Может быть, тебе следовало бы вернуться.
        Произнося это, она отвела взгляд в сторону, и он не поверил, что она действительно так думает.
        — Большую часть своей жизни, — заговорил он, вновь подкармливая огонь хворостом, — у меня было ощущение, что боги бросили меня.
        — Почему?
        — Я чувствовал себя обманутым, потому что всех, кого я любил, у меня отняли. Моя мать, мой отец, мои братья и сестры — все они умерли. У меня от них остались только расплывчатые воспоминания, даже слишком расплывчатые. Но хуже всего то, что запечатлевшегося в моей памяти на самом деле могло никогда и не быть. — Сделав паузу, он повернулся к ней, сам удивляясь тому, что делится с ней сокровенным, но все же чувствуя необходимость рассказать об этом. — Я пытался убедить себя в том, что я не был одурачен и что лучшие черты моих близких живут во мне.
        — Так оно и есть.
        — Наверное. Я действительно люблю море, как любила его моя мать. А мой отец много рассказывал мне про ястребов, и я до сих пор постоянно ищу их в небе.
        — Я заметила, что ты поднимаешь глаза вверх… время от времени.
        Он улыбнулся:
        — Я высматриваю их ради него, а плаваю — ради нее.
        — Вот видишь, такие вещи нельзя отнять.
        — Я пытался убедить себя в этом. Но после боя, во время которого я испытал одиночество и разочарование, я вновь почувствовал, что меня обманули, что боги относятся ко мне с презрением.
        Она пододвинулась к нему.
        — Я не всегда понимаю богов, — сказала она, проводя рукой по его бедру, — но я думаю, что они не могут быть настолько непостоянными, чтобы в один момент дарить нам свою милость, а в следующий — игнорировать наши мольбы.
        В костре треснула ветка, и в черное небо полетели искры.
        — То, что ты сказала, — правда. Потому что теперь я чувствую себя не обманутым, а получившим благословение. Боги привели меня в Ангкор, затем они сделали так, что я встретил тебя. Таким образом некоторые несправедливости моей жизни были исправлены. И поэтому, моя госпожа, я пойду с тобой. Я не настолько глуп, чтобы отказываться от такого благословенного дара.
        — Ты правда так относишься… ко мне?
        — Я отношусь к тебе… как к чему-то такому, что заполняет пустоту внутри меня, согревает в холод и светит в ночи.
        Она улыбнулась, продолжая гладить его по ноге.
        — Воин-поэт. Я нашла себе воина-поэта.
        — Моя госпожа, я в гораздо большей степени воин, чем поэт.
        — Тогда я не хочу быть твоим врагом.
        Пришел его черед усмехнуться.
        — Когда мы вернемся в Ангкор, я найду для нас способ бежать. Но на это может уйти какое-то время. Ты должна быть терпелива и никому не рассказывать о наших планах. Даже своей сестре. Когда наступит час, мы просто придем за ней и заберем с собой.
        — А потом мы вместе убежим? К моему народу?
        — Да. Мы будем бежать дни и ночи, и я не знаю, куда приведет нас этот путь.
        В темноте заухала сова, побудив Воисанну бросить в огонь еще одну ветку.
        — Мне кажется, ты должен провести Индравармана, — сказала она. — Если он настолько недоверчив, как ты об этом говоришь, нужно убедить его в том, что его намерен предать кто-то другой. Мы могли бы подговорить Тиду шепнуть ему, что тебе известно о существовании предателя и что у тебя есть план, как выследить его, когда он пойдет на север для встречи с кхмерами.
        — Да… такой вариант может сработать. Но будь осторожна, моя госпожа. Очень осторожна. Предательство — это как раз любимый способ Индравармана достигать цели, и если мы начнем сражаться с ним его же оружием, оно вполне может обернуться против нас.
        — Тогда, может быть, нам следует просто незаметно выскользнуть ночью и убежать.
        — Терпение, моя госпожа. Ты должна иметь терпение, хотя тебе оно совершенно не идет.
        Он бросил в костер еще одну ветку, и вновь в небо взметнулись искры.
        — Что я действительно должна сделать, так это убежать с тобой, потому что боги, так же как и тебя, обманывали и одаривали меня — мы с тобой не можем упустить этот такой нежданный подарок небес. Второго такого случая может не быть.
        — Ты сама — уже подарок, — сказал он, целуя ее в губы. — Подарок, который я вижу, слышу и… что самое приятное… ощущаю.
        Откинувшись назад, она легла спиной на листья папоротника и теперь смотрела на него снизу вверх. Он наклонился над ней и снова поцеловал, двигаясь спокойно и неторопливо, как языки пламени в их костре. Он пытался заставлять себя действовать медленно, потому что в прошлый раз они в горячке неистово накинулись друг на друга, и теперь ему хотелось наслаждаться подольше. Боги все-таки благословили его, и ему хотелось воздать должное как им, так и Воисанне. Она заслуживала того, чтобы ее лелеяли и почитали, а он не сделает ни первого, ни второго, если утратит контроль над своим желанием.
        Его руки и губы касались ее тела, красноречиво говоря ей о его чувствах. Когда он ласкал ее, никакие слова не были нужны. Хотя сердце его таяло от счастья при виде ее, где-то в глубине души он боялся, что ее заберут у него, что двое людей не могут остаться невредимыми, попав под жернова войны.
        Очень скоро они вернутся в Ангкор, где он уже не сможет защитить ее, не сможет делиться с ней своими чувствами, как делает это сейчас.
        Асал оторвал от нее свои губы. Сердце бешено стучало в груди, и ему хотелось придержать его, хотелось остановить время, чтобы все навек осталось так, как было сейчас. Но костер продолжал гореть, над головой качали ветками деревья, и он снова наклонился, чтобы поцеловать ее, а его руки стали двигаться быстрее; его сознание, тело и душа уже торопились взять то, что могла предложить ему Воисанна.

        Глава 5
        Боль тяжкого пути

        Храм Бантей Срей был таким же, каким он запомнился Аджадеви. Единственный из храмов такого значения в районе Ангкора, построенный не королем, Бантей Срей занимал места не намного больше, чем десяток домов. Возведенный зажиточным почитателем индуистских богов, весь этот комплекс был сделан из светло-красного песчаника и имел гораздо больше архитектурных деталей, чем массивные храмы юга. Сам храм представлял собой платформу, на которой располагались три башни, и был окружен стеной в рост человека, сложенной из больших блоков из латерита.
        Аджадеви и Джаявар прошли по длинной, приподнятой над уровнем земли дорожке к главному входу, через который попали в крытую галерею с гладкими колоннами по обеим сторонам. В конце ее находилось несколько внутренних двориков и два пруда. Платформа, на которой были возведены башни, была покрыта замысловатой резьбой, изображавшей демонов, богов, танцующих женщин, змей и цветы лотоса. Резьба на больших каменных панно воссоздавала героические сцены из индуистского эпоса Рамаяна. И хотя храм был посвящен Шиве и Вишну, имевшиеся здесь надписи также взывали о поддержке бедных, слепых, немощных и больных.
        Резьба по камню в этом храме была очень замысловатой, и в народе говорили, что на такое способны только женщины. На самом деле здесь было множество изображений женщин-танцовщиц и женщин-стражей. Улыбающиеся женские лица были повсюду, добавляя красоты стенам, колоннам и башням и внушая спокойствие. Было понятно, почему многие называли это место Цитаделью женщин: трудно было подобрать более удачное название. Кто бы ни проектировал этот храм, целью его, наряду с восхвалением богов, было воздание должного женщинам.
        Стоя между двумя башнями, Аджадеви смотрела на восток. Храм славился не только своими открытыми внутренними двориками и прудами с цветами лотоса, но и высокими плодоносящими деревьями, которые росли возле окружавшей его стены. Высотой эти деревья с голыми стволами и пышными кронами были более двухсот футов. Кхмерские воины приделали к ним лестницы и построили площадки для часовых ближе к верхушкам. Вид оттуда открывался не во все стороны, и Аджадеви сомневалась, была ли видна дозорным вся дорога до Ангкора.
        — С твоей стороны было мудрым решением проверить наши позиции здесь, — сказала она, поворачиваясь к Джаявару.
        — Это место как ушко иголки. Это ключ к нашему будущему.
        — Если чамы придут сюда, наши воины смогут вовремя заметить их.
        Он кивнул, и лицо его просияло.
        — Да, и у наших людей на земле будет достаточно времени, чтобы скрыться. Однако нашими людьми на деревьях, боюсь, скорее всего придется пожертвовать.
        Аджадеви посмотрела вверх, неожиданно сообразив, сколько времени понадобится, чтобы спуститься с такой высоты. После того как дозорные предупредят о подходе врага, они вскоре будут окружены чамами и убиты.
        — Но как бы мы могли им помочь? — спросила она.
        — Ничего сделать нельзя. Им может хватить времени на то, чтобы спуститься, а может и не хватить. Но все они добровольцы. Большинство из них были ранены при нападении на Ангкор. У некоторых есть лук и стрелы, и они будут сражаться, когда придет этот момент, другие просто спрыгнут с деревьев.
        Несмотря на то что Аджадеви уже привыкла к ужасам войны, ее все же передернуло при мысли о том, как люди добровольно прыгают с такой высоты навстречу неминуемой гибели.
        — Тогда мы должны атаковать чамов, прежде чем они обнаружат нас здесь.
        — И мы обязательно атакуем. Но пока мы не готовы сделать это.
        — Объясни почему.
        Джаявар вытер пот со лба.
        — Потому что большинство сиамских наемников еще не прибыли. К тому же еще не вернулись из Ангкора наши лазутчики. Мне не хватает данных о численности чамов, об их оборонных порядках, и я еще не до конца продумал план сражения.
        — Сколько тебе нужно времени?
        — По меньшей мере полмесяца. Мы проведем Праздник плавающих фонариков, а после него атакуем.
        Аджадеви вздохнула и пробежала взглядом по тысячам резных рисунков, украшавших стены и башни храма. Цитадель женщин вдохновляла ее. У нее было ощущение, что некая сила, исходящая от каждого женского лица, наполняет ее, делает мудрее. Эти лица что-то говорили ей, она была в этом убеждена, но все же никак не могла догадаться, что именно они хотят ей сказать.
        — Что? — спросил Джаявар, разворачиваясь, чтобы лучше видеть ее.
        Она подошла к башне и прикоснулась к фигуре одной из танцующих женщин.
        — Бантей Срей не уносит человека ввысь, но из всех храмов, наверное, я люблю его больше всего. — Кончики ее пальцев скользили по каменному лицу, задержавшись на глазах. — Хотя этот храм был воздвигнут не королем, а обычным человеком.
        — Ну и что из этого следует?
        — Возможно, не стоит прикладывать столько усилий, чтобы самому разработать план битвы. Возможно, среди нас, обычных людей, есть кто-то, кто знает, как организована оборона чамов, и может подать тебе неплохую идею.
        — Но ведь я спрашивал у всех, и никто не отозвался.
        — Спроси еще раз, — сказала она, разглядывая небольшую группу кхмерских воинов, собравшихся возле храма.
        «Настроение у них неважное», — подумала она, заметив, что они не подтрунивают друг над другом, как обычно.
        — Ты должен вдохновить их, — заявила она. — Ты должен вдохновить своих людей.
        — Понятия не имею, как это сделать, но, может быть, у тебя есть какие-то соображения на этот счет?
        — Ты должен сделать плавучий фонарик для праздника. А когда мы будем его отмечать, ты запустишь фонарик вместе с остальными. Пообщайся со своими людьми запросто, как ты общаешься со мной. Не как король, а как человек, который любит их и который за них переживает. Скажи им, что мы выиграем это сражение и что оно того стоит, так как, когда мы победим, наша империя станет даже более великой и более прекрасной, чем раньше.
        Раздался лай собаки, а отраженное от стен эхо подхватило его и разнесло по округе.
        — Посмотри по сторонам, Джаявар, — продолжала она. — Ты видишь, как вдохновляют людей храмы? В них и сейчас осознаешь, о чем мечтали их создатели. Ты должен вдохновить наших людей точно так же, как это делают наши храмы, — убеждая их в том, что они являются частью чего-то более великолепного и величественного, чем они сами. Кхмеры верили в это всегда, и мы должны продолжать в это верить.
        Рука его, лежавшая на эфесе висевшей в ножнах сабли, потянулась к каменному лицу, которого только что касалась она.
        — Когда я ухаживал за тобой, твой отец как-то сказал мне, что он безмерно гордится тобой.
        — Он действительно так сказал?
        — Он сказал, что я пришел в эту жизнь в первую очередь для того, чтобы заботиться о тебе и лелеять тебя, и он был прав. Хотя было время, когда я жаждал власти и богатства, эти желания с годами ослабевали. Теперь же я просто стремлюсь к тому, чтобы война поскорее закончилась и мы с тобой могли бы вместе провести остаток наших дней в мире. Я верю, что именно это нам и суждено.
        — Но мы не должны проводить их праздно, любовь моя, нам еще очень многое нужно сделать.
        — Согласен. И эти свершения станут вершиной и твоей и моей жизни.
        Она улыбнулась, представляя себе будущее без смерти и отчаяния, когда думать можно будет о том, как поделиться своим благоденствием с теми, кому повезло меньше.
        — Когда война закончится, — сказала она, — мы построим лечебницы, дороги, новые дома. Но мы также построим храм в твою честь, храм, на стенах которого будет твое лицо.
        Он покачал головой, соскребая с резного изображения пятно зеленоватого лишайника.
        — Ты превращаешь меня в кого-то более значительного, чем я есть на самом деле.
        — Возможно.
        — А что мне сделать в твою честь, когда закончится эта война?
        — Продолжай жить, Джаявар. Лучше ты не сможешь почтить меня. Враг снова придет за тобой, а ты мне нужен живым.
        Он уже открыл рот, чтобы ответить ей, но тут раздался сигнал рога. Он прозвучал дважды: это означало, что приближается группа союзников, скорее всего кхмеров. Четыре сигнала указывали бы на присутствие чамских воинов. Ладонь Джаявара вновь опустилась на рукоятку сабли.
        — Пойдем, моя королева, — сказал он, — посмотрим, кто к нам пришел.
        Она смотрела, как он удаляется. Ей так знакома была его походка! Сделав несколько шагов, он обернулся, похоже, удивившись, что ее нет рядом с ним. И она пошла за ним, как делала всегда, как будет делать и впредь. Она взяла протянутую ей руку и сжала ее; в этот момент внутри у нее что-то дрогнуло; она осознала неизменность все еще непонятной природы их связи.

* * *

        В одном из внутренних дворов храма Ангкор-Ват Тида наблюдала за тем, как Индраварман практикуется в боевом искусстве. Сейчас он орудовал бамбуковым шестом, как и двое его противников. Будучи меньше его ростом, они оба искусно владели этим оружием, и к тому же противостояли они ему по очереди. Тида несколько раз видела, как дерется Индраварман, но не могла припомнить, чтобы он атаковал с такой яростью. Его шест неутомимо ударял и колол, со свистом рассекая воздух с такой скоростью, что его почти не было видно. Каждый из его соперников уже получил немало болезненных ударов, на месте которых начали проступать синяки. Но Индраварман, действуя беспощадно, продолжал атаковать, когда они отступали, используя при этом и шест, и кулаки, и даже ноги. На сером песчанике отчетливо были видны темные капли пота и крови.
        Когда Индраварман повернулся спиной к ней, Тида перевела взгляд на великолепные башни храма Ангкор-Ват, надеясь, что их величественный вид заглушит воспоминания о прошедшем дне. Вчера она стояла возле короля, когда во двор храма согнали четыре сотни кхмеров, которых затем окружили воины и закололи копьями, сваливая трупы в кучу. Их оставили там на всеобщее обозрение. Жены и дети погибших жались друг к другу и отчаянно голосили; их крики до сих пор звучали в ушах Тиды. Она раньше никогда не видела такого ужаса, и теперь при мысли об этом у нее начинали трястись колени. В какой-то момент она стала умолять Индравармана прекратить побоище, но он с такой злобой взглянул на нее, что она тут же замолкла.
        Тем временем учебная схватка продолжалась, и Тида, услышав громкий стон, успела повернуться, чтобы заметить, как один из сражавшихся кубарем отлетел от Индравармана, держась за бок. Король ударил его еще и ногой, после чего быстро повернулся лицом ко второму сопернику. Как же ей хотелось, чтобы оружие этого воина попало в цель! Но Индраварман был настолько страшен, что она не верила в возможность этого. Этот человек принес неисчислимые страдания людям, и с каждым днем она видела все больше мук, ощущала их.
        Король разбил шест второго воина, а свой следующий удар нанес снизу вверх, попав противнику в подбородок. Из образовавшейся раны потекла кровь. Когда тот рухнул на землю и стал корчиться от боли, Тида всем сердцем пожалела его. Никто из зрителей не пришел ему на помощь, пока Индраварман не бросил свой шест и не ушел с площадки. Широким шагом он направился прямо к Тиде, тело его блестело от пота. Хотя она провела с ним уже очень много ночей, ее до сих пор поражала его мощь. Но двигался этот громадный человек с невероятной скоростью и ловкостью.
        — Иди за мной, — сказал он.
        — Да, о великий король.
        Он увел ее с внутреннего двора в галерею. Стену здесь украшал позолоченный барельеф, и Тида на ходу рассматривала изображения различных богов и демонов. Стрекотали невидимые цикады, в воздухе висел запах горелого дерева. Индраварман повернул направо и по длинному пролету каменной лестницы поднялся на второй уровень Ангкор-Вата. Затем он вошел в еще один внутренний дворик и стал карабкаться по крутым ступеням наверх, на вершину храма. У Тиды мелькнула мысль, что будет, если она сейчас дернет его назад. Такое падение было бы страшным, возможно, даже фатальным. Лишь раз дернув за плечо, она могла заставить его кубарем покатиться вниз с опасной высоты, а затем стать хозяйкой своей судьбы. Однако она так ничего и не сделала, просто продолжала идти за ним и вскоре запыхалась на крутой лестнице.
        Достигнув вершины Ангкор-Вата, они прошли через массивные, искусно разрисованные двери и подошли к большому проему в западной стене, откуда открывался бесподобный вид на Ангкор. Тида оперлась на перила, и кулаки ее невольно сжались при виде своей прекрасной страны. Перед ними раскинулись сады, каналы, волны поросших густой растительностью холмов — от всего этого невозможно было оторвать взгляд. В лучах утреннего солнца поблескивали бронзой и золотом башни нескольких храмов. Внизу, ловя потоки теплого ветра, кружили птицы.
        — Красивая страна, — бесстрастно заметил Индраварман.
        — Да, о великий король.
        — Ты поняла, почему мы пришли сюда?
        Она подняла глаза на его широкое лицо, не зная, что ответить.
        — А разве ваша страна не такая красивая? — спросила она.
        — Она красивая. Но когда у тебя уже есть сапфир, что делать со вторым?
        — Я не знаю.
        Он хмыкнул, а затем вытер пот, заливавший ему глаза.
        — Ты считаешь меня слишком суровым? Из-за того, что те люди были убиты таким образом?
        — А что… что они сделали, владыка король?
        — Они ничего не сделали. А вот их единомышленники сделали: они устроили засаду и внезапно напали на нас. Если такие преступления оставлять безнаказанными, в итоге мы будем жить в стране, где царит беззаконие. А мне необходим действующий закон. Мне необходим порядок. Без этого мы будем ничем не лучше живущих в горах дикарей, из которых получаются хорошие рабы, но ни на что другое они не годятся.
        — Да, о великий король.
        — Я не наслаждаюсь жестокостью. Правда. Но это грозное оружие, и я при необходимости буду им пользоваться.
        — Я надеюсь… что на вас больше не будут нападать. И тогда, о великий король, у вас не будет повода для жестокости.
        Индраварман рассмеялся:
        — Ишь как заговорила моя робкая Тида! У тебя внутри, наверное, все трепещет сейчас.
        Она кивнула, немного отстраняясь от него.
        — Я хочу лишь мира.
        — А теперь скажи мне: хочешь ли ты поспособствовать достижению этого мира?
        — Что вы имеете в виду?
        — Что твоя подруга Воисанна рассказывала тебе о моем военачальнике Асале? Я знаю, что он сильный и очень способный воин — лучший из моих командиров. Время от времени он становится моей опорой, и его отсутствие тревожит меня. Почему они до сих пор не вернулись?
        Она вся сжалась под его пылающим взглядом.
        — Я говорила вам, о великий король. Она побежала, а один сиамский воин бросился за ней. Я слышала ее крик. А затем Асал схватил меня… Потом он побежал за ними. Я звала их, но… никто мне не ответил.
        — Думаешь, они погибли?
        — Я не знаю.
        — Если они погибли, тогда почему не были найдены их тела?
        — О великий король, я знаю только то, что рассказала вам, — ответила Тида, понимая, что Воисанна нуждается в ее защите, и стараясь как-то помочь ей. — Она равнодушна к нему. Как и он к ней. Она просто притворяется, делает вид, вот и все.
        — Возможно, они оба обманывали тебя.
        — Возможно.
        Индраварман устремил взгляд на один из далеких храмов.
        — А ты знаешь, почему я беспокоюсь о его судьбе?
        — Нет.
        — Я беспокоюсь, потому что ценю его. Мне нужно иметь в своем окружении хотя бы несколько таких людей. Однако у каждого человека есть своя слабость. Некоторых притягивает золото. Другие ищут известности и славы. Может быть, Асал нашел свое спасение в этой женщине. Если это так, я не смогу влиять на него. А королю необходимо иметь влияние на своих подданных.
        Тида кивнула, не понимая, чего он хочет от нее.
        — Я совсем не знаю его, о великий король.
        — Но зато ты знаешь ее. И ты расскажешь мне, что она будет говорить тебе о нем.
        — Но его ведь нет здесь, владыка король. Как и ее.
        Индраварман стиснул зубы так, что у него заиграли желваки.
        — Я могу быть и мягким и жестким, Тида. Дашь мне то, что я хочу, — и я буду мягок, откажешь — и я стану жестким. Поэтому, когда они вернутся, — а я верю, что они вернутся, — расспроси ее о нем. Женщины — очень хитрые создания, и я рассчитываю узнать от тебя много интересного о них обоих.
        Она подняла на него глаза, но тут же потупила взгляд.
        — Я попробую, мой король.
        — Попробовали мертвые, Тида. Они попробовали, а после этого умерли. А выжившие… они сделали больше, чем просто попробовали. Поэтому они еще живы. Ты поняла меня?
        — Я…
        — Если ты хочешь жить и не хочешь для себя очень печальной судьбы, ты должна сделать так, как я тебе сказал.
        — Да… Я сделаю.
        — Хорошо. Тогда приходи ко мне сегодня ночью, когда взойдет луна. И я воздам тебе должное за твою преданность.
        — Благодарю вас, мой король.
        Он развернулся так резко, что она вздрогнула от неожиданности. Проходя по галерее, он провел пальцами по барельефам танцующих женщин, затем свернул за угол и пропал из виду.
        Тида пыталась взять себя в руки и успокоить дыхание. Она подумала о Воисанне, и в уголках ее глаз выступили слезы. Ее трясло. Она не хотела предавать свою подругу, но опасалась, что Индраварман видит ее насквозь, как и других людей. Она была свидетельницей того, как, подозревая всех в предательстве, он уничтожал вокруг себя как врагов, так и друзей. Если его действительно беспокоил Асал, он будет искать ответы на свои вопросы и захочет получить их от нее. Но что она могла ему ответить? Как она может защитить себя и Воисанну? Для этого были нужны качества и умения, которыми она не обладала. Пока ей никогда в жизни не приходилось лгать. Ее всегда учили, что нужно говорить правду, что правдивость является одним из важных человеческих достоинств.
        Чтобы защитить подругу, придется лгать, а этому искусству она не была обучена.
        Раздумывая о несправедливости жизни, о том, что она страдает, тогда как другие радуются и смеются, Тида закрыла глаза, отчего вниз по ее щеке скатилась слеза. Она содрогнулась, осознав, что этот мир слишком жесток для нее, что она не готова к такой жизни, что ее не так воспитали. Ее мать была слишком добрым человеком.

* * *

        Боран терпеливо ждал, стоя на коленях и низко опустив голову. Он раньше никогда не представал перед королем. Пот катился по его спине, во рту у него совершенно пересохло. Быстро взглянув направо, чтобы убедиться, что Прак тоже пал ниц перед правителем, Боран стал повторять про себя, что он скажет, если король захочет его выслушать. Кхмерские воины, с которыми шло семейство Борана, как раз рассказывали Джаявару и нескольким его командирам, что им известно о позициях чамов. Когда они закончат, возможно, настанет его черед говорить.
        Джаявар стоял перед Цитаделью женщин. Рядом находился пруд, покрытый листьями и цветами лотоса. Король был шире в плечах, чем ожидал Боран, с крепкими мускулами зрелого мужчины. Лицо у него было приятное, а голос и манера говорить делали собеседника разговорчивым. В отличие от королей из сказок и легенд, на Джаяваре не было никаких украшений. Он был одет, как обычный воин, в руке был круглый щит, а на боку висела сабля в ножнах.
        Где-то возле храма Сория и Вибол дожидались завершения этой беседы. Боран жалел, что они сейчас не с ним. Они были бы очень рады послушать короля.
        Воины закончили рассказывать, ответили на несколько вопросов Джаявара и покинули внутренний двор храма. Один из людей короля велел Борану и Праку подойти поближе; сердце рыбака от волнения забилось учащенно. Он поднялся на ноги, подошел к Джаявару и снова опустился на колени, низко склонив голову.
        — Встань, прошу тебя, — мягко сказал Джаявар, жестом понукая его подняться. — Здесь нет нужды в соблюдении всех этих формальностей.
        Боран кивнул, но, вставая, так и не поднял на короля глаз.
        — Благодарю тебя, о великий король.
        — Достаточно будет просто «мой господин».
        — Да… мой господин.
        — Мне сказали, что ты видел лагерь чамов у Великого озера, знаешь, как он устроен, и у тебя есть идеи, как разгромить врага.
        Боран заговорил, но тут же запнулся: тщательно отрепетированная речь вылетела из головы. Он был сыном строителя лодок, человеком, который не имеет права стоять в присутствии короля.
        — Мой господин, мы… мы простые рыбаки.
        — Но без рыбы мы все определенно страдали бы от голода.
        — Да, мой господин.
        — Будь любезен, расскажи мне, что ты видел на Великом озере. Расскажи мне все.
        Боран взглянул на Джаявара, но тут же потупил глаза.
        — У них там много людей, мой господин. Вначале было… наверное, две тысячи. Затем некоторые ушли — примерно половина.
        — А сколько у них боевых слонов и лошадей?
        — Я насчитал сорок слонов, мой господин, но слышал и других. А лошадей… наверное, две сотни.
        — А лодки? Пожалуйста, расскажи мне про их лодки.
        Впервые с момента встречи с королем Боран улыбнулся. В лодках он разбирался. Он почувствовал себя увереннее и поднял голову.
        — Мне кажется, мой господин, что лодки для них очень важны.
        — Почему ты так решил?
        — Потому что они большие, с хорошими командами, к тому же прибывают и отходят в любое время дня. Чамы используют их, чтобы доставлять продовольствие со своей родины. Все они, мой господин, хорошо охраняются. Лодки поменьше, полные воинов, охраняют те, что побольше. А иногда… иногда, мой господин, мне казалось, что чамы грузят на них наши сокровища. Я видел издалека блеск золота, а лодки после погрузки оседали в воду глубже.
        Кулаки Джаявара сжались.
        — А что это за идея насчет того, как нам победить врага?
        — Если… вам будет угодно, мой господин, об этом расскажет мой сын, — ответил Боран. — Потому что на самом деле это придумал он. Поэтому я и попросил, чтобы он пришел со мной к вам.
        Король кивнул, и Прак выпрямился. К удивлению Борана, его сын не гнул голову, а держался гордо и с достоинством.
        — Прежде чем я начну рассказывать, мой господин, я хотел бы сообщить, что я почти полностью слепой. И мои идеи возникают не благодаря моим глазам.
        — Так и должно быть.
        Прак улыбнулся.
        — Спасибо вам. Большое вам спасибо.
        — Так что же за мысли возникают в твоей голове?
        — Я думаю, что чамов можно загнать в ловушку на берегу озера. Я много раз слышал их смех там. Они не беспокоятся насчет того, что на них могут напасть. Они лишь пируют, веселятся и спят.
        — Так как бы ты напал на них?
        Руки Прака сами собой соединились вместе. Он вспомнил, как мать говорила ему, что нужно защитить брата, нужно спасти его, придумав план, который обеспечит им победу над врагом.
        — Чамы там разместились очень плотно, как в мотке бечевки для рыбной ловли. — Он заговорил быстрее. — Чтобы освободить место для своих людей, они вырубали деревья, хотя в последнее время я уже не слышал стука топоров. А вонь, доносящаяся со стороны их лагеря, наводит меня на мысль, что набиты они там вплотную.
        Джаявар покачал головой:
        — Армия всегда смердит.
        — А вы знаете, что мы продавали им рыбу? Мы обманывали их, и когда мы это делали, в голову мне пришла одна мысль.
        — Говори.
        — Почва, на которой разбит их лагерь, очень сухая. Во время сезона дождей уровень воды в озере был выше, и благодаря влаге хорошо росли разные растения, в том числе и деревья. Но сейчас стоит сухой сезон. Вода в Великом озере спала, и вся земля, которая раньше была залита водой, завалена высохшими деревьями и кустарником. В это время года ветер часто дует с севера, от Ангкора в сторону Великого озера. Зайдя с севера и дождавшись такого ветра, мы могли бы поджечь сушняк, и огонь ринулся бы в сторону Великого озера. И тогда чамы окажутся в ловушке, пожар загонит их в воду, отрезав от слонов и лошадей. Мы могли бы идти по следам огня, атакуя врага, а также могли бы напасть на них с воды. В любом случае мы окажемся в гораздо более выгодном положении, чем они.
        К удивлению Прака, Джаявар рассмеялся.
        — Ты говоришь, что не можешь видеть, хотя на самом деле видишь все.
        — Думаю, пожар вызвал бы у них панику, и если бы мы в этот момент ворвались в лагерь, они бы просто не знали, что делать. Мы бы смяли их, и, возможно, удалось бы отбить у врага часть их слонов и лошадей. Я слыхал, что никто не может сравниться с кхмерами в искусстве управлять слонами. Почему бы нам не захватить этих животных для наших воинов?
        Джаявар снова улыбнулся.
        — Чтобы вернуть себе Ангкор, нужно будет сделать много шагов. Однако твой может стать первым. Индраварман не ожидает нападения на Великом озере.
        — К тому же немало кхмеров продают свой улов чамам. А что, если рыба окажется отравленной или достаточно несвежей, чтобы некоторые чамы заболели, поев ее? Мы могли бы продать им тухлую рыбу, а на следующий день атаковать.
        Король повернулся к Борану:
        — Твой сын умен не по годам. Откуда у него такая мудрость?
        — Я не знаю этого, мой господин. Определенно, этим он не в меня. Моя жизнь очень проста, как и мои мысли.
        — Моя жена захотела бы познакомиться с вами обоими, — сказал Джаявар. — А также встретиться и с остальными членами вашей семьи. Сегодня утром она сказала мне, что должны прийти такие люди, как вы. Она сказала, что мне следует внимательно выслушать их, и я рад, что так и поступил.
        Прак не видел, что его отец поклонился.
        — Откуда же она могла знать об этом? — не подумав, спросил он. — Как она узнала, что мы должны прийти?
        — Все дело в том, что у нее, как и у тебя, есть дар предвидения. Она видит знаки, и эти знаки сообщили ей о вашем появлении сегодня.
        — Интересно…
        — Нам пора идти, сынок, — перебил его Боран. — Король — человек занятой. — Затем он повернулся к Джаявару. — Когда мы понадобимся вам, мой господин, и когда королева сможет встретиться с нами, мы будем в вашем распоряжении.
        Джаявар кивнул и положил руку на эфес сабли.
        — Неподалеку отсюда, мои новые друзья, есть одно секретное место. Там много воды, и там водится много всякой рыбы. Думаю, оно вам очень понравится. Вскоре я отправляюсь туда, и для меня было бы честью, если бы вы сопровождали меня.
        — Мы с радостью пойдем с вами, мой господин, — ответил Боран, снова низко кланяясь.
        Король попрощался с ними и повернулся к одному из своих командиров.
        Боран взял Прака за руку и, крепко сжимая ее, увел его. Когда они отошли достаточно далеко, чтобы никто не мог их слышать, он сказал сыну, что очень гордится им, поскольку тот дал совет королю и король его выслушал. В конце он добавил:
        — Думаю, только что, на моих глазах мой мальчик стал настоящим мужчиной. В самом лучшем смысле этого слова.
        — Как это — в самом лучшем смысле? — спросил Прак, вглядываясь в размытый контур громады храма из красного камня.
        — Лучшие из мужчин те, кто думают не о себе, а о других, сынок. А ты у меня именно такой. Боги не дали тебе зрения, зато наделили сильным и благородным духом.
        — Спасибо, отец.
        Боран заключил сына в объятия.
        — Если что-то… случится со мной в будущем, помни, что я только что сказал тебе: ты относишься к лучшим из людей и гордость моя тобой так же беспредельна, как Великое озеро.
        — Но только с тобой ничего не случится.
        — Конечно, сынок, — ответил Боран, хотя при этих словах по спине у него, несмотря на палящие лучи полуденного солнца, пробежал холодок. — Пойдем, — сказал он, — давай отыщем твоего брата и мать. Они не поверят, что им предстоит встретиться с королем и королевой.

* * *

        Воисанна и Асал сидели в длинной узкой лодке, которая была покрашена в красный цвет, оборудована навесом, а нос ее был вырезан в форме головы дракона. Морда этого устрашающего создания была зеленой, раскрытые челюсти — алыми, а зубы и глаза — белыми. Вероятнее всего, лодка эта когда-то принадлежала высокопоставленному кхмерскому чиновнику, и чамы захватили ее во время нашествия. Когда Асал с Воисанной случайно натолкнулись на нее, он отобрал ее у трех чамских воинов, которые, казалось, с удовольствием сложили с себя нудную обязанность ее охранять.
        Это была прогулочная лодка, предназначенная для каналов и водоемов Ангкора. Стоя на корме, Асал управлял ею с помощью длинного бамбукового шеста. Воисанна сидела возле него на деревянной скамье, тянущейся вдоль одного борта лодки. Она смотрела вперед, но часто поглядывала на него. Время от времени между деревьями показывались башни Ангкор-Вата. Сияя в золотых лучах клонившегося к закату солнца, эти башни казались чьим-то волшебным воплощением, слишком совершенным, чтобы возникнуть в умах смертных. При виде их Воисанна одновременно и радостно замирала, и вся сжималась, с одной стороны, восхищаясь красотой, созданной ее народом, а с другой — боясь вновь оказаться под властью чамов. Последние два дня были едва ли не самыми счастливыми в ее жизни. Она смеялась, бегала, плавала, купалась в любви. Возвращение в Ангкор, чего она всегда с таким нетерпением ждала, теперь представлялось ей окончанием прекрасного сна, и как же ей не хотелось просыпаться! Когда она проснется, рядом уже не будет Асала и она не сможет положить голову на его плечо. Его голос не будет последним, что она услышит, прежде чем сон
накроет ее своим покрывалом. И вместо того, чтобы целовать его в любой момент, когда ей этого захочется, она должна будет ждать, пока он придет к ней и они укроются от посторонних глаз.
        — Можно я тебе что-то скажу? — спросил он.
        — Конечно.
        — Тебе может не понравиться то, что ты сейчас услышишь.
        — Тогда, мой большой чам, будь осторожен и тщательно подбирай слова.
        Он поднял шест, перенес его вперед и вновь оттолкнулся от дна. С воды вспорхнула утка, и от ударов ее крыльев по поверхности канала побежали круги. Птица взмыла в небо, и по мере того, как успокаивалась рябь на воде, таяла улыбка Асала.
        — Когда мы плыли сюда с моей родины, — сказал он, — я думал, что все кхмеры… ниже нас.
        — Почему? Почему ты так думал?
        — Потому что нас этому всегда учили. Наше сознание заполнялось обманом, и я, чашу за чашей, пил этот дурманящий напиток.
        Неподалеку от того места, откуда взлетела утка, канал начала переплывать змея, скользя по поверхности быстро и грациозно.
        — Я никогда не думала так о чамах, — отозвалась Воисанна.
        Он кивнул, вновь поднимая шест.
        — Но когда я впервые увидел башни Ангкор-Вата, я засомневался, правильно ли меня учили, так как начал понимать, что такую необыкновенную красоту мог создать только необыкновенный народ.
        Взгляд ее метнулся к башням вдалеке, поднимавшимся, словно рукотворные горы, блестя на солнце, клонящемуся к горизонту.
        — Вся моя жизнь, — сказала она, — прошла в тени Ангкор-Вата. И я не хотела бы оказаться в другом месте.
        — Твоя страна, моя госпожа, изобилует красотой. Я вижу ее здесь повсюду. В ваших храмах, в ваших джунглях и… в твоем лице.
        На губах ее промелькнула улыбка.
        — Но если ты увидел, что Ангкор-Ват такой необыкновенный, почему ты старался уничтожить эту красоту?
        — Потому что воин делает то, что ему приказывают. Потому что страх иногда побуждает сильнее, чем красота. А я боялся твоего народа… и своего короля.
        — А теперь?
        — Теперь меня тревожит только мой король.
        Она опустила руку в воду и стала наблюдать за тем, как волны от ее пальцев бегут к берегу, укрытому сплетением трав, кустарника, лиан и деревьев.
        — Думаю, страх возникает от незнания, — сказала она, вглядываясь в заросли на берегу. — Возможно, если бы чамы жили в кхмерских городах, а кхмеры — в чамских, они бы не боялись друг друга. Мы, конечно, по-прежнему отличались бы друг от друга, но, может быть, тогда нам было бы легче разглядеть красоту и там, и там.
        — Красота, моя госпожа, есть и в ваших, и в наших городах.
        — Тогда расскажи мне о красотах твоей родины.
        Он поднял шест и снова послал лодку вперед.
        — Наша страна не похожа на вашу. У нас есть долины, реки, озера, бескрайние поля риса. Но если вы поднимаетесь на холмы, мы поднимаемся в горы — крутые и необитаемые, места, где боги оставили свои знаки.
        Воисанна продолжала расспрашивать его о тех краях, где он родился, но мысли ее внезапно унеслись в другую сторону. Ангкор-Ват, похоже, был уже рядом, а она пока что не хотела возвращаться туда.
        — Если бы не моя сестра, я бы убежала с тобой, — сказала она, прерывая его. — Мы могли бы взять эту лодку и поплыть в противоположном направлении, туда, где нашли бы мир.
        — Я бы тоже ушел с тобой, моя госпожа.
        — Мы могли бы побыть здесь еще, хотя бы одну ночь?
        Шест выскользнул из его рук, но в последний момент его пальцы сжались и он удержал его.
        — Я… я не знаю…
        — Я понимаю, что ты должен вернуться к своему королю. Что он ждет твоего возвращения. Но разве одна ночь что-то решает?
        — Он… очень требовательный человек. Я долго придумывал историю, которую ему расскажу, историю, которая усмирит его гнев. Я меня есть план. Но все же… его будет очень сложно утихомирить.
        Она кивнула, пытаясь скрыть свое разочарование.
        — Конечно. Тогда мы должны идти к нему. Прости меня, пожалуйста, что спросила.
        — Тебе не за что извиняться. — Он поднял шест. Лодка вновь скользнула вперед, однако тут он остановился. — Но я также не нуждаюсь в прощении ни богов, ни Индравармана. И он, разумеется, вполне может и завтра увидеть меня.
        — Но ты ведь сказал…
        — Раньше меня подгоняло тщеславие, моя госпожа, но теперь я нахожу вдохновение в другом. Зачем же мне покидать это место на день раньше? Разве это так уж необходимо? Я нужен Индраварману. Он рассчитывает на меня. Он не причинит мне вреда, потому что считает, что я ему помогу.
        — Ты в этом уверен?
        — Да, по крайней мере в данный момент. Так будет, пока он не почувствует себя в безопасности в вашей стране. Так что давай насладимся временем, которое нам с тобой осталось провести вместе. Я вернусь к нему завтра.
        Она улыбнулась и, поднявшись со скамьи, встала рядом с ним. Мысль о том, что они проведут вместе остаток дня и всю ночь, переполняла ее сердце радостным ожиданием. Все вокруг стало казаться намного более ярким и трепетным, чем всего какой-то миг назад. Как будто с плеч спало тяжкое бремя, без которого она почувствовала себя моложе, веселой и игривой, как когда-то в детстве.
        — Ой, что это было? — спросила она, сделав вид, что заметила что-то на проплывавшем мимо них берегу.
        Следуя за ее взглядом, Асал наклонился над бортом лодки и вскрикнул от неожиданности, когда она толкнула его сзади. С громким всплеском он свалился в воду, на мгновение погрузившись в нее с головой. Выплыв на поверхность и отфыркиваясь, он расхохотался.
        Она тоже засмеялась. Схватившись за край лодки, он сильно качнул ее, и Воисанна упала на него сверху, и его сильные руки подхватили ее в воде. Она поцеловала его, не отвлекаясь больше на башни Ангкор-Вата, а сосредоточив все свое внимание только на нем. Когда губы их разъединились, она взглянула на него, восхищаясь его красотой и зараженная таким же восторгом, какой читала в его глазах.
        Они поплыли к берегу, таща лодку за собой. На поверхности плавал островок листьев и цветов розового лотоса, и они аккуратно, чтобы не потревожить, обогнули его. Вскоре их ноги коснулись илистого дна. Выйдя из воды, они обошли гниющее дерево, сплошь покрытое плоскими белыми грибами.
        Солнце садилось за горизонт, окрашивая пейзаж в оттенки оранжевого и янтарного цветов. Асал начал было вновь целовать ее, но Воисанна остановила его — ей хотелось полюбоваться картиной заката. Он был частью всех этих чудес, и она, держа его за руку, показывала ему то на одно, то на другое, зачарованная неповторимым великолепием момента. Сочные краски неба, создавая природное полотно, отражались на гладкой поверхности воды бесконечное множество раз.
        День медленно угасал. Не отпуская руку Асала, Воисанна встала и посмотрела на Ангкор-Ват, гордясь его башнями и гордясь Асалом, оценившим их красоту. Ее отец всегда говорил ей, что совершенство — это слово, придуманное поэтами, и что в природе такого не существует. Однако сейчас это совершенство было вполне ощутимо, оно было таким же реальным, как воздух, который она с жадностью вдыхала. Все недуги мира ушли на задний план. Теперь ее переполнял триумф богов, она как будто поднималась ввысь, к такому свету, какого раньше никогда не видела и не ощущала.
        Когда ее ноги действительно оторвались от земли, Воисанна поняла, что находится в объятиях Асала. И только в этот момент она поцеловала его опять.

        Глава 6
        Запах войны

        Никогда не видевшая такого количества народа вне Ангкора, Сория смотрела на громадный лагерь с благоговейным трепетом. Казалось, что навесам, сделанным из бамбука и покрытым камышом, не было числа, хотя они были почти не заметны на фоне джунглей. Перед навесами, в специальных каменных очагах, скрывавших огонь, жгли костры, на которых готовили пищу. Женщины варили рис и пекли рыбу. В узкой речке плескались дети, в основном без присмотра, хотя их матери время от времени покрикивали им, чтобы они держались подальше от камней с замысловатой резьбой.
        Сории хотелось радоваться этим водопадам, плесам и деревьям, хотелось рассмотреть изображения их богов. Однако ее взгляд неизменно перескакивал на воинов, которые в лагере были повсюду. Кхмерские и сиамские солдаты точили свое оружие, чинили щиты, тренировались в искусстве владения саблей или спали после долгих ночных дежурств. Большинство мужчин были очень серьезными и не обращали внимания на смех детей или молящихся женщин. Кхмеры были в простых набедренных повязках, тогда как сиамцы предпочитали пестрые туники. Хотя долгие годы эти люди множество раз воевали друг с другом, сейчас они мирно уживались в этой долине, объединенные единой целью — прогнать чамов. Кхмеры хотели отвоевать свою столицу. Сиамские наемники жаждали золота, которое принесет им победа над врагом.
        С тех пор как семья накануне вечером пришла на базу кхмеров, Сория почти не видела своих мужчин, которых с радостью приняли в кхмерскую армию. Прак не собирался сражаться, но находился рядом, когда его отцу и брату выдавали щиты, сабли и копья. В те редкие минуты, которые Сория провела с Праком после его встречи с королем, она видела, что его переполняет гордость. На самом деле оба ее мальчика и даже, в некоторой степени, Боран с воодушевлением влились в ряды кхмерских воинов. Боран сказал ей, что хоть он и боится и ненавидит войну, все же считает приемлемым для себя стать частью чего-то большего, чем он сам, приобщиться к благородному делу — освобождению родной земли от захватчиков. И Сория, несмотря на все свои опасения в связи с тем, что они делают, была очень довольна возвращением Вибола к жизни и тем, что королю понравились советы Прака.
        Сейчас, идя вдоль реки, она высматривала своих близких. Тропа время от времени делала крутые повороты, огибая упавшие деревья, валуны и большие муравейники. Сория здоровалась с незнакомыми ей людьми, улыбалась детям, мастерившим плоты для Праздника плавающих фонариков, а оказавшись перед изображением Вишну, быстро помолилась. Она просила Вибола встретить ее возле одного из водопадов после тренировки и надеялась, что он уже там.
        В стороне от реки, на склоне, ведущем к высокому горному гребню, Сория заметила группу командиров, окруживших короля. Он стоял на валуне и что-то тихо говорил им. Вокруг этой группы на расстоянии двадцати шагов воины образовали кольцо, чтобы никто посторонний не мог приблизиться к королю. Говоря, Джаявар показывал на склон бамбуковым шестом, тыча им в разных направлениях. Некоторые командиры согласно кивали. При каждом движении воинов солнце играло бликами на их оружии и щитах. Сория подумала, что Джаявар, наверное, обсуждает с ними последнюю атаку сиамцев войска Индравармана. Он был доволен, получив сообщение об этой стычке, которая, по крайней мере, замедлила продвижение чамов в джунгли.
        Сория услышала шум водопада и ускорила шаг. У реки оружейник с каким-то мальчиком закрепляли стальные наконечники на длинных шестах толщиной с запястье Сории. Ей вдруг представилось, как такая штука пронзает кого-то из ее близких, и внутри у нее все оборвалось. «Вы же не воины, — мысленно обратилась она к ним. — Пожалуйста, не обманывайте себя в этом».
        Еще через сотню шагов она оказалась у водопада. К ее удивлению и облегчению, Вибол уже стоял здесь на плоском камне и, похоже, изучал резное изображение у своих ног. В руках у него были копье и щит, на боку висела сабля в ножнах. В этом военном облачении он выглядел старше, его можно было принять за незнакомца. Когда она окликнула его по имени, он повернулся к ней и она сделала знак, чтобы он следовал за ней.
        В джунглях они пошли по тропе, поднимавшейся на близлежащий холм. Миновав группу сиамских воинов и нескольких кхмерских детей, которые смеялись и махали им руками, Вибол и Сория направились к вершине. Здесь рос густой лес, укрывавший землю плотной тенью.
        Вибол прислонил копье к дереву.
        — Зачем ты хотела видеть меня?
        Она заметила на его правой руке длинный порез, из которого сочилась кровь.
        — Это от сабли? — спросила она, потянувшись к нему.
        — Пустяки, мама.
        Кивнув, она стала выискивать взглядом целебные растения, но ничего подходящего не нашла.
        — Я залечу эту рану. Найду только…
        — Не нужно. Мы упражняемся, и такие царапины есть у каждого.
        — С виду это не такой уж и пустяк. Такие раны часто гноятся.
        Он потянулся за своим копьем.
        — Почему мы сюда пришли? Зачем ты хотела видеть меня?
        — Почему бы мне не хотеть этого? — отозвалась она, закусив губу. — Скоро ты уйдешь на войну, и вполне понятно, что я хочу видеть тебя.
        — Пока никто никуда не уходит. Мы просто должны быть наготове.
        Она снова стала вертеть головой, высматривая нужное растение, продолжая тревожиться из-за его раны.
        — Мне нужно тебе кое-что сказать, — наконец произнесла она.
        — Что?
        С соседнего дерева упало несколько орехов, и, подняв голову, он заметил наверху обезьяну.
        — Пожалуйста, Вибол, выслушай меня.
        — Я слушаю.
        — Пожалуйста! Я не знаю, будет ли у меня еще возможность поговорить с тобой. А я хочу тебя кое о чем спросить. Это важно. И времени много не займет.
        — Так спроси.
        Она коснулась края его щита; ей очень хотелось бы, чтобы у него не было таких вещей.
        — Ты находишься здесь… Ты проделал весь этот путь из-за той девушки, девушки, которую ты поцеловал, а потом ее убили чамы?
        — Что?
        — Прак рассказал мне про нее и про то, что она тебе нравилась и что ты, возможно, мечтал о ней.
        Вибол сцепил зубы. Он начал было говорить, но запнулся. Помолчав, он сказал:
        — Она просто улыбалась мне. Она часто мне улыбалась.
        — А почему она так часто улыбалась, как ты думаешь?
        — Я не знаю.
        — Это ты заставил ее улыбаться, Вибол. И я уверена, что она тоже вызывала у тебя улыбку. Разве это не замечательно?
        Он отрешенно кивнул и вытер кровь, продолжавшую сочиться из раны.
        — Почему ты говоришь мне об этом сейчас? Какое это имеет отношение к тому, что должно произойти уже очень скоро?
        — Потому что я хочу узнать две вещи. Во-первых, я поддерживаю тебя во всем том, что ты здесь делаешь. Я понимаю тебя. А во-вторых, я очень хочу, чтобы ты снова улыбался кому-то таким вот особым образом. Я хочу, чтобы эта «кто-то» заставила тебя опять улыбаться. — Сория сделала паузу и продолжила только тогда, когда глаза их встретились. — Потому что, когда я оглядываюсь на те дни, я понимаю, что тогда ты был счастливее всего. Ты не говорил о мести, о саблях, о гневе. Ты просто смеялся и придумывал разные поводы, почему тебе нужно в Ангкор. И я хочу снова видеть тебя таким. Поэтому пообещай мне одну вещь, Вибол. Всего одно обещание, и о втором я тебя никогда не попрошу.
        — Что?
        — Если ход битвы будет не в нашу пользу, ты должен поклясться мне, что возьмешь своего отца за руку и убежишь. И будешь бежать, как до этого не бегал никогда в жизни.
        Он медленно покачал головой:
        — Воины не…
        — Ты должен бежать. Иначе ты никогда вновь не узнаешь того чувства, вкуса любви. Разве ты не хотел бы ощутить его снова? Разве ты не тоскуешь по нему? Прошу тебя, сынок, дерись, раз должен. Сражайся со своими врагами. Но если это будет не наш день, а их, ты должен бежать. Ты должен выжить.
        Вибол начал было что-то возражать, но потом умолк и, в конце концов, кивнул:
        — Я не думаю, что мы проиграем. Но если… если нас разобьют, я сделаю так, как ты сказала.
        — Спасибо тебе.
        — Но мы победим.
        — Я знаю. Я верю в это. Но если не победите, тогда беги. И приведи с собой отца. Мы с Праком будем вас ждать. Нам понадобятся ваши сабли, Вибол, потому что чамы будут охотиться на нас. Ты можешь убежать, но при этом все же остаться мужчиной. И ты сможешь защитить нас от них. А потом, когда все сражения завершатся, ты найдешь девушку, которая вызовет у тебя улыбку. И вы с ней сделаете друг друга счастливыми.
        Он снова вытер кровь.
        — Не беспокойся, мама. Я всегда был шустрым. Как и отец. Если мы проиграем, я сделаю, как ты говоришь. Я убегу.
        И снова она вспомнила про те длинные копья, жалея, что не в состоянии защитить его от их страшных жал, и приходя в ужас при мысли, что эта сталь может войти в его тело. Подавшись вперед, она обняла его и изо всех сил прижала к себе. Он сначала напрягся, но потом она почувствовала, как мышцы его постепенно расслабляются. Он тоже обнял ее и пообещал, что будет быстр, как дикий зверь, скрывающийся в джунглях.
        Заставив его повторить свое обещание, она вновь прижала его к себе, после чего очень неохотно отпустила.
        — Я люблю тебя, — прошептала она, снимая с себя гирлянду из цветов жасмина и вешая ее ему на шею.
        Он улыбнулся ей, кивнул, а затем, словно демонстрируя свою скорость, стремительно бросился бежать по тропе к оставшимся внизу воинам.

* * *

        Асал шагал решительно и с достоинством, стараясь прогнать из головы мысли о Воисанне и тревожась по поводу того, как король отреагирует на его столь позднее возвращение. Хотя он очень уверенно говорил ей, что Индраварман на него рассчитывает, он произносил это, только когда смотрел ей в глаза, предвкушая возможность провести с ней еще одну ночь. Теперь же, находясь вдали от нее, он уже жалел о своем поступке. Ему нужно было вернуться раньше. Несмотря на то что король и вправду рассчитывал на него, он все равно мог приговорить его к смерти. А его место тут же займет кто-то из придворных льстецов.
        Вдалеке он заметил короля и По Рейма, которые стояли на помосте, установленном на такой высоте, что до него с земли едва можно было дотянуться рукой. На расстоянии брошенного камня от помоста к деревьям были привязаны цепями боевые слоны. Некоторые из них своими гибкими хоботами срывали с соседних веток нежные листья. Другие хлопали ушами, топтались на месте и трубили. Чамские воины учились залазить на них, становясь сначала на согнутую в колене левую ногу зверя, потом хватаясь за его левое ухо и карабкаясь ему на шею. Поскольку делали они это в полной боевой выкладке, на землю постоянно падали выроненные копья, звучала грубая брань, а неловкие воины стыдливо опускали головы.
        Сохраняя гордый вид, Асал представился страже Индравармана, прошел мимо нее и взобрался по лестнице на помост, который был примерно пять шагов в длину и три в ширину. На лице По Рейма мелькнула тень хищной улыбки. Индраварман даже не удосужился обернуться.
        — О великий король, — начал Асал, падая на одно колено и смиренно склоняя в поклоне голову. — Для меня счастье вновь видеть вас.
        Индраварман хмыкнул, продолжая рассматривать слонов. Ко многим животным устремились рабы, неся им корзины с бананами и травой. Они прикладывали примочки к ранам слонов и проверяли, прочно ли они привязаны цепями. Хотя это место когда-то было покрыто буйной растительностью, слоны всю ее вытоптали, и теперь, когда они двигались, над ними поднимались густые клубы пыли. Над их гноящимися ранами и горами их помета жужжали тучи мух.
        — Объяснись, — наконец сказал Индраварман. — Попробуй объяснить мне, почему у тебя на возвращение в Ангкор ушло четыре дня, тогда как я вернулся за два.
        Асал с готовностью заговорил, ведь ответ на этот вопрос он подготовил прошлой ночью, когда Воисанна спала в его объятиях.
        — Ближе к концу боя, о великий король, после того как наши боевые порядки были смяты, несмотря на то, что я убил много сиамцев, я вдруг понял, что нашим женщинам угрожает опасность, — как можно убедительнее начал он излагать свою версию. — Но прежде всего, разумеется, я должен был защитить вас. Я попытался пробиться к вам, но был отрезан несметными полчищами сиамцев. Я зарубил нескольких из них, но неминуемо погиб бы, если бы продолжал сражаться. В этот момент я увидел, что на наших женщин напал сиамец, и стал преследовать его. Я убил его, после чего попытался вновь пробиться к вам. Но путь мне преградили сиамцы, которых было слишком много, так что я был вынужден углубиться в джунгли.
        — Но твое место было в голове колонны! И ты оставил позицию ради женщины?
        — Наши порядки были смяты, о великий король. Прошу вас простить меня за это…
        Индраварман резко развернулся и, ударив его ногой в челюсть, сбил на помост.
        — Ты побежал за своей женщиной, а не за своим королем! А что, если бы сиамцы окружили меня?
        Асал ожидал удара. Он поднялся на одно колено, потирая челюсть. Хотя взгляд его был потуплен, он внимательно следил за руками короля, опасаясь, что они могут потянуться к его сабле.
        — Мои люди… поручатся за меня, о великий король, — ответил он. — Именно я предупредил их о нападении. Именно я подготовил их к этому. Я дрался с врагами, пока их не стало слишком много. Мои руки были омыты сиамской кровью, и я…
        — Твои люди действительно поручились за тебя, и только поэтому ты до сих пор жив. Они сказали, что ты сражался как лев. Но львы — гордые животные. Вероятно, даже слишком гордые, чтобы возвращаться к своим хозяевам. Только отпусти льва, и кто знает, где он окажется.
        — И все же сейчас я здесь, о великий король. Чтобы служить вам верой и правдой, как всегда. А еще я принес важные вести.
        — Тогда вставай, глупец, и поделись ими.
        Асал поднялся на ноги.
        — Я допросил одного сиамца, — начал он. Эту ложь он тщательно готовил, и она основывалась на его предположениях. Хотя он понимал, что предает Воисанну, он должен был что-то дать Индраварману. — Тот сиамец был командиром высокого ранга, имевшим доступ к секретной информации. Он сказал мне, что должен был привести своих людей к Цитадели женщин и что…
        — Но это мы и так знаем!
        — Но мы не знали, о великий король, что кхмеры потом должны отвести сиамцев в расположенную неподалеку долину, где их и будет поджидать кхмерская армия. И где Джаявар планирует совершить возмездие.
        Индраварман потер кусочек железа под кожей на животе.
        — Мы подозревали, что так оно и есть.
        — Да, о великий король, подозревали. Но мой пленник подтвердил наши подозрения. А глядя на него, я вдруг вспомнил, что некоторые из наших людей говорят и на языке сиамцев, и на языке кхмеров. Мы могли бы переодеть их сиамцами и отправить в Цитадель женщин. После того как их отведут на секретную базу, один из них мог бы ускользнуть и вернуться к нам. Затем он мог бы привести нашу армию прямо к кхмерам. Нашим союзником будет неожиданность. А результатом станет победа.
        — У тебя ушло четыре дня на составление этого плана? — насмешливо бросил По Рейм. — Плана, который способен придумать любой ребенок.
        — Самые простые планы всегда самые лучшие, — возразил Асал. — Это вам скажет любой военачальник.
        — Военачальники не бегут с поля битвы. Бегут трусы.
        Рука Асала тяжело опустилась на рукоятку сабли.
        — Позвольте мне, о великий король, освободить мир от этого…
        — И все же ты действительно бежал, Асал, — сказал Индраварман. — И возвращался четыре дня, тогда как мы сделали это за два. Сдается мне, что твое чувство долга перед своей женщиной больше, чем перед своим королем.
        — Вы всегда будете…
        — Сейчас не время устраивать разборки. Вы оба должны служить мне.
        Асал убрал руку с рукоятки сабли.
        — Мой план, о великий король, сработает. Мы можем одним махом закончить эту войну.
        Индраварман кивнул, а затем сплюнул в пыль.
        — Еще неделю назад я бы послал тебя искать эту долину, тогда как остальных своих людей направил бы к храму, как ты предлагаешь. Но теперь… теперь моя вера в тебя поколеблена. Я вижу воина. Я вижу острый ум. Но я вижу также и твою раздвоенность. Чам — да. Человек, верно служивший мне. Но также и человек, позволивший женщине очаровать себя. В следующий раз, когда ты столкнешься с таким выбором, вернись ко мне через день вместо четырех и убей десять сиамцев вместо трех. Сделаешь это, и твоя женщина будет жить. Снова подведешь меня, и я выпотрошу ее, как дикую свинью.
        Асал попытался что-то сказать, но не смог вымолвить ни слова. Поэтому он просто кивнул и потупил взгляд.
        — Я оставил тебя в живых только потому, что твои планы восхищают меня, — добавил Индраварман. — И мы выступим против кхмеров, как ты и предлагаешь. Через десять дней с нашей родины сюда прибудут еще три тысячи воинов; они высадятся на берегу Великого озера. Когда это произойдет, мы двинемся на врага и нападем на него в той долине. Так что ты будешь продолжать носить саблю, вести за собой людей и быть моим советником. Однако до конца сегодняшнего дня ты сдашь свое оружие и станешь рабом.
        — Что… что вы хотите, чтобы я сделал, о великий король?
        Индраварман жестом показал в сторону слонов.
        — Грязь в этом месте оскорбляет мои чувства. Очисти его. Освободи эту площадку от навоза.
        — Да, о великий король.
        — Но не лопатой, а своими руками. И будь благодарен мне, что я сохранил их тебе.
        По Рейм расхохотался. Он по очереди тыкал пальцем в слонов, делая вид, что пересчитывает их.
        — И лучше мойся, раб, прежде чем встретиться со своей женщиной. Мойся и молись, чтобы она не нашла меня более привлекательным.
        Несмотря на горячее желание потребовать, чтобы ассасин держался подальше от Воисанны, Асал знал, что этим он только привлечет к ней излишнее внимание, а следовательно, подвергнет большей опасности. Стараясь не обращать внимания на По Рейма, он снял пояс с саблей и положил его на помост.
        — Мой план сработает, о великий король. А если нет… вы можете забрать мои руки.
        Индраварман презрительно скривил губы:
        — Есть еще одна причина, Асал, почему ты пока жив. У меня благодушное настроение, потому что вскоре мы найдем этих кхмеров. И когда их кровь будет пролита до последней капли, я буду решать, кто из воинов достоин богатства и процветания. Некоторые получат военные трофеи, а другие будут до конца своих дней убирать за слонами навоз. А ты, Асал, сам должен решить, к которым из них будешь относиться.
        Асал кивнул, затем спустился по лестнице на землю и приблизился к громадному слону-самцу, стоявшему в каких-то двадцати шагах от помоста. Не раздумывая, он наклонился и зачерпнул полные пригоршни навоза. Темная масса в его ладонях была еще теплой. Вокруг лица надоедливо вились мухи, а в ушах эхом отдавался смех По Рейма.
        И все же Асал радовался. Его план сработал. Он все еще был жив. И к тому же по завершении этого дня он отмоется в реке, проведает своих людей, раненных во время сражения, затем решит, когда и как умрет По Рейм, после чего отправится к Воисанне.
        Он представлял себе ее лицо, вспоминал пухлые губы, жар ее тела. Ради нее он с радостью убирал бы и за тысячей слонов. Он сгребал навоз так, будто был рожден для этого. Единственным страшным наказанием, которое Индраварман мог придумать, было отобрать ее у него, а чтобы этого не произошло, ему просто нужно перехитрить короля.
        Ему нужно бежать.

* * *

        Поскольку чамский стражник вряд ли последовал бы за ними в ров, Воисанна сбросила свою юбку и, прикрыв ладонью сокровенное место, шагнула вслед за Тидой в темную воду. Держа в одной руке юбку, она стала заходить глубже, чувствуя, как вода поднимается до щиколоток, потом до колен, затем до живота. День был пасмурным и прохладным, поэтому людей во рву было не так много, как обычно во время сухого сезона. И все же дети гонялись здесь за водяными жуками, воины промывали свои раны, женщины мыли свое тело и волосы, стирали одежду для своих близких.
        На другом берегу рва группа кхмеров собралась, как догадывалась Воисанна, чтобы посмотреть бой петухов или кабанов. Позади этих мужчин, за дорогой, раскинулась базарная площадь, на которой стояло множество торговых лавок и толпились сотни покупателей. Время от времени эту картину заслоняли проходящие по дороге слоны, тянущие повозку или везущие нескольких чамских воинов на спинах. Из-под ног могучих животных поднимались тучи пыли, висевшей, словно облако, над всем и всеми. Воисанне показалось, что слонов было больше, чем обычно, и она удивилась: к чему бы это?
        За храмовым рвом высился Ангкор-Ват. Отойдя немного назад, на свободное пространство, Воисанна подняла глаза на храм, закрывавший собой весь горизонт на западе. Она не могла оторвать взгляд от вздымающихся в небо центральных башен, идеально симметричных, и думала о том, кто все это придумал. Она не могла представить, чтобы человеку явилось такое вдохновение, и радовалась, что Ангкор-Ват не только задевает за живое ее, но и заставил Асала задуматься о смысле нашествия чамов. Вероятно, были и другие чамы, думавшие, как и он, — что создателей такого чуда нужно чествовать, а не порабощать.
        Несмотря на то что Воисанна попрощалась с Асалом этим утром, ей казалось, что они не виделись уже много дней. Она скучала по нему даже больше, чем ожидала от себя, чувствуя в его отсутствие странную пустоту, как будто он жил в ее сердце и вдруг ушел. Воспоминаний о том, как они вместе смеялись, разговаривали, занимались любовью, было для нее недостаточно. Ей было необходимо, чтобы он присутствовал в ее мире явно и немедленно, и все ее мысли были направлены на то, когда и как они могли бы вновь оказаться вместе.
        Когда Тида наконец добралась до того места, где не было купающихся кхмеров или чамов, она повернулась к Воисанне и обняла ее. Воисанна, стоя по плечи в воде и крепко прижав подругу к себе, гладила ее по затылку.
        — Прости меня, что бросила тебя, когда напали сиамцы, — тихо сказала она. — Но я не могла там оставаться, я должна была уйти.
        — Не извиняйся. Ты сделала то, что должна была сделать я.
        — Но друзей не бросают. Я думала о себе, тогда как должна была подумать о тебе.
        Тида покачала головой и, отойдя на шаг, начала полоскать свою юбку.
        — Индраварман нашел меня, когда я пряталась, и… высмеял меня.
        — Почему?
        — Потому что я вскрикнула, когда увидела его. Он весь был забрызган кровью. Его лицо… оно было безумным. Я испугалась и вскрикнула.
        — А он посчитал, что это забавно?
        Тида кивнула:
        — Он смеется надо мной, потому что я слабая. Потому что я плачу. Думаю, он получает удовольствие, видя мое смятение.
        Воисанна вспомнила, как бросила Тиду под пылающей повозкой, и ее захлестнуло чувство вины.
        — То, что он громадный, как гора, еще не значит, что он сильный, — сказала она.
        — Он действительно сильный.
        — Если бы он был по-настоящему сильным, Тида, думаю, он не смеялся бы над тобой. И не наслаждался бы твоим страхом. Так поступают слабые люди. Они поднимаются за счет того, что принижают других.
        Тида отжала свою юбку.
        — Не знаю. Все его боятся. А с чего бы всем его бояться, если он слабый?
        — Асал не боится. По крайней мере не очень боится.
        — А должен бы.
        Неподалеку протрубил слон. Воисанна вспомнила, что Асал велел ей ни с кем не делиться планом их побега. С одной стороны, она не хотела ослушаться его, а с другой — испытывала чувство вины перед Тидой за то, что бросила ее.
        — Ты не слабая, — сказала она, сжимая руки Тиды. — И ты можешь в этом убедиться.
        — Каким образом?
        — Ты можешь бежать вместе с нами. Асал занимается подготовкой побега. Через несколько дней мы с ним и моей сестрой уйдем. Ты должна пойти вместе с нами, Тида. Сделав это, ты докажешь Индраварману, что он недооценил тебя и что в тебе больше силы, чем он мог предположить.
        — Он убьет нас.
        — Только если поймает. А он не поймает.
        Тида отшатнулась от нее и замотала головой:
        — Нет, это слишком опасно. Он следит за тобой, Воисанна. А если ты покинешь город, он выследит тебя.
        Воисанна шагнула вперед и осторожно отодвинула в сторону розовый цветок лотоса, плавающий по поверхности воды.
        — Мы знаем, что он за нами следит. Но мы все равно сможем скрыться. То, что змея следит за лягушкой, еще не означает, что лягушка обязательно будет съедена.
        — Ты не знаешь его! У него шпионы повсюду! Он…
        — Ш-ш-ш, — остановила ее Воисанна, прижав палец к губам.
        — Возможно… может быть, я и слабая, — сказала Тида, — но я слышала, как его палачи сдирали с людей кожу, выкалывали им глаза, вырезали половые органы. И знаю, как Индраварман обходится с теми, кто становится у него на пути. А ты, Воисанна, окажешься как раз на его пути.
        Воисанна резко обернулась, внезапно испугавшись. К счастью, поблизости не было ни чамов, ни кхмеров.
        — Но я думаю… что именно так он и правит. Он сеет страх. Он зависит от этого страха. Он считает, что страх делает тебя сломленной женщиной, Тида. Но ты не должна быть сломленной. И не должна жить в страхе. Асал умен и силен. Он разработает хороший план. А когда мы станем свободны, ты снова будешь такой, какой была до того, как в твою жизнь ворвался Индраварман. Ты ведь хочешь стать прежней?
        Тида кивнула, хотя и отвела глаза в сторону.
        — Тогда пойдем с нами. Когда настанет час, я приду за тобой. Просто будь готова уйти.
        — А ты… ты не покинешь меня?
        — Обещаю, — ответила Воисанна, беря подругу за руки. — Больше я тебя не брошу. Сделав это, я испугалась, как и ты. Но больше я бояться не стану. Потому что Индраварман как раз и рассчитывает на наш страх. И единственный способ победить его — лишить его этого оружия.
        На поверхности воды всплеснул китайский карп — вспышка белого и оранжевого на фоне отражения голубого неба.
        — Я… я буду наготове, — тихо сказала Тида.
        — И никому об этом не говори.
        — Не скажу.
        Воисанна сжала пальцы Тиды.
        — Все будет хорошо. Верь в светлое будущее, Тида. Верь, что добро победит зло и что твоя внутренняя сила преодолеет страх.

* * *

        В этот же день, когда солнце уже начало клониться к горизонту, По Рейм шел за Тидой по улицам Ангкора. Одна из информаторш ассасина, которая должна была следить за Воисанной, сообщила об их эмоциональной встрече сегодня днем. Хотя самого разговора шпионка не слышала, она видела объятия и слезы, а после этой встречи Воисанна отправилась в Ангкор-Ват и начала молиться. Странным было также и то, что потом она купила небольшой котелок, специи и мешок риса. А когда Воисанна вернулась в свой нынешний дом, информаторша разыскала По Рейма и рассказала ему про эту встречу.
        Идя за Тидой по переулку, По Рейм размышлял, почему она пришла в такое смятение во время встречи с Воисанной. Эта женщина вполне могла жаловаться подруге на Индравармана, а может, ей просто было одиноко. Однако По Рейм подозревал, что покупка котелка и эта встреча были как-то связаны между собой. Обычно такие покупки делали работающие в доме рабы, чтобы готовить себе пищу. Женщине в положении Воисанны ни к чему был такой котелок, так что покупать его она не должна была.
        Тида миновала самую густонаселенную часть города и, выйдя на дорогу, обсаженную с обеих сторон деревьями, направилась на север. По Рейм следовал за ней на расстоянии; он переоделся простым чамским воином, одеяние это ему очень не нравилось, но он считал такую маскировку необходимой. Он изучал движения Тиды, не обращая внимания на пару синих бабочек, гонявшихся друг за дружкой справа от него. Не слышал он и стрекотанья цикад и подтрунивания друг над другом проходящих мимо священников. Все его чувства были замкнуты на Тиде. Теперь она была частью его мира даже в большей степени, чем земля у него под ногами или деревья, пропускающие через свои кроны слабеющий свет уходящего дня. Он был убежден, что она по-прежнему находится в смятении. Что-то тревожило ее, что-то такое, о чем она, похоже, узнала во время встречи с Воисанной.
        Несмотря на то что он продолжал раздумывать, стоит ли ему тратить свое время на этих двух женщин, По Рейм понимал, что его старый соперник Асал ступил на зыбкую почву. Его задержка едва не стоила ему жизни. Подстрекаемый доводами По Рейма, Индраварман был близок к тому, чтобы казнить Асала. И все же в конце концов король оставил его в живых, и скорее всего потому, что рассчитывал на него больше, чем мог себе в этом признаться. Индраварман уважал его и считал в большей степени равным себе, чем любого другого, включая и самого По Рейма. Последние несколько месяцев По Рейм нередко замечал пренебрежение к себе короля, и все из-за того, что Асал был его любимчиком. Хотя большую часть плана по захвату кхмеров действительно разработал Асал, По Рейм не оставался в стороне.
        Хотя Индраварман рассчитывал на Асала, По Рейм знал, что король не потерпит еще одной неудачи или его измены, и считал, что, используя чувства Асала к Воисанне, можно подставить его. Что-то в их отношениях было не так. Нужно было только определить это «что-то» и привлечь к этому внимание Индравармана. И тогда уже король позволит ему сделать то, о чем ассасин мечтал много лет, — перерезать горло Асалу и смотреть, как сила покидает его немощное тело и предлагает По Рейму взять ее себе.
        Чем дальше Тида уходила от Ангкор-Вата, тем меньше людей встречалось ей на пути. Она уже почти дошла до северных ворот города, выходивших к храмовому рву. Конечно, ворота эти были скорее декоративными, поскольку пересечь ров пешком можно было только по дамбе с западной стороны. По Рейм позволил расстоянию между ним и Тидой увеличиться. Она, похоже, не догадывалась о его присутствии.
        Тида сошла в дренажную канаву сбоку от дороги. В сезон дождей вода по этой канаве стекала в ров. Но сейчас в канаве, заросшей сорняками, была лишь грязь. Тида продолжала идти дальше, пока не дошла до маленькой улочки, пересекающей дорогу, по которой она шла. На этом перекрестке канава уходила в вымощенный кирпичом туннель под дорогой. Здесь она немного постояла, а потом наклонилась и кого-то позвала.
        По Рейм видел, как она что-то вынула из складок своей юбки и, тихо свистнув, вытянула вперед руку. По Рейм осознал, что Тида красивая женщина, когда она наклонилась, качнув своей высокой пышной грудью. Ее длинные стройные ноги, казалось, сияли в свете вечернего солнца. Внезапно По Рейму мучительно захотелось уничтожить эту красоту, заглянуть женщине в глаза, медленно сдавливая ей горло и выжимая из нее последние капли жизни. Жертвы его были разными — молодые и старые, мужчины и женщины, здоровые и больные. Но никогда еще он не отбирал жизнь у такой красавицы, как Тида. В мире, где предметы обычно более поражают воображение, чем люди, которые их сделали, она была примечательным исключением. Ее лицо и тело были настолько совершенны в своих очертаниях и пропорциях, что боги, должно быть, потратили немало времени на то, чтобы создать такое чудо.
        Поняв, почему король так хотел Тиду, и возжелав ее, По Рейм подобрался поближе. Из туннеля раздался писк котенка, а Тида затрясла рукой и свистнула погромче. Подождав, пока пройдет чамский воин, который вел лошадь, Тида что-то бросила в туннель и стала терпеливо ждать, а потом снова позвала.
        Котенок появился оттуда, только когда улица полностью опустела. У него была серая спина и белый животик. Сначала он фыркал на протянутую руку девушки, но затем начал тереться головой о ее пальцы. Он тыкался в нее носом, выгибал дугой спину. Тида взяла котенка на руки и встала. Она качала его на руках, как ребенка, и целовала в макушку.
        По Рейм подошел еще ближе. Сейчас он находился уже в каких-то двадцати шагах от нее. Он присел в тень, положил на землю старое копье, которое взял с собой, и сделал вид, что что-то загнал в ногу. Пытаясь извлечь воображаемую занозу, он все время посматривал на Тиду и прислушивался. Поскольку больше на улице никого не было, ему удавалось расслышать то, что она говорила котенку. Сначала она сказала, что рада его видеть. Она спросила его, голоден ли он, потом покормила чем-то и погладила по спине. Котенок начал громко урчать, и она снова поцеловала его.
        К ним приближался слон с чамом на спине, и По Рейм выругался из-за такой неудачи. Он пожалел, что не умеет убивать взглядом, потом представил себе, как воин валится со слона на землю, а животное разворачивается и уходит. Однако ничего такого не произошло, и Тида развернулась, заслонив собой котенка от громадного зверя. За мгновение до того, как ее взгляд упал на него, По Рейм впился взглядом в несуществующую занозу и громко выругался, ковыряя свою пятку.
        Слон прошел через северные ворота. По Рейм продолжал возиться со своей ногой и удовлетворенно кивнул, когда Тида вновь переключила свое внимание на котенка. Она прижала его к своей груди и сказала, что ей очень жаль, что она не принесла с собой больше еды, но котенок должен учиться выживать самостоятельно, потому что скоро она уедет.
        При этих словах пальцы По Рейма замерли. Насколько ему было известно, Индраварман не собирался больше брать с собой Тиду, покидая город. Но тогда почему она говорит об отъезде? Неужели она планирует сбежать? Не поэтому ли она так эмоционально общалась с Воисанной, купаясь во рву?
        У По Рейма мелькнула мысль допросить ее с пристрастием прямо здесь и сейчас. Однако Индраварман не давал ему приказа следить за ней, и если окажется, что она не замешана в чем-то предосудительном, король будет в ярости от его жесткого вмешательства. Нет, лучше продолжать следить за ней. Если она сбежит, он сможет поймать ее и вернуть Индраварману. По Рейм был уверен, что тогда Тиду, уличенную в измене, Индраварман отдаст ему.
        При мысли об обладании ею сердце По Рейма забилось чаще, и он, сделав вид, что наконец достал занозу, встал на ноги. Он направился к северным воротам, держась в тени и прячась даже от слабых лучей заходящего солнца. Ее голос перешел в шепот, и она снова прижала котенка к себе. Что она говорила при этом, По Рейм не слышал, но когда она подняла на него глаза, он улыбнулся. Если она попробует покинуть Ангкор, если попытается сделать шаг в неправильном направлении, он будет наготове.
        «Так ты просто боишься бежать? — подумал По Рейм. — Поэтому ты так спорила и плакала во рву?»
        Все еще пребывая в глубоком раздумье, он прошел через северные ворота в Ангкор. До сегодняшнего дня он всегда считал Тиду слишком слабой, чтобы решиться на побег. Но, видимо, женщина Асала разжигала в ней тлеющий огонь. Видимо, они собираются бежать вместе. А если так, Асала можно будет обвинить независимо от того, имеет он отношение к этому побегу или нет.
        Ближайшие несколько дней покажут, сработает ли его план преследования жертв. Уже сгорая от нетерпения, По Рейм бросил на землю старое копье и ускорил шаг. Если Тида действительно решится бежать, этим она запустит цепочку событий, очень для него благоприятных. В результате он может заполучить три жизни, чтобы сделать с ними все, что ему заблагорассудится. Какая из этих душ, думал он, добавит больше всего силы его душе? С Тидой придет красота. С Асалом — власть.
        Воисанна была для него большей загадкой, чем они, но, в любом случае, вся мудрость, знание и сила, которые она накопила за свои прошлые жизни, перейдут к нему. А когда ее внутренний свет перельется в него, когда ее душа будет поглощена его темной душой, он еще больше приблизится к тому, чтобы стать Богом.
        Придет время, и люди будут падать перед ним на колени. Тогда даже Индраварман будет молить его о милости.
        Но сначала он должен поймать тех, кто собирается бежать. Он должен устроить западню.

* * *

        Джаявару казалось, что цикады этой ночью стрекочут громче обычного, несмотря на треск костра, закрытого для маскировки со всех сторон высокой стенкой из срезанного кустарника. Звуки, издаваемые ночными насекомыми, сливались в нескончаемый гул, который странным образом успокаивал его. Он был убежден, что его предки ложились спать под такое же шумовое сопровождение. «Интересно, слышат ли его индуистские боги? — подумал он, вспомнив вырезанные в камне неподалеку изображения Вишну и Шивы. — Или же они создали цикад специально для того, чтобы те убаюкивали только смертных?»
        Джаявару пришла мысль, что его армия чем-то напоминает цикад, поскольку насекомых этих, хоть они и создают много шума, увидеть можно было редко. Несмотря на свою немалую численность, они остаются невидимыми. Его войско во многом было таким же: могучая сила, способная при необходимости раствориться в джунглях, которые вскоре наполнятся зычным боевым кличем.
        Джаявар, оглянувшись, посмотрел на навес из бамбука и тростника, под которым спала Аджадеви. Большую часть дня ее мучили боли в животе, она стала печальной, что было ей не свойственно, и сказала ему, что скучает по своим сестрам. Эти слова и ее болезненное состояние встревожили его. Многие из его людей здесь страдали от болей в животе, в груди, от головной боли, а спустя какое-то время умирали.
        Джаявар помолился богам за ее здоровье и благополучие, как делал уже не раз. Запас ее жизненных сил был не таким, как раньше, и он жалел, что она была слишком требовательной к себе. Он просил ее не напрягаться, но было очевидно, что она будет продолжать понукать себя и понукать его до тех пор, пока они не победят чамов.
        Встав, Джаявар огляделся. Несмотря на все усилия по маскировке костров для приготовления пищи, по всей долине можно было различить отблески огня. Это беспокоило его. Если здесь случайно окажется кто-то из чамских разведчиков, он, конечно, сразу поймет, что кхмерская армия нашла тут прибежище. Осмотрительность требовала не разжигать костров, однако Джаявар не отдал такой приказ. Огонь отгонял комаров, змей, скорпионов и тигров. В Ангкоре люди жили в домах на сваях и спали под тонкими сетками, защищающими от москитов. Но в джунглях такой роскоши не было. Поэтому пламя костров было здесь даром небес, хотя и опасным даром.
        Кто-то закашлялся, невидимый в темноте, и Джаявар обернулся на звук, опасаясь, что в их лагерь просочилась болезнь. Дизентерия была проклятием, которое преследовало его народ с начала времен, и везде, где кхмеры вынуждены были жить в тесноте, эта болезнь могла вспыхнуть в любой момент и унести много жизней. Джаявар понятия не имел, как бороться с этим недугом. Лекари рассказывали ему, что в таких случаях необходима свежая проточная вода, и он радовался тому, что рядом протекает река. До сих пор его людей эта напасть миновала, а вот от малярии некоторые страдали.
        «Нам нужно возвращаться в свои дома, — думал он. — Мы здесь слишком задержались».
        Он тихонько подошел к своему навесу и улыбнулся, взглянув на Аджадеви: она спала, подтянув колени к груди, как маленький ребенок. Убедившись, что она крепко спит, он обошел навес, направляясь туда, где спрятал кое-какие свои находки, сделанные днем. Первым на глаза ему попался белый голыш в форме полумесяца с гладкой, отполированной водой поверхностью. Он взял его и, стараясь не шуметь, занес под навес. Здесь он осторожно положил его возле Аджадеви так, чтобы выпуклая сторона была обращена к ней. Затем он снова вышел и взял пять перьев павлина, которые нашел на звериной тропе недалеко от реки. Эти перья, с преобладанием ярко-зеленого цвета и с синими пятнами, напоминающими глаза, на концах, были, по его мнению, самым удивительным созданием природы. Он разложил их напротив камня в виде веера. После этого Джаявар принес гранат, карамболу и манго и сложил все это возле голыша.
        Просыпаясь, Аджадеви любила находить всякие хорошие знаки, и Джаявар надеялся, что эта композиция ей понравится. Он с определенной целью выбирал эти предметы, рассчитывая, что когда она будет переводить взгляд с камня на перья, а потом на фрукты, то увидит их чистоту и предназначение каждого из них. Она скажет ему, что она увидела, а потом спросит его, почему он выбрал белый камень, а не красный, или почему перья, а не цветы. Они будут разговаривать, улыбаться друг другу, и боль, терзающая ее, возможно, забудется.
        Посидев еще немного, вглядываясь в лицо жены, Джаявар вышел из-под навеса. Он думал о своем еще не рожденном ребенке, пытаясь угадать, кого ему подарит небо, мальчика или девочку. Мальчик был бы лучше для империи, но Джаявар всегда приходил в восторг от своих дочерей и поэтому был бы счастлив, если бы в его жизнь вошла еще одна маленькая девочка.
        «Кто бы у меня ни родился, сын или дочь, я должен вернуть мир своему народу, — подумал он. — Потому что все сыновья и дочери заслуживают мира».
        В соседнем костре треснула ветка, отправив в небо яркие искры. Джаявар подумал о том, что ждет их в ближайшие дни. Сначала они проведут Праздник плавающих фонариков. Затем он обратится к своим воинам. И наконец, его армия двинется на юг. Там произойдет великое сражение, самое масштабное сражение его жизни. Он должен повести за собой своих людей, и велик шанс, что жизнь его на этом оборвется и продолжится череда перерождений в других жизнях.
        Джаявар не боялся смерти, потому что верил в правоту Будды, утверждающего, что развитие души определяет карма. А Джаявар всегда старался быть добрым и справедливым по отношению к людям. Душа его, скорее всего, поднимется выше. И все же, когда он уже не сможет видеть, у него отберут Аджадеви. Этот величайший дар, который он когда-либо получал, перестанет быть частью его жизни. Аджадеви будет вместе с ним духовно, и она вернется к нему, но это дорогое ему лицо уже не будет первым, что он видит, просыпаясь, и последним — когда отходит ко сну.
        От страха перед таким разделением у Джаявара участилось дыхание, и он пробрался под навес. Поправил одно из перьев, сдвинув его немного вправо, повернул другой стороной гранат, чтобы скрыть потемневшее придавленное место. А затем он лег возле нее и притянул ее к себе.

        Глава 7
        Посвящение

        Два дня спустя, вскоре после того как городские петухи своими криками возвестили наступление рассвета, Воисанна направилась к королевскому дворцу. Она хотела увидеться с Асалом накануне, но он находился где-то вне города. От него не было никаких вестей вплоть до сегодняшнего утра, когда в ее дверь тихонько постучался раб и вручил ей запечатанное послание. Записка была написана почерком Асала, он просил ее прийти туда, где он жил. Она отправилась к нему немедленно, двигаясь в утреннем полумраке, словно живая тень.
        Королевский дворец, с его комнатами с колоннами, уходящими ввысь потолками, вымощенным плитами полом, был освещен мерцающим пламенем многочисленных свечей. Рабы тростниковыми метлами подметали галереи. По проходам крались кошки, охотясь на мышей. Между внушительными стенами металась в поисках выхода случайно залетевшая сюда ласточка. Большинство чамских чиновников и воинов, равно как и их слуги, рабы и наложницы, все еще крепко спали.
        Воисанна подошла к комнате Асала и, прижав руки к двери, тихонько постучала большим пальцем. За дверью послышалось какое-то движение, после чего она медленно отворилась. Асал протянул руку и втащил Воисанну внутрь. Она сразу заметила, что глаза у него красные, а лицо измученное.
        — Когда ты в последний раз спал? — шепотом спросила она, сжимая его пальцы.
        Он нагнулся к ней и поцеловал. Затем он нежно коснулся ее лица, провел пальцем по плавным очертаниям подбородка и опять прижался губами к ее губам.
        — Я должен тебе многое рассказать, — тихо сказал он.
        Прежде чем она успела ответить, он запер дверь на засов. Они перешли на его спальное место и опустились на шелковое одеяло, лицом к лицу, касаясь друг друга коленями.
        Заметив озабоченность на его лице, она подалась вперед:
        — Почему ты послал за мной?
        — Потому что развязка уже близка, — прошептал он.
        — Расскажи мне.
        Он кивнул, но вместо того, чтобы продолжить, снова поцеловал ее.
        — Я скучал по тебе, моя госпожа. Вроде бы виделись мы совсем недавно, но время без тебя показалось мне вечностью.
        — Я знаю, — кивая, отозвалась она. — Для меня тоже.
        — То, что было когда-то очень важно для меня, потеряло свое значение.
        — Например?
        — Забота о том, чтобы на моей сабле не появилось ни пятнышка ржавчины. — Он взглянул на свое оружие, стоявшее в ближайшем углу. — Раньше я натирал этот клинок, пока он не начинал сиять, как солнце. Теперь же я слежу только за тем, чтобы он был острым.
        Ей нравилось ощущать прикосновение его колен и очень хотелось ощутить и все его тело.
        — А теперь… когда твоя сабля уже не должна ослепительно блестеть… что притягивает твой взгляд?
        — Ты, моя госпожа. Ты — это все, что мне нужно сейчас.
        — Но я ведь просто женщина.
        — А солнце — просто светило, льющее с неба свет.
        Она поднесла его руку к своим губам и поцеловала покрытый шрамами палец.
        — Я кое-что сделала для тебя, — сказала она и вынула из складок своей юбки кожаный шнурок, на котором висел кусочек необработанного нефрита величиной с ноготь, обмотанный крест-накрест серебряной проволокой. — Я нашла этот камень на берегу речки, где мы были с тобой. И он показался мне излучающим силу и мудрость, как ты.
        Он улыбнулся, рассматривая камешек, а потом повесил его себе на шею.
        — Благодарю тебя, моя госпожа.
        — Не за что, мой большой чам.
        — Я буду носить его всегда.
        — Этот камень тебе идет.
        — Мне идешь ты.
        В комнату уже начали пробиваться первые утренние лучи. Воисанна понимала, что скоро начнут просыпаться обитатели дворца.
        — Так зачем ты посылал за мной? — спросила она.
        Он жестом поманил ее ближе к себе.
        — Я нашел проводника, — едва слышно ответил он. — Кхмерского проводника. Мы выступаем сегодня ночью, когда над горизонтом поднимется луна.
        Пульс ее участился от волнения.
        — Выступаем — куда?
        — А это зависит от тебя.
        — Почему?
        — Потому что у нас есть два варианта. Мы можем убежать от войны, можем найти тайное место, где нас никто не найдет. Или же мы можем отправиться туда, где собирается твой народ. Но второй вариант рискованный. По следам ваших людей идут шпионы Индравармана. Они уже близко к ним. Скоро по Великому озеру приплывут новые полчища моих соотечественников. Индраварман соберет всех своих воинов, выступит на север и сокрушит вашу армию.
        Воисанна напряглась и испуганно замотала головой:
        — Тогда мы должны предупредить их. Пожалуйста, скажи мне, что мы можем их предупредить, прошу тебя…
        — Я знал, что твой ответ будет именно таким, — сказал он. — Поэтому сегодня ночью мы сбежим, чтобы предупредить их. Скажи своей сестре, чтобы была готова. Встретимся на северной окраине Ангкора. Там на другом берегу рва совсем недавно упало большое тиковое дерево. Возле него и встретимся.
        — И еще Тида. Я должна взять с собой Тиду.
        — Почему?
        — Потому что я бросила ее, когда в джунглях на нас напали сиамцы. И я не могу оставить ее снова.
        — Тогда приводи ее. Но больше никому ни слова. Провизии возьмем на три дня пути, но не больше. Как только Индраварман узнает, что я сбежал, он пошлет в погоню за нами своих людей. Они не будут знать, в какую сторону мы пошли, но будут двигаться быстро, а мы должны двигаться еще быстрее.
        — А как насчет лошадей? Может быть, нам лучше бежать на лошадях?
        — Лошади будут ржать. И их следы легко обнаружить. Вдали от Ангкора лошади стали бы нашим благословением, но возле города это наше проклятие.
        Она кивнула, довольная тем, что заранее купила все необходимое для путешествия, но одновременно опасаясь гнева Индравармана.
        — А ты тоже пойдешь со мной к моему народу? Ты поможешь нам?
        — Я помогу тебе. А если это будет означать помощь твоему народу, значит, так тому и быть.
        — Но ты многим рискуешь.
        — Я рискую потерять тебя, моя госпожа, если не помогу тебе, а такой риск я не могу себе позволить.
        Она прильнула к нему и, широко раздвинув ноги, села ему на бедра. Ее губы нашли его рот, а сама она прижалась к нему.
        — А мы сможем быть достаточно быстрыми? — спросила она и снова поцеловала его, трепеща от желания и страха одновременно. — Они нас не поймают?
        — Они попытаются, моя госпожа. Но у нас будет запас времени, и я думаю, что мы сможем от них ускользнуть. Я знаю, где собираются твои соотечественники, — по крайней мере, часть из них. Мы найдем их, и ты сможешь их предупредить.
        — А что станешь делать ты?
        Он взглянул на дверь.
        — Есть один человек… ассасин, убийца… который придет за мной. Я должен его убить. И тогда моя жизнь окажется в руках кхмеров. Я надеюсь, что они такие же достойные люди, какими кажутся.
        Она обняла его за плечи.
        — Я защищу тебя. Но думаю, что этого не понадобится. Ты расскажешь им о приближении вашей армии. И они это оценят.
        — Если они будут мне доверять… они могут ожидать, что я стану сражаться на их стороне.
        — Нет, ты не можешь драться со своими соотечественниками.
        — Я бы не стал этого делать, — признался он. — Большинство наших людей хорошие. Это Индраварман сбивает их с пути истинного.
        — А если его свергнут?
        — Тогда наши люди вернутся по домам. И твой народ будет свободен.
        Кто-то кашлянул в галерее за дверью.
        — Тогда наши люди должны убить его, — сказала она все так же шепотом.
        — Да, хотя убить его будет очень сложно. Многие уже пробовали.
        — Может быть…
        — Я должен идти, моя госпожа, — перебил он ее и поцеловал в лоб. — Подготовка к сражению в разгаре, и если я не буду в этом участвовать, Индраварман заподозрит меня в измене. Поэтому медленно, не торопясь, иди к своей сестре, потом к Тиде, и расскажи им о наших планах. Встретимся ночью, после восхода луны, у старого тикового дерева, лежащего на берегу рва.
        — Я буду там.
        Он начал подниматься на ноги, но она удержала его.
        — Что? — спросил он.
        — Мне нужно тебе кое-что сказать — что я люблю тебя. Потому что ночью мы совершим побег, и кто знает, когда у нас с тобой будет возможность побыть наедине. Поэтому, когда ты будешь вести нас через джунгли, помни, что я люблю тебя и что, когда все это закончится, я буду принадлежать тебе и только тебе.

* * *

        В этот же день, когда солнце стояло в зените и Воисанна от жары чувствовала себя угольком в топке, она направилась к Ангкор-Вату. Впервые ее взгляд не был привязан к величественным башням храма. Ритмично ступая по горячему песку, она все время смотрела под ноги. Она только что тайно встретилась со своей младшей сестрой и улыбалась, вспоминая восторг Чаи. Чувства сестры всегда бурно проявлялись, она постоянно заразительно смеялась и сыпала шутками. Когда Воисанна рассказала ей о предстоящем побеге, Чая едва сдержала крик радости, прежде чем броситься в ее объятия. Немного поумерив ее пыл, Воисанна рассказала ей, когда и где они встречаются, особо отметив, что важно все делать скрытно. Она оставила Чаю в конюшнях, где девочка ухаживала за конем Асала.
        Воисанна также встретилась с Тидой и шепотом поведала ей о том, что им предстоит совершить ночью. Реакция Тиды была противоположной реакции Чаи. Мысль о том, чтобы ускользнуть при свете луны, заставляла ее сильно нервничать. Она заламывала руки, беспокойно смотрела по сторонам и часто останавливалась на полуслове, чтобы успокоиться. Воисанна старалась убедить ее, что попытаться бежать, даже если это связано с риском, все равно для нее безопаснее, чем оставаться с Индраварманом. В конце концов Тида пообещала Воисанне встретиться с ней у поваленного дерева, а Воисанна поклялась ей, что они будут бежать вместе — держась за руки, если понадобится.
        Теперь, идя по длинным коридорам Ангкор-Вата, она в ожидании приближающейся ночи обдумывала, как будет лучше покинуть свое жилище, какую дорогу выбрать и не стоит ли ей чем-то измазаться, чтобы быть менее заметной ночью. Она испытывала нечто среднее между чувствами Чаи и Тиды. Она рвалась сбежать от своих чамских господ, чтобы быть с Асалом, но также осознавала, что должна предупредить своих о готовящемся нападении Индравармана. Она очень боялась того, что могла принести эта ночь. А вдруг стража заметит, как они убегают? Вдруг ассасин, враг Асала, выследит их? Существовало слишком много того, что могло повлиять на будущее, о котором она мечтала, будущее, в котором в их королевстве царит мир, а она находится рядом со своим возлюбленным. Жизнь казалась ей такой хрупкой, а страх подтолкнул ее отправиться в «комнату эха». Ей было необходимо помолиться.
        В этой комнате было прохладно, тихо и пусто. Воисанна подошла к голой стене и прижалась лопатками и позвоночником к камню. Закрыв глаза, она семь раз ударила себя кулаком в грудь и, услышав доносящийся издалека звон колоколов, начала молиться. Вначале она помолилась за своих предков, испытывая вину, что несколько дней даже не вспоминала о них. Затем она попросила, чтобы этой ночью все прошло удачно. Она заклинала богов не оставить своим вниманием ее и близких ей людей, когда они скроются в темноте. Все они будут вести себя достойно, пообещала она. И каждый из них оставит в этом мире заметный след.
        «Пожалуйста, прошу вас, помогите нам! — мысленно взывала она, ударяя себя в грудь кулаком еще семь раз. — Мой отец говорил, что вы слышите людей в этом месте, как ни в каком другом. Так что, пожалуйста, выслушайте меня. Я знаю, что для вас я не больше, чем какая-то пылинка, но, как и вам в свое время, мне в ближайшие дни придется столкнуться с демонами, и мне нужна ваша помощь. Я не могу сражаться с ними одна. Так вы поможете мне? Поможете женщине, у которой не хватит сил поднять саблю, но которая никогда не была трусихой и которая сделает все, чтобы спасти свой народ? Мы построили этот храм в угоду вам, и мы заслуживаем того, чтобы продолжать жить и строить. Так даруйте нам победу, боги всех богов, и я уверена, что мы возведем для вас новые храмы».
        Воисанна развернулась и встала к стене лицом. Она поцеловала камень, чего раньше никогда не делала. Она знала, что этого же места касались тела близких ей людей и других ее соотечественников. Хотя камень не мог говорить, эта комната была полна жизни, полна волшебной силы. Как иначе удары кулака в грудь могли превращаться в колокольный звон? А если здесь есть своя жизнь и свое волшебство, то боги, конечно, могли услышать ее мольбы. Да, она была всего лишь пылинкой, но разве не из множества пылинок состоит вселенная?
        В комнату вошла кхмерская девочка. Воисанна улыбнулась ей, но улыбка эта осталась без ответа. Глаза у девочки были красными, похоже, ее охватила глубокая печаль. Воисанне захотелось обнять ее, сказать ей, что все будет хорошо и что ее молитвы будут услышаны. Шмыгнув носом, девочка прижалась спиной к стене и замерла, прежде чем бить себя кулаком в грудь.
        — Хочешь, я помолюсь вместе с тобой? — мягко спросила Воисанна. — Помолюсь за тебя?
        Девочка кивнула, и по щеке ее скатилась тяжелая слеза.
        Воисанна встала рядом с ребенком. Прижавшись спиной к каменной кладке, она ударила себя кулаком в грудь. И снова в ушах зазвучали колокола. Только теперь Воисанна молилась уже не за себя, а просила богов за незнакомку, за эту девочку, не слишком отличающуюся от нее самой.

* * *

        Все, кто собирался отмечать Праздник плавающих фонариков, не могли дождаться наступления темноты. Вот уже для многих поколений кхмеров этот праздник был одним из самых любимых. Во время празднования все его участники просят прощения у Земли, за то что загрязняли ее в течение прошедшего года.
        Более пяти тысяч кхмерских мужчин и женщин выстроились по берегам реки, тогда как их дети собрались на специальном бамбуковом помосте, установленном поперек нее выше по течению. В руках у детей были плавучие фонарики размером с тарелку, вырезанные из древесины упавших деревьев. Вокруг единственной восковой свечи, установленной посередине, раскладывали орхидеи, хризантемы, цветы лотоса. Свечи пока что не горели.
        На дальнем краю помоста отдельно от детей стояли Аджадеви и Джаявар. При виде смеющихся детских лиц Аджадеви улыбалась. Несколько недель тому назад, когда ей в голову впервые пришла мысль о проведении этого праздника, она послала гонца к сиамцам, чтобы тот попросил их доставить, помимо таких жизненно важных вещей, как лекарства и оружие, еще и свечи. Свечи прибыли за несколько дней до праздника — все длинные и тонкие, каждая была аккуратно завернута в шелк.
        Все ждали наступления полной темноты. Уже почти совсем стемнело, и многие короли давно подали бы сигнал начать праздник. Но Джаявар был человеком терпеливым и поэтому ждал самого наилучшего момента, чтобы зажечь свечи. Где-то ниже по течению ритмично били барабаны. Протяжные голоса затянули песню, которую распевали их предки, — песню, в которой они просили прощения у земли и воды.
        Джаявар держал в руках фонарик, который он сделал вместе с Бона — мальчиком, бывшим рабом, которого он когда-то спас и который потом спас его самого. В последнее время Джаявар не раз после встречи со своими командирами и обсуждения военной стратегии шел искать Бона. А потом эти такие непохожие напарники сидели у изгиба реки и мастерили вместе плавучий фонарик. За этим занятием они говорили о том, что Бона хорошо знал и понимал, — о джунглях, об их обитателях, о красотах Кбал Спина, которых было немало. Бона чем-то напоминал Джаявару его детей, и, находясь рядом с мальчиком, он ощущал мир в своем сердце. Они часто улыбались, а время от времени даже смеялись вместе. Джаявар начал заботиться о Бона и строить планы, которые помогли бы ему выжить и в конце концов стать счастливым.
        — Пора, — наконец сказал Джаявар, сделав знак группе мужчин и женщин с горящими свечами, которые стали обходить детей и зажигать их фонарики.
        Из всей детворы ближе всего к Джаявару стоял Бона. Он улыбался, хотя в руках у него ничего не было.
        Джаявар вышел на середину помоста. Сердце билось часто, а мысли собирались, выстраивались и наливались силой, как грозовые тучи перед бурей. Ему хотелось подобрать правильные слова, и поэтому он уходил в джунгли и громко репетировал там свою речь. Впервые он не поделился своими соображениями с Аджадеви. Он хотел удивить ее, а также порадовать как кхмеров, так и сиамцев.
        Он поклонился людям, стоящим вдоль реки, поднял свой плавучий фонарик над головой и кивнул. Когда он заговорил, его глубокий голос разнесся далеко в темноте ночи.
        — Друзья мои, если бы я сказал вам, что где-то во вселенной есть мир, в котором краски поражают своим великолепием, а воздух сладостен и полон благоуханий, как бы вы на это отреагировали?
        Люди на берегах зашумели. Они не привыкли к тому, чтобы король задавал им вопросы, и просто не знали, что сказать. Видя нерешительность на лицах стоявших неподалеку людей, Аджадеви ободряюще улыбнулась им, чтобы они не стеснялись.
        — Если бы я сказал вам, — продолжал тем временем Джаявар, — что где-то во вселенной этот мир действительно существует и что в нем под золотым солнцем летают волшебные создания, что там есть бескрайние воды, бесчисленные долины и горы, как бы вы на это отреагировали?
        На этот раз раздались голоса, в основном мужчин, хотя отозвалось и несколько женщин.
        Джаявар улыбнулся:
        — И что, если бы я сказал вам, что этот прекрасный мир чист и совершенен? Что звезды там сияют ночью, словно бриллианты? Что жизнь возникает там, затухает и снова зарождается? Решили бы вы, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой? Посчитали бы вы этот мир лишь игрой воображения? Или стали бы молиться, чтобы попасть в него?
        — Я хочу попасть в этот мир! — воскликнула девочка, и слова ее вызвали множество улыбок. — А можно? — спросила она у своего короля.
        — Но, дитя мое, — отозвался Джаявар, — ты и так уже бегаешь по этому миру, потому что место, о котором я говорю, находится здесь, где мы сейчас стоим. Каждый день мы наслаждаемся его красотой. Мы нюхаем цветы, гуляем под деревьями. Пьем воду, текущую с гор. Этот мир, какого не найти больше нигде во всей вселенной, лежит у вас под ногами. И это наша родина.
        Люди засмеялись и захлопали в ладоши.
        Джаявар подал знак Бона, чтобы тот подошел. Они вдвоем держали плавучий фонарик, пока женщина поджигала на нем свечу.
        — Поскольку мы обитатели этого мира, мы и должны защищать его, — продолжал Джаявар. — И должны просить прощения за то, что рубим деревья, за то, что пачкаем воду, за то, что едим растения и животных, за то, что мы загрязняем воздух. Именно в эту ночь мы пускаем наши плавучие фонарики по реке и просим прощения у Земли за ее осквернение.
        Медленно опустившись на колени, Джаявар и Бона поставили свой фонарик на воду и осторожно отпустили его. Река приняла это подношение, закружила его и понесла вниз по течению. Люди на берегу оживились. Джаявар выпрямился, поблагодарил Бона, после чего жестом пригласил остальных детей подходить к краю помоста и спускать свои фонарики. Сам же он отступил в сторону, освобождая им место. Бона поклонился, а потом, улыбаясь, побежал вдоль берега. Десять детей торопливо прошли к краю помоста, спустили свои горящие фонарики на воду и отошли, чтобы следующие десять ребятишек могли сделать то же самое. Процесс продолжался, огоньки плыли по реке, напоминая в темноте мерцающие звезды, но эти двигались и вращались. По обоим берегам реки кхмеры и даже некоторые сиамцы хлопали фонарикам, которые, в зависимости от вкуса ребенка, были разными по размеру и по-разному украшены.
        Когда последний фонарик был спущен на воду, праздник продолжился. Люди веселились, хлопали в ладоши, пели. Дети плескались на мелководье, а взрослые пили рисовое вино из бамбуковых сосудов. Фонарики продолжали мерцать неровным светом, бросая отблески на фигуры Вишну и Шивы, вырезанные на прибрежных валунах.
        Аджадеви подошла к Джаявару и взяла его за руку, улыбаясь последним огонькам, скрывавшимся за поворотом реки, и детям, бегущим вдоль берегов вслед за ними.
        — Ты был прав насчет этого мира, — сказала она. — Во всей вселенной есть, может быть, только одно такое место, и мы не должны относиться к нему, как к чему-то обыденному.
        — То же самое я мог бы сказать про тебя, — отозвался он, поворачиваясь к ней лицом.
        Она улыбнулась:
        — Помнишь свой первый такой праздник? Тогда твой фонарик все время кренился и крутился на воде.
        — В то время как твой проплывал мимо?
        — Мне кажется, что ты положил на него слишком много цветов, чтобы произвести на меня впечатление.
        — А когда я не пытался впечатлить тебя?
        Из-за поворота реки донеслись возбужденные голоса и веселый смех. Улыбка Джаявара тут же померкла, и Аджадеви решила, что он подумал о своих детях. Они всегда были в восторге от этого ночного праздника, равно как и Джаявар, который постоянно находился рядом с ними, помогая им мастерить плавучие фонарики и спускать их на воду.
        — Ты сейчас слышишь их? — спросила она.
        — Кого? Детей?
        — Твоих детей.
        Он поднял глаза и посмотрел на усыпанное звездами небо.
        — В моих снах они часто разговаривают со мной. И тогда мне не хочется просыпаться. А что касается Бона — он ведь действительно нашел меня. Иногда мне кажется, что это они послали его ко мне, что они живут в нем. Я угадываю их черты в его улыбке, в том, как он двигает руками, когда разговаривает, — совсем как Чиви, когда она хотела что-то подчеркнуть.
        Аджадеви улыбнулась и поцеловала его, а затем усадила на край помоста так, что их ноги погрузились в воду.
        — Сегодня этот праздник важен, как никогда ранее.
        — Почему?
        — Потому что скоро мы пойдем войной на наших врагов, а ничто так не оскверняет землю, как войны. Скоро свершится много такого, за что нам нужно будет просить прощения.
        Он кивнул.
        — Через несколько дней сюда прибудут остальные сиамские наемники, и тогда нам нужно будет выступать.
        — Когда ты отправишься в поход, Джаявар, когда поведешь за собой своих людей, ты должен делать это как король.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Ты уже продемонстрировал народу свои лучшие качества — какой ты внимательный и благородный, какой хороший и чистый. Но теперь ты должен показать свою свирепость. Чтобы быть предводителем львов, ты сам должен быть настоящим львом.
        — Тебе не стоит беспокоиться о том, как я поведу своих людей, Аджадеви, как не нужно беспокоиться и о силе моей руки, сжимающей саблю. То, что я закопал свою жажду мести, еще не означает, что она утолена. То, что я был убит горем, не значит, что я забыл о своем долге.
        — О твоем предназначении, Джаявар. О твоей судьбе.
        — О судьбе Ангкора. Именно за него я буду сражаться, ради него готов убивать.
        Она повернулась к нему лицом.
        — Хорошо.
        Он шагнул в воду, которая доходила ему до коленей. Протянув руку, он помог ей спуститься с помоста.
        — Давай отпразднуем эту ночь с нашим народом, — сказал он. — Будем праздновать все вместе, все как один. Потому что скоро начнется война, и такого смеха, какой раздается сейчас, мы не услышим очень много долгих дней.

* * *

        Этой же ночью, но намного позже, Тида лежала с Индраварманом на его громадном ложе, которое, на китайский манер, было приподнято над полом и застелено мягкой тканью. Шелковая простыня была отброшена в сторону и до половины сползла на пол. Под покровом почти прозрачной противомоскитной сетки обнаженная Тида лежала на боку лицом к Индраварману. Она уже некоторое время притворялась спящей, надеясь, что и он закроет глаза, но он полулежал, опираясь на локоть, и пил рисовое вино. В основном он был неподвижен и молчалив, но время от времени что-то бормотал себе под нос.
        Обычно Индраварман быстро засыпал после их яростных любовных игр или же отсылал Тиду, но, похоже, этой ночью он был чем-то озабочен, и это не давало ему уснуть. Она знала, что в его распоряжении целый гарем чамских женщин, и хотела бы, чтобы сегодня он позвал к себе одну из них, как он иногда делал. Вскоре уже должна была взойти луна, и она переживала, что может опоздать на тайную встречу с Воисанной. Дыхание Тиды начало учащаться. На спине выступили мелкие капельки пота. Она представила Воисанну, ожидающую ее в ночной тьме, и запаниковала, боясь, что ее не дождутся.
        Тида открыла глаза и медленно села. Она вытерла лоб и посмотрела на хмурое лицо Индравармана, стараясь не переводить взгляд на его обнаженное тело.
        — Не могу заснуть, о великий король, — тихо сказала она. — Слишком жарко.
        Он отхлебнул еще вина.
        — И что ты хочешь, чтобы я сделал?
        — Я… я бы хотела вернуться к себе. Там ветерок дует намного…
        — Ветер ночью вообще не дует. Боги в это время не проказничают.
        Она опустила глаза и нервно потерла руку.
        — И все же, о великий король, я бы хотела… я бы хотела уйти, если можно.
        — Я кое-кого жду. Как только она появится, уйдешь.
        — А она…
        — Молчи, женщина! Не забивай мне голову своими бессмысленными вопросами и причитаниями. Когда она будет здесь, ты уйдешь. Не раньше и не позже.
        Страшась его гнева, Тида вся сжалась и отодвинулась на край ложа. Она знала, на что он способен, и догадывалась, что только красота уберегает ее от его кулаков. Индраварман бережно относился к красивым вещам, а для него она была лишь вещью, мало чем отличающейся от золотой статуи.
        За окном в дальнем конце комнаты она увидела слабый свет и забеспокоилась, решив, что уже взошла луна. Они, наверное, ждут ее, думая, куда она подевалась, и готовясь уходить.
        — Нет! — неосознанно прошептала она, заламывая в отчаянии руки.
        Индраварман нахмурил брови.
        — Что?
        — Нет, ничего… о великий король. Можно мне немного вина?
        — Почему ты просишь? Раньше ты вина никогда не пила.
        — Потому что, мне кажется… это поможет мне уснуть.
        Индраварман протянул ей свою бамбуковую чашу. Она сделала большой глоток, превозмогая желание вскочить с кровати и бежать на место встречи. Она очень редко задерживалась так надолго в его комнате и теперь просто не могла поверить в такое свое невезение. Если бы она знала, что он настолько задержит ее, то придумала бы какую-то более вескую причину уйти в свое жилище. Мысленно она ругала себя за глупость. Когда появится эта женщина? Почему она так медлит?
        Тида вернула ему чашу и снова посмотрела в окно. Похоже, что свет на улице стал ярче. Она чувствовала себя попавшей в ловушку. Комната вдруг начала покачиваться, как будто она находилась на палубе небольшой лодки, а не на ложе. Стены стали наклоняться, мысли путались, кожа зудела. Вновь она представила, как ждущая ее Воисанна беспокоится, а потом теряет терпение. Вскоре они уйдут, и тогда у Тиды вообще никого близкого здесь не останется.
        Она легла на спину, судорожно сжимая простыню правой рукой и молясь, чтобы та женщина появилась поскорее. Луна уже, вне всяких сомнений, взошла. В этот момент ее друзья-заговорщики, должно быть, стоят возле того дерева и смотрят на храмовый ров. Ей очень хотелось бы сейчас плыть через ров и звать их. А вместо этого она находилась на расстоянии вытянутой руки от Индравармана. Она чувствовала себя так, будто была связана, с кляпом во рту, и не могла пошевелиться — она была беспомощна, как младенец, оставленный один в джунглях. Она была очень расстроена и взволнована, но старалась не показывать своих чувств.
        В дальнюю дверь постучали, потом раздался женский голос. Тида испытала громадное облегчение, и она быстро села, задев руку Индравармана. Он начал было отвечать женщине за дверью, но потом повернулся к Тиде. Глаза его подозрительно и опасно прищурились. Она стала отползать от него, но внезапно руки его оказались у нее на шее. Большими пальцами он надавил ей на горло так, что она не могла дышать.
        — Почему ты так торопишься сбежать? — требовательным тоном спросил он.
        Она пыталась, схватившись за его пальцы, разжать их; грудь ее судорожно вздымалась.
        Индраварман отпустил ее, а потом дал пощечину. Она вскрикнула и попыталась скатиться с ложа. Москитная сетка зацепилась за ее руки и сорвалась с крепления на потолке. Он снова ударил ее, вызвав слезы и причитания.
        — Куда это ты так спешишь? — взревел он.
        Она замотала головой. Она старалась уклониться от возможного удара. Но потом она увидела ярость в его глазах и вновь занесенную над ней руку, и слова сами полились из нее. Она хотела остановиться, но слова все звучали и звучали. Всхлипывая, она рассказала ему все, а потом стала просить смилостивиться над нею.
        Индраварман легко поднял ее и швырнул о ближайшую стену. Он принялся кричать, сзывая своих людей. Тида пронзительно вскрикнула. Она кричала своей подруге, что они идут за ней и что она должна скорее бежать, бежать и не останавливаться.
        Кулак короля взмыл над Тидой и тяжело ударил ее в висок, после чего свет для нее померк, а ужас сменился черной пустотой.

* * *

        За храмовым рвом, с северной стороны храма Ангкор-Ват Асал, Воисанна, Чая и их кхмерский проводник прятались в ветвях упавшего тикового дерева. Они ждали уже так долго, что кожа их успела высохнуть после того, как они переплыли ров. Луна давно взошла и даже проделала часть своего пути по небу. Хотя стояла еще глубокая ночь, им казалось, что время летит стремительно, и все нервничали.
        Положив руку на эфес сабли, закрыв глаза, Асал молился. Он не хотел бросать Тиду, но они прождали уже слишком долго и очень рисковали. К этому времени они должны были бы уже углубиться в джунгли, чтобы как можно больше опередить возможных преследователей. Асал знал, что Индраварман пошлет за ним своих людей — скорее всего, По Рейма и нескольких следопытов. Эти люди, не зная, какой маршрут он выбрал, будут думать, что он ушел на север.
        Асал закончил молиться, посмотрел из-за ветвей на ров и наклонился к Воисанне.
        — Мы должны уходить, — прошептал он. — Мы уже и так слишком задержались.
        Она нервно сжала его руку.
        — Почему она опаздывает? Она обещала прийти. Должно быть, что-то случилось.
        — Тем более мы должны немедленно уходить.
        — Но я ей поклялась! Я уже бросила ее один раз и обещала, что больше никогда не подведу ее.
        Кхмерский проводник, видавший виды мужчина, которому уже перевалило за пятьдесят, торопил их. Чая нетерпеливо дергала сестру за юбку. Асалу было очевидно, что Воисанна оказалась между двух огней. В такие моменты человеку может помочь принять решение страх. Чтобы напугать Воисанну, Асал наклонился вплотную к ее уху и прошептал так, чтобы никто другой его слышать не мог:
        — Если нас поймают, твоя сестра будет испытывать невыносимые муки.
        Она взглянула на него и кивнула:
        — Мы должны идти.
        — Вы идите. А я побуду здесь еще немного, поскольку ты дала клятву, и потом пойду за вами.
        — Нет, мы должны держаться все вместе. Я не хочу оставлять тебя здесь. Только не сейчас…
        Он прижал палец к ее губам.
        — Я буду идти по тропе быстрее, чем вы. Я могу еще немного подождать. А потом догоню вас.
        — Но…
        — Клятва, данная ей, важна для тебя. Ты сама мне об этом говорила. И ты не должна нарушать ее из-за того, что у меня на сердце неспокойно.
        — Асал, пожалуйста, пойдем с нами! Прошу тебя! Ты не должен мне ничего доказывать. Абсолютно ничего.
        — Если мы убежим, а ее поймают, Индраварман сдерет с нее живой кожу. Позволь мне остаться, а затем я найду вас, с нею или без нее.
        Она покачала головой, но тут ее потянули за собой сестра и проводник. Высвободившись, она обняла его, поцеловала в губы, потом в щеку, прижимаясь к нему как можно крепче. Она говорила ему о своей любви, и он улыбался ее словам, которые перекликались с тем, что творилось у него в сердце. Проводник еще раз описал намеченный им маршрут, сказал ему, что будет оставлять в качестве знаков для него дважды надорванные листья. Асал поблагодарил его, пообещал вскоре догнать их и поцеловал Воисанне руку.
        — А теперь беги, моя госпожа. Беги быстро, я знаю, как ты умеешь это делать.
        Она хотела ответить, но ее уже оторвали от него. Ее лицо было мокрым от слез, и ему мучительно хотелось губами осушать эту влагу. Но он только улыбнулся и помахал на прощанье рукой, глядя, как они исчезают в джунглях.
        Как только они ушли, он обнажил саблю и стал вглядываться в водную гладь. Он будет ждать, пока луна не достигнет высшей точки. А затем тоже убежит. Он будет бежать, не оглядываясь. Но, пока этот момент не настал, он будет ждать, потому что понимает, как важна для нее данная клятва. Ему очень хотелось, чтобы Воисанна сдержала свое слово. К тому же, если Тида придет сюда, когда они уйдут, а ее потом поймают, крики ее будут слышны во всем Ангкоре. Ее мучения были бы на его совести и на совести Воисанны, и им было бы тяжело жить дальше с таким бременем.
        Оставшись один, Асал лучше чувствовал ночь. Ветерок шелестел увядшими листьями на умирающем дереве. Земля под ногами была влажная. С неба лился слабый свет луны, поднявшейся уже высоко. Асал, как и много раз до этого, вглядывался в ее странные черты, которые ночью были четко видны. Луна казалась молодой, но одновременно и очень старой; сильной и в то же время немощной.
        Подняв руку, Асал прикоснулся к камешку, который подарила ему Воисанна. Он поцеловал нефрит, представляя, как она обматывала его серебряной проволокой. С тех пор как умерли его родители, никто, кроме Воисанны, не оказывал ему знаков внимания, и ему вдруг захотелось быть рядом с нею. В этой жизни, полной неопределенностей, он был уверен только в одном — что должен находиться возле нее и наслаждаться красотой ее лица и души.
        На той стороне рва возникла какая-то тень. Асал прищурился, раздумывая, не играет ли с ним злую шутку его воображение. Или же это все-таки появилась Тида? Тогда она переплывет ров и они смогут убежать вместе.
        Луну заслонило облако, и стало совсем темно. Асал всматривался в воды рва. Ему показалось, что он услышал всплеск. Он хотел окликнуть Тиду, но боялся шуметь. Он сжался под ветками и до побеления костяшек пальцев вцепился в рукоятку сабли. Где-то залаяла собака.
        Берег рва находился примерно в пятидесяти шагах, и Асал разглядел там выбравшуюся из воды фигуру. Только человек этот был не стройным и изящным, как Тида, а широкоплечим, и в руках у него, похоже, было копье. Вскоре появилась еще одна тень и еще одна. В этот момент Асал уже осознал, что их предали. Он развернулся, намереваясь бежать, но тут вдруг понял, что только приведет преследователей к женщинам, которых он любит. Он мог бы побежать в противоположную сторону, а вот эти люди, скорее всего, выберут северное направление, в каком он, по их мнению, и должен был бы уйти. Они могли найти Воисанну. И пока такая вероятность существовала, Асал не мог никуда бежать. Он должен был убить этих людей.
        На берегу появлялись новые тени. Теперь их было восемь, двигались они как воины, пригнувшись, готовые к атаке. У каждого были щит и копье. Растянувшись в цепь, они подкрадывались к дереву, и Асал думал, скольких из них он сможет застать врасплох, прежде чем остальные накинутся на него. Он снова поцеловал кусочек нефрита на шее, а потом попросил богов дать ему силу, чтобы сабля его в эту ночь стала несокрушимым оружием. Он обязательно должен быть грозным и внушающим ужас, иначе он больше никогда не увидит Воисанну. При мысли об этом грудь его стала взволнованно вздыматься, и он постарался сосредоточить свое внимание на приближающихся людях, высматривая самого крепкого из них, человека, которого было бы труднее всего победить в открытом бою, и поэтому нужно было напасть на него неожиданно и постараться убить.
        Асал выбрал такого человека — громадного и мускулистого здоровяка, несшего толстое копье. Воин приблизился к укрытию Асала, и тот молча взмахнул саблей, раздвинув тонкие ветви, и зарычал, когда клинок вошел его соотечественнику в бок, застряв в костях. Асал отпустил рукоятку сабли и подхватил копье умирающего. Он ткнул им в грудь следующему нападавшему, отразил удар щитом и закрутился на месте, действуя копьем, как секирой, чтобы держать противника на расстоянии. Один из чамов издал воинственный клич и бросился на Асала. Тот быстро пригнулся и, подняв щит над собой, подбросил соперника вверх. Человек закричал, приземлившись на сломанную ветку, проткнувшую ему бедро, но Асалу некогда было смотреть, что с ним происходит. Он ринулся вперед, надеясь застать врасплох следующих двух чамов. Вероятно, боги услышали его просьбу, потому что он ощущал себя невероятно сильным; делая выпады копьем, он ударил ближайшего к нему воина краем щита в лицо и сломал ему нос, отчего тот кубарем покатился по земле. Асал быстро развернулся, зная, что осталось еще четверо нападавших. Что-то ударило его сбоку по голове.
Колени его подогнулись, но он не упал. Кровь заливала ему глаза, он отчаянно делал выпады копьем, стараясь драться со своими врагами до того, как они окружат его и сомнут.
        Он убил еще одного воина, но тут из воды стали появляться новые чамы, их было очень много, они возникали как мрачные тени из подземного царства. Он уже не видел, как они подошли, но почувствовал, что его сбили с ног древками копий и стали осыпать ударами; мир вокруг него закружился, и он упал на колени. Асал выронил свое оружие и пытался закрыться щитом, но нападавшие уже били его со всех сторон ногами, кулаками и локтями, жестоко и беспощадно, барабаня по нему, как капли ливня бьют по беззащитному листу в сезон муссонов.
        Он успел подумать о Воисанне. Беги, моя госпожа, беги!
        А затем его поглотила тьма.

        Глава 8
        Прости

        Они всю ночь торопливо шли через джунгли, двигаясь сначала при свете луны, а когда она скрылась за горизонтом, освещали тропу факелами. Их кхмерский проводник поддерживал приемлемую для женщин, но постоянную скорость, через каждые две сотни шагов делая паузу, чтобы в двух местах надорвать приметный лист. На каждой развилке тропы он оставлял знак, который должен был привести Асала к ним. Хотя Воисанна несколько раз просила его подождать Асала, проводник оставался непреклонен, заверяя ее, что все будет хорошо, что Асал скоро догонит их.
        Однако было уже утро, а Асал все не появлялся. Воисанна старалась быть сильной ради своей сестры, но это давалось ей все труднее. Она чувствовала себя так, будто бросила его, и ее переполняли чувство вины, тревога и отчаяние. Машинально переставляя грязные и исцарапанные ноги, она жалела, что время нельзя повернуть вспять. Они должны были или вместе уйти, или вместе остаться. Если бы не Чая, Воисанна осталась бы с ним, но спасти младшую сестренку было важнее.
        Хотя день только начинался, уже было жарко. Пот струйками сбегал по спине Воисанны и затекал под юбку. К счастью, по пути им попадалось множество ручьев, и они часто останавливались, чтобы освежиться. Пока Воисанна и Чая пили и торопливо обмывались, проводник залезал на дерево и смотрел на юг. До сих пор он не увидел ничего такого, что могло бы вызвать беспокойство. Но и Асала тоже видно не было, и всякий раз, когда он спускался без хороших новостей, Воисанна, потупив взгляд, надолго затихала.
        Они дошли до обширного участка, где весь подлесок был уничтожен лесным пожаром, и их проводник остановился, чтобы осмотреться. Он прожил уже больше, чем обычно живут кхмеры, и каждый раз, делая выбор, проявлял и терпение, и осторожность. Хотя большая часть громадных деревьев не пострадала, подлесок выгорел полностью, и на его месте остались лишь пепел, зола и выжженная земля — Воисанна такого никогда раньше не видела. Здесь не было слышно привычных голосов джунглей.
        — Что здесь произошло? — спросила она, стоя на потемневшем от копоти валуне.
        Старый проводник нахмурился.
        — Молния.
        — И что же нам делать?
        Он смотрел по сторонам и, казалось, не слышал ее. Если идти по выжженной земле, за ними останутся хорошо заметные следы. Но если обходить это место, существенно увеличится время в пути.
        — Вы можете идти быстрее? — наконец спросил он, взглянув на Воисанну и Чаю.
        Воисанна кивнула.
        — Тогда давайте поторопимся, — сказал он, направляясь через выжженную пустошь.
        Чая вприпрыжку двинулась за ним. На мгновение Воисанна позавидовала детскому простодушию сестры. Несмотря на все ужасы и страдания, выпавшие на долю их семьи, Чая сохранила жизнерадостность. Она верила, что их близкие уже возродились в новой жизни, и не беспокоилась из-за неопределенности будущего.
        Теперь сестры могли идти рядом и, хотя шли они быстро, Воисанна вдруг ощутила потребность поговорить об Асале.
        — Расскажи мне, как он обращался с тобой в конюшнях, — попросила она. — Каким он тогда был?
        Чая улыбнулась.
        — Но ведь ты знаешь его лучше, чем я. Твой вопрос… это все равно, как если бы рыба спрашивала у кролика, как ей плавать.
        — Это верно, но все-таки что ты думаешь о нем?
        Чая перепрыгнула через обгоревший ствол и рукой поманила сестру за собой.
        — Он приходил в конюшни всего только один раз. Он показал мне, как ухаживать за его конем и как не попасть под удар копыта, когда он брыкается. Потом он сказал мне, что я похожа на тебя. А когда я закончила чистить лошадь, мы с ним поговорили, но он, должно быть, все время думал о тебе, потому что почти не слушал меня и вдруг произнес: «Моя госпожа».
        — Правда?
        — Он этого даже не заметил. И только улыбнулся, когда я сказала ему об этом. Когда он уже собирался уходить, я спросила у него, почему он тебя так называет, а он ответил мне, что ты этого заслуживаешь, потому что ты хорошая и благородная. Я, конечно, сказала, что он просто сошел с ума. А он только продолжал улыбаться.
        Ветер поднял облако пепла. Задержав дыхание, Воисанна поспешила вперед; на ее лице выступал пот.
        — Я думаю… он относится ко мне как к своей королеве.
        — Он, должно быть, просто слеп.
        Воисанна усмехнулась:
        — Однажды, Чая, ты тоже станешь для кого-то королевой.
        — Ты считаешь, что я должна этого хотеть?
        — Почему бы и нет?
        — Потому что жизнь у королевы скучная. Все время сидишь на троне и ничего не делаешь, только следишь за тем, чтобы выглядеть красивой. Как папоротник какой-то. Зачем мне это надо?
        Воисанна вспомнила, как они с Асалом бежали через джунгли, как занимались любовью на берегу реки. Все, что они делали вместе, было совсем нескучным.
        — Как я хочу, чтобы он поскорее догнал нас! — воскликнула она. — Прошло уже слишком много времени.
        — Наверное, он собирает для тебя цветы или делает еще что-то, стараясь угодить тебе.
        — Надеюсь, что это так.
        — Прошлой ночью, когда мы ждали у воды, я видела, как он касался украшения, которое ты ему сделала. Ты наложила на него заклятье, это точно. Очаровала чама.
        — Он мужчина, Чая. Просто мужчина.
        — Мужчина, который называет тебя «моя госпожа», наверное, для тебя настоящий король. И уж никак не просто мужчина.
        Воисанна заметила на земле обгорелый панцирь черепахи и подумала о том, сколько животных погибло в огне. Запыхавшись, она замедлила шаг, позволив их проводнику уйти вперед.
        — А знаешь, о чем я мечтаю, Чая?
        — О чем?
        — Чтобы он стал отцом моих детей.
        Чая резко остановилась, и вокруг ее ног поднялось облачко пепла.
        — Тогда нам не нужно было уходить. Мы не должны были оставлять его одного.
        «Я знаю, — подумала Воисанна. — Я покинула его ради тебя, тогда как мне нужно было отправить тебя с проводником, а самой остаться».
        — Что? — спросила Чая.
        — Ничего.
        — Говори уже.
        — Просто… я чувствую, как с каждым шагом все более отдаляюсь от него. Я бегу на север, хотя на самом деле меня тянет на юг.
        — Тогда давай побежим на юг.
        Воисанна покачала головой.
        — Если бы я могла, я бы взяла в руки саблю. Я бы с боем прорывалась к нему. Я не боюсь. Но… раз я не могу этого сделать, то сделаю то, о чем просил меня он. Я буду молиться, я пойду на север. А когда наконец снова увижу его, то использую всю свою силу и всю любовь, чтобы дать ему то, чего он хочет.
        Чая указала на проводника, который ушел уже далеко вперед.
        — Он хочет, чтобы мы поторапливались.
        — Иди. Я за тобой.
        — Но почему?
        — Потому что я хочу оставить ему послание. Здесь, прямо на почерневшей земле.
        Чая кивнула и резво побежала вперед. Воисанна опустилась на колени и поднесла указательный палец к поверхности земли. Надавливая им, она написала на слое пепла и копоти:

        Я прошу тебя только об одном, любовь моя. Где бы я ни оказалась, ты должен идти. И пусть боги дадут тебе крылья. И пусть они позволят мне вновь увидеть тебя.

        Слезы Воисанны падали на пепел, оставляя на нем следы. Она поднялась на ноги. Хотя она вся дрожала, мысли гнали ее вперед, через эту выжженную местность, которую им было необходимо пройти.

* * *

        Над ним возвышались статуи богов — каменные изваяния, покрытые золотом. Казалось, что они перешептываются в темноте на языке небесном, слишком возвышенном, чтобы он мог его понять. Боги наклонялись к нему. Хотя лица их выражали жалость, они ничего не предпринимали, чтобы освободить его. Путы его оставались целыми, боль продолжала терзать его. Он стоял у деревянного столба со связанными за спиной руками, не падая только из-за веревок, которые обхватывали его ноги, пояс, руки и грудь.
        Один глаз у него заплыл, тело в сотне мест пронизывала боль, и Асал мечтал, чтобы боги освободили его от пут или от страданий — желательно и от того и от другого, хотя избавиться от чего-то одного тоже было бы неплохо. Он про себя просил усмехающиеся фигуры сделать хоть что-нибудь, но тщетно. Закрыв глаза, он попытался снова провалиться в забытье. Вдруг послышались голоса, а в голове гулким эхом отозвались чьи-то шаги.
        — Воисанна? — произнес он, по крайней мере, ему показалось, что произнес.
        В лицо ему плеснули водой. Он поперхнулся и повернул голову в сторону. Кто-то наотмашь ударил его по щеке. Его снова облили водой, после чего раздался голос — голос короля. Асал пытался как-то уклониться от этого голоса, убедить себя, что на самом деле не слышит его, однако вода вернула его к действительности. Боги, похоже, отдалились от него. Сейчас он видел их более отчетливо — то были статуи, украденные в храмах и перенесенные сюда, в тускло освещенный подвал. Но они были слишком прекрасными и драгоценными, чтобы здесь собирать на себе пыль.
        Здоровым глазом Асал увидел Индравармана. Король показался ему еще большим, чем был на самом деле, даже несмотря на то, что он стоял рядом со статуей одного из богов. Позади него находились По Рейм и два стражника в полном боевом облачении. По Рейм улыбался.
        Асал дернулся, но едва сумел пошевелиться. Это усилие вызвало новую волну боли, захватившую голову, плечи, живот и пах. Неповрежденными казались только руки и ноги, хотя, стянутые веревками, они онемели.
        — Ты, должно быть, удивлен, что мы здесь, — с бесстрастным выражением лица сказал Индраварман, делая шаг вперед.
        Асал вновь попытался освободиться и напрягался до тех пор, пока комната не поплыла перед его глазами.
        — Мы здесь потому, что многие из моих людей восхищаются тобой. И я не хочу, чтобы они слышали твои вопли. Здесь, в недрах королевского дворца, тебя никто не услышит, ты станешь немым, каким и должен быть. Никто не знает, что ты в заточении, так что никому и в голову не придет спасать тебя — ни твоим людям, ни богам и ни мне, разумеется. Если хочешь, можешь молиться. Только боги тебя не услышат. Они не слушают каких-то мошек, ползающих у них под ногами, а ты — лишь жалкое насекомое.
        — Мои люди…
        — Молчать! — проревел Индраварман и снова наотмашь ударил открытой ладонью Асала по лицу. — Я скажу тебе, когда ты сможешь говорить! Человек, который пытался украсть у меня мою женщину и одурачить меня! Она все рассказала мне о твоих планах, рассказала, умоляя о прощении и плача. Я дал тебе все, о чем может мечтать мужчина, и за это ты предал меня! — И снова король ударил Асала, на этот раз по обеим щекам. — А вот теперь я приказываю тебе говорить. Почему ты собирался бежать сегодня ночью? И почему ты собирался взять с собой то, что тебе не принадлежит?
        Асал сплюнул на пол кровь.
        — О великий король… я…
        — Я тебе не король! Я — завоеватель, предводитель армии! И я не властвую над насекомыми. Я топчу их.
        Несмотря на то что Асал старался остановить кружение комнаты, ему это не удавалось. В правом ухе звенело после последнего удара Индравармана.
        — Я всегда… славно дрался за тебя, — наконец выдавил он.
        — Да, ты и вправду сражался хорошо. Тогда почему же ты предал меня? Почему пытался сбежать?
        — Потому что…
        — Говори!
        — Потому что вы… угрожали Воисанне. Из-за этого… вы потеряли меня.
        Индраварман опять замахнулся, но вдруг остановился, и на грозном лице его возникла улыбка.
        — Так это из-за какой-то шлюхи ты нарушил данную мне клятву?
        — Она не шлюха.
        — Но станет ею, Асал. Потому что в данный момент мои лучшие люди уже идут по ее следу. Она опережает их на полдня, но успеет ли она уйти далеко, как думаешь? А когда они поймают ее, она станет моей шлюхой. И ты будешь видеть, как я буду насиловать ее, снова и снова. Интересно, что произойдет после этого? Ты по-прежнему будешь переживать за нее? Сможешь ли ты оставаться неравнодушным к одной из моих шлюх, не говоря уже о том, чтобы заботиться о ней?
        — Оставьте ее в покое! — выкрикнул Асал, отчаянно рванувшись в своих путах.
        Индраварман рассмеялся и знаком велел стражникам и По Рейму подойти к нему. Он что-то сказал им, чего Асал не расслышал. Он был настолько охвачен отчаянием, что для него в данный момент имело значение лишь одно — защитить Воисанну.
        Стражники зашли ему за спину. Все так же улыбаясь, По Рейм извлек из складок своей набедренной повязки тонкую бамбуковую щепку длиной и толщиной со стержень птичьего пера.
        — Я бы выколол тебе глаза, любитель кхмерок, — сказал он, — но король королей хочет, чтобы ты продолжал видеть. Поэтому я удовлетворюсь чем-нибудь другим.
        Выйдя вперед, Индраварман положил руку на потную щеку Асала.
        — По Рейм считает, что сможет сломать тебя очень быстро. Я же утверждаю, что ты сильнее. Так что потешь меня, Асал. Продержись дольше, чем он ожидает.
        Тонкая рука поднесла к зрячему глазу Асала бамбуковую щепку.
        — Выглядит не слишком внушительно, не так ли? — сказал По Рейм. — Но какую она может причинить боль! — Он шагнул за спину Асалу, и тот уже больше не мог его видеть.
        Почувствовав, что стражники схватили его левую руку и большой палец на ней, Асал начал сопротивляться. Он извивался, сыпал проклятьями, рвался из веревок, но ничего сделать не мог. Смеясь, По Рейм взял бамбуковую щепку, воткнул ее ему под ноготь и начал вгонять все глубже и глубже, пока ее конец не прошел под ногтем и не уперся в кость. Боль возникла мгновенно, невыносимая и всепоглощающая. Веревки впивались в тело Асала, когда он пытался сопротивляться, как никогда, извивался, дергался и кричал от боли.
        Стражники зажали его указательный палец. И вновь пришла эта боль, сродни агонии, взрывающейся у него внутри. Он кричал. Он сопротивлялся. Он был в бешенстве.
        Он попробовал думать о Воисанне, попытался представить себе, как она бежит в его распростертые объятия с выражением радости и любви на лице. Он звал ее, он заклинал ее прийти. И она появилась на один-единственный восхитительный миг, и ее присутствие наполнило его светом.
        Потом она пропала.
        Он кричал, пока боли не стало настолько много, что она отключила его сознание и тело, отправив его в те края, где не существует даже снов.

* * *

        — Жар у тебя несильный, — тихо сказала Сория, вкладывая кусочек пчелиных сот с медом в рот сыну, — но я все равно хочу, чтобы ты немного отдохнул.
        Вибол, подняв глаза, бросил на нее благодарный взгляд — ему понравился сладкий мед. Он лежал в шатком строении из бамбука и тростника с тремя стенками, служившем им укрытием для ночлега. Они вчетвером построили его вскоре после своего прибытия на кхмерскую базу, как только нашли подходящее свободное место неподалеку от речки. Они испытывали большое облегчение, вновь оказавшись возле воды. Решив построить для себя укрытие, они быстро выбрали место. Внутри их пристанище было непритязательным, если не считать маленьких букетов цветов, которые Сория расставила в каждом углу.
        — Расскажи мне, чем ты занимался, — попросила она. — Откуда, скажи на милость, у тебя такое количество синяков и ссадин?
        — Мы тренировались с деревянными саблями.
        Сория покачала головой. Она слишком хорошо знала, что настоящие сабли оставляют на теле не просто потемневшие следы ударов.
        — Но их у тебя так много! Почему это у…
        — Я оставил больше отметин, чем получил сам. Намного больше.
        — А вот эти, на животе? Почему ты не защищаешь живот?
        Он отвел глаза в сторону, но потом снова посмотрел на нее.
        — Эти от деревянных копий. Их очень трудно отбивать щитом.
        Она хотела что-то сказать, но вместо этого стала натирать его избитое тело мазью из лекарственных трав.
        — Когда начнется битва… прошу тебя, держись подальше от людей с копьями, — помолчав, сказала она.
        — Мама, я буду драться с кем придется.
        — Тогда возьми щит побольше. Сделай что-нибудь.
        — Хорошо.
        Удовлетворенно кивнув, она продолжила натирать его мазью.
        — Я рада, что жар у тебя небольшой, к тому же теперь ты немного отдохнешь.
        — Всего один день. Потом я должен буду продолжить тренироваться.
        — Целый день, чтобы я тебя подлечила. Я справлюсь с этим.
        Перед их навесом прошла группа сиамских воинов в нарядах один пестрее другого. Обнимая друг друга за плечи, они со смехом шли вдоль реки.
        — Они странные солдаты, — сказал Вибол, опуская голову на свернутую шкуру оленя.
        — Почему?
        — Иногда они поют во время схватки. И эти песни придают им сил.
        — Может, и тебе следовало бы петь.
        — Кхмеры и без того всегда сильные. Петь нам необязательно.
        Она заметила у него на локте кровоточащую ссадину и смазала и ее.
        — Расскажи мне про прошлую ночь. Вас так долго не было.
        — А отец тебе ничего не рассказывал?
        — Рассказывал, но, возможно, он что-то упустил.
        Вибол вытер пот со лба.
        — У нас был военный совет. Там присутствовали король и королева, а также несколько десятков кхмерских и сиамских командиров.
        — И вы?
        — Ну, и мы тоже. Благодаря плану Прака. В начале совета король попросил Прака рассказать о своем плане с пожаром, а потом обратился к нам с отцом, чтобы мы описали ту местность. А еще королева задавала очень много вопросов.
        Сория довольно улыбнулась при мысли, что ее близкие разговаривают с такими большими людьми.
        — А какая она?
        — Умная… нет, пожалуй… скорее, мудрая. Она кажется очень мудрой.
        — Почему ты так считаешь?
        Вибол почесал засохшую царапину на голени.
        — Эта ее манера говорить… С ней чувствуешь себя так, будто она старая и умудренная опытом, словно горы.
        — А король?
        — Я видел, как он упражнялся с саблей. Он быстрый… хотя, похоже, потерял к этому интерес.
        Сория кивнула и, поднявшись на ноги, вышла из-под навеса к висевшему над огнем небольшому котелку. Сняв его, она налила немного горячей жидкости в бамбуковую чашу и вернулась под крышу.
        — А что насчет его ума? — спросила она, дуя на парующую жидкость.
        — Он понимает войну. Он принял план Прака, который был простым, и рассказал, как его усовершенствовать.
        — Они хорошо к вам отнеслись?
        — Да, мама. Они отнеслись к нам хорошо. Очень хорошо.
        Она снова улыбнулась и протянула ему чашу.
        — Попей, это поможет от жара.
        Он, сделав пару глотков, скривился.
        — На вкус — как грязь.
        — Я знаю. Но это тебе поможет. Моя мама давала мне такой отвар, когда я болела в детстве.
        Допив отвар корней и листьев, он отдал ей чашу и закрыл глаза.
        — Я, наверное, немного посплю.
        — Давай я погашу огонь. Тут слишком жарко.
        — Нет, все хорошо. Меня знобит.
        Она нагнулась над ним и погладила его по лбу.
        — Я знаю, что ты мужчина, Вибол, но сегодня я могу обращаться с тобой как с ребенком. И это меня радует.
        Он запротестовал, но потом расслабился, и она дала ему еще кусочек медовых сот и начала массировать его тело, снимая боль.
        — Расскажи мне что-нибудь… про то, как я был маленьким.
        Поглаживая его по голове, она мысленно вернулась в прошлое. По полу их пристанища ползла длинная и толстая сороконожка, и Сория, зная, что она ядовита, взяла палку и отбросила ее в огонь.
        — Ты помнишь любимую черепаху Прака? — спросила она.
        — Немного.
        — Когда ему было восемь, отец принес ему черепаху. Мы сделали для нее загон на берегу реки. Каждый день вы с Праком ходили туда играть с ней. Тебе она просто нравилась, а Прак ее любил. Он разговаривал с ней. Кормил ее. Он даже спал с ней один раз. — Сория сделала паузу, чтобы влажной тряпочкой вытереть пот на лице Вибола. — Но однажды кто-то забрался в ее загон. Старый тигр, наверное. В любом случае, это был очень большой и голодный зверь, и он терзал бедную черепаху, пока от нее не остался один только изгрызенный панцирь.
        — Это я помню.
        — Прак плакал беспрерывно. Мы с отцом успокаивали его, а ты куда-то улизнул. Только что был здесь — и вдруг разом пропал. Отец пошел тебя искать, а я осталась с Праком. Вскоре ты вернулся. Ты поймал другую черепаху, и я никогда не видела на твоем лице более широкой улыбки, чем та, что была у тебя, когда ты отдавал ее брату.
        Уголки губ Вибола поползли вверх.
        — Я взял одну из сетей отца, чтобы сделать ловушку. В одном месте на солнце грелось несколько черепах, и я накрыл их сетью.
        — Ну, что бы ты там ни делал, это сработало, потому что Прак был просто счастлив. И эта черепаха жила у него долго-долго. Как и можно было ожидать, он построил для нее замечательный, надежный загон.
        Вибол кивнул и открыл глаза. Сория продолжала вытирать ему лицо, улыбаясь воспоминаниям.
        — Я буду держаться подальше от вражеских копий, — сказал он, беря ее за руку. — Обещаю тебе, мама.
        Она кивнула и, наклонившись, обняла его.
        Он тоже потянулся к ней, и в этот миг время словно повернуло вспять. Он снова был маленьким мальчиком, которому нужно было утешение мамы, родившей его на этот свет и находящей красоту в черепахах, в воспоминаниях, в единстве близких душ.

* * *

        Вся дрожа и еле волоча ноги, Тида шла по тускло освещенному коридору королевского дворца. В руках у нее был поднос с самой простой едой — миской риса и чашкой воды. Идти ей было тяжело, и она часто останавливалась, чтобы прислониться к стене и попытаться собраться с силами. Она чувствовала, что что-то сломалось в ней, разбилось вдребезги в то утро, когда Индраварман в приступе гнева избил ее, не сознавая, что делает. Постепенно она пришла в себя после пережитого тогда ужаса, но теперь каждый вдох стал для нее мукой. В рот все время поднималась кровь из горла, вызывая тошноту.
        Дойдя до лестницы, она едва не упала, но взяла себя в руки и стала спускаться по деревянным ступеням. В подвале дворца было еще темнее. Ее распухший нос улавливал запахи сырости и разложения. Она закашлялась, и в легких вспыхнула боль. Сцепив зубы, она сдерживалась, чтобы не расплакаться. Но слезы все равно покатились при мысли о прошлой ночи и о том, что она предала Воисанну. Теперь по следу ее подруги идет погоня, и скоро ее поймают. Не менее ужасным было и то, что человека, который пытался освободить их обеих, во всех отношениях хорошего человека, пытают в камере в подвале. Индраварман многое рассказал ей, прежде чем начал избивать. В ярости из-за ее измены он называл ее всякими непотребными словами. А в конце она просто потеряла сознание.
        Нижний уровень дворца использовался под складские помещения. По обе стороны коридора, по которому шла Тида, находились комнаты с оружием, одеждой, тканями, тележками, досками, коврами, шкурами животных, домашней утварью и упакованными пергаментными свитками. Тида раньше здесь никогда не бывала, но знала, что Асал заперт в последней комнате и его охраняет один стражник. Об этом она узнала от Индравармана, который также хвастливо рассказал ей, как кричал Асал во время пыток, удивляясь тому, что какая-то бамбуковая щепка может причинить человеку столько боли.
        Тида поставила поднос не небольшой столик у стены и вытерла слезы. Коснувшись лица, она вздрогнула от боли. Снова закашлявшись, она сплюнула на пол кровь и закрыла глаза. Все еще дрожа, подняла поднос и, шаркая ногами, двинулась вперед, боясь, что может в любой момент свалиться. Ей даже хотелось упасть, позволить темноте поглотить ее, но она не могла позволить себе этого — пока что не могла. Сначала нужно было как-то загладить свою вину, если это вообще было возможно.
        Тида осознавала, что совершила в жизни много ошибок. Она до сих пор была жива только благодаря своей красоте, которую ее мать называла даром, а сама Тида считала проклятием. Если бы не красота, ее бы, наверное, давно убили бы, еще во время вторжения чамов. И если бы это случилось, она, вероятно, уже возродилась бы в новой жизни, получив силу вместо красоты и надежду вместо страха.
        Из-за того, что всю свою жизнь она была слабой, Тида решила умереть, совершив какой-то благородный поступок, чтобы в самый последний момент восполнить свое многолетнее бессилие. Приближаясь к комнате, где держали Асала, она молилась, чтобы боги укрепили ее дух. Тида молилась, чтобы нож, который она держала под подносом, стал смертельным оружием, как она и рассчитывала.
        Тида постучала в толстую деревянную дверь и сказала, что ей приказали принести еду узнику. Ей ответил грубый голос, и она сразу же захотела развернуться и убежать. Но тут дверь распахнулась. В десяти шагах от нее Асал, привязанный к столбу, висел на своих путах. Он был избит и весь в крови, и она едва не позвала его по имени, но вовремя сдержалась. Она невнятно поздоровалась со стражником и шагнула внутрь. Он закрыл за ней дверь и запер ее на засов, и тогда она повернулась к нему. Она вся дрожала, и он спросил у нее, в чем дело. Поднос в ее руках накренился, и миска с рисом, упав на пол, разлетелась на осколки. Стражник опустил глаза, и в этот момент Тида со всей силой, на какую была способна, ударила его снизу ножом, попав в горло под подбородком. Из раны хлынула кровь, и она вскрикнула, когда мужчина, схватившись за нож, качнулся назад. Он рухнул на спину и, вытащив из горла нож, стал биться в агонии, стуча ногами в стену. Задыхаясь, он зажимал руками рану, но вскоре глаза его остекленели и он затих.
        При виде мертвого человека Тиде стало плохо, ее качало. Она снова сплюнула на пол кровь и попыталась взять себя в руки. Каждый вдох вызывал у нее острую боль. Она продолжала содрогаться, отчего дыхание участилось и стало слишком глубоким. Нагнувшись, она подобрала с пола нож и с трудом подошла к Асалу. Глаза его были открыты. Он что-то сказал ей, но она его не поняла. Трясущимися руками она перерезала связывающие его веревки. Сбросив их, он подхватил ее, и ей вдруг показалось, что это он спасет ее, а не наоборот. Она рыдала у него на плече, а он поглаживал ее по спине здоровой рукой, стараясь успокоить.
        Хотя ей по-прежнему было тяжело дышать и кровь продолжала накапливаться у нее во рту, она благодарно кивнула ему.
        — Спасибо, — сказала она.
        — Что он с тобой сделал?
        — Он… сломал что-то внутри. Там у меня кровотечение.
        — Тебе нужна помощь.
        Она покачала головой.
        — Никто… не знает, что ты в темнице, так что спокойно выходи из дворца.
        — Я возьму тебя с собой.
        — Нет. Иди один.
        Он подхватил ее на руки, как ребенка. Она вскрикнула от боли, вызванной резким движением, и стала просить его остановиться, но он не обращал на это внимания. Подойдя к мертвому стражнику, он с трудом вытащил его саблю из ножен, после чего отодвинул засов и открыл дверь. Она продолжала плакать, и, к ее большому удивлению, он поцеловал ее в макушку.
        — Все будет хорошо, — сказал он. — Все обязательно будет хорошо.
        Он, хромая, пошел по коридору, и мимо нее поплыли стены мрачного подземелья.
        — Передай Воисанне… пусть простит меня, — прошептала она.
        — В этом нет нужды. А если все-таки хочешь ей это сказать, сделаешь это сама.
        Чувствуя свою беспомощность, она снова сплюнула кровь. Ей не хотелось думать, что она умирает, поэтому она пыталась поверить ему. Глядя, куда они идут, она про себя отметила, что Асал, должно быть, очень хорошо знает королевский дворец, поскольку он уверенно поворачивал то налево, то направо, пока они не оказались в дальнем конце подвального помещения. Здесь он с трудом поднялся по лестнице из тикового дерева и вышел из здания через какую-то узкую дверь.
        Солнце сияло, казалось, ярче обычного. Гигантские деревья вздымались ввысь, словно старались дотянуться до богов. Снаружи было много людей, но даже таким странным видом сейчас никого нельзя было удивить, так что никто не обратил на них особого внимания. Просто раненый чамский воин нес свою кхмерскую игрушку. Она вспомнила, каким довольным был Индраварман, рассказывая ей, что пленили и пытали Асала втайне ото всех, чтобы у его людей не зародилась мысль, что у них есть возможность выбирать между своим королем и своим сотоварищем. Вероятно, именно потому, что никто не знал, что Асал был в заключении, его никто не остановил. Он шел куда хотел, все время шепча ей, что все будет хорошо, что он сейчас возьмет коня и отвезет ее к лекарю.
        Через некоторое время он действительно нашел коня и, посадив Тиду перед собой, направился с ней в джунгли. Но поехал он не на север, как она просила его, а на запад. Асал заверил ее, что неподалеку находится тот, кто может ей помочь. Он считал, что у нее сломано ребро, которое врезалось в легкое, и клялся, что такие травмы можно залечить. Ей хотелось ему верить, и она пыталась верить, хотя понимала, что умирает. Дышать ей стало совсем тяжело, а потом — почти невозможно. Внезапно она захотела оказаться не на лошади, а на земле, в каком-нибудь красивом месте. Она попросила его сделать это для нее, и в конце концов, после долгих споров и просьб, он согласился, остановив лошадь на вершине холма с видом на Ангкор-Ват вдалеке.
        Асал снял ее с лошади и посадил на большой камень, придерживая сбоку, чтобы она могла видеть храм. В лучах полуденного солнца казалось, что он мерцает огнями, а башни его напоминали горные вершины со сверкающими снежными шапками. Она подумала, что храм не выглядит таким красивым ни при свете полной луны, ни купаясь в приглушенных красках вечерних сумерек.
        — Я… не боюсь, — прошептала она и улыбнулась, когда он поцеловал ее в лоб. Его глаза блестели от слез, и она наконец поняла, почему Воисанна так дорожила им.
        — Иди к ней, — сказала она и добавила: — Люби ее.
        — Побереги свои силы, — попросил он, гладя ее по голове здоровой рукой.
        — У меня… их совсем не осталось.
        — Именно твоя сила привела нас сюда — не моя.
        Воздух, казалось, застрял у нее в горле. Напрягшись, она скривилась, но все-таки сделала вдох.
        — Где мне искать моих близких? — спросила она.
        — Они сами найдут тебя. Тебе не нужно никого искать.
        — Но как… как же они отыщут меня?
        Он начал говорить, но вдруг остановился и потер ушибленный глаз.
        — Если хочешь, я приведу их к тебе.
        — Каким образом?
        — Я… я подам им сигнал. И они придут. Я обещаю тебе, что они обязательно придут.
        — Ты… сожжешь меня?
        — Да, госпожа. Если ты этого захочешь.
        — Я хочу.
        Он снова поцеловал ее в лоб, и она улыбнулась, ощутив это прикосновение. Даже несмотря на охватившую ее боль, ей было приятно, что о ней кто-то заботится. Прошло слишком много времени с тех пор, как кто-то в последний раз прикасался к ней с нежностью.
        Краски дня, похоже, начали блекнуть. Храм вдалеке манил ее к себе. Он уплывал и таял. Асал обещал, что ее предки придут к ней. Они движутся быстрее, чем рассветный луч. Голоса их — песня, их лики — чистое золото. Вскоре она опять будет вместе с ними, а с этим воссоединением придут и радости юности, и красоты мира, увиденные уже другими глазами.
        Она верила его словам. А когда сказанное им начало сбываться, она сжала его руку, чтобы он знал, что был прав и что она больше уже никогда не будет одна.

        Глава 9
        Первый взгляд

        Асал сложил погребальный костер, положил на него тело Тиды, помолился о ней и поджег сухое дерево, после чего взобрался на лошадь и направился на север. За спиной у него в небо поднимался столб дыма; он надеялся, что выполнил данное ей обещание и что души умерших родственников Тиды по этому знаку найдут ее. Он хотел бы побыть рядом с ней подольше, до тех пор, пока костер не догорит, но Воисанне угрожала опасность, и он был вынужден торопиться.
        Он обнаружил ее следы неподалеку от Ангкор-Вата и двинулся по ним на север. Верхом на лошади у него было преимущество в скорости, но при этом он находился высоко от земли, так что ему часто приходилось спешиваться, чтобы рассмотреть сухую почву. К своему ужасу, он вскоре понял, что ее преследует группа из пяти или шести человек. Они даже не пытались скрыть свои следы, явно не беспокоясь о том, что за ними кто-то может пойти. Он не мог определить, как далеко они находились от Воисанны и ее сестры, но понимал, что скоро их поймают.
        Из-за спешки Асал несколько раз терял след и был вынужден возвращаться. Такие моменты сводили его с ума — он не мог позволить себе никаких задержек. Частично его промахи объяснялись тем, что один его глаз опух и вообще не открывался. В ушах стоял непрерывный звон. Все тело болело, хотя захлестывающие его эмоции отвлекали от боли. Три пальца на левой руке, включая и большой палец, кровоточили, пульсировали и были почти бесполезны для него. Но мизинец и безымянный остались невредимыми, и с их помощью он при необходимости мог удерживать легкие предметы.
        С наступлением сумерек Асал слез с лошади и, ведя ее под уздцы, пошел по следу. Он сделал всего несколько коротких остановок, чтобы утолить жажду, продолжая идти при свете луны и используя самодельные факелы, чтобы освещать себе путь. К середине ночи он достиг участка джунглей, выжженного лесным пожаром, и обнаружил остатки записки, написанной Воисанной. Он смог разобрать всего несколько слов, поскольку остальное было затоптано множеством ног, но он узнал ее почерк. Это узнавание вызвало у него одновременно и радость, и смертельный страх. Совсем недавно она была точно жива, но преследователи определенно настигали ее.
        Асал задержался в этом месте лишь для того, чтобы попытаться прочитать сохранившиеся слова, а затем с новыми силами двинулся в путь. На голой после пожара земле следы были видны очень хорошо, и он все время подгонял лошадь, так что до рассвета преодолел значительное расстояние. Его израненные пальцы кровоточили, но он не останавливался, чтобы перевязать их. Благодарный этой выжженной пустоши за помощь, он продолжал движение, думая о том, что из-за того, что группа преследователей идет пешком, он с каждым мгновением приближался к ним. Если он догонит их прежде, чем они поймают Воисанну, он просто объедет их и сразу же направится к ней. Однако, если он опоздает, ему нужно будет каким-то образом лишь одной действующей рукой управиться с пятью или шестью воинами.
        На рассвете Асал наконец почувствовал, что настигает своих противников. Гарь кончилась, и, боясь потерять след в густом подлеске, он спешился и повел лошадь в поводу; теперь он практически все время смотрел себе под ноги, которые очень скоро покрылись кровоточащими порезами и ссадинами. Он не пытался продвигаться скрытно, чтобы не терять скорость. Впереди с криками взлетали птицы, предупреждая обитателей леса о его приближении. Он ничего не ел, редко пил и торопился, как никогда в жизни, все время подгоняя себя, несмотря на изнеможение. На отдых он остановился только тогда, когда колени его неожиданно подогнулись и он упал, тяжело дыша и с трясущимися от напряжения ногами. Вскоре он снова взобрался на лошадь и поехал, наклонившись вперед, чтобы его единственный здоровый глаз был как можно ближе к тропе.
        Большую часть времени Асал был сосредоточен на том, чтобы не потерять следы. Когда же их легко было заметить, он молился, чтобы боги дали ему силы ехать быстрее. Он просил, чтобы они защитили Воисанну и ее сестру, заверяя богов, что девушки ни в чем не виноваты. В своих молитвах он не забывал и Тиду, поскольку надеялся, что она уже возродилась и находится в окружении близких ей людей.
        Пока Асал ехал, в нем нарастало непривычное и зловещее чувство. Раньше он всегда сражался за свой народ и свое будущее. Его сабля никогда не обагрялась кровью вследствие ярости или ради мести. Но теперь, когда он готовился к предстоящей схватке, сердце его переполняла как раз ярость — из-за несправедливой смерти Тиды, из-за возможной гибели Воисанны, при воспоминании о бамбуковых щепках, загоняемых ему под ногти. Столько бессмысленных страданий были вызваны одним человеком — Индраварманом. Победить врага — это то, на что воин имеет право и чего от него ожидают, так что Асал не испытывал угрызений совести, завоевывая Ангкор. Но теперь его приводил в ярость захват ими чужой страны, потому что, несмотря на все свои рассуждения и философствования, Индраварман в конечном счете оказался всего лишь жадным и несправедливым правителем. Эта жадность требовала, чтобы Тида всегда была у него под рукой, и эта же жадность погубила девушку. А несправедливость подтолкнула его послать в погоню за Воисанной своих людей, тогда как он вполне мог дать ей уйти. Какую цель преследовал Индраварман, велев поймать Воисанну
и заставить ее страдать? Конечно же, он хотел таким образом наказать его, Асала, человека, верой и правдой прослужившего ему столько лет.
        Вспоминая о том, что король грозился сделать с Воисанной, Асал распалялся, как ни от чего другого. Только теперь, летя вперед, он осознал, каким мощным оружием может быть ненависть, потому что в данный момент она помогала ему выкладываться, как никогда ранее. Он любил Воисанну и готов был драться за свою любовь, но двигала им именно ненависть. Людей, которых он преследовал, послали причинить ей боль и унизить ее. Хотя насиловать ее они не посмеют, поскольку это Индраварман, безусловно, оставил для себя, но вот с Чаей они могут сделать что угодно.
        Вспоминая, как Тида умирала у него на руках, как она плакала и как, несмотря на все свои старания помочь ей, ему так и не удалось удержать покидавшую ее жизнь, Асал поехал быстрее. Его пальцы продолжали кровоточить, но он их уже не чувствовал. Хотя глаз его оставался заплывшим, видеть он все-таки мог. Следы ног на земле казались совсем свежими. Подталкиваемый сознанием того, что он приближается к людям, посмевшим попытаться забрать у него его возлюбленную, он здоровой рукой ударил по крупу лошади, подгоняя ее. Ветки царапали его, звери перед ним разбегались врассыпную. Он летел вперед, вынашивая мысли о мщении и радуясь тому, что ярость наполняет его силой.

* * *

        Пять чамов из шести были воинами, а один обладал навыками следопыта. Хотя беглецы принимали меры предосторожности, предполагая, что за ними пошлют погоню, две женщины оставляли за собой слишком много следов. Следопыт видел, где они зацепили ногами и перевернули камни, переходя ручей, где сгибали ветки, чтобы они не били им в лицо. Ноги у них были меньше, чем у мужчины-проводника, и чам замечал гораздо больше этих более мелких отпечатков. По-видимому, для беглецов важнее была скорость, чем скрытность. Они хотели как можно быстрее добраться до базы кхмеров, потому что там они будут в безопасности.
        Чамский следопыт не спал весь день и всю ночь, но не был чрезмерно уставшим. Ему пообещали немало золота, если он вернет Индраварману этих женщин, и теперь, когда беглянки были уже близко, эта мысль придавала ему сил. Он прошептал своим напарникам, что уже скоро они увидят свою добычу. Они должны убить кхмерского проводника и вернуть Индраварману женщин без промедления. Женщин нужно напугать и унизить, но при этом они должны остаться целыми и невредимыми.
        Направление ветра переменилось, и следопыт приостановился. Он уловил тонкий запах благовоний, и это вызвало у него улыбку. Женщины были совсем близко. Они по-прежнему шли очень быстро, но наверняка были уже изможденными. Человек, не привыкший к таким переходам, к этому времени должен был уже находиться на пределе своих возможностей.
        К его удивлению, ветер также подхватил и донес до него какой-то звук — вероятно, кашель женщины. Внезапно испугавшись, что беглянок в последний момент спасет группа их соотечественников, следопыт обернулся к воинам, шедшим позади него, и шепнул, что он побежит вперед, а они пусть следуют за ним. И еще посоветовал им держать наготове свои копья.
        Тихий кашель повторился, и следопыт сначала ускорил шаг, а затем побежал вперед, широко размахивая руками. Топая босыми ногами по сухой земле, он уворачивался от сухих сучьев и перепрыгивал через упавшие ветки. Воины, бежавшие позади него, были не такими ловкими, но в данный момент для него это было не важно. Эти женщины произвели на него впечатление, пройдя гораздо большее расстояние, чем он ожидал, но все же они были недостаточно быстрыми. И в конце концов они все-таки дрогнули.
        Думая о золоте, вес которого он уже очень скоро почувствует в своих руках, следопыт побежал еще быстрее, теперь даже не пытаясь как-то сдерживать себя. Лучшая часть любой охоты — это финал, момент отчаяния жертвы, когда она понимает, что поймана. И этот момент должен был вот-вот наступить.

* * *

        Держа сестру за руку, уставшая Воисанна вела ее за собой, молясь, чтобы она перестала кашлять. Они ели на ходу сушеную рыбу, и Чая от усталости и спешки подавилась. Содрогаясь в позывах к рвоте, она судорожно пыталась вдохнуть воздух. Застрявший кусок рыбы в конце концов выпал, но Чая никак не могла прочистить горло. В тишине джунглей ее кашель казался неестественно громким.
        — Мы должны торопиться, — шепнула Воисанна, помогая Чае перелезть через упавшее дерево.
        — Нет.
        — Но, Чая… мы уже почти пришли. Осталось всего полдня пути.
        Проводник цыкнул на них, чтобы они перестали разговаривать. Он сошел с тропы влево и направился вниз по склону пологого холма к месту, где журчал ручей. Как и много раз до этого, они по колено в воде пошли вверх по течению. Воисанна успокаивающе похлопала Чаю по спине, заверив ее, что все будет хорошо, хотя на самом деле у нее было такое чувство, что мир рушится. В ней росла уверенность, что Асала каким-то образом поймали. Возможно, он слишком долго прождал Тиду или же они пошли вместе, но потом их догнали люди Индравармана. При мысли о том, что Асал закован в цепи, у нее перехватывало дыхание. Им нужно было либо идти вместе, либо вместе оставаться. Нельзя ожидать, что такая драгоценность, как любовь, может сохраниться, если ее разделить пополам.
        Воисанна поскользнулась на поросшем мхом камне и упала на колени и на руки. Она попыталась встать, но конечности, казалось, налились свинцом. Ее вдруг охватило глубокое безразличие. Ей хотелось просто упасть в эту прохладную воду, и пусть течение несет ее, куда захочет. «Почему я иду на север, — думала она, — если Асал остался на юге?»
        Их проводник торопливо вернулся к ней и помог подняться. Она начала протестовать, и он, выругавшись, потянул ее за ушибленную руку.
        И тут все внезапно переменилось, и тихие умиротворенные джунгли наполнились движением и шумом. Из подлеска с криками выскочили какие-то люди. Кхмерский проводник ударил копьем первого из атакующих, но тот отразил удар щитом. Кхмер крутился, размахивая копьем над водой, чтобы не подпустить к себе чамов. Однако они окружили его и, сжимая кольцо, начали насмехаться над ним, толкая его и тыча в него своими копьями. Судьба его была очевидна для каждого, и в особенности для него самого, потому что он вдруг вскрикнул и бросился на одного из нападавших, выбросив вперед свое оружие. Наконечник копья ударил чама в плечо, и тот пошатнулся, но остальные воины, взревев от ярости, тут же пронзили кхмера копьями. Он упал, а они топтали его, умирающего, в воде, не давая ему глотнуть воздуха, пока он не захлебнулся.
        Схватив в правую руку камень, Воисанна заслонила Чаю собой. Под смех мужчин она отчаянно крутилась во все стороны в поисках пути к спасению. Она вспомнила, как враги напали на нее в день свадьбы, и при этой мысли ее охватила паника. Захрипев, она изо всех сил швырнула камень. Один из чамов пригнулся, и камень угодил в бедро другому воину. Мужчины бросили свои копья и подошли к ней вплотную. Чая пронзительно закричала. Воисанна отбивала протянутые к ней руки, а когда они все же схватили ее, она царапалась, брыкалась и наносила наугад удары всем, чем могла. Ее сбили с ног, и она упала в воду и на мгновение захлебнулась, но ее тут же подняли. Кто-то ударил ее в живот и выбил из легких воздух, так что какое-то время она не могла дышать. Сестру ее держали двое мужчин, один — за руки, другой — за ноги. Задыхаясь, Воисанна попыталась встать, но в нее уже вцепились чамские воины. Откуда-то появилась веревка, и ей связали руки. Когда Воисанна наконец смогла дышать, она закричала, прося о помощи, но один из чамов, который был старше остальных, сильно ударил ее наотмашь по лицу. Она снова закричала, но
следующая пощечина оказалась еще более тяжелой.
        Наступила тишина. Чаю тоже связали. Теперь обеих девушек бросили в воду. Воисанна подползла по скользким камням к сестре и связанными руками обняла Чаю за плечи. Они содрогались от рыданий, сидя на мелководье, пока чамы помогали своему раненому товарищу и обирали убитого кхмера. Потом они начали смеяться и делать неприличные жесты, глядя на Чаю, отчего она стала плакать еще сильнее. Один из воинов, бросив мертвого кхмера, шагнул к Чае и, схватив ее за ухо, стал поднимать.
        — Оставь ее в покое! — отчаянно крикнула Воисанна. — Оставь ее…
        Пожилой чам прикрикнул на него, и тот, скорчив недовольную гримасу, отпустил девочку, толкнув ее на Воисанну. Мужчины засмеялись, а Чая начала причитать, зовя своего отца, которого здесь, да и где-либо, быть не могло.
        Воисанна уже пережила смерть своих близких. И с этим справилась. Однако, обнимая свою рыдающую сестру, она понимала, что не выдержит, если Чаю второй раз пленят враги. Смерть была бы для них обеих самым приемлемым вариантом. Умереть вместе с Чаей, чтобы потом вместе возродиться, — разве с этим сравнима жизнь в страданиях, жизнь без Асала?
        В воде блеснул отломанный наконечник копья. Воисанна замерла, глядя на него, а Чая, видимо, перехватила ее взгляд, потому что согласно кивнула сестре.
        По-прежнему вся дрожа, Воисанна перенесла связанные руки через голову Чаи и потянулась под водой за наконечником. Коснувшись обломка толстого древка, она подтянула наконечник к себе; при этом она медленно качала головой, не принимая приближающийся страшный момент и действие, которое она должна была совершить. Взглянув на свою младшую сестру и внезапно вновь поразившись ее юной красоте, она уже не могла представить себе, что перережет ей горло.
        — Нет! — шепнула Воисанна.
        Но она не бросила наконечник, а начала пилить им свои веревки. Она делала это под водой и поморщилась, случайно порезав себе запястье. По чистой воде потянулся кровавый след. Но она продолжала двигать наконечником туда-сюда в отчаянной борьбе за свободу.
        Наконец веревка ослабла. Хотя ее руки уже не были связаны, она, продолжая держать их вместе, повернулась к Чае, делая вид, что успокаивает ее, а сама тем временем протягивала к ней под водой обломок копья длиной в руку.
        Пока чамы возились со своим раненым в плечо сотоварищем, Воисанна резала веревки и на Чае. Она понятия не имела, что будет делать, когда освободит Чаю, но ей было важно делать хоть что-нибудь. В душе проснулась надежда.
        Но тут она, сделав неосторожное движение, порезала Чае палец, и та вскрикнула.
        Один из чамов, сидевший на берегу, встал. Нахмурив брови, он шагнул в прозрачную воду ручья.

* * *

        Асал склонился ниже к земле, пытаясь разобраться, куда ведут следы. Он шел по ним по утоптанной тропе, и тут они вдруг исчезли. До этого ему удавалось заметить сначала надорванный листок, потом сломанную ветку, подтверждающие, что он выбрал верное направление, но тут таких знаков не было. В сердцах он выругался и хлопнул по земле раненой рукой. Не было сомнений, что Воисанна и Чая уже близко, но он понимал, что и преследователи тоже догоняют их.
        Теперь, когда он был вынужден двигаться более осмотрительно, ощутимее давали о себе знать усталость и боль. Кровь пульсировала в трех искалеченных пальцах. Тело болело и плохо слушалось его. Только с глазом стало получше, и опухшая бровь больше не мешала ему видеть. Однако из-за усталости ему было трудно сконцентрироваться на следах, и он боялся пропустить какой-нибудь очевидный знак.
        Его лошадь тихонько заржала, словно давая ему понять, что она тоже устала. Асал спешился, похлопал ее по шее, а затем развернулся в обратном направлении, думая, не стоит ли ему возвратиться туда, где он потерял след.
        Неожиданный крик заставил его вздрогнуть.
        Он быстро огляделся. Крик повторился, и на этот раз он узнал голос Воисанны. Ни секунды не раздумывая, он вскочил на лошадь и, выхватив саблю, повернул направо. Когда уставшее животное заартачилось, не желая заходить в густой подлесок, он ударил его рукоятью сабли в бок, заставив двигаться вперед. Ветки царапали его плечи и бедра, но он все подгонял и подгонял свою лошадь.
        Оказавшись на пологом склоне, он полетел по нему вниз, туда, где журчал ручей. Сначала Асал увидел только воду и камни, но затем заметил в двухстах шагах выше по течению фигурки сражающихся людей. Это отвлекло его, и незамеченная ветка едва не сбила его на землю. Быстро оправившись, он что было сил ударил пятками лошадь и вцепился в гриву, когда они поскакали по склону холма, как стремительно катящийся вниз камень.
        Для Асала было бы разумнее атаковать неожиданно, но он видел, что Воисанна борется с человеком в воде, и он позвал ее по имени. Ближайшие к нему чамы обернулись на голос. Отступив, они потянулись за своими копьями, несмотря на то, что он пустил свою лошадь прямо на них. Двое врагов попали к ней под копыта, но тут лошадь Асала споткнулась и он полетел через ее голову. Приземлившись в воду, он все же умудрился не выронить саблю, а ведь потерять ее сейчас означало бы для него смерть.
        Хотя падение выбило воздух из его легких, он тут же вскочил. Трое чамов оставались целыми и невредимыми, и они уже взяли свои копья и щиты. Они окружили его, как стая хищников берет в кольцо раненую, но все еще опасную добычу. Их копья были длиннее сабли Асала, и когда они начали тыкать ими в него, он мог лишь отбивать их атаки. Но при этом Асал заметил кровь, сочащуюся из раны на руке Воисанны, и это всколыхнуло в нем ярость, которая придала ему сил.
        — Уйдете — будете жить, — сказал он на своем родном языке. — Останетесь — все умрете.
        Его соотечественники не размыкали кольцо, то подступая к нему, то отдаляясь, кружа вокруг него, так что ему приходилось отбивать атаки с разных направлений. Один из воинов поскользнулся, и Асал, быстро сделав выпад в его сторону, разрубил его копье и нанес ему глубокую рану в бок. Чам с криком упал. Остальные двое бросились вперед, и Асал едва успел высвободить свою саблю. Одно копье прошло на расстоянии ширины ладони от его шеи, второе поцарапало ему бедро. Закричав в бешенстве, Асал отбил древко копья предплечьем и, широко замахнувшись, нанес боковой удар саблей. И снова его клинок попал в цель, и еще один чам закричал от боли, глядя, как кровь хлещет из глубокой раны на его ноге.
        Воин, только что едва не попавший копьем ему в шею, перехватил свое оружие и опять бросился вперед. Асал увернулся от копья, но и нападавший увернулся от его ответного удара. Вдруг его правая нога застряла между двумя камнями. Он попытался рывком высвободить ее, но ему это не удалось. Воин, восстановив равновесие, ударил Асала тупым концом копья в живот. Асал согнулся пополам, а чам, бросив копье, одним плавным движением выхватил из кожаных ножен охотничий нож и взмахнул им, целясь сопернику в лицо. Асал уклонился от удара, но его нога была по-прежнему зажата камнями, и он упал на спину. Предчувствуя близкую победу, чам сделал шаг вперед и высоко занес над поверженным врагом свое оружие.
        Но тут воин внезапно содрогнулся, и Асал ударил его ногой, еще не понимая, что произошло. Чам осел, схватившись за спину. Он упал в воду — из спины у него, между лопатками, торчал обломок копья. За ним, широко расставив для устойчивости ноги, стояла Воисанна. Рана, которую она нанесла врагу, была болезненной, но не смертельной, и Асал, освободив наконец ногу, нанес удар саблей, добив его. Оставшиеся в живых чамы молили о пощаде, но он без колебаний убил их всех. Когда он остановился, клинок его сабли был покрыт алой дымящейся кровью врага.
        Воисанна стояла посередине ручья и дрожала. Рядом с ней, держа сестру за руку и всхлипывая, стояла Чая. Подбежав к ним, Асал обнял их обеих. Он крепко прижимал их к себе, приговаривая, что теперь они будут в безопасности и что больше никто и никогда их не обидит. Когда Асал увидел, что их раны — всего лишь царапины, он испытал несказанное облегчение. Ноги у него задрожали, дыхание стало прерывистым. Он целовал их в макушки и благодарил богов, давших ему силу. И еще он благодарил Тиду.
        Так они стояли, пока вода вокруг них не стала чистой.
        — Нам пора, — прошептал он, поцеловав Воисанне руку. — Моя госпожа, нам нужно идти.
        — Но твои пальцы… Что случилось с твоими пальцами? И с твоим лицом?
        Вдалеке прокричала птица, и он посмотрел в ту сторону.
        — Индраварман… он поймал меня.
        — И ты сбежал?
        — Мне помогли. Меня освободила Тида.
        — И где же она?
        Асал рассказал ей всю историю, вспомнив и последние слова Тиды, и погребальный костер, который он развел, чтобы сжечь ее тело.
        — Она умерла… с улыбкой на губах, — добавил он. — Она хотела воссоединиться с близкими ей людьми, и, думаю, они пришли за ней, и она их видела.
        Роняя слезы, Воисанна нагнула голову и прислонилась к Асалу.
        — Ты веришь, что она уже с ними?
        — Да. Потому что я был там и видел, как она улыбалась.
        Чая, которая до сих пор молчала, отстранилась от них.
        — Что они собирались с нами сделать? Почему они так…
        — Все уже в порядке, — перебила ее Воисанна, протягивая к ней руку.
        — Но эти люди… они… они хотели нам зла, и я не…
        — Они больше уже никогда не причинят вам зла, — сказал Асал. — Так что тебе не стоит беспокоиться.
        Она покачала головой:
        — Мы должны уйти. Прямо сейчас. Я не могу оставаться здесь, в этом ужасном месте.
        Асал поднял свою саблю.
        — Мы сейчас уйдем. Но сперва, если ты не возражаешь, скажу пару слов твоей сестре.
        Чая крепко зажмурилась и кивнула. Похоже, ей удалось взять себя в руки. Асал поблагодарил ее и вывел Воисанну на илистый берег.
        — Что? — шепотом спросила Воисанна, вытирая слезы.
        Сначала он молчал и просто улыбался ей. Хотя пальцы его болели по-прежнему, а бедро кровоточило в том месте, где его задело чамское копье, сердце его было преисполнено радости.
        — Когда Индраварман захватил меня, — сказал он голосом более мягким, чем журчание ручья, — я думал только о тебе. В самом конце, когда боль была почти невыносимой, я видел тебя, слышал тебя, ощущал тебя.
        — Прости меня. Я хотела вернуться к тебе. Я уже почти…
        — Тсс. — Он прижал кончик пальца к ее губам. — А вот этого не нужно, моя госпожа. Совсем не нужно. Это я просил тебя идти вперед. И ты сделала то, что, как мы оба знали, должна была сделать. А часть тебя все равно оставалась со мной все это время.
        — Я больше не покину тебя. Ни в этой жизни, ни в следующей.
        Он снова улыбнулся:
        — Никогда не думал, что я полюблю женщину так… как люблю тебя.
        — Почему?
        — Потому что не думал, что жизнь может быть настолько прекрасной.
        Она поцеловала его и продолжала бы целовать, но он взял себя в руки и, немного отстранившись от нее, прошептал, что Индраварман, наверное, уже послал погоню за ним и им нужно бежать. Она еще раз спросила про Тиду, и, пока он рассказывал, кивала и молилась. Пока она читала молитвы, он зашел в ручей и, подняв Чаю на руки, отнес ее к лошади. Он усадил ее на спину лошади, а затем помог Воисанне сесть позади сестры.
        Ведя лошадь на коротком поводу, Асал двинулся вдоль ручья на север. Скользя по блестящей поверхности воды, путь им пересекла змея. Он поднял глаза и, взглянув на небо, подумал о Тиде, надеясь, что мир, в котором она сейчас оказалась, так же прекрасен, как и этот мир. Поклонившись, он снова поблагодарил ее.
        Сестры у него за спиной начали разговаривать, и он улыбнулся, почувствовав звеневшую в голосе Чаи энергию. Понимая, что за ними может быть послана погоня, он хотел попросить их говорить шепотом, но в этот момент промолчал.

* * *

        У южной окраины кхмерского лагеря Джаявар вел Аджадеви вдоль берега реки, отвечая на приветствия людей, кланявшихся или становившихся на колени при их появлении, и стараясь поднять их дух словами ободрения. Решительная битва была неминуема, а поскольку существовала вероятность, что в их рядах может оказаться чамский шпион или наемный убийца, за королем и королевой, в пяти шагах от них шли двое надежных телохранителей, вооруженных саблями и необычно большими щитами. Это Аджадеви настояла на присутствии такой охраны. Джаявару казалось, что это делало его уязвимым в глазах его подданных и что трудно почерпнуть воодушевление от человека, который кажется напуганным. Однако Аджадеви удалось убедить его, что риск нападения слишком велик, чтобы им пренебрегать. А без Джаявара кхмеры определенно потерпят поражение.
        Долина тянулась на юг, а река в этом месте бежала, перекатываясь через большие камни. В воздухе висела мельчайшая водная пыль, дававшая жизнь мхам, обильно растущим по берегам, особенно на стволах деревьев и упавших сухих ветках. У воды была расчищена площадка, и теперь на ней стояли ящики с провизией, которую проверяли пожилые кхмеры. Другие осматривали и пытались починить сломавшуюся повозку. Чуть дальше по берегу к деревьям было привязано несколько боевых слонов.
        Тропа, проложенная индуистскими священниками много поколений назад, начала сужаться. Джаявар продолжал идти вперед и обошел высокие, по грудь, заросли папоротника, левой рукой ведя за собой Аджадеви, а правую держа на рукояти сабли. Поперек тропы лежал гладкий валун, и перед ним он остановился, сделав знак охранникам оставаться на месте. Они кивнули и, разделившись, стали посматривать по сторонам.
        Джаявар помог Аджадеви перебраться на другую сторону высокого валуна. Еще через несколько шагов они сошли с тропы на полоску песка, уходившую в воду. Среди поросших водорослями камней сновала мелкая рыбешка. Синекрылая бабочка порхала над водой, заглядываясь на свое отражение. Издалека доносился звон молота кузнеца, бьющего по наковальне. Джаявар подумал про Бона и решил отыскать его попозже, чтобы продолжить учить его обращаться с луком и стрелами. Улыбки мальчика и его старание привносили в душу Джаявара спокойствие и уверенность, что этот мир не безнадежен.
        — Я хочу тебе кое-что сказать, — заговорил Джаявар, поворачиваясь лицом к Аджадеви.
        Она подняла голову, и лучик скользнул с ее лба на подбородок.
        — Тогда поделись своей озабоченностью, Джаявар, потому что я всегда чувствую ее.
        Он улыбнулся:
        — Я хотел тебя поблагодарить.
        — За что?
        — Вчера я видел тебя с Нуон. Вы с ней вместе купались, и она была полностью поглощена тем, что ты ей говорила, но я, конечно же, не слышал, о чем был ваш разговор.
        Аджадеви отодвинулась, потому что лучик теперь бил ей в глаза.
        — Я хотела, чтобы она поняла, что ее роль — не просто находиться рядом с тобой и выглядеть привлекательно. Если у вас родится сын, она должна будет защищать его. Как должна защищать и тебя. Она считает, что недостаточно опытна и умна для такой роли, но я сказала ей, что возраст здесь значения не имеет. То, чему ей только предстоит научиться в этой жизни, было уже освоено в предыдущих жизнях.
        Водомерки бросились врассыпную по поверхности воды, ускользая от рыбешки величиной с палец.
        — Я знаю, что иногда тебе бывает тяжело давать ей советы, — сказал он. — Равно как и видеть ее со мной. Думаю, я не смог бы делить тебя с каким-нибудь мужчиной.
        Она отвела глаза в сторону.
        — За это я и хотел поблагодарить тебя сегодня, Аджадеви, — продолжил он. — За твою самоотверженность, за твою силу. Ты уделяешь Нуон больше внимания, чем самой себе, и я всегда буду благодарен тебе за это.
        — Я всего лишь… выполняю свой долг.
        Он сжал ее руку:
        — Иди сюда, любовь моя. Следуй за мной. Я хочу тебе здесь кое-что показать. Мой подарок для тебя.
        И снова они пошли по узкой тропинке, переступая через корни деревьев и обходя обрывки блестящей от росы паутины. Прямо перед ними стояли стеной густые заросли бамбука. Стебли толщиной в руку человека и высотой в двадцать футов терлись друг о друга, производя шум, похожий на стоны и хрипы. Джаявар остановился у одного из них и взялся за ствол руками. Он обернулся к Аджадеви.
        — Ты была права, приведя нас в эту долину, — сказал он. — Это хорошее место для наших людей. Оно хорошее и для меня. Оно исцелило всех нас.
        Она кивнула:
        — Это исцеление было нам необходимо.
        — Как и ты, я буддист много лет, но по-прежнему почитаю индуистских богов. Это место с изображениями Вишну и Шивы на скалах наполняет мою душу умиротворением. А это так необходимо перед битвой. Мне так хочется знать, какой будет жизнь после всех этих несчастий.
        Раздался резкий крик обезьяны.
        — Почему ты привел меня сюда? — спросила Аджадеви. — Ты мог сказать мне все это в любом другом месте.
        — Потому что я видел, сколько наших людей молилось у этих вод. Видел, как они с трепетом касались резных рисунков, как склоняли головы. Они черпают здесь силу.
        — Это правда.
        — Очень немногие из наших людей буддисты, как мы, но нам тоже нужно свое место, где можно было бы молиться и черпать силу.
        Она улыбнулась и протянула ему руку:
        — Покажи мне.
        Он повел ее в обход зарослей бамбука. Эти растения здесь были очень большие и казались очень старыми. Двигаясь осторожно и не торопясь, он чувствовал ее нетерпение, и это наполняло его сердце радостью. Похоже, все, что делала Аджадеви, она делала с мыслью о нем. Она была самым самоотверженным человеком из всех, кого он знал, и было приятно сделать что-то и для нее.
        Там, где заканчивались заросли, река расширялась и поворачивала на запад, образуя глубокую заводь со слабым течением. На берегу этой заводи лицом к воде была установлена статуя Будды чуть больше человеческого роста. Будда сидел, скрестив ноги и положив на колени руки ладонями вверх. Вокруг него в расставленных на земле золотых чашах горели свечи. Здесь же были воткнуты тлеющие ароматические палочки, наполнявшие воздух запахом сандалового дерева.
        Зачарованная этим зрелищем, Аджадеви молча шагнула вперед. Она вглядывалась в лицо Будды, который загадочно улыбался. Статуя была вырезана из такого же черного камня, как и те, между которыми текла река и которые использовались индуистами для увековечивания своих богов.
        Аджадеви сложила перед собой ладони и поклонилась. Закрыв глаза, она начала молиться под тихий шелест бамбука, раскачивавшегося у нее за спиной. Джаявар наблюдал за ней с гордостью и удовлетворением, веря, что помог создать глубоко духовное место, которое прослужит его народу долгие столетия.
        Он присоединился к Аджадеви в своих молитвах, прося у небес победы в предстоящей битве. Победа, которой он так жаждал, была нужна ему не ради власти и не из жадности, а ради свободы. Его люди должны быть свободными, чтобы иметь возможность молиться и умирать так, как сами считают нужным. Как король кхмеров, он знал, что свобода — самый бесценный дар для его людей, и все же на сегодняшний день он так и не смог дать ее им. Его народ был порабощен и попран. И это обстоятельство будет определять смысл всего существования Джаявара, пока чамы не будут изгнаны с его родной земли.
        — Как тебе это удалось? — спросила она наконец, открывая глаза.
        — В наш первый день здесь я гулял по берегу реки. Я увидел индуистские изображения, и они тронули меня. Я видел людей, молящихся своим богам, после чего спросил у каменотеса, можно ли создать статую Будды. Вскоре над ней уже работали пятеро мастеров. Чтобы она была готова в срок, они трудились день и ночь. Я хотел создать это святилище для наших людей, которые являются буддистами… и для тебя. Потому что это ты наделила меня даром первого взгляда.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Ты научила меня видеть, Аджадеви. Бывает красота… очевидная, как красота Ангкор-Вата, например, или красота ребенка. Но иную красоту заметить бывает сложно. Как можно разглядеть красоту в невзгодах, в упавшем дереве, а не в дереве, устремляющемся к небу? Как выживает красота, как может она расцветать, когда столько ее украдено у этого мира? После нашествия чамов я был растерян. И хотя я до сих пор скорблю по своим близким, хотя до сих пор донимаю тебя своими причитаниями, я знаю, что мои дети со мной, что их красота стала частью меня самого. Я хочу жить ради них, потому что своими поступками я воздаю должное их мечтам. Ты и только ты одна дала мне эту уверенность, эту способность, не обращая внимания на уродливую сторону жизни, замечать ее великолепие. И за этот драгоценный дар я буду благодарен тебе вечно.
        Она повернулась к нему лицом и обняла его.
        — Спасибо тебе. Спасибо за твое видение.
        — Ты придала моей жизни новый смысл. Я — король без трона, но если мы выиграем эту битву, я постараюсь привнести в этот мир как можно больше новой красоты. С тобою вместе мы накормим голодных, излечим больных, дадим надежду упавшим духом. Наша империя достигнет новых высот, и через тысячу лет после нас люди будут ходить по дорогам, которые мы вымостили, любоваться тем, что мы построили, и это будет напоминать им об их важной роли в этом мире и о том, что каждый мужчина и каждая женщина может возвыситься до истинного величия.
        — Именно поэтому мы не можем проиграть предстоящую битву, — сказала она. — Именно поэтому я буду приходить сюда каждый день и молиться за нашу победу, ведь только победа даст тебе возможность построить такой мир. И я знаю, что ты его построишь.
        Он покачал головой:
        — Мы можем построить его. С тобой вместе.
        — Чамы придут за нами, Джаявар. Я ощущаю их грозное присутствие, которое похоже на дым в безветренный день. Они придут за нами, и мы должны атаковать их.
        — Мы это сделаем. Очень скоро. Мне нужно лишь еще несколько дней на подготовку.
        Она подалась вперед и взяла его за обе руки.
        — Ты должен идти. Должен готовить своих людей. А я останусь здесь и буду молиться.
        Он кивнул и хотел сразу уйти.
        Но она удержала его за руки.
        — Спасибо тебе… что поверил в меня.
        Он улыбнулся:
        — Как я мог в тебя не поверить? Не поверить в ту, которая будет рядом со мной, в здравии и в смерти, на протяжении этой моей жизни, а также всех последующих?

        Глава 10
        Последние приготовления

        Индраварман стоял возле места, где совсем недавно пылал большой погребальный костер. На почерневшем участке земли размером со взрослого слона были разбросаны обуглившиеся концы толстых веток. В центре пепелища лежали обгорелые и рассыпавшиеся останки человеческого скелета. Среди них были найдены украшения, и Индраварман вертел в руках закопченные кольца и ожерелье. Он хорошо помнил, что дарил все это Тиде. Она делала вид, что рада таким подаркам, и носила все драгоценности без исключения, однако он подозревал, что надевала она их только из страха перед ним.
        В течение двух дней после побега Асала и Тиды следопыты Индравармана прочесывали джунгли в окрестностях Ангкора в поисках каких-то зацепок. Наконец один крестьянин рассказал им, что какой-то чамский воин привез в это место женщину, обнимал ее здесь, потом сжег тело и в большой спешке уехал. Как только Индраварман услышал это, он тут же ринулся к этому месту, еще не понимая, что подталкивает его действовать так быстро. Он был уверен, что Тида умерла от его побоев. И хотя он не раскаивался в том, что избил ее, он все же сожалел, что ее больше нет в живых. Ее присутствие приносило ему покой и удовлетворение, которые он редко испытывал.
        Оказывается, он недооценивал ее. Он считал, что сила ее только в красоте. Но когда он избил ее, тем самым отняв ее красоту, в ней проснулась отвага. Она убила стражника, освободила Асала и скрылась в джунглях. Она стала более сильной, а следовательно, и более желанной для него, чем раньше.
        Индраварман ненавидел своих недругов, он также ненавидел слабость. Но к Тиде он ненависти не испытывал и жалел, что она умерла. Появятся, конечно, другие женщины, но ни одна из них не сравнится с ней по красоте, и он очень сомневался, что кто-то из них посмеет противостоять ему, как это сделала она. Она была похожа на него самого даже больше, чем он мог предположить, и он был рад, что умерла она достойно и что ей были отданы последние почести.
        Другое дело — Асал. Его измена была словно зияющая рана в боку Индравармана. Этот ничтожный человек растоптал доверие короля ради такой безделицы, как любовь. Индраварман считал, что дал Асалу возможность добыть славу и богатство, а взамен получил предательство. Особенно терзала Индравармана мысль о том, что он мог присоединиться к кхмерам. Асал слишком много знал, он присутствовал на последних военных советах и несколько раз говорил с Индраварманом о том, как лучше использовать подкрепление. Эти три тысячи воинов должны будут прибыть с их родины через пять дней, переправившись через Великое озеро. Вскоре после этого Индраварман поведет свое войско на север, на оплот кхмеров. Но за это время многое может произойти, особенно если Асал найдет кхмеров и вызовет доверие у Джаявара. Как военный стратег Асал был непредсказуем — качество, которое Индраварман всегда приветствовал и поощрял. Для ведения войны требовалось терпение, но также хитрость и отвага.
        Индраварман бросил на землю кольца и ожерелье, после чего потер кусочек металла у себя на животе. Это железо зашил ему под кожу его отец, который заявил, что все его сыновья будут воинами. Они будут и жить, и умирать с саблей в руке, ведь разве можно познать сталь, не сделав ее частью самого себя?
        — Мы никогда не поймаем его, — сказал Индраварман, глядя на тропу, уходившую на север.
        По Рейм, который изучал останки Тиды, обернулся, услышав это, и подошел к королю. Несколько воинов, толпившихся вокруг пепелища, расступились, давая дорогу ассасину.
        — Думаю, мы его больше никогда не увидим, о великий король, — заметил тот, останавливаясь перед Индраварманом.
        — Ты считаешь его трусом?
        — Да.
        — Тогда ты глуп, По Рейм. Я видел его в десятках боев, и он повергал своих врагов, когда все его люди были ранены или убиты.
        — Но зачем этому любителю шлюх так рисковать, воюя против нас, о великий король? Он сбежал. Он свободен. И он не станет…
        — Он влюблен в женщину! В кхмерскую женщину! А ее народ сражается против нас, так что он может перейти на их сторону. Когда мы последний раз видели его, у него под ногтями был твой бамбук. Как думаешь, есть у него основания нас ненавидеть? — Индраварман пнул ногой лежавшие у его ног украшения Тиды. — Ты умеешь убивать, По Рейм. Ты мастер в области смерти и пыток. Но ты недооцениваешь Асала. Он пойдет к Джаявару и поделится с ним нашими секретами.
        — Тогда мы должны как можно скорее атаковать, о великий король. Двинемся на север завтра же. Теперь, когда мой человек нашел в одной из долин настоящую базу фальшивого короля, мы должны уничтожить всех их там.
        — Через пять дней сюда прибудет три тысячи моих лучших воинов! Ты хочешь, чтобы я распылил свои силы? Разделяя своих людей, я навлеку на себя катастрофу. Кхмеры сначала разобьют нас на севере, а затем придут на юг и расправятся с только что прибывшей армией. Если же я отложу поход на неделю, мы будем значительно превосходить их численностью, и я избавлю мир от этого племени раз и навсегда.
        По Рейм кивнул и повернулся, чтобы полуденное солнце не светило ему в глаза.
        — В лагере кхмеров, король королей, у нас есть умелые шпионы. Они уже пытались разделаться с фальшивым королем у реки и возле храма, но его бдительно охраняют. К нашему любителю кхмерок, если он действительно пойдет к этим крестьянам, поедателям навоза, безусловно, отнесутся с подозрением. Никто не станет его защищать. И там его можно будет легко убить.
        Индраварман задумался над этим предложением. Действительно, можно послать весточку своим шпионам с почтовым голубем. И таким образом сделать Асала мишенью для них. Но такие послания иногда перехватываются, и если кхмеры насторожатся по поводу важности фигуры Асала, тогда к его советам отнесутся внимательно и будут к ним прислушиваться.
        — Отправь послания, — наконец сказал он. — Но прикажи своим шпионам убить предателя иносказательно, только они должны тебя понять.
        — Да, о великий король.
        — Но если им это не удастся, узнать его местонахождение станет твоей задачей, По Рейм. Если он прячется в джунглях, я хочу, чтобы с него живьем содрали кожу и посадили его на кол. Если же мы встретимся на поле битвы, я хочу, чтобы твое копье ударило ему в спину. Я хочу, чтобы он мучился, прежде чем умрет.
        — Я сделаю все…
        — Потому что предательство заразительно. Оно расползается, как болезнь, передаваясь от одного к другому, заражая слабых и делая опасными сильных.
        — Я закончу то, что начал, а начал я с его пальцев, о великий король. А затем я украду у него душу.
        Индраварман улыбнулся — впервые с тех пор, как увидел останки Тиды.
        — Тебе это понравится, верно?
        — Да.
        — Но почему? Объясни мне еще раз, поскольку это удивляет меня.
        — Человек, о великий король, являет собой набор жизней, воспоминаний, знаний. А когда я отбираю у него душу, все это, а также все его достоинства переходят ко мне.
        — И в этом источник твоей силы?
        — Один из источников, король королей. Один из многих.
        Чамский воин начал было мочиться на золу от костра, но Индраварман крикнул, чтобы тот немедленно прекратил. Воин низко поклонился и оставался в этом положении, пока король жестом не прогнал его.
        — Как он смеет мочиться на останки моей женщины? — раздраженно воскликнул Индраварман.
        — Он человек недалекий и слабохарактерный, о великий король. Ему этого не понять.
        Индраварман подумал о Тиде и снова пожалел, что ее нет рядом; он просто не мог поверить, что кто-то из его людей мог так бездумно осквернить ее память.
        — Дашь мне знать, когда будешь увечить Асала, встретив его на поле битвы. Хочу посмотреть, как ты сломаешь ему хребет.
        — Посмотреть на этого глупца?
        Король кивнул, а потом стал наблюдать за тем, как По Рейм идет в сторону воинов, идет непринужденно и изящно, как будто все его мысли были заняты только тем, куда поставить ногу, делая очередной шаг. Чамы вновь расступились перед ним, только на этот раз он, проходя мимо, сунул руку за спину, в складки своей одежды. Под солнцем блеснула холодная сталь. Провинившийся воин вскрикнул и упал. Остальные тут же выхватили свое оружие, но Индраварман зычным криком остановил их.
        Раненый чам пытался как-то защититься, но тело его не слушалось. Он голосил, прося о помощи, но помощи не последовало. Тогда он, работая локтями, попытался уползти от грозного ассасина.
        По Рейм вопрошающе взглянул на Индравармана, и тот, кивнув, подошел поближе, чтобы посмотреть, как будет отнята очередная душа.
        Нож, теперь уже весь красный от крови, опустился опять, но на этот раз лениво, без спешки. Эхо разносило крики умирающего по округе. По Рейм наклонился и крепко схватил несчастного чама, прижавшись лбом к его лбу.
        Ветер тихо играл пеплом от костра.
        Индраварман так и не понял, улетела душа этого человека или была поймана.
        Затем он молча развернулся и пошел прочь.

* * *

        Цитадель женщин была местом передышки, так необходимой Аджадеви. Она очень устала от бесконечной подготовки к битве, и, несмотря на то, что она часто присутствовала на военных советах мужа и с удовольствием давала ему дельные советы, ей было необходимо покинуть пределы прекрасной, но спрятанной от солнца, затененной долины. Убедить Джаявара, что она будет в безопасности в этом храме, было нелегко, но в конце концов он согласился на ее отъезд — в сопровождении десяти его лучших воинов.
        Бантей Срей находился на равнине к югу от их долины. Там на плодородной почве росло множество самых разных высоких деревьев — громадных созданий природы, на фоне которых большинство строений выглядели малозначительными. Но что касается Аджадеви, это еще больше притягивало ее взоры к Бантей Срею.
        Она помнила, что, когда еще маленькой девочкой впервые посетила этот храм, ощутила, как наполняется какой-то странной силой. Ангкор-Ват был украшен бесчисленными статуями танцовщиц и женщин-стражей и барельефами с их изображениями, и все эти произведения искусства смотрелись как часть общего ансамбля храма. А вот Бантей Срей явно был создан для восхваления не только богов, но и женщин. Разумеется, здесь были изображения индуистских богов, но они казались не такими значимыми по сравнению с женскими лицами и фигурами, ставшими украшением стен храма Бантей Срей.
        Аджадеви стояла у подножия самой высокой из башен. Чтобы получить более ясное представление обо всей территории храма, она отправилась в его внутренние дворики. Пройдя через них, она подошла к южной части стены, окружающей весь комплекс. Между каменными блоками, из которых она была сложена, со временем появились щели, и это позволило ей, используя углубления, вскарабкаться на верх стены. Здесь она села и кивнула следовавшим за ней на почтительном расстоянии воинам, благодаря их за преданность и бдительность. Несмотря на то что Аджадеви гнала от себя подобные мысли, она не могла не думать о том, что кто-то из них в предстоящей битве погибнет. Эти воины наверняка окажутся в самой гуще сражения, стремясь отомстить за свои семьи и поруганную страну.
        Помолившись за оставшихся внизу воинов, а также за их жен и детей, Аджадеви посмотрела на юг. Вскоре оттуда придут чамы. Сохранить в тайне присутствие в лесу восьми тысяч кхмеров и сиамцев было задачей невыполнимой. В их лагерь обязательно должен был пробраться шпион, чтобы оценить их силы и вернуться с этой информацией в Ангкор. Наверное, Индраварману уже известно об их местоположении, но он пока занят приготовлениями к битве. Аджадеви хорошо знала, что передвижение любой армии не может быть быстрым. Воинов нужно собрать, хорошо проинструктировать, а потом перевести из одного места в другое.
        И все же чамы намерены сюда прийти. Но Джаявар предпочел драться с ними в месте, выбранном им самим, и уже очень скоро он поведет свое войско на юг. Он ждет прибытия последнего отряда сиамских наемников. Вместе с ними под командованием Джаявара окажется более семи тысяч воинов — определенно, очень грозная сила, однако чамы все равно будут превосходить кхмеров численностью. Еще одна причина, по которой он хотел драться неподалеку от Ангкора, состояла в том, что он надеялся, что, когда начнется решающее сражение, к его армии присоединятся кхмеры из города. Если на его сторону встанет достаточное количество живущих там кхмеров, соотношение сил в битве изменится в его пользу.
        Раздалось громкое хлопанье крыльев, и Аджадеви, подняв голову, с удивлением увидела пролетавшую мимо скопу. Птица была большая и сильная, с белой грудью и черными крыльями. В когтях она несла кусок развевающегося красного шелка величиной больше, чем ее крыло. Аджадеви видела гнезда этих хищников, в которых, помимо сучьев и веток, попадались и кусочки ткани. Должно быть, эта скопа нашла обрывок шелка где-то в сиамской части их лагеря.
        Птица летела на юг и вскоре скрылась за кронами высоких деревьев. Аджадеви задумалась, что могло означать ее появление. Она была заинтригована видом красивой птицы, несущей красную ткань. Это явно был какой-то знак, только она пока не могла истолковать его.
        Вокруг нее вилась жужжащая муха, но Аджадеви не обращала на нее внимания. Перед ее глазами стояла эта скопа, и она думала о том, куда она полетела и почему несла в когтях красный шелк. Может, это предупреждение о кровопролитии? Или об измене? А может быть, в этот момент Джаявару угрожает опасность?
        Раздосадованная отсутствием ответов на свои вопросы, Аджадеви закрыла глаза, не сомневаясь, что именно она должна была увидеть этот шелк. Ей был послан знак, и теперь от нее зависело, сможет ли она его правильно понять. Поднявшись, она пошла по стене, чувствуя босыми ногами тепло каменных блоков. С солнца она перешла в тень, продолжая думать о птице и куске материи. Дойдя до восточной части стены, она развернулась и пошла обратно, не обращая внимания на ящериц, разбегавшихся из-под ее ног, и воинов, внимательно следивших за каждым ее движением.
        Наконец к ней пришел ответ, и она остановилась. Эта птица несла знамя. Ее народ всегда сражался под знаменами, но под знаменами короля. Возможно, пришла пора создать новый флаг, который стал бы символом всего народа, а не одного человека. Им нужен был символ, под которым они будут сражаться, который будет их воодушевлять и показывать, что они умирают и истекают кровью ради благородной и великой цели.
        — Ангкор-Ват, — прошептала она. — Это должен быть Ангкор-Ват.
        Она представила себе, как мог бы выглядеть этот флаг. На нем должен быть изображен лоскут красного шелка в когтях скопы, а также центральные башни Ангкор-Вата. Она знала, что кхмеры готовы будут умереть за этот храм. И на битву со своим врагом они пойдут под стягом с его изображением.
        Довольная собой, Аджадеви уже хотела слезть со стены, однако, к ее удивлению, скопа вернулась, на этот раз уже без ткани в когтях. Она летела над верхушками деревьев по направлению к их далекому лагерю. Аджадеви внимательно посмотрела на птицу и прищелкнула языком, когда та скрылась из виду.
        «Что же ты пытаешься мне сказать? — подумала она. — Почему ты прилетела опять?»
        Сначала небо не давало ей ответов. Но чем больше она раздумывала над этим, тем яснее ей становилось, что полет птицы и его направление подсказывали ей, что к ним кто-то приближается. Этот человек будет незнакомцем для них, но к нему нужно отнестись с должным вниманием. Он или она идет с открытым сердцем и кажется слабым с виду, хотя на самом деле это совсем не так.
        Аджадеви всегда верила в знаки. Первый из них она увидела еще в детстве. Она до сих пор помнила, как заметила пошатывающегося буйвола, что стало предвестником болезни ее отца. Буйвол потом умер у нее на глазах, а вскоре после этого умер ее отец, и она находилась рядом с ним. Она верила, что жизнь — это череда подхваченных эхом отголосков, моментов времени, которые приходят и уходят; они разные для каждого цикла, и тем не менее связаны между собой.
        В первый раз скопа принесла флаг. Затем она вернулась, улетев туда, где находится Джаявар. Кто-то идет к нему, кто-то, у кого нет знамени, но кому можно будет доверять в грядущие темные времена.
        Она слезла со стены и сказала воинам, что возвращается к королю. Аджадеви была убеждена, что ей не случайно захотелось прийти в храм, — надо было, чтобы она увидела эту птицу. И теперь она просила своих людей поспешить. Вскоре должны были развернуться события, которые она могла предвидеть лишь частично, события, которые гораздо важнее, чем она сама. И если она не будет действовать осмотрительно, это погубит не только ее, но и Джаявара, поскольку они окажутся совсем беспомощными, как скопа в центре бушующей бури.

* * *

        В кхмерском лагере Сория и Боран стояли на коленях у себя под навесом, не обращая внимания на царившее вокруг оживление. Пальцы Борана были покрыты волдырями из-за постоянных занятий с копьем и щитом, и Сория как раз перевязывала их полосками ткани, пропитанной целебной мазью. Хотя руки его огрубели от многолетних занятий рыбной ловлей, рукояти сабли и щита явно натирали их не в тех местах, где у него были мозоли. Сория могла бы перевязывать руки мужа быстрее, но ей хотелось поговорить с ним и хоть таким образом оттянуть его уход. Она знала, что Борану не понравится то, что она собиралась ему сказать, и поэтому ей нужно было время, чтобы набраться решимости.
        — Мне пора возвращаться, — сказал он, сжимая и разжимая правую руку. — Вибол и Прак сейчас с командирами, описывают позиции чамов на Великом озере. Мне нужно быть с ними.
        — Но наши мальчики так хотят почувствовать себя мужчинами! Может быть, тебе не надо быть с ними рядом, чтобы они могли показать себя самостоятельными парнями.
        — Да, но я провел в чамском лагере больше времени, чем они. Я могу вспомнить что-то такое, что они упустили.
        — Тогда иди. Но если можешь… побудь со мной еще немного. Я должна тебе кое-что сказать.
        — Что?
        Сердце ее забилось учащенно от волнения, и она заерзала на тростниковой циновке, которая лежала на полу их жилища.
        — Я тут говорила с другими женщинами, — тихо сказала она. — Многие из них намерены идти вместе со своими мужчинами, когда те выступят на юг.
        — Ну и что из этого?
        — А то… Я тоже хотела бы пойти с вами. Как и Прак.
        — Но ведь вы с ним уже согласились остаться здесь.
        — Это было до того, как я услышала, что об этом говорят другие женщины. А они говорят, что мы должны идти с вами.
        Боран покачал головой.
        — Если битва будет проиграна, чамы схватят наших женщин. И им не поздоровится.
        — Если вы проиграете, чамы придут и сюда. И участь наша будет такой же.
        — Это не так. В случае поражения вы узнаете об этом и сможете спрятаться. И вы с Праком тоже. Мы ведь уже прятались, и нас никто не нашел. Почему не спрятаться снова?
        — Потому что я не хочу оставлять вас, и Прак тоже не хочет, — ответила она, беря его за перебинтованные руки. — Ну пожалуйста, Боран!
        Он выругался, что с ним случалось очень редко.
        — Но это слишком рискованно, — сказал он. — И для тебя, и для Прака. Если мы проиграем сражение, сюда будут посланы кхмерские гонцы. Те, кто останутся здесь, будут предупреждены заранее.
        — А чамы будут охотиться за нами, как за дикими зверями. Уж лучше погибнуть там, вместе с вами, чем несколько дней в ужасе прятаться в джунглях. Многие женщины так думают. И я с ними согласна.
        Он сжал ее руки.
        — Но вы могли бы скрыться. Это вполне возможно.
        — Туда идет жена короля, и она будет там вместе с ним. Так почему я не могу быть рядом с тобой? Почему у нас должно быть по-другому?
        — Он может найти себе еще одну жену! Десять других жен!
        — Нет. Все знают, как он любит ее. Без нее он чахнет, как и она без него. Поэтому она и идет с ним. Поэтому отказывается прятаться здесь. Предпочитает жить или умереть вместе с ним.
        — Но Прак, ты должна подумать о Праке. Чамы заберут его в рабство. И остаток жизни он проведет, терпя побои и издевательства. Ты хочешь, чтобы его жизнь была такой?
        Сория хотела быстро ответить, но представила себе описанную Бораном картину, и глаза ее наполнились слезами.
        — Этого… этого не случится.
        — Почему это?
        — Потому что, когда мы пойдем туда… у нас будет с собой яд. И если битва будет проиграна… мы примем яд.
        — Нет!
        — Прак тоже хочет этого. Он согласен.
        — Ты говоришь ужасные вещи!
        — Но и королева сделает то же самое. Это была ее идея. Она принесла много яда, хватит на всех. Но я на всякий случай собрала тут немного грибов с красными шляпками. Они…
        — Выходит, наши люди умрут. Вместо того чтобы сбежать, вместо того чтобы выжить и готовиться к новым битвам, наши люди умрут.
        — Все как один. Мы будем либо жить все вместе, либо вместе умрем.
        — Тогда королева не такая, какой я ее представлял. Не такая уж она и мудрая.
        Теперь настал черед Сории покачать головой:
        — Ты не прав, Боран. Жить или умереть всем вместе — это мудрое решение. Но она думает, что мы будем жить. Она верит в нашу победу.
        — Но врагов больше, чем нас, даже вместе с сиамцами.
        — Я знаю, что ты всегда принимал решения, думая обо мне и о наших сыновьях, — сказала Сория. — Поэтому, пожалуйста, задумайся вот над чем: что, если король примет план Прака? Разве наш сын может не быть там и не видеть, как осуществляется задуманное им? Если вы проиграете, он не будет бежать в страхе, бежать с позором. А если вы победите, пусть он разделит вашу славу. Пусть этот момент победы вдохновляет его всю оставшуюся жизнь. Потому что ему нужно будет на что-то опереться, когда нас не станет.
        Боран отпустил ее руки и потер свою больную шею.
        — Говорят, что мы выступаем через два-три дня, — сказал он, опустив глаза. — Ты хочешь сказать, что так скоро все близкие мне люди могут быть уже мертвы?
        — Я говорю тебе только то, что должна была сказать.
        — Теперь… весь мир представляется довольно суровым местом.
        Она наклонилась к нему и, обняв обеими руками, крепко прижала к себе.
        — Да, но если мы победим, он станет местом совершенно замечательным. Поэтому победи, Боран. Сбереги Вибола и победи.
        Он положил голову ей на плечо.
        — Нашим сыновьям необходимо видеть нас сильными. Но как раз сейчас я себя сильным не ощущаю. Я чувствую себя потерянным. И очень скучаю по нашей прежней жизни. Я снова хочу жить возле воды с ними, с тобой.
        — Я знаю. Я тоже этого хочу. Но на самом деле ты сильный, Боран. Поэтому я хотела, чтобы ты вел нас за собой. Именно потому, что ты сильный.
        — Как и ты.
        — Нет. Вначале, когда чамы только-только пришли, я была слабой. Очень слабой. Но потом я придумала, как могу быть полезной. Прости, что не сделала для тебя большего. Я была недостаточно сильной для тебя.
        — Почему ты так говоришь? Ты сидишь здесь и рассказываешь мне, что собираешься принять яд, что готова скорее встретиться с врагом лицом к лицу, чем бежать. Ты чинишь мои сети, не жалуясь, лечишь мои болячки, когда у тебя хватает своих собственных. Только очень сильный человек мог бы делать то, что ты делала всегда.
        Она закрыла глаза: хотя она считала, что он преувеличивает, слышать ей это было приятно.
        — И все же я хочу спросить… каково будет твое решение?
        — Насчет того, чтобы пойти со мной? Ты спрашиваешь у меня так, будто я тобой руковожу. Ты, Сория, похожа на глубокую реку — спокойная на поверхности, но бурная внутри. Я бы предпочел, чтобы ты осталась, но если ты считаешь, что должна идти и что Прак должен идти, то я не стану вас останавливать.
        — Спасибо.
        Он покачал головой, и взгляд его упал на букет ирисов, который она поставила в углу их жилища.
        — Похоже… боги очень жестокие. Потому что мы с тобой столько построили всего, а через считаные дни все это может быть утрачено.
        — Я знаю. Но чтобы наши сыновья могли жить, как настоящие мужчины, мы не должны останавливаться. Мы ведь оба так считаем?
        Он кивнул.
        Она поднесла его перевязанный указательный палец к своим губам и поцеловала его — такого она не делала много лет. Внезапно годы их юности показались бесконечно далекими. Воспоминания по-прежнему были свежи в памяти, их было много, но в данный момент этого было недостаточно. Ей нужна была свобода, чтобы смело смотреть в будущее, нужно было обещание счастливых дней, полных волшебных картин и звуков, которые ей только предстояло открыть для себя.
        Если будет нужно, она примет яд. И даст его Праку. Но она должна будет умереть первой. Поскольку, что бы там ни говорил Боран, она не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы стать свидетельницей гибели своего сына. Ее мальчик, который принес ей столько радости и которого она любила намного сильнее, чем себя, должен будет умереть в одиночестве.

* * *

        По мере приближения к Цитадели женщин Воисанна нервничала все больше и больше. Ее охватывало радостное возбуждение при мысли, что она скоро снова увидит своих соотечественников, однако она беспокоилась, как они примут Асала. Она доверила ему свою жизнь, она полюбила его, но кхмеры могли увидеть в нем лишь чамского воина, над которым нужно взять верх. Все они, конечно, жаждут мести, и Асал может стать для них подходящей мишенью, и перед желанием ее поразить трудно будет устоять.
        Сидя на лошади позади сестры, Воисанна перевела взгляд с тропы на широкую спину Асала. Кожа его блестела от пота, и она, в который уже раз, предложила ему поменяться с ней местами. Он вежливо отказался, заявив, что джунгли полны опасностей, и ему следует оставаться на земле.
        «Я защищу его, — подумала она, глядя на Чаю, пошутившую насчет бабочки, которая, казалось, преследовала их. — Он всегда защищал меня, и скоро наступит моя очередь заслонить его собой».
        Мимо проплывали стволы громадных деревьев, разные по цвету и с разной корой. Несмотря на густые кроны, казалось, что на тропе стало светлее, — вероятно, из-за отсутствия здесь маленьких деревьев и кустарника. Воисанна вдруг почувствовала запах дыма. Где-то раздался трубный крик слона, многократно подхваченный эхом.
        По мере их продвижения джунгли становились все менее густыми. Асал вынул саблю из ножен и повел коня, держа его за повод своей травмированной рукой. Впереди уже виднелись просветы в лесных зарослях.
        Сначала Бантей Срей с его уходящими в небо башнями показался им похожим на Ангкор-Ват, только в миниатюре. На прогалине раздались крики; Асал, бросив саблю на землю, стал на колени. К ним ринулись кхмерские воины, и Воисанна, спрыгнув с лошади, стала кричать, что они пришли как друзья. На нее не обращали внимания; воины обступили Асала, пытаясь выяснить его намерения. Он поклонился, но молчал, потому что его акцент сразу выдал бы его происхождение. Не зная, чего от него ожидать, кхмеры кружили вокруг него с оружием наготове. Воисанна встала перед Асалом, закрыв его от их копий и сабель своим телом. Воины делали выпады в ее сторону, пытаясь напугать ее, но она не отступала.
        — Меня знает сам король! — крикнула она, делая шаг навстречу блестящим клинкам. — И я требую встречи с ним!
        Несмотря на то что она преувеличивала, воины замялись в нерешительности и опустили сабли.
        — Зачем вести к нам чама? — спросил худой мужчина, державший в руках тяжелый серебряный рог, в который он, казалось, был готов в любой момент протрубить.
        — Он пришел как наш союзник, — ответила Воисанна, по-прежнему не отходя от Асала. — И у него есть важная информация для нашего короля.
        Кхмер нахмурился, но потом все же немного расслабился.
        — Свяжите его, — скомандовал он.
        Воисанна начала было протестовать, но Асал сказал, что они имеют право его связать и что он сам, будь он на их месте, поступил бы с пленником точно так же. К нему подошли несколько кхмеров с веревкой и связали ему руки за спиной. Когда они прижали его изувеченные пальцы, он поморщился и Воисанна стала просить их быть осторожнее. Она думала, что они послушаются ее, но их командир поднял свой серебряный рог и с силой ударил им Асала по голове. Когда тот упал, она закричала и продолжала кричать, когда эти люди связали ей руки, а потом отправились за Чаей.
        Один из кхмеров ударил Воисанну по лицу, но это не остановило ее. Она кричала и сопротивлялась, с ужасом думая о том, что они могут сделать с Асалом. Воисанна продолжала царапаться, кусаться и брыкаться, даже когда чьи-то руки стиснули ей горло.
        Она была вне себя от ярости, хотя едва могла дышать.
        На нее медленно накатывались темнота и отчаяние, но после, казалось, целой вечности мрак сменился светом.
        Кто-то поднял ее. Она хотела позвать Асала, Чаю, но голос застрял где-то у нее внутри. И когда ее куда-то понесли, она не могла издать ни звука.

* * *

        Из-за боли и потери ориентации мир вокруг Асала очень медленно восстанавливал свои очертания. Он находился в каком-то внутреннем дворе, который, казалось, был приподнят над уровнем земли. Прямо перед ним вздымалась ввысь башня, стены которой были украшены вырезанными в камне изображениями танцующих женщин. Слева от него, на одном уровне с внутренним двором, находился мостик из песчаника, который стоял на колоннах и вел к башне. На земле, внизу, виднелся большой сад с прудом, покрытым цветами лотоса.
        Он лежал со связанными руками в кольце сидящих кхмерских воинов. Рядом слышался женский голос — это была Воисанна. С удивлением и благодарностью он отметил, что она уже не кричала в истерике, а говорила твердо и уверенно, обращаясь к человеку, который, бесспорно, был главным в этой группе. Асал никогда не видел кхмерского короля, но это явно был Джаявар. Отвечая ему, она кланялась, и, хотя драгоценных украшений на нем не было, все остальные относились к нему с большим почтением.
        Вспомнив в этой связи о своем украшении, Асал с облегчением почувствовал, что подарок Воисанны по-прежнему висит у него на шее. Он медленно сел, сцепив зубы от боли, которую причиняло ему каждое движение. Когда он пошевелился, Воисанна тут же окликнула его и начала подниматься на ноги, но король остановил ее, положив руку ей на плечо.
        Сначала все молчали. Асал взглянул на Воисанну и, увидев, что она кивнула ему, немного расслабился. За кольцом сидящих кхмеров горели костры, окруженные маскировочными стенками из дерева и камня. Хотя листва ближайших деревьев пряталась в темноте, их стволы были частично освещены пламенем костров. В небе над их головами сновали летучие мыши, охотившиеся за невидимыми насекомыми.
        Асал насчитал вокруг себя восемь кхмеров, помимо Воисанны и Чаи. Сестер не связали. Луны на небе не было, и Асал задумался о том, сколько же он пролежал без сознания. Судя по всему, прошло немало времени, потому что голова его была уже забинтована, а кровь на коже засохла. А еще он испытывал голод.
        — Я Джаявар, — кивнув, сказал король. — Сегодня вот эта женщина, сидящая рядом со мной, рассказала мне невероятную историю. Я бы хотел, чтобы ты эту историю повторил. Если ваши рассказы совпадут, мы поговорим. Если ты расскажешь мне другую сказку, я буду считать тебя шпионом.
        Асал понимал, что они его проверяют. Поклонившись, он первым делом представился, потом рассказал о своем положении в чамской армии и его взаимоотношениях с Индраварманом. Потом он рассказал о том, как они с Воисанной познакомились. О своих чувствах к ней он не говорил, зато подробно описал, как пытался помочь ей бежать и как Индраварман поймал его. Рассказ о его побеге вызвал ряд вопросов у короля, которому часть этой истории показалась мало похожей на правду.
        — Я видел твои пальцы, — заговорил Джаявар, когда Асал наконец умолк. — Но такое можно сделать со своей рукой и самому. А также можно приехать сюда и выдать себя за врага Индравармана, являясь на самом деле орудием в его руках.
        Асал кивнул:
        — Да, о великий король. Я мог бы быть его орудием.
        — Но ты также мог бы быть и его врагом. Однако если это так, зачем ты предаешь свой народ?
        — Я не собирался это делать, и я не предаю мой народ, — ответил Асал. — Я готов предать Индравармана, владыка король. Я предаю его и только его.
        — Объясни мне, почему ты это делаешь. Видишь ли, мои лазутчики сообщали мне, что он не тот человек, который может простить измену.
        — Ваши лазутчики сообщили вам чистую правду.
        — Тогда зачем тебе перечить ему?
        В кострах мирно потрескивал горящий хворост, в темноте стрекотали цикады. Асал задумался, прежде чем ответить. Он хотел отдать должное Воисанне.
        — Я встретил женщину, о великий король. И эту женщину необходимо было освободить. Она была в опасности.
        — Так ты предал своего короля ради любви?
        — Ради этой женщины, о великий король.
        — Под твоей командой были люди?
        — Много людей.
        — И всех этих людей ты, получается, бросил?
        Асал напрягся от этих слов, выбранных королем.
        — Я привел своих людей ко многим победам. Я заботился о них. Но вы правы. Да, я оставил их. Индраварман вынудил меня сделать выбор между долгом и… и этой женщиной. Я выбрал ее. И если кто-то считает меня трусом из-за такого выбора, он делает это на свой страх и риск.
        — Я полагаю, что сейчас ты имеешь в виду меня?
        — Да, о великий король. Боюсь, что так.
        Кхмеры вокруг недовольно зашумели, и кое-кто даже потянулся за саблей, но, несмотря на это, на лице Джаявара появилась улыбка.
        — Твоя честность произвела на меня впечатление. Расскажи мне, что задумал Индраварман.
        Асал предполагал, что ему зададут этот вопрос, и приготовил ответ заранее.
        — Он очень осторожен, о великий король. Он не поведет армию в бой, пока не будет уверен в своей победе. Поэтому он будет ждать подкрепления.
        — Когда оно прибудет? И каким оно будет по численности?
        — Через пять дней на берегу Великого озера высадится три тысячи воинов. Там, на берегу, находится лагерь чамов.
        — И сколько всего у него тогда будет воинов?
        — Около семнадцати тысяч, о великий король.
        Джаявар задумался и ничего на это не сказал. В ночи слышались лишь пение цикад и шелест крыльев летучих мышей.
        Асал понимал, что для того, чтобы у них с Воисанной было будущее, ему необходимо помочь кхмерскому королю. Помощь эта должна быть действенной. Он снова поклонился:
        — Индраварман силен, о великий король. Нельзя недооценивать его. Он силен, а его люди хорошо подготовлены. Но он убил всех своих соперников одного с ним уровня, и если он упадет, чамская армия лишится предводителя. А его законный наследник — человек слабохарактерный и остался на нашей родине.
        — Выходит, если он упадет, то ваша армия — по крайней мере та ее часть, что находится здесь, — превратится в змею без головы?
        — Убейте Индравармана, о великий король, и его люди будут лишены сердца. Это будет ваш день.
        Джаявар кивнул и взглянул на Воисанну. Казалось, он изучал ее, прежде чем шепнуть что-то ей на ухо. В ответ она поклонилась и часто закивала головой. Асалу хотелось броситься к ней, но он заставил себя остаться на месте.
        — Я бы хотел поделиться с тобой одной идеей, — сказал Джаявар, — и услышать, что ты об этом думаешь. Но если я сделаю это, ты останешься связанным и под стражей до окончания битвы. Подходит такой вариант?
        — Я предлагаю вам свои услуги, о великий король, потому что, если победит Индраварман, тогда и я проиграю.
        — Пожалуйста, называй меня «мой господин». В глуши джунглей нет нужды в соблюдении формальностей.
        — Да… мой господин.
        — Вскоре я хочу атаковать его лагерь на Великом озере, вывести из строя его воинов там, а затем, переодевшись чамами, мы поплывем встречать лодки с пополнением. Мои разведчики предупредили меня об этом подкреплении, и это подтверждает твои слова. Три тысячи воинов на лодках будут думать, что их встречают свои. Мы неожиданно нападем на них, разгромим на воде и вернемся на берег. Когда мы после всего этого пойдем на Ангкор, армия Индравармана будет серьезно ослаблена. Мы подойдем к городу, захватим слонов, которых держат за городской чертой, и одолеем оставшихся чамов.
        Асал закрыл глаза, представляя себе, как все это будет происходить.
        — Вы проведете три небольших сражения вместо одного большого.
        — Да.
        — И у него уже не будет преимущества в численности.
        — Если все пойдет по плану.
        Открыв глаза, Асал стал оценивать риск.
        — Больше всего, мой господин, вы будете уязвимы, когда поплывете на лодках.
        — Почему ты так считаешь?
        — Потому что, если что-то пойдет не так, все ваше войско попадет в ловушку и будет истреблено.
        — А что бы сделал ты, Асал, если бы был на моей стороне?
        В глазах Джаявара Асал увидел твердую решимость, но выдержал этот взгляд и кивнул:
        — Я бы использовал горящие стрелы, мой господин, — сказал он, хотя ему по-прежнему очень не хотелось участвовать в истреблении своих соотечественников. — Лодки ваших врагов будут перегружены воинами, но также там будет и другое — лошади, сено, оружие. Если вы подожжете лодки, в них начнется паника.
        Джаявар снова улыбнулся:
        — Я подумал о том же, Асал. И я рад, что тебе в голову пришла та же мысль. Так знай же: если твои слова окажутся правдой, если мы победим, ты будешь свободен. Ты сможешь вернуться к своему народу или же остаться с нами.
        — Благодарю вас, мой господин.
        — А еще я хочу, чтобы ты знал, что сам я не считаю тебя трусом за то, что ты сделал. И я был благословлен большой любовью и хорошо знаю, что сила ее не имеет себе равных. — Джаявар встал и вышел из круга.
        Тихо потрескивал хворост в костре. К Асалу направился кхмерский воин, но Воисанна попросила его дать им возможность хоть чуть-чуть побыть наедине. Поразмыслив, воин кивнул и отошел в сторону, а она подскочила к Асалу и обняла его. Она прижималась к нему всем телом, шептала, что все будет хорошо, обещала, что будет заботиться о нем, как он заботился о ней, говорила, что теперь они всегда будут вместе.
        Асал знал, что на войне любые обещания умирают так же легко, как и люди, но, несмотря на это, поцеловал ее в лоб и позволил ей окутать его своими мечтами. А себе позволил поверить, что они сбудутся.

* * *

        Прошло много времени с тех пор, как кхмеры покинули внутренний двор Цитадели женщин, и уже близился рассвет, когда маленький человек начал отвязывать себя от нижней части поднятого над землей каменного мостика на колоннах, который вел к главной башне храма. Шпион прятался там всю ночь. Он до этого несколько дней караулил в этом месте, надеясь, что кхмерские командиры выберут для совещания находящийся рядом внутренний двор храма. И прошлой ночью усилия его были вознаграждены.
        Он потряс руками, которые затекли и мучительно болели вследствие долгой обездвиженности. Кривясь от боли, он закончил отвязывать себя и медленно опустился на землю все там же, под поднятым над землей каменным переходом. Колени его подогнулись, и он, упав, остался лежать в траве между двумя рядами колонн, поддерживавших мостик.
        Постепенно к его конечностям начала возвращаться чувствительность. Он сжал кулаки, подвигал пальцами ног, поджал к животу колени. Небо уже начало светлеть, и ему следовало отправиться на юг как можно скорее. Недалеко от храма его дожидалась лошадь, там же он спрятал съестные припасы.
        Хотя шпион слышал не все, о чем говорили король и перебежчик, но и того, что ему удалось разобрать, было достаточно, чтобы понять, где кхмеры будут атаковать и где у них слабое место.
        Шпион медленно поднялся. Вокруг храма горело несколько костров, и до него доносились обрывки разговоров часовых. Держась подальше от костров, он выбрался из-под мостика и направился в сторону выхода из храмового комплекса. Он двигался, словно тень.
        За последние несколько лет этот шпион раскрыл немало секретов кхмеров, которые готовы были умереть, лишь бы их не выдать. Однако то, что он узнал сегодня, затмевало все остальное.
        Помня о том, чему его учил По Рейм, шпион сдерживал жгучее желание броситься в темноту и продолжал двигаться медленно, стараясь сливаться с местностью.
        Только когда храм остался далеко позади, он бросился бежать, торопясь поделиться этой тайной и порадоваться грядущему поражению врага.

        Часть 3

        Глава 1
        Горизонты

        К северу от Великого озера, середина сухого сезона, 1178 год

        Следуя по знакам, оставленным надежными разведчиками, кхмерская армия двигалась через джунгли, словно гигантская многоножка, огибая деревья, пересекая водные потоки и повторяя контуры рельефа. Впереди колонны шли люди с длинными саблями, которые вырубали подлесок, расширяя проход для остальных. Это была изнурительная работа, и люди эти часто менялись, переходя в конец головного отряда и уступая свое место собратьям. Позади этой передовой группы ехало на лошадях несколько лучших воинов Джаявара, вооруженных копьями и щитами. В случае нападения чамов эти всадники должны были задержать врага, чтобы дать кхмерам время на то, чтобы перестроиться и организовать оборону.
        Далее, посматривая по сторонам и обходя кучи еще теплого навоза, оставленного лошадьми, шли двадцать пять сотен пеших солдат. В середине колонны следовали запряженные буйволами деревянные повозки, каждая из которых была доверху забита провизией и охранялась парой лучников. Более четырнадцати сотен детей и женщин приняли решение выступить с армией, и теперь они шли позади продовольственного обоза. Хотя в обычных условиях Джаявар настоял бы на том, чтобы все они остались в лагере, он объяснил свое решение людям очень просто: если он уведет всех воинов на битву, некому будет защищать их семьи.
        В лагере остались только самые старые и самые юные, а также символическая охрана в три десятка солдат, вооруженных копьями, которые должны были держать на расстоянии разбойников. Все остальные ушли на юго-восток, следуя по широкому полукругу, по которому армия направлялась к Великому озеру, чтобы раньше времени не выдать цели своего передвижения.
        За женщинами и детьми шла еще одна, значительная группа кхмерских воинов, а за ней следовали семнадцать сотен сиамцев. Иностранные наемники были одеты в яркие туники и на марше распевали песни. Опасаясь измены с их стороны, Джаявар поставил позади сиамцев две тысячи своих лучших воинов. Замыкала колонну сотня конных кхмеров.
        В общей сложности под командой Джаявара находилось примерно семьдесят две сотни человек. Безусловно, это была грозная сила, однако Индраварман мог выставить на поле сражения гораздо большую армию. Расчет Джаявара состоял в том, чтобы застигнуть чамов врасплох, как в лагере у озера, так и на воде. Король кхмеров надеялся, что, когда чамы в конце концов сообразят, что произошло, он уже будет на пути в Ангкор. Там он бросит всех своих людей в атаку с целью отбить своих боевых слонов. Он рассчитывал, что, когда у него будут боевые слоны, кхмеры из города присоединятся к нему. Если повезет, Индраварман окажется зажат между кхмерской армией и горожанами, а такая позиция должна привести к поражению чамов.
        В то время как Джаявар с Аджадеви ехали на серых жеребцах ближе к голове колонны, Асал и Воисанна шли вместе с женщинами. Его руки были по-прежнему связаны впереди, и к нему был приставлен опытный воин с копьем, который следил за каждым его движением. Асал попросил Воисанну наблюдать за джунглями; она так и делала, следуя глазами за его взглядом и все больше и больше нервничая по мере того, как они приближались к неприятелю.
        Сория также шла с женщинами. Позади нее, примерно через сотню кхмерских воинов, шагали Вибол, Боран и Прак. Большинство мужчин шли попарно, каждый со своим напарником, поэтому Вибол тихонько переговаривался с Праком, а Боран расспрашивал какого-то пожилого и явно бывалого воина о предстоящем сражении. Прак интересовался, как выглядит настоящая армия, и Вибол описывал ему всю эту картину со множеством солдат и оружия.
        — Это внушительное зрелище, — добавил он, опираясь на древко копья, как на посох. — Сквозь листву пробиваются лучи солнца, и в них наконечники копий и рукояти сабель блестят, как тысяча звезд.
        — Что там еще?
        — Сиамцы носят яркую одежду самых разных цветов. Я невольно все время поглядываю на них.
        — Так же, как ты поглядывал на хорошеньких девушек в Ангкоре?
        Вибол улыбнулся:
        — Ну, может быть, не настолько часто, как на девушек. Но все же смотреть на сиамцев интересно. — Заметив впереди на тропе корни деревьев, Вибол взял Прака за локоть. — Но больше всего мне нравятся наши боевые знамена.
        — Расскажи мне о них.
        — Они привязаны к концам копий. Знамена сделаны из красного шелка, а в центре расположен белый силуэт храма Ангкор-Ват.
        — Люди несут их с гордостью?
        — Да, — ответил Вибол, а потом подумал, что сейчас должен чувствовать брат. — Хочешь понести одно из них? Я уверен, что смогу раздобыть такое знамя для тебя, потому что, если кто-то и достоин нести такое знамя, то это ты. Ведь это тебе пришло в голову устроить пожар в лагере и отравить рыбу.
        Прак кивнул:
        — Да, хотя у короля Джаявара могут быть на уме другие планы битвы.
        — Зачем ему попусту тратить свое время на это? Твой план замечательный.
        Люди впереди них остановились: сломалась одна из повозок. С нее быстро сняли расколовшееся колесо. В джунглях, отражаясь от стены деревьев, раздался стук молотка. Мужчины ворчали по поводу этой задержки, но колонна очень скоро вновь двинулась вперед — даже быстрее, чем можно было ожидать.
        Когда воины вновь продолжили движение, Вибол заметил на спине у одного мужчины большой шрам с неровными краями. Шрам был длиной с руку Вибола, и он подумал, что мужчина, наверное, был ранен в сражении. Задумавшись о том, как легко клинок сабли может разрубить человеческую плоть, Вибол посмотрел на кончик своего копья. Он замотал головой, вспомнив, как практиковался колоть им в связки тростника, и понимая, что воткнуть копье в тело врага — это совсем другое дело. Связка тростника просто падает, а человек будет отбиваться, кричать, истекать кровью.
        Как и много раз до этого, Вибол размышлял, что будет, если в его тело вонзится сталь. Расплачется ли он от боли, покрыв себя позором? А что произойдет, если его отца покалечат? Чего его отец боится больше — умереть или подвести своего короля и соотечественников?
        Марш через джунгли продолжался. За колонной тянулся обычный походный дух — неприятная смесь запахов испражнений и пота лишь с очень незначительной примесью аромата цветов, которыми украсили себя сиамцы.
        Армию также сопровождали громкие и резкие звуки. Ржали лошади, ругались воины, скрипели повозки, бряцало оружие. Людям было приказано разговаривать шепотом, но одновременный шепот почти девяти тысяч языков и губ создавал постоянный монотонный гул.
        Продолжая идти молча, Вибол все думал о предстоящей битве.
        — Если бы ты… если бы ты видел, стал бы ты сражаться? — вдруг спросил он брата.
        Прак сделал несколько шагов и только потом ответил:
        — Бояться — это нормально, Вибол. Мы все боимся.
        Мужчина впереди них сначала кашлянул один раз, а потом закашлялся основательно.
        — Помнишь, как мы с тобой говорили о том, что хорошо было бы найти в Ангкоре пару хорошеньких сестричек и жениться на них? — спросил Вибол.
        — Как я мог забыть такое? Хотя об этом в основном говорил все же ты. Это из-за тебя мы столько раз ходили в Ангкор, из-за тебя купались там до тех пор, пока наша кожа не сморщивалась, как сушеный финик.
        — Но тебе это тоже нравилось. Я смотрел, а ты слушал. Ты слышал смех девушек, и я подсказывал тебе, когда они смотрели в нашу сторону.
        Прак улыбнулся:
        — Обычно этого как раз не происходило.
        — Это верно, но иногда все-таки смотрели.
        — Только когда им было скучно или, может быть, когда они жалели нас.
        Вибол перехватил свое копье в руке, взяв его повыше.
        — Я хочу жить, — сказал он. — Я хочу снова смеяться вместе с тобой, хочу с тобой смотреть на красивых девушек и гадать, посмотрят ли они в нашу сторону.
        — Они обязательно посмотрят, Вибол. Я это точно знаю.
        При этой мысли Вибол улыбнулся:
        — Надеюсь. Но эти девушки должны быть сестрами. Потому что, если это будут сестры, тогда мы с тобой сможем всегда быть вместе.

* * *

        По Рейм стоял на краю громадного пустыря в пределах Ангкора и следил за тем, как Индраварман проверяет свои войска. Воины, блестя щитами и оружием в лучах яркого солнца, выстроились плотными рядами. Они стояли длинными колоннами, впереди каждой находился командир. Индраварман был в боевом облачении; левая рука его сжимала мощную рукоять на внутренней стороне щита, пристегнутого ремнем к предплечью. Торс был защищен стегаными кожаными доспехами с короткими рукавами. Хотя обычно Индраварман носил саблю, сегодня он был вооружен громадной боевой секирой. Секира, по сравнению с саблей или копьем, была оружием тяжелым и громоздким, однако в руках человека большой силы оно могло стать чрезвычайно разрушительным, круша щиты и увеча людей за ними, поэтому чамы иногда отдавали предпочтение именно ему.
        По Рейм стоял в сотне шагов от Индравармана, но благодаря своему прекрасному зрению хорошо видел, как тщательно король осматривает солдат, мимо которых проходит. Время от времени он задавал какие-то вопросы командирам, но в основном шел молча. Иногда он упирался щитом в грудь какому-то воину, проверяя, насколько устойчиво тот стоит. Если человек стоял на ногах твердо, Индраварман удовлетворенно кивал. Если же тот отступал назад, король бил его краем своего щита или толстым древком секиры.
        Выражение лиц у воинов в головных уборах в форме цветка лотоса было суровое. Они, похоже, рвались в бой и, судя по всему, были хорошо подготовлены. Тяжелые щиты были подняты высоко и руки, держащие их, не дрожали. Руки и ноги у всех были крепкими, мускулистыми. Хотя все воины на этом поле были высокими, король был крупнее любого из них. По Рейм сомневался, что еще где-нибудь существует такая же грозная боевая сила. Пока кхмеры не лишились боевых слонов, они были столь же смертельно опасны, однако теперь почти все эти животные находились в Ангкоре, у чамов.
        По Рейм уже привык ждать Индравармана и не потерял бы терпение, даже если бы король, ряд за рядом, разгонял плывущие по небу облака. Ассасин спокойно стоял в тени дерева и тихо радовался тому, что не жарится на солнце, как простые вояки. Наконец Индраварман что-то крикнул своим воинам, и те оглушительно, хором проревели ответные слова, начав стучать древками копий в свои щиты. Этот громоподобный ритмичный стук По Рейм слышал и раньше накануне больших побед, и он всегда действовал на него успокаивающе. На армию же противника эти звуки должны были нагонять панический ужас.
        Крики возобновились, когда Индраварман, воинственно вскинув кулак, сел на своего коня и направился в сторону По Рейма. Ассасин отвязал от соседнего дерева свою лошадь и, вскочив на нее, поехал навстречу королю. Индраварман не проронил ни слова, но жестом велел По Рейму следовать за ним.
        Они пустили своих лошадей в галоп и вскоре выехали на широкую дорогу. Чамы и кхмеры бросались перед ними врассыпную и низко кланялись, радуясь, что опасность быть растоптанными миновала. Из-под копыт коня Индравармана вздымались тучи пыли, и По Рейм хмурился, пытаясь угадать, почему король так спешит.
        Индраварман свернул направо, на широкую тропу, уходившую в джунгли. Здесь располагалось множество бамбуковых хижин на сваях, где жили кхмеры. По Рейм подумал, что очень немногие короли отважились бы без охраны заезжать в поселение своего врага, однако Индраварман, похоже, даже не думал о своей уязвимости в таком месте.
        Они ехали по тропе, которая поднималась на гряду холмов. Оказавшись в верхней точке, По Рейм взглянул на восток и увидел, что один из огромных кхмерских каналов идет параллельно гряде холмов. Индраварман остановил коня, спешился и привязал его к кусту. Затем он взял секиру и щит, которые были прикреплены к сбруе его жеребца. По Рейм сделал все то же самое, радуясь в душе, что он не потеет так, как король, тело которого все блестело от пота.
        Индраварман остановился, глядя на канал, настолько широкий, что ни один лучник не смог бы послать стрелу через него на другой берег.
        — Почему мы не можем строить нечто подобное? — спросил Индраварман, широким жестом обводя это впечатляющее сооружение. — Кхмеры привели сюда воды Великого озера, чтобы орошать свои поля и давать возможность купаться своим людям. Они подчиняют природу своим нуждам и одновременно строят монументы в честь своих богов. Мы же ловим рыбу, воюем и стараемся ублажать тех же самых богов, однако результаты наших усилий ничтожны по сравнению с тем, что делают наши враги.
        — Тем не менее мы победили этих поедателей навоза, о великий король, — отозвался По Рейм. — И то, что раньше принадлежало им, теперь наше.
        — А знание — это собственность, По Рейм? Они сделали то, что мы сделать не смогли, и я не думаю, что, завоевав их, мы заполучили их мудрость.
        — Я думаю…
        — Когда Джаявар будет мертв, а косточки его разбросают, я построю здесь башню в честь нашей победы. В этой башне соединятся изящество, мощь и основательность их храмов. И построят ее чамы. И даже через тысячу лет наши люди будут приходить сюда и вспоминать сладость этой победы.
        По Рейм слегка поклонился, думая о предстоящем сражении и надеясь, что Асал будет воевать на стороне кхмеров. Тогда По Рейм непременно разыщет его и будет истязать именно так, как распорядился король.
        Предвкушая расправу над своим старым противником, По Рейм даже прищелкнул языком от нетерпения. Асал будет молить его о быстрой смерти, о смерти воина, однако пусть не рассчитывает на снисхождение. Наоборот, Индраварман потребовал, чтобы страдания его были долгими и нарастающими.
        — Расскажи мне, о чем докладывают твои люди, — сказал Индраварман, поворачиваясь к По Рейму.
        — Кхмеры выступили, чтобы атаковать наш лагерь на Великом озере. Эти крысы намереваются смять там наших людей и захватить наши лодки. Изменник рассказал им о подкреплении, прибывающем туда с нашей родины. Кхмеры планируют взять захваченные у нас лодки, вырядиться в доспехи убитых ими воинов, выплыть под нашими стягами и, выдав себя за чамов, застать вновь прибывших врасплох. — По Рейм сделал паузу, жалея, что шпиону удалось подслушать не весь разговор, а лишь его обрывки. «Непростительно, — подумал он, — прятаться слишком далеко и не иметь возможности услышать все сказанное».
        — И это все? — спросил Индраварман, и лицо его стало жестким. — Больше он ничего не узнал? Каким образом Джаявар собирается одолеть нас на озере? Разве для этого достаточно неожиданности нападения? Его люди будут ослаблены после тяжелого боя на берегу.
        — Этого я не знаю, о великий король. Изменник что-то предложил королю, и тот, похоже, этим заинтересовался, однако мой человек не разобрал, что было сказано.
        — Дурак!
        — Да, о великий король. Мне следовало бы…
        — И все же его информация полезна. Если Джаявар посадит всех своих людей в лодки и выплывет с ними на глубокую воду, он станет уязвим. — Индраварман улыбнулся и неосознанно вскинул свою боевую секиру. — Мы просто позволим ему подплыть к нам, заранее предупредив прибывающих к нам соотечественников, и его будет ждать там весь наш флот. И тогда мы его окружим и уничтожим.
        — А наше войско на берегу?
        Индраварман решительно рубанул воздух своей секирой.
        — Мы принесем его в жертву. Этих вояк мы предупреждать не станем и не будем помогать им противостоять Джаявару. Если он поймет, что нам известно о его планах, он изменит тактику. А мне нужно, чтобы он сел в эти лодки, По Рейм. На воде он будет наиболее уязвим. На суше люди могут убежать, могут отойти и перегруппироваться. Но на бескрайней поверхности воды деться некуда. И я раз и навсегда проучу всех кхмеров, посмевших встать у меня на пути.
        Кивая, По Рейм представлял себе развитие событий. Джаявара будут поджидать лучшие люди Индравармана. В этой битве будут задействованы все имеющиеся у короля ресурсы. Несомненно, чамы победят, и воды Великого озера станут красными от кхмерской крови. По Рейма теперь заботило только то, что все случится слишком уж быстро. Уничтожение врага нужно смаковать, с этим не стоит торопиться.
        — Любитель кхмерок, — сказал он, — идет в колонне со своими новыми сотоварищами.
        — Откуда ты это знаешь?
        — Один мой человек слышал…
        — Как этот твой человек может слышать одно и не слышать другого? Как он смеет радовать меня относительно одного и приводить в бешенство относительно другого?
        — Простите меня, король королей, за его упущения. Он уже был наказан за это. Однако он поклялся мне, что изменник пойдет в колонне.
        Индраварман выругался и снова рубанул воздух секирой; это оружие большинство мужчин смогло бы поднять с большим трудом, но он управлялся с нею так, будто она была сделана из соломы.
        — Асал представляет собой угрозу для нас, — сказал он.
        — Вы по-прежнему хотите, чтобы мой клинок вонзился ему в спину?
        — Конечно.
        — Но, если мое оружие изранит его, могу я, король королей, лично отобрать у него жизнь, когда вы закончите разбираться с ним?
        Индраварман, сцепив зубы, ответил не сразу.
        — Покалечь его, По Рейм, и разыщи для меня его женщину. Сделаешь это — и тогда можешь забирать его жизнь.
        По Рейм низко поклонился:
        — Считайте, что они уже…
        — А теперь оставь меня.
        Ассасин кивнул, после чего вскочил на свою лошадь. На обратном пути в Ангкор он размышлял о том, что будет твориться на душе у Асала перед смертью. Он будет изувечен к тому времени, и, когда приблизится конец, он должен будет испытывать облегчение. Но По Рейм хотел, чтобы он боялся своего конца, чтобы он рыдал от страха и горя, когда его будет накрывать мрак смерти.
        «Ключ к этому — его женщина, — подумал По Рейм. — Нужно, чтобы он узнал о том, что ее ждет, и тогда он будет умирать тысячей смертей. И каждый раз я буду находиться рядом, чтобы украсть еще одну частичку его души. Я заберу себе его силу, его отвагу и даже его любовь. Потому что я как Бог должен познать любовь. Я не понимаю этого, но любовь заставляет мужчину вести себя глупо и рисковать ради женщины. Выходит, любовь — большая сила. А все, что обладает силой, должно быть моим!»

* * *

        Кхмерские воины, шедшие весь день без отдыха, остановились наконец у широкой реки с ленивым течением, впадавшей в Великое озеро. После того как вокруг места привала были расставлены дозорные, большинство воинов, женщин и детей зашли в воду и принялись смывать со своих уставших тел пот и пыль. Лошадей завели в реку ниже по течению, чтобы они могли попить и охладиться.
        Воисанна, Чая и Асал стояли по пояс в медленно текущей воде неподалеку от войска сиамцев. Стражник с берега наблюдал за Асалом. Хотя руки его были по-прежнему связаны, относились к нему во время марша хорошо, и он, похоже, не обращал особого внимания на то, что веревки растерли ему кожу. Воисанна несколько раз обрабатывала его изувеченные пальцы, выяснив предварительно у одной пожилой женщины, как залечивать такие раны.
        Когда Воисанна плескалась в воде, ее одолевали разные чувства. Она испытывала радостное возбуждение оттого, что ей удалось бежать из Ангкора и теперь рядом с ней два человека, которых она любила больше всего на свете. Однако она была опечалена смертью Тиды и переживала из-за неопределенности их будущего. Если кхмеры проиграют грядущую битву, с ними может произойти все что угодно. Воисанна склонялась к тому, что ей, Асалу и Чае лучше было бы остаться в лагере, однако король Джаявар попросил Асала отправиться в поход, считая, что его знание тактики чамов может оказаться очень полезным.
        Большую часть своей жизни Воисанна обращалась за советами к отцу, но теперь, когда его уже не было рядом, она вынуждена была принимать решения самостоятельно. Конечно, она интересовалась мнением Асала, но при этом не хотела досаждать ему своими вопросами и проблемами, и поэтому обычно полагалась на себя, на собственный жизненный опыт. Главной ее заботой была Чая. Правильно ли то, что ее младшая сестра идет с армией? Не лучше ли было бы оставить ее в лагере? Воисанне было известно о яде, которым запаслись на случай победы чамов, но она не могла даже представить себе, что будет побуждать свою сестру покончить с жизнью. Она думала, что, если победят чамы, она перережет путы Асала и они втроем попробуют скрыться в джунглях. Однако на них будут охотиться и, скорее всего, поймают; мысль о том, что может в этом случае произойти с Чаей, заставляла Воисанну вновь и вновь обращаться к богам с молитвой о милосердии. Она молилась так часто в этот день, что это уже происходило непроизвольно и было так же естественно, как дыхание.
        Чая рассмеялась над тем, что сказал ей Асал, и Воисанна перевела взгляд на них. Она вспомнила, как в первый раз занималась с ним любовью на берегу ручья, каким страстным он тогда был. Похоже, он хотел ее на протяжении тысячи жизней, но раньше не имел возможности прикасаться к ней и проявлять свои чувства. Когда же ему наконец была предоставлена свобода действий, страсть просто захлестнула его. Он буквально поглощал Воисанну, и на некоторое время она перенеслась в волшебный край, а окружающий мир для нее померк, обратился в ничто.
        Пока Воисанна смотрела, как он и Чая смеются, в ней вновь нарастало желание прикоснуться к нему. Ей хотелось остаться с ним наедине, хотелось одаривать его любовью. Но ей нужно было сдерживать себя, потому что теперь такое уединение было невозможно. Ей пришло в голову, что вскоре они и вовсе могут умереть, и она стала думать над тем, как обезопасить себя и близких ей людей. Ее дыхание от волнения участилось. Когда начнется схватка, она должна будет освободить его и найти ему оружие. Если же король Джаявар накажет ее за это, что ж, так тому и быть. Она уже видела своего возлюбленного в бою и точно знала, что все они будут гораздо лучше защищены, если Асал будет вооружен.
        «Я должна найти нож, — подумала она. — Небольшой нож, с помощью которого я смогу освободить его от веревок».
        Чая вывела Асала на берег и, подняв плоский гладкий камешек, попробовала бросить его так, чтобы тот поскакал по поверхности. Но камешек сразу нырнул в воду, и Асал рассмеялся, отчего раздосадованная Чая выругалась, а Воисанна улыбнулась. Чая попробовала снова, но и эта попытка оказалась неудачной.
        — Давай я покажу тебе, как надо, — сказал он, наклоняясь за камнем.
        Поскольку руки у него были связаны, бросок вышел неуклюжим, и тем не менее его камень трижды подпрыгнул, прежде чем утонуть.
        Чая нахмурилась:
        — Но я ведь все сделала точно так же!
        — Нужно сделать резкое движение кистью.
        — Я знаю, как это делается. Просто мои камни были не такими хорошими, как твой. Ты бы лучше нашел мне более подходящий камень, вместо того чтобы рассказывать, как двигать кистью.
        — Так мне стать твоим слугой?
        — Да, и пошевелись, слон ты неуклюжий! — принялась она дразнить его. — А то я дам тебе кнута, так что вовек не забудешь.
        Воисанна вновь улыбнулась, удивляясь тому, как быстро Чая и Асал нашли общий язык. Он вел себя как ее старший брат, а ей это явно нравилось. Пока он искал для нее нужный камень, она подтрунивала над тем, что он слишком медленно движется. Тогда он стал действовать быстрее, один за другим вручая ей камни, которые она швыряла в реку с напускным презрением.
        С улыбкой глядя, как они дурачатся, Воисанна нашла плоский круглый камешек размером с ее палец. Присвистнув, чтобы привлечь внимание Асала и Чаи, она наклонилась, изогнувшись, и совершила бросок так, как говорил Асал. Ее камень подпрыгнул шесть или даже семь раз, прежде чем утонуть.
        — Так нечестно! — со смехом воскликнула Чая. — Ты жульничаешь!
        — Ничего подобного.
        — Вы вдвоем, видно, долго тренировались. Этим вы и занимались все те дни в Ангкоре, пока не нашли меня. Вы учились бросать камни, чтобы они прыгали по воде! А теперь сговорились выставить меня на посмешище.
        — Для этого не нужно сговариваться, — отозвалась Воисанна, радуясь, что видит сестру смеющейся. — Нужно просто взять и сделать.
        Чая безуспешно пыталась сохранить серьезное выражение лица, а потом, хихикая, ринулась на Воисанну и схватила ее за руки. Сестры несколько мгновений боролись, а потом Воисанна поскользнулась на камне и, вздымая брызги, упала в воду. Чая триумфально захлопала в ладоши. Асал рассказал ей, как Воисанна столкнула его в воду, когда они с ней вдвоем плыли на лодке по речке, и как ему приятно видеть, что он наконец-то отомщен.
        Воисанна сидела в воде, смотрела, как они веселятся, и думала о том, что теперь ее младшая сестра и этот чамский воин составляют всю ее семью.
        — Я люблю вас обоих, — сказала она, глядя на них. — Долгое время мне казалось, что боги покинули меня, что они перестали обо мне заботиться. Но я ошибалась. Они обо мне помнят. Так что молитесь им, вы оба. Молитесь, чтобы, когда начнется битва, удача была на нашей стороне.

* * *

        Чуть раньше в тот же вечер, когда кхмерское войско продвинулось на юго-запад, Джаявар и Аджадеви сидели на вершине одного из холмов, откуда открывался вид во все стороны. Армия стала лагерем вдоль этой гряды; часовые были расставлены через каждые пятьдесят шагов. Из-за близости Ангкора Джаявар запретил разводить костры. В связи с этим приказом условия в лагере были нелегкие, потому что ни у кого не было возможности приготовить горячую пищу, и, что еще хуже, не было дыма, который отгонял бы москитов.
        Аджадеви жевала кусок вяленой рыбы и одновременно натирала кожу Джаявара маслом мелии индийской. Запах масла плодов этого дерева отпугивал летающих насекомых, хотя действие его было непродолжительным. На гребне цепи холмов постоянно раздавались проклятия и звонкие шлепки — люди пытались бороться с навязчивыми кровососами.
        У Аджадеви и Джаявара была шелковая противомоскитная сетка, но они решили не пользоваться ею, когда столько их соотечественников страдают от москитов. Даже знаменитое терпение королевы подвергалось серьезному испытанию из-за постоянных укусов и жужжания насекомых. Стараясь расслабиться и сосредоточиться на том, что будет происходить на юге, она делала глубокие вдохи и выдохи.
        — Что ты видишь? — спросил Джаявар, беря в рот кусочек сушеной рыбы.
        Она пожала плечами:
        — Миллион маленьких ненасытных дьяволов в воздухе. Это все, что я сейчас чувствую.
        — Когда они находят хорошую кровь, они способны ее оценить. А твоя кровь должна быть не менее сладкой, чем любая иная.
        — Моя кровь старая. Старая и испорченная.
        — Чушь!
        Она прихлопнула очередного назойливого москита и заерзала на камне, на котором они сидели рядом. Досадуя, что не может истолковать знаки вокруг себя, она покачала головой и в очередной раз пожалела, что нельзя разводить костры.
        — Через несколько дней все будет кончено, — сказал Джаявар, укладывая друг на друга три камня. — Хорошо или плохо, но в любом случае все закончится.
        Она задумалась о неизменности и мимолетности жизни, удивляясь, как они могут сосуществовать.
        — А ты что видишь, Джаявар? Ты всегда спрашиваешь об этом меня, но сегодня вечером я не вижу ничего.
        — Я верю, что победа возможна… но опасаюсь предательства.
        — Кто же может предать нас?
        — Многие. И даже если одному это удастся, мы проиграем. Потому что победить мы можем, только напав неожиданно. У Индравармана намного больше людей, чем у нас. Если мы не сможем застать чамов врасплох, мы будем разбиты.
        — Не показывай людям свой страх.
        — Не покажу.
        — Ты должен поговорить с ними перед битвой. Рассказать им, за что будут сражаться.
        — А за что мы будем сражаться?
        — За право жить так, как мы считаем нужным.
        Он кивнул, добавляя в свой столбик четвертый камень.
        — За меньшее и воевать не стоит.
        Солнце опустилось за горизонт, и по небу медленно расползлись янтарные волны заката.
        — Как будто художник разлил оранжевую краску на темно-синем фоне, — сказала она.
        Он согласно кивнул, но потом оторвал глаза от неба и повернулся к ней.
        — Через два дня я поведу людей за собой. И чамы будут искать любой способ меня убить.
        Она молча кивнула.
        — Если победа будет на их стороне, примешь ли ты яд? — спросил он.
        — Да.
        Он потянулся к ней и погладил ее руку.
        — Если нам суждено умереть порознь, как мы с тобой найдем друг друга в том громадном пространстве, в той непроглядной темноте?
        Аджадеви поцеловала его руку. Она не знала, что ему ответить, и стала размышлять о том, как она будет искать его, если яд унесет ее жизнь.
        — Помнишь ту ночь в далеком прошлом, когда ты запускал в небо фонарик?
        — Помню.
        — Ты взял шелк и натянул его на прямоугольный каркас, сделанный из самых тонких бамбуковых веточек. Шелк был желтым, а вся конструкция была величиной с мою руку. В самом низу располагалась свеча.
        — Свеча с тремя фитилями.
        — Да. Мы стояли на самом верху Ангкор-Вата, зачарованные его красотой, а над нами висела волшебная ночь. Тогда ты впервые сказал, что любишь меня и хочешь в мою честь зажечь в небе еще одну звезду.
        — Я так и сделал.
        Захваченная воспоминаниями, она улыбнулась.
        — Ты зажег свечу и поднял фонарик, ожидая, пока в нем нагреется воздух. Когда же это наконец произошло, мы отпустили фонарик. В первый момент его понесло в сторону, и мы уже испугались, что потеряем его, но затем он устремился ввысь, яркий и сильный. Он улетел высоко и далеко и в какой-то момент затерялся среди звезд.
        — Он стал звездой. Он по-прежнему на небе, и, если внимательно присмотреться, его можно там найти.
        Улыбка блуждала по ее лицу. Она наклонилась к нему и поцеловала его в губы.
        — Если ты падешь в бою, сохрани нашу звезду в себе, когда будешь перелетать из одного мира в другой. Я сделаю то же самое, и, если мы оба сохраним нашу звезду, наш свет внутри нас, мы, безусловно, встретимся в следующей жизни.
        Джаявар кивнул и, обняв ее за плечи, притянул к себе.
        — Тогда, давно, я был прав, думая о тебе как о звезде. Ведь ты наполнила мою жизнь ярким светом. Ты единственный человек в мире, который видит меня таким, какой я есть на самом деле.
        На его руку сел комар, и она убила его, прежде чем тот успел укусить Джаявара.
        — Если я услышу, что тебя убили, я приму яд. Я буду хранить в себе нашу звезду и отправлюсь разыскивать тебя.
        — Только сначала убедись в том, что я действительно убит, Аджадеви. На войне бывает масса всякой лжи, и слухов появляется не меньше, чем сейчас этих паразитов вокруг нас.
        — Если мы победим, — сказала она, — мы с тобой должны будем запустить еще один фонарик. Мы должны будем добавить на небо еще одну звездочку.
        — Хорошо.
        — Поэтому победи, чтобы ты мог дать нам вторую звезду.
        Вздохнув, он поцеловал ее в плечо, и губы его задержались на ее коже.
        — Отдохни здесь со мной, любовь моя. Отдохни со мной, и посмотрим, что принесет нам эта ночь.

        Глава 2
        Битва на берегу

        Два дня спустя, незадолго до рассвета, Джаявар стоял, освещаемый небольшим костром, посередине круга, который образовали двадцать четыре командира. Одним из них был Пхирун, которому Джаявар в свое время открылся на пыльной дороге возле Ангкора. Верный своему слову, Пхирун посылал группы бойцов на север, а позднее направился туда и сам во главе большого отряда крепких мужчин и женщин.
        Каждый из этих двадцати четырех командиров должен был вскоре повести за собой в бой три сотни воинов. У каждого из них были в предстоящем сражении свои задачи. Некоторые получили приказ следовать за Джаяваром прямо на чамский лагерь, другие — обойти место схватки с флангов и захватить вражеские лодки, чтобы чамы не успели скрыться на них.
        Прошлую ночь Джаявар провел за раздумьями, как может развернуться это сражение, просчитывая все варианты. В конце концов он решил принять план мальчика с использованием пожара. Джаявар опасался, что сильный огонь может заставить чамов сразу броситься к своим лодкам. Конечно, кого-то из врагов они догонят и убьют, однако остальные могут сбежать и предупредить своих приближающихся собратьев. А успех всей стратегии Джаявара основывался на том, чтобы застать вновь прибывших врасплох; для этого необходимо было добиться того, чтобы ни один чам во время утренней атаки не ускользнул от них.
        В итоге Джаявар решил устроить небольшой пожар на западе. Дым привлечет внимание чамских часовых, и, вероятно, Индраварман пошлет отряд выяснить причину пожара. А Джаявар тем временем бросит основные свои силы прямо на лагерь неприятеля, ошеломив его, и тогда тот не успеет вооружиться и занять оборонительную позицию. Чамы в войне с кхмерами применяли тактику нагнетания страха, а теперь Джаявар использует этот метод против них самих, рассеивая вражеских воинов и беспощадно истребляя их.
        Что же касается предложения мальчика отравить рыбу, Джаявар решил принять и его. Поэтому два дня назад он послал своих разведчиков передать кхмерским рыбакам, чтобы они позволили своему улову испортиться, прежде чем продать его чамам на следующий день. Король, конечно, не знал, сколько чамов заболеет из-за этого, но был уверен, что по крайней мере некоторые из них будут далеко не в лучшей форме. Нельзя было упускать возможности ослабить врага.
        Поскольку под командой Индравармана было гораздо больше воинов, Джаявар был убежден, что три небольших сражения вместо одного большого — единственный способ прогнать чамов с родной земли. В первых двух из них — в схватке на берегу и с прибывшим пополнением чамов на воде — у него будет численный перевес над врагом, и, если его стратегия сработает, это может стать для кхмеров днем побед.
        Стоя перед командирами и повторяя свои предыдущие указания, Джаявар думал о том, кому из них суждено дожить до следующего рассвета. Все они были сильными, отважными и преданными людьми. Чамы уже один раз взяли над ними верх, кхмеры были вынуждены скрываться в джунглях и теперь жаждали мести. Джаявар опасался, что это может сделать их слишком агрессивными, и просил в битве полагаться на разум, а не только на сердце.
        — Я не хотел бы потерять ни одного из вас, — в конце добавил он. — Поэтому атакуйте со страстью, но не безрассудно. Думайте о тех, кого вы потеряли, но не стремитесь побыстрее присоединиться к ним. Вместо этого посвятите своим близким вашу победу.
        Несколько командиров громко выказали свое согласие с ним. Джаявар по очереди переводил взгляд с одного командира в полном боевом облачении на другого. Из двадцати четырех командиров шестеро были сиамцами, включая и беззубого, всего в боевых шрамах воина, который спланировал успешное нападение сиамцев на отряд Индравармана. Не забывая об интересах наемников, Джаявар и им уделил внимание:
        — Вас привлекло сюда золото, и вы это золото получите. Но вы должны помнить, что чамы — наш общий враг. Поработив наш народ, они придут и к вам. Поэтому сражайтесь сегодня с нами не только за золото, но и за свое будущее.
        Сиамцы дружно ударили себя щитами в грудь. Как всегда, движения их были отточены и синхронны, и Джаявар был рад, что сражаются они на его стороне, а не против него. Он переводил взгляд с одного лица на другое.
        — Пока мы шли, — сказал он, — я спросил свою жену, за что мы воюем. Она ответила мне, что мы должны драться за то, чтобы «жить так, как мы сами считаем нужным». И она была права: ничто не может сравниться по благородству с этим желанием. Поэтому, готовясь к битве, скажите своим людям, как горячо мы стремимся вернуть то, что когда-то было нашей действительностью. Сам я, как и вы, жажду свободы, и сегодня я добьюсь ее либо через победу, либо через смерть.
        Надеясь, что ему удалось воодушевить людей, Джаявар кивнул, и пальцы его крепче сжали рукоять сабли. Ему нужно было наполнить их сердца надеждой и отвагой, потому что очень скоро им предстояло атаковать закаленных в боях бойцов.
        — Дни, когда я вынужден был прятаться, миновали, — добавил он, глядя на командиров; голос его звучал все громче и все тверже. — Я, как и вы, вынужден был скрываться, но с самой первой ночи, проведенной в джунглях, в голове у меня кипели мысли о мщении. Чамы убили моих детей, отняли все самое ценное, что у меня было. А теперь, оскверняя наши храмы и жилища, насмехаясь над нашей историей, они считают нас трусами. Они смешивают нас с дерьмом, потому что не верят, что мы способны восстать против них. Но они ошибаются, друзья мои. Потому что сегодня, хоть нас и меньше, мы окрасим их кровью и землю, и воду, и сам воздух, которым мы дышим. А моя сабля будет петь сегодня голосами моих детей. Ваши сабли тоже запоют, и все вместе мы покажем чамам, что всякий, кто угрожает нашей стране, подвергает себя смертельной опасности. Мы не ищем войны. Мы не рады ей. Но если нам приходится сражаться, мы бьемся так, как будто на кону стоят наши бессмертные души!
        Послышались одобрительные выкрики и кхмеров, и сиамцев, а также тяжелые удары оружием о щиты.
        — Хорошо! — зычно крикнул Джаявар. — Сегодня мы будем драться под новым знаменем. Это знамя не короля, это знамя народа. Пусть оно придаст вам решимости! Несите его вперед! И сражайтесь, чтобы жить, как захотите сами, а не так, как вас заставляют чамы. — Он выхватил саблю из ножен и высоко поднял ее. — Помните: жить, как хотите сами!
        Командиры одобрительно зашумели, вскинув над головами свое оружие.
        Джаявар по очереди обнял каждого из них, называя по имени и желая победы. Он был готов умереть за свой народ, а они — за него. Несмотря на то что король хотел жить, он, если бы ему пришлось выбирать, победить и умереть либо проиграть и остаться в живых, выбрал бы первое.
        Вернуть свободу своему народу было важнее, чем его собственная судьба и даже судьба Аджадеви.
        Джаявар должен был победить любой ценой, во что бы то ни стало.

* * *

        Спустя несколько часов после того, как на западе от лагеря был устроен отвлекающий пожар, Боран стоял рядом с Виболом и слушал последние приказы своего командира. Хотя все, что говорилось, было очень важно, Боран постоянно поглядывал на сына, грудь которого от волнения вздымалась все чаще. По лбу Вибола катились капли пота. Пальцы его вцепились в древко копья, которое сейчас подрагивало, как молодое деревце на ветру. Борану внезапно ужасно захотелось схватить его за руку и увести от приближающегося безумия, но он знал, что сын ему этого никогда не простил бы. Поэтому Боран просто молился, чтобы боги уберегли его семью. Он молил их о небесной защите.
        Командир выхватил свою саблю. Лагерь чамов был уже рядом, а в джунглях вокруг него большие группы кхмеров и сиамцев ждали сигнала к атаке. Люди беспокойно переминались с ноги на ногу, проверяли, крепко ли пристегнуты щиты, и по-братски похлопывали один другого по плечу, обещая прикрывать друг друга. Каждый знал, что может погибнуть, и эмоции били через край. Закаленные в сражениях воины говорили о любви и самоотверженности. Командиры смотрели на своих людей с благосклонностью; они испытывали к своим подчиненным сердечную привязанность.
        Слева от Борана раздался крик птицы. Он догадался, что птица была ненастоящая, только когда люди вокруг него начали готовиться к бою. Крик повторился, и на этот раз командир подал сигнал бежать вперед. Боран повернулся к Виболу и поцеловал его в лоб.
        — Я люблю тебя, — сказал он.
        Вибол кивнул и хотел что-то ответить, но в этот момент на них стали напирать стоявшие сзади.
        Боран бежал впереди своего сына, обещая себе, что всегда будет оставаться между Виболом и неприятелем. Он перепрыгнул через ствол упавшего дерева, поднырнул под низкую ветку, обежал высокий, до пояса, муравейник и помчался дальше, слыша, как позади него тяжело дышит Вибол. Люди спотыкались и падали, но быстро поднимались и вновь бросались в густой подлесок, как река бросается на перекрывающую ее дамбу. Хотя щиты все время бились о ветки и человеческие тела, двигались все они на удивление тихо.
        Раздался крик какого-то чама. Люди вокруг Борана побежали быстрее. Джунгли редели, впереди стало светлеть, и неожиданно перед ними открылась картина чамского лагеря. Боран увидел, что схватка началась. Задачей его отряда было захватить и удерживать вражеские лодки, и их командир, отбив удар чама, не вступил с ним в бой, а, делая крюк, направился к стоявшим на привязи лодкам. Вокруг звенели бьющие о щиты сабли, раздавались выкрики, отчаянные вопли, трубный зов нескольких боевых слонов, остававшихся все еще привязанными к деревьям.
        Боран обернулся, чтобы убедиться в том, что Вибол по-прежнему находится сразу за ним, и в этот миг споткнулся. На него набросился чам с секирой, и он едва успел подставить свой щит под удар. Лезвие попало в щит под углом и соскользнуло вбок, не причинив Борану вреда. Восстановив равновесие, он сделал выпад копьем и попал чаму в бедро. Тот закричал и выронил секиру.
        Казалось, что враги повсюду, и Боран крикнул Виболу, чтобы тот бежал по направлению к лодкам.
        Впереди него просвистело несколько пущенных чамскими лучниками стрел, которые с глухим звуком вонзились в рослого кхмера, всего забрызганного кровью врагов. Понимая, что лучники эти представляют смертельную опасность для сына, Боран бросился вперед, держа перед собой щит, и почувствовал, как стрела впилась в толстое дерево. Двое лучников при его приближении, побросав свои луки, побежали к воде. Хотя Боран считал себя неслабым человеком, никогда в жизни он еще не ощущал в себе такой силы. Мысль о возможной гибели Вибола наполняла его яростью, и он отчаянно закричал на оставшихся чамов, переключая их внимание на себя. Какой-то голый чам подхватил саблю упавшего товарища и преградил Борану путь. Это был мужчина с хорошо развитой мускулатурой, но Боран испытывал не страх, а лишь всепоглощающее желание защитить своего ребенка. Он отразил удар чама щитом и, почувствовав, что оружие врага застряло в древесине, древком копья сбил того с ног.
        Лодки находились недалеко, и Боран крикнул Виболу, чтобы тот поторопился. Пристань, находившаяся в пятидесяти шагах от них, уже была забита сражающимися кхмерами и чамами. Боран ринулся в бой. Он использовал свой щит, чтобы сбрасывать чамов в воду. Удар эфесом сабли пришелся ему в плечо, и рука его онемела. Он подумал, что теперь ему конец, но кхмеры вокруг него сплотились и обратили чамов в бегство. Неожиданно вся пристань оказалась занятой своими.
        Боран подтащил Вибола к ближайшей лодке и запрыгнул в нее, но неудачно и почувствовал острую боль в ноге. Тем не менее он развернулся и закрыл Вибола своим щитом от чамского копья, летевшего в их направлении. Группа опытных кхмерских бойцов быстро перебила чамов в лодке. Грудь Борана судорожно вздымалась, ему было трудно дышать, а правая рука плохо слушалась его. И все же краем щита он подтащил сына поближе к себе. К своему удивлению, он вдруг заметил, что наконечник копья Вибола в крови.
        Рискнув бросить взгляд на берег, Боран увидел, что флаги с изображением священного Ангкор-Вата продвигаются вперед и что враг окружен. Чамов удалось смять, хотя многие из них сражались отважно и решительно. Некоторые пробовали бежать к озеру или в джунгли, но их догоняли и наносили удар в спину. Другие бросали оружие и молили о пощаде, но и они были истреблены. Раненые плакали и причитали, но никто не обращал на них внимания, и они гибли массово.
        Внезапно Вибол привалился к борту лодки, и его вырвало. Боран обхватил сына здоровой рукой и крепко держал его, пытаясь понять, не ранен ли он. Не обнаружив никаких повреждений, он про себя воздал благодарственную молитву богам, а Вибол тем временем, выронив копье, содрогался в приступах рвоты.
        Кхмеры и сиамцы принялись торжествующе кричать. Тысячи голосов слились в единый мощный вопль. Боран подумал, что крик этот, возможно, донесся даже до богов, так как казалось, что его подхватили джунгли, вода озера и даже его собственное тело. Люди вокруг него радостно вскидывали над головой свое оружие, и создавалось впечатление, что мир вот-вот разлетится на куски от мощи их голосов.
        Продолжая поддерживать Вибола, Боран поцеловал его в потный затылок. Потом он посмотрел на север и подумал о том, где сейчас находятся Сория и Прак. Битва утихала, и вскоре должен был подойти обоз их армии, но до сих пор не было видно ни одной женщины и ни одного ребенка.
        — Где же они? — прошептал он.
        У линии воды несколько оставшихся в живых, но раненых чамов были заколоты копьями с отталкивающей деловитостью. Боран повернул голову Вибола так, чтобы тот не видел этого зрелища. Зная, что им предстоит еще одно сражение, Боран пытался сосредоточиться на вздымавшейся волнами поверхности озера и представить себе, какая рыба может под нею скрываться. Такие вопросы, занимавшие его практически всю жизнь, теперь казались до умиления несущественными.
        Один его сын был жив. Но Сория и Прак находились неизвестно где, и эта разделенность ранила его сердце не хуже клинка. Он чувствовал себя неуютно, сидя в чамской лодке и поддерживая своего оцепеневшего ребенка, в то время как остальные члены его семьи, должно быть, сейчас гадали, жив ли он и Вибол.
        Кхмерские и сиамские командиры начали перегруппировывать отряды; они рассаживали часть своих людей в чамские лодки, а других расставляли по границе лагеря в качестве часовых. Несколько десятков кхмерских погонщиков слонов вскарабкались на спины захваченных животных и увели их в джунгли. Боран не знал, что произойдет дальше, но понимал, что денек выдастся тяжелым.
        Вибол наконец поднял голову; глаза у него были красные, а на запыленном лице были видны следы слез. Все еще дрожа, он начал было говорить, но тут заметил красный след от удара на отцовском плече.
        — Ты ушибся? — едва слышно спросил он.
        — Ветка ударила, когда мы бежали.
        Глаза Вибола вновь наполнились слезами.
        — Как я хочу, чтобы все уже закончилось! Чтобы сражаться больше не пришлось.
        — Я тоже.
        — Сколько их еще?
        — Множество, — ответил Боран, не желая обманывать его. — В Ангкоре еще полно чамов. На Великом озере тоже. Мы пока что только расшевелили гнездо шершней.
        — Ох…
        Командир на берегу подал знак отцу и сыну, чтобы они подошли. Вибол закрыл глаза, затем поднял свое копье и начал переступать через борт. Боран придержал его за локоть.
        — Погоди, — остановил он сына.
        — Что?
        — Ты пришел сюда… потому что хотел стать мужчиной. Но должен тебе сказать, что, просто убив человека, мужчиной не станешь. Мужчиной тебя сделает только выбор более трудного пути, такого пути, который выбрали мы. Этот путь и привел нас к этому моменту.
        — Я уже… убил человека. И не почувствовал себя от этого сильнее.
        — Ты и не стал сильнее. Поэтому не убивай для того, чтобы что-то себе доказать. Убивай, чтобы остаться в живых, только если ты должен будешь сделать это. Но не для того, чтобы показать, чего ты стоишь.
        — Хорошо.
        — Мне ты все уже доказал много раз, когда был со мной на воде. Каждый божий день ты показывал, какой ты на самом деле. И я все время радовался, что нахожусь рядом с тобой. Как же мне дороги те дни!
        — Мне тоже, — отозвался Вибол, и по щекам его опять побежали слезы.
        Боран обнял сына и крепко прижал к себе. Он наблюдал за Виболом, пока тот выбирался на пристань. Он шел за ним по пятам, двигаясь осторожно из-за боли в плече и в колене. Теперь, когда запал боя прошел, он чувствовал себя очень уставшим и очень старым.

* * *

        Индраварман и По Рейм расположились ближе к корме длинной чамской лодки, рассекавшей воды Великого озера. До берега нужно было плыть еще половину утра. Это судно очень отличалось от тех лодок, которые привезли чамов в Ангкор. Оно было тридцати шагов в длину и шести в ширину, у него был задранный нос и один парус. Вдоль бортов теснились гребцы, а между ними ощетинились оружием тридцать лучших воинов Индравармана. На корме капитан правил лодкой с помощью шеста, который был соединен с рулем. Рядом с ним стоял пожилой чам, монотонным голосом задававший ритм гребцам.
        Люди потели под уже жарким солнцем, а Индраварман сидел на помосте, выложенном шелковыми подушками. Возле него сидел на коленях По Рейм. Оба они находились в тени искусно сделанного навеса, державшегося на бамбуковых шестах. Края навеса подрагивали каждый раз, когда лодка усилиями гребцов рывком продвигалась вперед, подгоняемая ветром. Нос лодки украшала вырезанная из дерева голова петуха с толстым клювом в обрамлении пучков перьев.
        На лодке Индравармана разместилось более семидесяти чамов. По озеру плыло около ста пятидесяти судов разных размеров, перевозивших одиннадцать тысяч человек. Две тысячи воинов король оставил в Ангкоре, чтобы держать в узде тамошних кхмеров, но основная часть его армии была с ним. Еще три тысячи воинов плыли навстречу ему с юга, выбрав непрямой маршрут с их родины.
        Шпионы По Рейма докладывали, что Джаявар выступит примерно с семью тысячами своих людей, а это означало, что, когда Индраварман дождется подкрепления, соотношение сил с противником будет два к одному. Перспектива столь неравной схватки заставляла короля чамов дышать учащенно от возбуждения. Он смотрел на юг, ища взглядом своих соотечественников. Небо было безоблачным, но над водой висела легкая дымка, не позволявшая видеть далеко. Он знал, что приближающаяся подмога уже рядом — об этом доложили разведчики, посланные вперед на быстрых лодках.
        Индраварман не знал, атаковал ли уже Джаявар лагерь чамов на берегу озера, но подозревал, что это уже произошло. Со стороны кхмеров было мудро принять тактику нескольких мелких сражений вместо одного большого. Если шпион По Рейма не ошибся, Джаявар должен был напасть на чамов у озера и наверняка разгромил их. К этому времени его люди, скорее всего, уже на воде и гребут изо всех сил навстречу врагу. Выдав себя за чамов, люди Джаявара могли обескуражить воинов подкрепления и застать их врасплох. Однако, поскольку Индраварман уже предупредил своих людей об этом коварном плане, они просто подпустят Джаявара поближе, а затем силы чамов объединятся, чтобы окружить кхмеров и перебить их. И на этом война будет закончена.
        Повернувшись к По Рейму, Индраварман машинально потер кусочек железа под кожей.
        — Когда Джаявар поймет, что он в ловушке, он должен будет разыскать меня, — сказал он. — Единственный шанс для него победить сегодня — это убить меня.
        — Пусть этот поедатель дерьма только появится, о великий король! Наши люди слетятся на него, как мухи на падаль.
        Индраварман хмыкнул:
        — Мы с ним оба знаем, что, если один из нас падет, другой выиграет. Если ему удастся пробиться ко мне, он умрет от моей сабли. Но, если хочешь, можешь убить его со спины. Нанеси ему серьезную рану, и в награду я отдам тебе его душу.
        — Благодарю вас, о великий король. Душа короля… даже если это фальшивый король… будет для меня бесценным подарком.
        — А что насчет моей души, По Рейм? Ты и ее отберешь в один прекрасный день?
        — Простите…
        — Если меня убьют, ты станешь ничтожеством. Запомни это. — Индраварман кивнул, довольный посетившей его мыслью. Он решил, что после этой битвы убьет По Рейма и скормит его тело рыбам. Когда тот будет умирать, он заглянет в глаза ассасину и постарается забрать у него всю ту силу, какую тот, возможно, наворовал у своих жертв.
        — Вы мой господин, король королей. И вы станете свидетелем того, как я сокрушу ваших врагов.
        Индраварман, развернувшись, стал смотреть на юг.
        — Асал придет с ними?
        — Скорее всего да.
        — Он должен прийти, потому что он — боец. Сейчас он дерется за любовь, поскольку страсть вводит его в заблуждение. Но по натуре своей он воин. Он знает, что не сможет чувствовать себя в безопасности, пока мы живы, и поэтому он должен встретиться с нами лицом к лицу.
        — В этом случае мой клинок найдет его спину.
        — Будь осторожен, По Рейм. Я знавал людей, которые сражались за любовь, и таких убить нелегко. Страсть может затуманить мозги, но она же дает великую силу. Убей его быстро, или сам погибнешь от его сабли.
        По Рейм кивнул и отодвинулся от солнца подальше в тень.
        — К концу этого дня, — продолжал Индраварман, — с кхмерской империей будет покончено. Мы вернемся в Ангкор, соберем все войска, перебьем всех предводителей за участие в мятеже и заселим эту землю своими людьми. Кхмерская история, их достижения, их слава — все это будет нашим.
        — Они тогда…
        — Так что точи свой клинок, ассасин. Брось Джаявара на эту палубу — и станешь бессмертным. Брось сюда еще и Асала, и ты украдешь для себя ту страсть, о которой я тебе говорил.
        — Да, король королей.
        — А теперь иди. Оставь меня наедине с моими мыслями.
        По Рейм развернулся и встал. Индраварман, похоже, не заметил его ухода.
        Король чамов поднялся на ноги. Крепко сжимая древко своей боевой секиры, он начал нервно расхаживать по помосту, с нетерпением ожидая начала побоища.

* * *

        В это время в разгромленном чамском лагере Джаявар смотрел на стоявшего перед ним Бона. У мальчика были небольшой щит и кинжал, который он вложил в ножны, как саблю. Лицо ребенка казалось огорченным и обиженным, и это заставило Джаявара нагнуться и заглянуть ему в глаза.
        — Мой господин, я хочу драться! — сказал Бона, положив руку на рукоять своего кинжала.
        Джаявар улыбнулся:
        — Я знаю. И ты будешь сражаться. Я видел твою силу, когда ты натягивал тугую тетиву лука.
        — Я могу это сделать.
        — Как-нибудь ты возьмешь этот лук и мы с тобой вместе отправимся на охоту. Мы пойдем далеко в джунгли и будем прятаться там, пока на небе не покажутся звезды.
        — Когда мы сделаем это?
        — Скоро, дитя мое. Но сейчас я хочу, чтобы ты сделал для меня кое-что другое. А что твоя мать? Она где-то неподалеку?
        — Да, мой господин.
        — Пожалуйста, иди к ней. Ты ей понадобишься.
        — Но, мой господин, вам я нужен больше! Я хочу служить вам.
        Джаявар положил руку мальчику на плечо.
        — Твой отец погиб, Бона, — сказал он. — Мои дети тоже погибли. И это обстоятельство связывает нас с тобой не только как слугу и господина. Мы с тобой напарники, товарищи, ты и я. После того как мы победим чамов, я хочу, чтобы ты и твоя мать переехали в королевский дворец. Ты можешь продолжать работать подмастерьем у оружейника или заниматься тем, что тебе подходит больше. Твоя мать может работать, кем захочет. А когда государственные дела утомят меня, я буду приходить к тебе. И тогда мы с тобой будем охотиться, складывать камни где-нибудь в укромном месте или обсуждать, как прошел день.
        Переминаясь с ноги на ногу, Бона потер след от ожога на своем запястье.
        — Мой господин, враги попытаются вас убить.
        Кивнув, Джаявар снял золотое кольцо с пальца и протянул его Бона.
        — Если чамы одержат победу, бери свою мать и бегите с ней в джунгли. Возвращайтесь на свою родину. Для начала вам хватит золота, которое теперь у тебя есть.
        — Благодарю вас, мой господин. Но, пожалуйста… не проиграйте этот бой! Я бы предпочел остаться с вами.
        — Я это знаю. И хотя мне хотелось бы сейчас остаться с тобой и продолжить нашу беседу, я должен идти. Время становится для нас драгоценным. — Джаявар выпрямился и взял Бона обеими руками за плечи. — Скоро увидимся. А до тех пор береги себя, мой юный напарник.
        — Вы тоже берегите себя, мой господин.
        Джаявар отвернулся от мальчика. Неподалеку стояла Аджадеви. Ему сейчас следовало быть с ней.

* * *

        Аджадеви смотрела на приближающегося мужа и отмечала про себя, что у него изменилась осанка, он стал держаться прямее. Она стояла у воды, а вокруг нее кхмеры и сиамцы рассаживались в захваченные вражеские лодки, стоявшие на якоре или пришвартованные к причалу. Многие воины в руках держали чамские щиты и боевые топоры, а одеты они были в стеганые кожаные доспехи с короткими рукавами, столь полюбившиеся чамам, на них были и головные уборы в форме бутонов лотоса. Издалека кхмеры выглядели чамами. В лодках также прятались лучники; наконечники стрел были замотаны в ветошь, пропитанную смолой. Придет время, и огненный дождь, обрушиваясь с небес, подожжет флот Индравармана.
        Пока шли последние приготовления к отплытию, Аджадеви перевела взгляд с Джаявара на кхмеров позади нее. Сотни женщин и детей, охраняемых несколькими десятками воинов, собрались в круг. Аджадеви узнала среди них почти слепого мальчика и его мать. Его идея подсунуть врагу отравленную рыбу, безусловно, сработала: кхмерские командиры доложили, что многие чамы были ослаблены болезнью, и это также способствовало успеху атаки.
        Недалеко от этого мальчика стояли чамский военачальник Асал и его возлюбленная. Руки его по-прежнему были связаны, хотя Аджадеви была убеждена, что он совершенно не опасен. Однако Джаявар был менее доверчив.
        Когда воины поплывут сражаться, женщины и дети должны будут сесть в оставшиеся лодки и выйти на открытую воду. Если, узнав о нападении кхмеров, король чамов приведет к озеру свою армию, вдали от берега, на котором уже не останется лодок, женщины и дети будут в безопасности. После того как Джаявар разобьет чамское подкрепление, он развернет свой флот и приплывет, чтобы защитить своих подданных.
        Аджадеви считала план Джаявара разумным, но ей не нравилось, что они будут разделены. Ее место всегда было рядом с ним, а теперь, в самый напряженный момент, она будет вдали от него.
        — Я должна сопровождать тебя, — заявила Аджадеви, когда он подошел настолько близко, что она оказалась в его тени.
        Он покачал головой:
        — Это решено.
        — Но я могу тебе понадобиться!
        — Да, можешь. Но ты также можешь понадобиться тем, кто остается здесь. И я скорее поручу их тебе, чем кому-либо еще.
        — Но тут есть и другие…
        — Ни один из них не обладает таким быстрым умом, как у тебя, моя королева. Ты должна остаться здесь ради своего народа.
        Впервые в жизни Аджадеви пожалела, что он так полагается на ее суждения. Джаявар не просто говорил, что она самый подходящий человек для того, чтобы возглавить детей, женщин и оставшуюся с ними охрану, — он действительно верил в это.
        — Мое место рядом с тобой, — наконец произнесла она, понимая, что он не уступит, но будучи не в состоянии не сказать этих слов.
        На лице его мелькнула слабая улыбка.
        — Тем, кем я стал, я обязан только тебе. Ты дала мне силы, когда их у меня не оставалось, и веру, когда меня переполняли сомнения.
        Она видела, что лодки уже заполнены и готовы к отплытию. Его командиры, поблескивая оружием, ждали команды. Аджадеви знала, что к ней сейчас приковано множество взглядов, и она понимала, что должна воздать ему почести, чтобы таким образом воодушевить людей, которыми он командовал. Она встала на одно колено и поцеловала ему руку.
        — Если тебе суждено погибнуть, ищи наш свет, — сказала она. — Но останься в живых, Джаявар! Нам еще столько нужно сделать, и нас в этой жизни ждет еще множество бесценных моментов.
        Он помог ей подняться.
        — Самое драгоценное для меня — это ты. Я мог бы годами путешествовать по нашей стране, но так и не найти никого и ничего столь же прекрасного.
        Не желая показывать перед людьми свою слабость, она сдержала подступившие слезы.
        — Возвращайся ко мне. И давай путешествовать вместе.
        Она еще раз поцеловала его, на этот раз в губы, и шагнула назад, понимая, что он должен идти.
        — Я всегда буду любить тебя, — сказал он и поклонился ей.
        — А я тебя.
        После этого он развернулся и ушел.
        Она пересилила переполнявшее ее желание броситься за ним и удержать его. Заставив себя оставаться на месте, она смотрела ему вслед, и тут наконец по щекам ее покатились слезы. Закусив губу, она едва сдерживала дрожь при мысли, что может уже больше никогда не увидеть его. Внезапно оказалось, что она еще столько всего должна ему сказать. Но она оставалась неподвижной, глядя, как он шагает по причалу и ступает на борт лодки. Он помахал рукой сначала ей, а потом своим людям.
        Лодки двинулись в путь. Она смотрела, как они тают вдали, и на мгновение позволила себе посетовать на то, что он не взял ее с собой. Затем, вспомнив о своих соотечественниках, она овладела собой и развернулась, готовая заниматься теми, кто остался. Первым делом она устроила Нуон в большой лодке под охраной крепких воинов. Женщины попрощались, и Нуон заняла свое место. Потом Аджадеви торопливо пошла от лодки к лодке, назначая старших и объясняя им, что входит в их обязанности.
        Она хотела как можно быстрее убраться с этой залитой кровью полоски земли, хотела оказаться на озере, где она, по крайней мере, могла потрогать воду с мыслью о том, что, возможно, Джаявар в этот момент также касается ее.

* * *

        На то, чтобы разместить женщин, детей и оставшихся воинов в лодках, ушло немного времени. По непонятным для Асала причинам кхмерская королева попросила, чтобы он, Воисанна и Чая плыли с ней. Их лодка была переполнена плачущими детьми, их озабоченными матерями и старыми вояками, лучшие времена которых давно миновали. Несмотря на суматоху, королева сумела организовать все очень здорово, и вскоре лодки отплыли от берега. Хотя руки его были до сих пор связаны, Асал вызвался помогать гребцам и теперь, сидя на скамье, мерно поднимал и опускал весло, как и кхмеры.
        Они уплывали все дальше от берега. Другие лодки следовали за ними, и вскоре все они благополучно добрались до глубокой воды и оказались достаточно далеко от берега, чтобы их уже нельзя было достать оттуда стрелой из лука. Королева скомандовала опустить парус, перестать грести и бросить якорь. Их судно лениво качалось на волнах. Матери кормили детей. Воины вглядывались в горизонт. Королева о чем-то совещалась с морщинистым человеком с копьем в руках.
        Асал искоса посмотрел на Воисанну, которая разговаривала с Чаей. Воисанна заметила это и улыбнулась ему. Она держалась непринужденно в раскачивающейся лодке, и он испытывал чувство гордости за нее. Теперь, воссоединившись со своим народом, она казалась ему более уверенной и более зрелой. И красота ее расцвела. Спину она держала прямее, а голову — выше. Он влюбился в нее, когда она была подавлена, а теперь, воспрянув духом, она стала еще более привлекательной.
        Хотя Асалу хотелось бросить весло и подойти к ней, он подавил это желание. Вместо этого он внимательно изучал береговую линию, будучи уверенным, что Индраварман приведет свою армию к озеру. На то, чтобы организовать несколько тысяч воинов и привести их сюда, уйдет какое-то время, но появятся они уже скоро. Чамские разведчики давно должны быть здесь, и Асал задавался вопросом, почему он их не видит. Если не считать птиц, клевавших мертвые тела и круживших в небе, на берегу не было заметно ни малейшего движения.
        Вовсю палило солнце, и по спине Асала струился пот. Он взглянул на королеву и увидел, что она до сих пор разговаривает с тем же пожилым человеком с копьем. Может быть, они тоже удивлены такой тишиной? Почему на берегу так никто и не появился?
        Асал попытался представить себе, что предпримет Индраварман, когда узнает о нападении на его лагерь. Король, под командой которого было намного больше людей, чем у короля кхмеров, безусловно, воспользовался бы возможностью разбить врага и перед боем обязательно велел бы разведать обстановку.
        Подумав о том, что разведчики могут приплыть по воде, Асал стал всматриваться в линию горизонта, но и там ничего не заметил. Кхмерский флот недавно скрылся из виду — его поглотила витавшая над озером дымка. Великое озеро напоминало бесконечное мерцающее зеркало.
        Асала начала охватывать тревога. Что-то здесь было не так. Он слишком хорошо знал Индравармана, чтобы поверить, что тот может проигнорировать нападение армии врага. События явно разворачивались по плану Индравармана, однако Асал никак не мог догадаться, в чем же этот план заключается.
        Тихо выругавшись на своем родном языке, Асал продолжил вглядываться в береговую линию и поверхность озера. Он много раз в жизни испытывал страх, но ощущение беспомощности было еще хуже. Рядом с ним находилась любимая женщина, он видел ее лицо и мог слышать ее голос. И тем не менее чувствовал он себя неуютно, будучи не в состоянии защитить ее и потому что не знал, какое будущее им уготовано.
        Индраварман был где-то здесь, неподалеку, и подготовленная им ловушка готова была захлопнуться.

* * *

        Строго на юг от этого места, посреди глубокого Великого озера Индраварман томился в ожидании. Он встретил чамское подкрепление, и, после того как он предупредил своих командиров о плане кхмеров, ему оставалось только ждать. Его лодка находилась далеко от возможной линии соприкосновения с противником. Король хотел оставаться незамеченным, пока ловушка не сработает и противник не будет полностью окружен.
        Индраварман беспокойно ерзал, сидя на помосте. Он приказал командирам, чтобы их люди вели себя на борту непринужденно. С нескольких лодок доносились музыка и пение, а в воздухе расплывался сильный запах жареной рыбы. Люди гребли, но без всякой цели. Несколько воинов, все молодые и крепкие, плавали рядом со своими лодками наперегонки. Зрители заключали пари на то, кто победит, и подбадривали их возгласами.
        Индраварман велел сообщить воинам, что им будет противостоять самое большее семь тысяч кхмеров и сиамцев, и его люди были уверены в своей победе. Король разделял их уверенность и с нетерпением ждал, когда можно будет начать истреблять врага. Он попытался сосчитать свои лодки, но быстро сбился со счета, утомленный этим скучным занятием. Здесь, на Великом озере, его людям не было числа. Учитывая, что на каждого кхмера или сиамца приходится два его надежных, закаленных в боях воина, не победить было невозможно. Триумф обещал быть громким.
        Мечты, которые так долго вынашивал Индраварман, должны были наконец стать явью. Он уничтожит кхмерскую империю и за счет этого расширит свои владения. После того как кхмеры будут покорены, он нарастит свои силы и двинется на Сиам, богатый природными ресурсами, знаменитый удобными гаванями и гордящийся своей историей; а еще ему не терпелось покорить народ, который, присоединившись к кхмерам, выступил против него.
        На севере озеро мерцало в легкой дымке. Индраварману хотелось, чтобы налетел ветерок и разогнал ее, но боги игнорировали его желание. Отнесясь к ним с тем же презрением, с каким они относились к нему, он вспомнил про Асала, веря и надеясь, что этот предатель все-таки появится здесь. Теперь Асал был его врагом, причем врагом, с которым нужно считаться. Единственным человеком, чьей смерти король желал еще больше, был Джаявар. Само существование этих двоих было угрозой для него. Оба они были сильны и благодаря своим женщинам. Индраварман был наслышан о подвигах Аджадеви и хотел захватить ее живой, хотя и сомневался, что это у него получится. Она была слишком умна, чтобы попасть в плен. Другое дело — Воисанна. Она была еще молода, и даже если Асал погибнет, она захочет жить. Поэтому она наверняка решится сбежать и будет поймана.
        Индраварман попытался представить ее и подумал, что, хотя она не была такой изумительно красивой, как Тида, лицо ее все же притягивало его взор. Он отдал ее Асалу в качестве награды, но она испортила его. Выходит, она оказалась более стойкой, чем он ожидал. Она должна стать его призом.
        Вода от удара весла обрызгала Индравармана, и он грозно взглянул на гребца. Теперь он думал, как ему продержать Асала в живых достаточно долго, чтобы тот узнал, что его женщина поймана и отныне является собственностью короля. А может быть, ему следует эту парочку похоронить заживо, замуровать в комнате с толстыми каменными стенами и оставить умирать на руках друг у друга?
        «Тебе нужно держаться от меня подальше, Асал, — подумал он, — но я знаю, что ты этого не сделаешь. Ты ненавидишь меня и поэтому придешь сам. Но когда придешь, Асал, ты погибнешь, словно мотылек, летящий на пламя. Неужели ты не понимаешь, что гибель твоя неминуема, когда сам без оглядки бежишь навстречу ей?
        Я ошибался, когда был столь высокого мнения о тебе, поскольку только глупец может вернуться ко мне. А если ты еще и свою женщину привел с собой, то ты глупец вдвойне. Потому что, какую бы я боль ни причинил тебе, ей достанется в десять раз больше. Она украла тебя у меня, она запутала тебя, а сделав это, она надсмеялась надо мной.
        Возможно, тебе нужно будет время подумать, Асал. Возможно, лучше тебя все-таки замуровать. Ты захочешь оборвать ее жизнь, ее страдания, но будешь не в силах сделать это. Ты будешь видеть ее слезы, испытывать на себе ее муки. Она пройдет через тысячу смертей, прежде чем ты увидишь, как свет жизни гаснет в ее глазах».

* * *

        Неприятель, навстречу которому неуклонно двигался флот Джаявара, был все еще далеко. Желая показать своим людям, что не ставит себя выше их, король взял весло и теперь размеренно греб вместе с другими под ритмичные команды капитана. Его лицо, спина и грудь блестели от пота. Хотя он был доволен тем, что его план пока срабатывает, он все же ощущал беспокойство. Бой на берегу закончился победой кхмеров, но копье одного чама едва не пронзило его. Он бы уже погиб, если бы не один воин, сражавшийся слева от него, который в последний момент поднял свой щит и тем самым спас жизнь своему королю.
        Джаявар участвовал во многих сражениях и всегда доверял своему клинку. Однако там, на берегу, враги оказались моложе, сильнее и стремительнее, чем он их представлял. А вот он был недостаточно быстр, с трудом парировал удары и за все время сразил всего двух соперников. Впервые в жизни он почувствовал, что возраст дает о себе знать. Он даже не заметил летящего в него копья и не среагировал на предупредительный окрик. Огорчительным было и то, что, когда его люди, большинство из которых были вдвое моложе его, рвались вперед и яростно сражались, жажда крови, которая всегда охватывала его в бою, двигала им лишь до поры до времени. В конце он уже должен был полагаться скорее на свои мудрость и опыт, чем на силу сабли. А он слишком хорошо знал, что бывает, когда в рукопашной схватке устают руки, а реакции замедляются.
        Битва — это все же удел молодых. И тем не менее он должен был вести за собой своих людей, должен был находиться в гуще сражения. Каким-то образом ему нужно было найти в себе силы, чтобы противостоять более молодым и более крепким воинам. Джаявар однажды видел, как старый тигр победил в драке более молодого соперника, и теперь он напомнил себе, что старость все же может взять верх над молодостью — по крайней мере в какой-то момент. Проблема заключалась в том, как выстроить в единую цепочку такие моменты.
        Аджадеви, вероятнее всего, знала о его мрачных предчувствиях, но предпочитала не говорить с ним об этом. Он в разговоре с ней также не упоминал о своих недостатках. Обоюдный страх заставлял их избегать эту тему, поскольку им почему-то казалось, что, если они будут говорить о слабостях, эти слабости станут реальностью.
        Джаявар немного расслабил спину и стал грести с меньшим рвением. Пот продолжал течь по его коже, и люди из соседних лодок аплодировали его усилиям. Похоже, никто не заметил, что он бережет остатки своих сил. Он знал, что предстоит выдержать два серьезных сражения. Если он сможет их пережить, если сможет привести своих людей к победе, ему больше никогда не понадобится поднимать саблю. Он будет править, заботясь о мире, а если когда-нибудь все же придется воевать, он будет руководить своим войском из задних рядов.
        В первый раз за много лет Джаявар вдруг почувствовал себя очень одиноким. Бремя правителя большой империи давило ему на плечи. В зависимости от его действий его люди в конце сегодняшнего дня будут либо веселиться, либо обливаться слезами. Сразу по многим причинам он должен был бы чувствовать внутренний подъем и прилив сил.
        Тем не менее, приближаясь к врагу, он все больше беспокоился о том, хватит ли у него сил, чтобы сделать то, что он должен был сделать.

* * *

        Пока матери ухаживали за своими детьми, а несколько воинов, их охрана, вглядывались в горизонт, Аджадеви стояла на корме и боролась с желанием начать взволнованно расхаживать по лодке. С каждым ударом сердца она чувствовала, что Джаявар все больше отдаляется, и осознание этого тяготило ее.
        Хотя она молилась и старалась увидеть какие-нибудь знаки, мысли ее вихрем носились в голове, она не могла сосредоточиться ни на чем. Она закрыла глаза, но вскоре открыла, нервно вытерла лоб и посмотрела на юг, туда, где она в последний раз видела лодку Джаявара. Он помахал ей и исчез, унеся с собой часть ее самой.
        В обычной жизни Аджадеви была довольна тем, что она женщина, но сегодня жалела, что не может превратиться в мужчину, не может схватить саблю и сражаться плечом к плечу с королем. Она бы тогда вступила в яростный бой с чамами, смяла бы их и окрасила бы воды озера в красный цвет их кровью. Ради того, чтобы освободить свой народ, она готова была пожертвовать своей кармой. Однако же она не могла участвовать в сражении, ей только и оставалось, что переживать и торопить время, молясь, чтобы Джаявар вернулся раньше, чем солнце затянут приближающиеся тучи.
        Несколько женщин рядом с ней рассуждали о неудобствах при передвижении в лодке, и Аджадеви бросила на них гневный взгляд, удивляясь, как они сейчас могут это замечать. В зависимости от того, что сейчас происходило на юге, их мужчины либо выживут, либо погибнут, а сами они как народ либо сохранятся, либо исчезнут с лица земли. Ей казалось, что все глаза сейчас должны быть направлены в ту сторону, вглядываться в дымку над поверхностью воды. А в каждой голове должна была бы звучать молитва об их победе.
        Аджадеви изучала лица людей вокруг себя. Она видела глупость и безразличие, но также мудрость и силу. Взгляд ее остановился на чамском военачальнике, который держал весло, несмотря на то, что руки у него были связаны. Он смотрел на север, в сторону Ангкора, и качал головой. К ее удивлению, он пробормотал что-то себе под нос и нервно заерзал на скамье. Он казался обеспокоенным, и она подумала, что это единственный человек в их лодке, который разделяет ее тревогу.
        Не теряя времени, она двинулась к нему, и женщины расступались перед нею. Когда она показала, что хочет сесть на скамью напротив чама, сидевший там кхмерский воин встал, уступая ей место.
        — Поговоришь со мной? — спросила она чама, и тут заметила, что молодая женщина, с которой пришел этот воин, направляется к ним.
        Аджадеви прищурилась от яркого солнца, которое светило ей в глаза.
        — Да, госпожа.
        — Почему ты так тревожишься? Боишься, что твой король погибнет?
        — Вот уж нет! Он не достоин титула, который носит.
        Аджадеви заговорила, сделав короткую паузу, когда подошедшая молодая женщина села рядом с воином.
        — Но ты ведь явно озабочен. Почему? Мы здесь в безопасности. Стрелы нас не достанут. Мы забрали все лодки твоего короля. Нам нечего бояться.
        — Вы видите этот берег, госпожа? — спросил он.
        — Да.
        — К этому времени там уже должны были появиться разведчики Индравармана. Часть его людей, безусловно, сбежала после атаки, и они уже доложили ему о случившемся. Почему же тогда мы не видим его разведчиков? Почему до сих пор не подтянулась его армия? Я бы на его месте уже послал бы сюда всех своих людей до последнего человека, чтобы они уничтожили вас на берегу.
        Аджадеви почувствовала, как сердце ее от волнения забилось чаще. Она взглянула на далекий и пустынный берег.
        — Но… но почему? Почему там никого нет? — спросила она.
        — Никого не послали сюда лишь потому, что все чамы находятся где-то в другом месте. — Воин наклонился к ней ближе и, нахмурившись, заговорил очень быстро: — Я думаю, госпожа, что ваш муж сейчас плывет прямиком в ловушку. Думаю, что Индраварман поджидает его там. Иначе как объяснить, что его людей до сих пор нет на берегу? Услышав о поражении, он ринулся бы сюда со всей возможной скоростью, мечтая отомстить, — если только он не знал о предстоящей атаке и не пожертвовал своими людьми ради того, чтобы заманить все ваше войско в ловушку на озере. Других объяснений нет, госпожа. Если Индраварман сейчас там вместе со своей армией, он окружит войско вашего мужа. Он перебьет всех кхмеров до одного, и больше ему уже не…
        — Остановись! — Аджадеви подняла руку, внезапно поняв, что все сказанное им сейчас — правда. Знаки многое говорили ей, но только теперь она поняла, почему ветер то усиливается, то затихает, и почему на юге висит над водой эта дымка. Мир вокруг нее вдруг начал стремительно кружиться, но она быстро взяла себя в руки. — Мы должны плыть к нему, — сказала она, повысив голос. — Сниматься с якоря! Мы должны торопиться! И снимите веревки с рук этого человека. Немедленно! Просто перережьте их.
        Воин, стоявший рядом с Аджадеви, нахмурился:
        — Но, моя королева, он…
        — Режь!
        Кхмер быстро освободил пленника.
        В панике Аджадеви посмотрела по сторонам и только теперь заметила, что в их лодке двадцать весел, по десять с каждого борта, а гребцов только семеро. Она дала команду своим людям грести. Пока капитан поднимал парус, она схватила ближайшее весло и, подняв его, опустила в воду и изо всех сил потянула на себя.
        Пустые скамьи начали заполнять женщины; сначала они неуклюже управлялись с веслами, но затем поймали общий ритм. Казалось, что лодка ринулась вперед, рассекая воду, но тут их внезапно притормозил встречный ветер.
        Аджадеви сидела сразу за чамом, лицом к его широкой спине. Она видела, как напрягаются его мощные мышцы, когда он делает гребок. Молодая женщина, похоже, его возлюбленная, сидела перед ним, спиной к нему, и тоже гребла.
        — Успеем ли мы догнать его, чтобы вовремя предупредить? — спросила Аджадеви у чама.
        Он выпрямился:
        — Возможно, госпожа. Но для этого боги должны быть к нам благосклонны. — Чам повернулся к ней лицом. — Мы должны облегчить лодку, госпожа. Все, кроме самого необходимого, нужно выбросить за борт.
        Аджадеви скомандовала, чтобы все припасы были сброшены в воду. Люди сделали все так, как она сказала, и даже дети помогали переваливать тяжелый мешок с рисом через борт. Ритмично делая гребки, Аджадеви закусила губу, чтобы сдержать слезы. Она чувствовала себя ужасно глупой из-за того, что не распознала ловушку, и корила себя за это упущение.
        Время от времени она представляла себе Джаявара, гребущего так же, как и она, и направляющегося прямо в руки поджидавших его чамов. Она видела сначала выражение ужаса на его лице, которое сменяется смирением. Он попытается защитить и ее, и свое королевство, будет сражаться до последнего воина. Но все же враг одержит победу.
        Приспособившись к своему веслу, она теперь ожесточенно двигала им вперед и назад, натужно дыша от напряжения. Это весло стало ее личным врагом. Она нависала над ним, словно это была гигантская змея, обвившаяся вокруг близких ей людей. Кожа на руках покрылась волдырями, которые начали лопаться, но она гребла все сильнее, а боль заставляла думать ее о том, что вскоре ожидает Джаявара.
        — Быстрее! — крикнула она. — Мы должны плыть быстрее!
        Берег превратился в тонкую линию. На открытой воде волны стали выше, они ударялись в нос их подрагивающей лодки, поднимая тучи брызг. Внезапно весло чама сломалось пополам и он полетел назад, упав ей на колени. Она помогла ему подняться, и он, пересев к своей любимой, забрал у нее весло. Молодая женщина села рядом, и он наклонился, чтобы поцеловать ее в макушку, после чего снова принялся грести. К своему изумлению, Аджадеви на этот раз почувствовала, что его гребки решительно продвигают их лодку вперед.
        Вспомнив о том, как он поцеловал свою возлюбленную, Аджадеви заплакала. Она хотела такой же ласки от Джаявара. А он, возможно, сейчас уже окружен врагами и сражается за свою жизнь.
        Ее руки, сжимавшие гладкое дерево, все больше кровоточили, но Аджадеви, стиснув зубы от боли, продолжала грести изо всех сил. Куда бы она ни посмотрела, повсюду она видела знаки смерти — дохлая рыба с раздувшимся брюхом, обломок весла у ее ног, солнце, прячущееся за тучей. Она видела очень много знаков смерти, но не видела главного, что хотела увидеть, — знаков, говорящих об участи Джаявара.
        Вспомнив, что она ему говорила, Аджадеви постаралась представить себе фонарик, звездочку, которую они вместе запустили высоко в небо. Но из-за захлестнувшего ее страха эта картина не утешила ее.
        Его поджидала смерть — смерть в одиночестве в прекрасный солнечный день.
        Но все, что она могла сейчас сделать, — это только грести.

* * *

        Недалеко от лодки Аджадеви, на более крупном судне, стоявшем ближе к берегу, люди, находившиеся вокруг Прака и Сории, вдруг заговорили возбужденно. Прак всегда внимательно прислушивался к разговорам и поэтому понял, что произошло, быстрее, чем его мать.
        — Королева уплывает, — сказал он, присаживаясь на скамью у борта. — Причем делает это в большой спешке.
        Сория села рядом с ним и взяла его за руку:
        — А почему?
        — Она направляется на глубокую воду?
        — Похоже на то.
        — Почему она это делает, никто не знает, — сказал он. — Но воины на носу нашей лодки считают, что что-то пошло не так.
        — Она ведь сказала, что останется с нами.
        Прак посмотрел по сторонам. Он привык к полумраку джунглей и под безжалостными прямыми лучами яркого солнца видел еще хуже. Все вокруг было белым и расплывчатым, в ореоле света, из-за которого различить какие-то детали он не мог.
        — Воины намерены следовать за ней, — сказал он, продолжая вслушиваться в разговоры. — Они спорят, но я думаю… думаю, мы последуем за ней.
        — Но она же велела нам оставаться на месте!
        — Да, но теперь что-то изменилось, и она нуждается в защите. Она не должна оставаться там одна.
        Кто-то поднял якорь. Был развязан и развернут сложенный парус. Воины разошлись вдоль бортов и, взявшись за весла, принялись грести.
        — Ты не подашь мне весло, мама? — сказал Прак. — Я хочу быть полезен.
        Она сделала, как он просил.
        — Что они говорят? Твои брат и отец в опасности?
        — Они не уверены в этом, — ответил Прак. Он греб мощно и умело, догадываясь о неловкости других гребцов. Судя по шумным всплескам, воины, похоже, атаковали воду веслами, били по ней, не пытаясь действовать слаженно. — Они не умеют грести, — тихо сказал он. — Нам никогда не догнать королеву.
        — Тогда… объясни им, как это делается.
        Он нервно облизал растрескавшиеся губы.
        — Я?
        Весло ловко двигалось в его руках, словно было их продолжением. Ему не хватало уверенности в себе, и он был разочарован, когда король использовал только часть его плана. Если бы пожар смел чамов с лица земли, он стал бы настоящим героем. А так он оставался просто мальчишкой, который, будучи незрячим, не может сражаться.
        — Пожалуйста, объясни им, Прак, — повторила его мать, сжимая его руку. — Ради твоего отца. И ради Вибола. Нам необходимо поторопиться!
        — Я не…
        — Они сейчас могут быть в беде!
        Прак кивнул и закрыл глаза; теперь он лишь чувствовал деревянное весло в своих руках и воду под ним, а также улавливал неожиданное отчаяние в голосе матери.
        — Мы должны грести все как один! — крикнул он, стараясь повторить интонацию короля Джаявара. — Не как двадцать отдельных умов и двадцать тел, а как один ум и одно тело! Опустите весла глубоко в воду, аккуратно, без всплеска, а потом тяните вместе со мной! Опустили… потянули! Опустили… потянули! Правильно, вот так! Как один человек! Опустили… потянули! Опустили… потянули!
        Он почувствовал, что их лодка рванулась вперед, и услышал, как мужчины вокруг него возбужденно загалдели. Благодаря их силе и сплоченности, он ощутил, как бьет ветер в лицо. На мгновение его охватило чувство гордости, но тут он вспомнил про отца и брата и испугался за них.
        — Нам придется сражаться, мама, — сказал он и почувствовал, как она снова сжала его руку. — Поэтому, когда все начнется, дай мне копье и скажи, что с ним делать. Будь моими глазами.
        — Ты убежден, что так надо?
        Прак кивнул; он действительно был уверен в правильности выбранного им пути. Некоторые воины начали сбиваться с ритма, и он снова обратился ко всем и стал монотонным голосом задавать ритм. Лодка, набирая скорость, рванулась туда, где находился враг. Они его пока не видели, но знали, что он где-то там.

* * *

        Хотя даже его изувеченные ладони уже были покрыты лопнувшими мозолями, Асал продолжал грести со всей решимостью, не жалея сил. Вскоре они нагонят кхмерского короля и либо развяжут бой, либо станут на сторону сражающихся кхмеров. Войско Индравармана многочисленное и лучше подготовлено. Единственным преимуществом кхмеров будут горящие стрелы, которые должны создать врагу много проблем и нагнать на него страха. Однако стрел этих не хватит надолго, да и ощутимого ущерба они все же не нанесут — у Индравармана невероятно много людей.
        Поэтому Асал понимал, что Индравармана необходимо убить. Если он погибнет, его армия оцепенеет. Без своего предводителя, сражаясь вдали от родины и своих семей, завоеватели быстро утратят боевой пыл. Однако убить Индравармана практически невозможно. Он выберет позицию в гуще своего флота, окружит себя лучшими воинами и, полный сил, будет ждать, когда к нему приблизится уставший к тому времени противник.
        Асал закрыл глаза, зная, что попробует добраться до Индравармана, но, скорее всего, будет в результате убит. Его мечты так и останутся неисполнившимися. Его сыновья и дочери никогда не родятся. И, что хуже всего, он не будет любить женщину, которая для него дороже всего на свете.
        Он продолжал грести навстречу своей судьбе, понимая, что истекают последние моменты его жизни, и тем не менее был не в состоянии остановить начатое. Его охватила глубокая печаль, и неожиданно все чувства обострились, как никогда раньше. Он вдруг услышал голоса далеких птиц, уловил запах воды и почувствовал кожей тепло солнечных лучей. Но самые яркие ощущения были от прикосновения руки Воисанны, лежавшей на его колене. Она по-прежнему сидела рядом, пытаясь одновременно подбодрить его и успокоить свою сестру.
        Рука эта пробуждала в нем горячее желание. Ему хотелось ощущать ее прикосновение до последнего мгновения своей жизни, однако он знал, что это невозможно. Он останется один. И умирать будет тоже один.
        Боясь, что и ее могли посетить те же мысли, он нагнулся и поцеловал ее в голову.
        — У богов имеются на нас такие замечательные планы! — тихо сказал он, заглядывая ей в глаза.
        Ему показалось, что губы ее дрогнули.
        — Расскажи мне… об этих планах.
        — Нам будут дарованы дети. И еще смех. Много смеха.
        — Где? Где это все должно случиться?
        — В Ангкоре. В уютном доме неподалеку от храма и «комнаты эха». Там мы с тобой сможем часто благодарить богов за их дары.
        Она наклонила голову, потом кивнула.
        — Я буду благодарить их каждый день.
        — Как и я, моя госпожа. В точности как и я.
        — А наши детки…. Они будут здоровыми и счастливыми?
        — Да. И мы с тобой доживем до старости. Как два деревца, посаженные рядом, мы будем вместе расти… с изяществом и достоинством, переплетаясь нашими корнями и ветками.
        — Ты обещаешь мне? Пожалуйста, пообещай мне, Асал!
        — Да, моя госпожа, я тебе это обещаю.
        Она выпрямилась, поцеловала его в губы, и глаза ее заблестели.
        — Я люблю тебя. Я хочу больше времени, — прошептала она, хватая его за руки и этим замедляя движение весла. — Мне необходимо больше времени.
        От поднявшейся откуда-то изнутри волны острой боли у него перехватило дыхание, а сознание затуманилось.
        — Я знаю.
        — Прошу тебя, дай мне больше времени, Асал!
        Боль внутри него нарастала, грозя украсть его сознание, саму его душу. С большим трудом ему удалось прогнать ее, и теперь он греб сильнее, стараясь сосредоточиться.
        — Первой у нас родится девочка, — сказал он. — Прекрасная девочка, которая будет напоминать мне ее мать.
        Воисанна кивала, а из глаз ее капали слезы.
        — Как… Как мы ее назовем?
        Он попробовал улыбнуться:
        — Подумай над этим, моя госпожа. Придумай ей имя, пока я буду грести.

* * *

        Из-за поднявшегося ветра поверхность озера, еще недавно гладкая, стала напоминать потертую кожу. Рябь затем превратилась в небольшие волны, с гребней которых то и дело срывались клочья белой пены. По мере того как ветер крепчал, росли и волны, ритмично поднимая лодки — сначала нос, потом корму. Мачты раскачивались вперед-назад, воины сидели, вцепившись в борта; оружие было спрятано в ножны, а в желудках людей было неспокойно.
        Стоя перед своим помостом, широко расставив ноги для устойчивости, Индраварман смотрел на север, ища глазами противника. Такие изменения погоды его не заботили — он рассматривал это как знак того, что боги заинтересовались исходом грядущего сражения. Такое внимание и вызвало ветер и волны. Их взгляды были прикованы к нему, и ему очень хотелось произвести на них впечатление.
        Громким голосом он поделился этими мыслями со своими людьми, призвав их воздать почести богам славной победой, которая была бы сродни их эпическим битвам с демонами, которые безуспешно пытались победить чамов. Эти слова подбодрили людей, и он попросил их делать вид, что они гребут, стремясь доплыть до далекого берега.
        — Приветствуйте кхмеров, как своих собратьев! — крикнул он, вскидывая над головой кулак. — Заманивайте их в нашу ловушку, пусть они поверят, что одурачили вас, а затем набросьтесь на них, как стая собак на зайца! Окрасьте эти воды их кровью, и пусть боги славят ваши подвиги!
        И снова его слова были встречены одобрительными возгласами, однако, боясь, что ветер может далеко разнести их крики, он жестом приказал им замолчать. Индраварман всматривался вдаль, радуясь, что небо остается ясным и чистым. Хотя ветер и волны продолжали нарастать, это не обязательно должно было обернуться штормом. Они будут драться при свете солнца, и те, кому суждено пасть от кхмерских сабель, возродятся при таком же солнечном свете, что, несомненно, намного лучше, чем смерть под холодным и хмурым небом.
        Нетерпение Индравармана росло, и он приказал своим людям грести сильнее. Мышцы на спинах гребцов заработали интенсивнее, и он почувствовал, как его судно полетело вперед, неся его навстречу врагу и судьбе. Враг уже был практически побежден. А судьбой ему было назначено вписать свое имя в анналы истории, править ближними и дальними странами, превращать окружающий мир в одно большое королевство. После того как падут кхмеры, настанет черед сиамцев.
        Чтобы приблизить окончательный триумф, требовалось только убить Джаявара.
        — Убейте фальшивого короля! — сказал Индраварман собравшимся вокруг него воинам. — Убейте его, и все, что вы захотите, станет вашим.

* * *

        Джаявар опустил весло в воду и потянул его на себя, по-прежнему не выкладываясь полностью. Продолжая грести, он внимательно изучал волны, смотрел, как они убегают вперед, и думал, что при таком волнении кхмерским и чамским лодкам будет сложнее сблизиться, а воинам будет труднее перебраться на борт неприятельского судна.
    &n