Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Шляпин Александр: " Liebe Deinen Feind Возлюби Врага Своего " - читать онлайн

Сохранить .
Liebe deinen feind (Возлюби врага своего) Александр Шляпин

        Война… война никогда не меняется. Меняются только её солдаты. Мы с благоговением относимся к Подвигу Русских солдат, отстоявших нашу Родину в страшнейшей за все годы войны. Но, что мы знаем о тех с кем они дрались? Это попытка взглянуть на самую кровопролитную войну в истории человечества другой стороны. Со стороны тех, кто отдал свою жизнь ради недостижимого мифа величия Германии. В центре повествования судьба простого немецкого солдата, который пройдя огонь и смерть Восточного фронта, обретает здесь и свою Любовь. И именно она даёт ему силы выстоять.

        Александр Шляпин
        LIEBE DEINEN FEIND (ВОЗЛЮБИ ВРАГА СВОЕГО)

        Пролог

        Я прыгал в окопе в сапогах обмотанных всевозможными тряпками, чтобы хоть как-то согреться. Стоя в дозоре, сквозь мглу ночи я постоянно всматривался в сторону окопавшихся всего в сотне метрах от нас передовых отрядов «Иванов». Весть, которую принес мне фельдфебель Краузе в тот день, изменила мою солдатскую судьбу. Возможно, благодаря этому я и остался жив, а значит, могу в своей книге поведать обо всех ужасах той проклятой войны.
        — Ты еще жив, Кристиан? Мне кажется, ты камрад, засиделся без настоящего, горячего дела!? Пришла пора пристроить тебя в разведроту. У меня приказ полковника Зинцингера о твоем переводе в разведывательный взвод под командование обер-лейтенанта Крамера,  — сказал мне Краузе, протягивая клочок бумаги, сложенный вчетверо.
        — Я понял вас, господин фельдфебель! Я исполняю долг ради нашей родины.
        Разрешите сдать пост?
        — Давай художник! Лемке сменит тебя,  — сказал фельдфебель, закуривая трубку.
        Сдав свой пост гренадеру Лемке, я спустился в наш блиндаж за своим скудным военным скарбом, который всегда хранился в моем боевом ранце. Там были мои личные вещи и рисунки, которые я делал на любых клочках бумаги в минуты затишья.
        В те холодные и жестокие дни в подвалах русской церкви святого Николая, где квартировал мой взвод было относительно тепло. Постоянно горела трофейная чугунная печка, доставшаяся нам от бежавших из блокированного города «комиссаров». После очередной вылазки на передовую уставшие, замерзшие и голодные солдаты седьмой роты обер-лейтенанта Фрике вповалку отдыхали на своих проволочных гамаках и деревянных дверях поставленных на кирпичи. Рядом, стараясь вернуть к жизни тяжелораненых и обмороженных солдат, суетились наши полковые санитары. Сказать честно, но их усилия как всегда были тщетны. Мы умирали! Мои камрады по оружию просто умирали, умирали от нехватки медикаментов и пищи. Нам ничего не оставалось делать, как молить господа о спасении тех, кто еще был жив.
        Полковой капеллан капитан Шнайдер читал над телами погибших какие-то молитвы. Он постоянно держал в руках библию и просил господа помочь нам всем, хотя, наверное, он уже сам не верил в его господнюю силу. Мне тогда казалось, что мы все — все обречены на смерть в этом холодном и промерзшем аду.
        Большевики, привлекая на подступах к городу свои последние резервы, рвали нашу оборону на куски, и мы несли огромные потери. Сами же большевики страдали от этой войны не меньше нашего. Они были неодержимы в своей вере в победу, и это придавало им еще больший боевой дух. По нескольку раз в день они переходили в кровавые атаки, но каждый раз под шквальным огнем наших пулеметов, прозванных за свой суровый нрав «злобные псы», захлебывались собственной кровью. Большевики откатывались назад, оставляя на заснеженных полях, улицах и руинах города сотни безжизненных тел, которые тут же становились пищей для бездомных собак и ворон.
        — Ты откуда призвался, художник?  — спросил фельдфебель, присаживаясь рядом к раскаленной печке, пока я укладывал своё скудное имущество.
        Он снял свои видавшие виды вязаные перчатки со стертыми пальцами и, протянув руки к огню, прокрякал от удовольствия. Фельдфебель грел руки, а сам, как последний баварский мясник ругал и проклинал крепкие морозы, фюрера и наших снабженцев, сидящих далеко в тылу. Он, повидавший столько смертей, ничего не боялся, потому что уже самого себя он считал ходячим мертвецом.
        — Я, господин фельдфебель, до войны жил в Ордруфе, это в Тюрингии. До войны учился в Берлине в университете на художника. Если бы не эта война, я…
        — Да ты прав, Крис, война и мне разрушила все планы! Черт бы их побрал! Эти советы с их морозами и этого фюрера, который только и думает, как навалить Сталину огромную кучу! Сейчас бы оказаться, где — ни будь в Ницце вместе с моей Мартой! В Мюнхене у меня осталась жена и дочь,  — сказал фельдфебель и, достав фото, показал.  — Ты не представляешь, художник, я в Вермахте с тридцать восьмого года. Целых три года оторванных от цивильной жизни. Целых три года зайцу в жопу и за что?! За то, что я теперь сижу здесь на краю света и жду, когда «Иваны» заморят нас, словно крыс…
        Я тогда почти не слышал, что говорил мне Краузе. Я смотрел на его семейную фотографию. Я видел счастливые лица его жены и дочери, а сам думал о Габриэле, которая обещала ждать меня.
        «Боже, какое счастье иметь семью»  — подумал я, вспоминая угловатую девчонку, которая жила в соседнем доме.
        — Красивые!
        Фельдфебель забрал фотографию и аккуратно положил ее в портмоне. Он еще не знал, да и не мог знать, что уже через несколько месяцев вся его семья погибнет под руинами дома во время американской бомбежки. Авантюра нашего фюрера принесла своему народу столько страданий, столько горя, но в то время было трудно представить размеры этой катастрофы, которая уже подкрадывалась к моему отечеству со всех сторон.
        — А, я еще не женат. У меня кроме матери никого нет на этом свете. Отец мой умер еще до войны от воспаления легких. А подружка Габи из соседнего дома еще очень молода. Ей было шестнадцать, когда я уходил на Восточный фронт. Через пару лет найдет себе какого-нибудь штабного или тылового офицеришку и нарожает с ним много маленьких и гнусных киндерят, которые, как вырастут, обязательно украдут из сарая мой велосипед.
        — Да, дети это вечные проблемы,  — вздохнув, сказал Краузе,  — но и без них жизнь пуста, как стреляная гильза.
        Я был тогда молод, и мне еще не удалось обзавестись семьей. Мне не хотелось подыхать в этой дыре, так и не познав радости любви и семейной жизни. Я корнями волос чувствовал, что без пищи, тепла и поддержки мы все сдохнем в этом чужом городе. Я, наверное, был наивным дурачком, что пошел на фронт со студенческой скамьи. Я надеялся, что война закончится очень быстро, как обещал нам наш фюрер, и мы вернемся в свои дома к любимым матерям. Мы тогда верили и надеялись, что к осени будем в Москве и уже до этой чертовой зимы окончим войну победой над советами.
        — Не ной, солдат! Мы все об этом мечтаем, не ты один такой. Сейчас я не пойму одного, какого черта тебя старик Зинцингер из гренадеров переводит в разведку? Ты какой-то особенный? Ты знаешь русский? Ты был скаутом в Гитлерюгенд? Все это как-то странно!? Этот приказ о твоем переводе как раз в тот момент, когда у нас каждый солдат на счету.
        — Я, господин фельдфебель, слышал от штабного писаря, что на днях намечается драка. Австрийцы спешат нам на помощь, чтобы прорвать эту чертову блокаду. Писарь говорил, что фон Бок якобы издал приказ, чтобы со стороны Витебска прорвать фронт и бросил нам на помощь целую дивизию.
        — Твой писарь — собачье дерьмо. Он каждому солдату вешает на уши итальянские спагетти, чтобы мы верили в эти бредни. Пока, Крис, к нам придет подмога, русские сделают из нас колбасный фарш и набьют им наши кишки. Ты давай, дерьмо собаки, быстрее собирай свои гнилые пожитки! «Козья ты, морда». Я тебя должен доставить к обер-лейтенанту Крамеру. А мне назад еще вернуться надо. Хозяйство этого Крамера расквартировано в районе КП старика Зинценгера. А это сам понимаешь, триста метров под огнем большевистских снайперов. Ты долго будешь искать свои вшивые тряпки, черт бы тебя побрал? Копаешься долго, парень, словно муха в конском навозе!  — заорал на меня фельдфебель.
        В тот миг мне просто хотелось отогреться. Стоя на посту, мои руки настолько околели, что я с трудом застегивал свой ранец и поэтому тянул время, чтобы отойти перед броском в сторону передовой.
        — Я готов, господин фельдфебель.
        — Черт, черт, черт! Как только здесь живут эти русские? Эти чертовы морозы, каждый день убивают человек десять нашего гарнизона!
        Фельдфебель поднялся, надел перчатки и, замотав лицо шарфом, направился на улицу. Он открыл дверь и в эту секунду густой пар ворвался в теплое помещение.
        Надев на спину свой гренадерский ранец и стальной шлем, окрашенный белой краской, я взял в руки свой видавший виды «Маузер 98». По привычке передернув затвор, я загнал в патронник патрон и поставил оружие на предохранитель. В дни блокады без заряженного оружия передвигаться по городу было смертельно опасно. Русские солдаты иногда совсем неожиданно оказывались там, где их быть не должно. Они, словно скользкие черви, просачивались сквозь нашу оборону и уже в нашем тылу устраивали настоящий дьявольский шабаш. Как они это делали, так и останется загадкой на долгие годы.
        — Башку свою не высовывай выше бруствера, а то мамочка Кристина будет плакать, оставшись без такого сынка. Тут у русских по всей линии нашей обороны работают снайперы из истребительных отрядов НКВД. Это что-то типа нашего СС. Эти лихие парни бьют без промаха, черт бы их побрал! Посмотри, художник! До их передовой всего 150 -200 метров, а на таком расстоянии они никогда не промахиваются. Эти «Иваны» бьют нас, словно бутылки из-под шнапса на своем стрельбище. Черт!  — выругался фельдфебель и плюнул в сторону русских сквозь бойницу.
        С лежащего в окопе трупа фельдфебель снял стальной шлем и одел его на саперную лопату. Он поднял ее над бруствером, и в тот же миг русская пуля со звоном ударила в каску.
        — О, видал?  — спросил фельдфебель, рассматривая пробитый шлем и пробитую лопату.  — Кучно стреляют, суки! Видно оптика у них хорошая…
        Траншея первой линии обороны шла в полный профиль по берегу реки и проходила так, что можно было продвигаться, переходя через подвалы домов.
        До церкви святого Ильи было примерно метров триста. Преодолеть иногда этот участок по открытой местности было довольно трудно из-за систематических минометных обстрелов, но сегодня было тихо, за исключением отдельных выстрелов. Большевики, прибитые морозами, сидели, как и мы в своих блиндажах, готовясь к штурму на северном участке города.
        Уже на подходе к командному пункту я услышал, как где-то севернее города заработал станковый пулемет. Буквально мгновенно все пространство на его окраине закипело огнем наступающих большевиков и наших обороняющихся камрадов. Сквозь треск стрелкового оружия до моего уха донеслись звуки рева танковых моторов. По всей вероятности, советы бросили в эту атаку свои знаменитые танки Т-34. которые в самом начале войны наводили на нас смертельный ужас. Уже позже от своих новых камрадов я узнал, что со стороны еврейского кладбища русские приблизились к нашей линии обороны, где и напоролись на «летающую артиллерию»183 артиллерийского полка. Именно оттуда доносились раскаты орудийных выстрелов, перемешанные с ужасным лязгом металлических гусениц и мощных моторов русских Т-34, которых большевики бросали на прорыв обороны.
        — Вот и пришли. Ты, Кристиан, должен доложить своему новому командиру о прибытии, а то не дай бог, тебя могут расстрелять, как дезертира и отправят в этот сучий болотный батальон, который прикрывает наши задницы со стороны Саксон. Никто не будет разбираться, что тебя перевели приказом. Эти выродки дядюшки Гиммлера вытащат тебя на улицу и грохнут, словно русского комиссара!
        — Я понял, господин фельдфебель!  — сказал я, гордо выпячивая свою грудь.
        — Давай, давай, герой, проходи сюда, тут мы сможем отогреть свои яйца. У разведчиков Крамера всегда тепло и еще хорошо кормят. Армейская разведка хоть и привилегированное подразделение, но самое опасное место службы,  — сказал фельдфебель, пропуская меня вперед в подвал.
        — Сейчас, господин фельдфебель, опасно везде. А в разведке я все же смогу по-настоящему испытать свой боевой дух и исполнить свой долг. Это война, и бывает, что даже наши тыловики и те погибают от бомбардировок,  — сказал тогда я и почувствовал, как в мое лицо ударил неприятный запах сырости и тухлого мяса, исходивший из недр церковного подвала.
        Я тогда был молод и совсем не понимал, что придет то время, когда я, возмужавший в боях простой немецкий солдат, задумаюсь о правильности этой неправильной войны. Ведь как раз судьба простого солдата порой бывает на удивление непредсказуема — сегодня ты бьешь своего врага, а завтра враг бьет тебя, и ты начинаешь думать ради чего все это? Ради чего столько жертв и, познав это, ты начинаешь уже любить тех, кто хочет твоей смерти.
        Нагнув голову, фельдфебель проследовал в проем в стене, заставленный старой дверью, обитой ватным матрацем. В глубине подвала горела печь, и как у нас пахло жареным мясом. Трупы лошадей и коров, убитые бомбежкой валялись всюду, присыпанные снегом и дожидались весеннего тепла. Но вскоре даже эта дохлятина закончится, и голод еще больше подавит наш боевой дух.
        Я еще тогда не видел и не понимал масштабов этой вселенской катастрофы. Новые и новые жертвы этой бойни сейчас были скрыты толстым слоем снега, напоминая простые сугробы. Пройдет время и с наступлением тепла, природа обнажит то, что описать словами просто невозможно. Человечество еще не придумало таких слов, которые могли рассказать о тысячах черных, синих и коричневых трупах, лежащих на льду Двины и на полях сражений вокруг всего города. Разложившись с приходом тепла, они наполнят сладковатым запахом смерти весь город и все его окраины. Все, кто тогда остался в живых будут вынуждены передвигаться по городу в повязках на лице и привлекать местное население к их захоронению, чтобы избежать распространения всякой заразы. Это было ужасно….
        Спустившись вместе с фельдфебелем в подвал, я увидел в тусклом свете керосиновых горелок силуэты разведчиков. По всей видимости, они только недавно вернулись с рейда по большевистским тылам. Они не торопясь, снимали свои белые маскхалаты и развешивали их на просушку вокруг раскаленной докрасна печи, чтобы уже завтра снова уйти в тыл врага. Несмотря на усталость, у них еще хватало сил шутить и, судя по улыбкам на их лицах, было заметно, что эта вылазка разведки была вполне удачной.
        Фельдфебель подошел к офицеру, сидевшему около печи, и доложил:
        — Питер, я тебе привел нового разведчика. Полковник Зинцингер подписал приказ о его переводе. Наверное, с его приходом или все «Иваны» сдадутся в плен, или война совсем закончится. А тебе, Кристиан, хочу пожелать беречь свой зад. Пусть не тронет его граненый штык русского солдата.
        Офицер посмотрел на меня уставшим взглядом и тихо совсем не по-армейски сказал:
        — Присаживайся, малыш. Не слушай этого зануду. Весь 257 полк знает фельдфебеля Краузе, как первого паникера армии «Центр». Уже сегодня он готов сдаться в плен, лишь бы набить свое брюхо дерьмовой русской кашей,  — сказал обер-лейтенант Крамер.
        Он указал мне на пустой патронный ящик, который стоял возле чугунной печи и я, подчинившись его приказу, присел рядом. Скинув с плеч ранец, я поставил его рядом и замер, слушая своего нового командира.
        — Ты, Питер, не зарывайся! Краузе с 38 года в вермахте! Я дрался в Бельгии и Польше. Я в первых рядах вступил на эту большевистскую землю. К тебе пока, Питер, еще благоволит фортуна, но я думаю это ненадолго. Я на всякий случай закажу тебе резной березовый крест,  — зло сказал фельдфебель и с обидой плюнул на пол.
        — Ты, Краузе, лучше себе закажи крест. Мы все здесь в одинаковом положении.
        Фельдфебель вновь плюнул на пол и, кутаясь в гражданский вязаный шарф, ушел назад на передовую, бубня себе под нос проклятия в адрес капитана.
        В эти дьявольские дни, когда русская авиация утюжила наши укрытия, когда мороз косил нас сильнее вражеских пулеметов, мы порой все срывались по любому пустяку. Нервы у каждого были на взводе, и было достаточно или плохого слова, или даже косого взгляда, как в ход моментально шли кулаки.
        Крамер осмотрел меня с ног до головы и сказал:
        — Я, Крис, хотел бы познакомить тебя с твоими новыми товарищами по оружию. С ними тебе придется делить и последний кусок хлеба, и последний патрон в этом чертовом пекле. Ты, наверное, знаешь, что такое разведка?  — спросил он, подкидывая в печь щепки.
        — Так точно, господин офицер,  — вскочив, сказал я и вытянулся по стойке смирно.
        — Мне не понятно, что же привело тебя к нам, мой юный друг? Кажется, в детстве ты много книжек прочитал про всякие удивительные приключения. О подвигах великих нибелунгов, о великом немецком солдате Арминиуме. Война с русскими, это я скажу тебе не свадебное путешествие по Франции. А нибелунгами тут вообще не пахнет. Тут пахнет дерьмом, и ты сам видишь, как большевики из нас тянут жилы, и вряд ли мы когда-нибудь загоним их за Урал, как говорит нам фюрер. Они уже второй месяц лезут с севера, словно тараканы. Каждый день они кладут сотни своих солдат, и им хоть бы что!
        Крамер привстал с ящика. Следом за ним вскочил я.
        — Хочу представить тебе тех, с кем тебе придется воевать. Камрады, у нас пополнение. Старик Зицингер услышал наши молитвы и прислал нам храброго гренадера.
        Из темноты подвала послышалось легкое хихиканье.
        — Знакомьтесь, господа,  — это Кристиан Петерсен, бывший студент берлинского университета. Переведен к нам по моей просьбе. Нам нужен тот, кто будет профессионально рисовать нам карты. Мне надоело смотреть на работу Юргена. Если бы мы и дальше воевали по его картам, большевики были бы рады принять нас.
        — Ганс,  — протянул мне свою руку один из солдат и, пожав её, похлопал меня по плечу.
        Где-то в самой глубине помещения во мраке, опершись спиной на стену, сидел еще один солдат, закрыв глаза. Снайперская винтовка лежала на его коленях. Видимо он спал, и лишь голос капитан привел его в чувство.
        Крамер сказал:
        — А это знаменитый рыжий Ульрих из самого Гамбурга. Ты не смотри, что он спит. Он когда-то слыл настоящим весельчаком и затейником. У него с русскими свои счеты. В районе кирпичного завода большевицкий снайпер неделю назад завалил его брата. Ульрих, словно озверел и теперь работает исключительно по большевицким снайперам, мечтая уложить своего обидчика.
        Ульрих открыл глаза и молча пожал мне руку.
        — Держись меня, малыш, и все будет хорошо,  — сказал Вальтер, угощая меня сигаретой.  — Мы не дадим этим дерьмовым «Иванам» убить лучшего художника нашего тысячелетнего рейха. Я буду первым, чей портрет ты нарисуешь, а я пошлю своей Кристине. Мы тут все одна команда и ты тоже должен стать частью нашей команды.
        — Это толстячок Уве, тоже из Гамбурга. Он очень большой любитель женщин, ты еще не один раз узнаешь о его подвигах на любовном фронте. Вот только мне кажется, что он все придумывает. Его мечта трахнуть русскую бабенку. Вот только жаль, что они в бега ударились. А кто в боится за свои целки, сейчас прячется по грязным подвалам и землянкам,  — сказал Крамер, намекая на нежелательные контакты с местными женщинами.  — Вильгельм! Вили — это большой охотник на вшей, они очень любят его тряпки. В его униформе они, что тараканы на грязной кухне плодятся. Я, малыш, не удивлюсь, если они его даже в плен к русским сволокут. Вот только жаль будет такого сапера. В рейде ему нет цены. Для него любая русская мина это рождественская петарда. С остальными, Крис, ты уж сам познакомишься. Наши разведчики все достойные парни и почти с первого дня на восточном фронте. Я с ними с боями прошел от самой Варшавы и могу положиться за каждого, как на самого себя.
        Некоторые солдаты дремали после своей удачной прогулки по русским тылам, другие занимались бытовыми делами. Вся эта фронтовая суета придавала старинному русскому подвалу своеобразное фронтовое настроение. Я в то время был по настоящему горд за то, что перевелся в разведку, и мне казалось тогда, что я выполняю в этой жизни что-то очень важное и обязательно вернусь домой с настоящим «Железным крестом». Тогда я, возможно, был наивен и еще многого не понимал в этой войне, но уже через год я пойму, как глубоко заблуждался в своих мыслях о наградах, о нашей победе. Мне повезло, что я остался жив в этом пекле и я думаю, что это был настоящий господний промысел. Бог, наверное, знал, что я в конце жизни возьмусь за перо, и оставил меня жить ради того, чтобы рассказать своим детям о том, что довелось пережить не только мне, но и всему немецкому народу. Я тогда еще не знал, что моя встреча с отчим домом затянется на целых десять лет, и эти десять лет я проведу здесь в России. Это еще будет, а пока шел 1942 год, и до конца войны было еще три очень трудных и очень страшных года.
        Благодаря раскаленной печи все пространство подвала было наполнено теплым воздухом, и в такой обстановке жутко хотелось спать. Усталость подобно болезни подкрадывалась к каждому из нас и валила с ног, несмотря на яростные атаки противника. Правда, прибытие транспорта, который на малой высоте сбрасывал нам боеприпасы, оружие и хлеб все же принуждало к бодрствованию и ожиданию чуда. Наши трехмоторные «Юнкерсы» почти каждый погожий день и ночь доставляли по воздуху грузы, чтобы хоть как-то спасти наш гарнизон от полного истребления и вымирания. Любой промах асов Люфтваффе приводил к тому, что наши письма, продукты и посылки доставались озлобленным «Иванам». Каждый такой неудачный сброс создавал настоящий праздник в стане нашего врага, и было слышно, как они пили наш шнапс, ели наш хлеб и консервы и даже читали письма от наших жен и матерей. Да, тогда это была привилегия более удачного, вот поэтому многие, несмотря на жуткую усталость и голод, не спали — они ждали. Все ждали наших ангелов-спасителей, прислушиваясь к любому звуку из вне.
        После двух суток без сна меня сморило, и я в тепле подвала уснул, оставив за собой все тяготы последнего дня, прожитого в пехоте. Мне снились улицы моего города, цветущие каштаны и веселый взгляд моей матери, которая так не хотела, чтобы я шел на фронт. Не успев полностью погрузиться в сон, как вдруг обер-лейтенант Крамер толкнул меня в плечо.
        Я открыл глаза и понял, что пришел час «прогуляться» с ним по передовой, чтобы отметить на карте огневые точки русских и маршрут нашей разведгруппы. Я не знаю, но мне кажется, что он тогда просто хотел знать мои пристрастия и отношение к национал-социалистам.
        Крамер был более опытным и мудрым человеком. Он ненавидел нацистов, которые развязали эту войну и наверняка знал, какую цену мы заплатим, когда русские войдут в Германию. Из разговора с обер-лейтенантом мне стало известно, что полковник Зитценгер уже на завтра наметил рейд в сторону большевистского тыла. Гарнизон был в окружении, и нам верилось в то, что состоится чудо, и русские выпустят нас из своего кольца. А возможно, тогда Крамер хотел знать, насколько я обстрелян и что собой представляю, как молодой разведчик. Обер-лейтенанту было неведомо, что я на фронте целых три месяца и мне уже не так страшно, как впервые дни своей службы. Многие из моих боевых камрадов сложили свои головы, но пока этот рок обходил меня стороной и я был еще жив и здоров.

        ПОЛКОВОЙ ПРИКАЗ
        257 УСИЛЕННОМУ ПЕХОТНОМУ ПОЛКУ ОБ ОБОРОНЕ ВЕЛИЖА
        1. Положение противника:
        Прошедшей ночью и в утренние часы враг продолжал атаковать. Отделение Шнайдера, 3-я рота, 7-я рота и 2-ая батарея 3-ей истребительной команды еле-еле отбили атаку. Наступление в полосе главной линии сражения 3-ей роты снова прекращено ударной группой лейтенанта Яшке. Противник несет большие потери.
        По показаниям пленных командир противостоящих нам войск отстранен, так как ему не удалось взять Велиж. Политкомиссар, принявший на себя командование, в одной из речей объясняет, что Велиж должен пасть «после дождичка в четверг», больше русской армии не на что надеяться.
        Потери противника столь велики, что есть роты с не более чем 10 -13 солдатами. Их боевой дух падает все ниже.
        2. Собственное положение.
        Вчера наши очень мощные силы прошли в ходе наступления на Велиж около 25 км.
        3. Правка в соответствии с обстоятельствами, изложенными в приказе.
        а) Северный участок без изменений.
        б) До настоящего времени южный участок делится на юго-восточный участок и юго-западный участок.
        Разграничительная линия: наполовину Лангештрассе — Демидоверштрассе.
        Командир юго-восточного участка: гауптман Фишер, командир 1-ого батальона 257 пехотного полка со штабом батальона с ударной группой Геброка;
        4-ая рота 57 пехотного полка;
        подучасток, усиленный 2-ой ротой 257 пехотного полка;
        подучасток, усиленный 7-ой ротой 257 пехотного полка;
        подучасток, усиленный 2-ой батареей 3-ей истребительной команды.
        Командир юго-западного участка: майор Гил, командир 2-ого батальона 257 пехотного полка со штабом батальона с ударной группой Бека;
        8-ая рота 257 пехотного полка;
        подучасток, усиленный 1-ой ротой 257 пехотного полка;
        подучасток, отделение Шнайдера;
        подучасток, усиленный 3-ей ротой 257 пехотного полка с 6-ой ротой.
        Полковой резерв:
        усиленная 10-ая рота 257 пехотного полка;
        один взвод 3-ей роты 183 инженерного батальона (лейтенант Кубе);
        ударная группа фельдфебеля Бутценлехнера;
        штабная рота 257 пехотного полка; (лейтенант Яшке ранен).

        Бой в районе Кройцерштрассе всё еще не стихал. Было слышно, как за пулеметным треском воздух разрывался нашими 88 миллиметровыми противотанковыми зенитными выстрелами, которые довольно уверенно прошивали русские танки до самого моторного отсека.
        До Кройцерштрассе было метров триста-четыреста, и я с лейтенантом через какую-то не широкую речку, подошел почти к самому месту соприкосновения с врагом. Отсюда было хорошо видно в бинокль место боевого столкновения. Сожженные и разрушенные дома русских стояли по всей улице. Город горел, заволакивая всю местность дымом. Трассирующие пули русских изредка указывали направление стрельбы, и это давало нам возможность вовремя прятать свои головы в груде битого кирпича.
        Из окопа невдалеке от передовой было видно, как на окраину города выкатил русский танк. Вращая башней, он стал выискивать цель, чтобы навести ужас на наших рассвирепевших гренадеров. Наши камрады из 183 артполка умело влепили в толстую броню русского монстра бронебойный снаряд, который пронзил его прямо до боевой укладки. В один миг из люков танка вырвалось красное пламя. Оно бурлило, закручиваясь вихрем, разбрасывая вокруг искры расплавленного металла. Черный дым клубами стал подниматься над башней.
        В тот миг раненый «Иван» в надежде на спасение тела вылез из люка до половины. Его комбинезон и танковый шлем были объяты пламенем, и он страшно орал от жуткой боли. В тот самый момент взрыв боевого запаса огромной силы сорвал башню, и цветком рваного металла развернул корпус грозной машины. Башня, пролетев несколько десятков метров, грохнулась в снег, превращая его в густой пар.
        В бинокль видно было, как наши артиллеристы прыгали от радости вокруг своего орудия. Мне показалось, что это напоминало скорее удачное поражение мишени на стрельбище, а не стального большевистского чудовища. За этой тогда кажущейся легкостью стоял изнурительный и опасный труд простого немецкого солдата, брошенного фюрером в самое горнило этой войны.
        Мы знали, что нас в России не будут встречать хлебом и солью по национальной традиции, но мы солдаты Великой Германии слепо верили в мудрость фюрера. Верили в успех дела Рейха, поэтому и стояли насмерть во имя грядущих немецких поколений.
        Я ведь тогда еще не знал, что пройдет время, и благодаря Крамеру я по-новому взгляну на прошлое и будущее, которое было от меня очень далеко. Крамер одновременно странно любил и тут же ненавидел Россию. Я не понимал его. Уже позже узнал, что он русский немец из бывших колоний поволжских немецких кантонистов. Обер-лейтенант Крамер, наверное, мстил Сталину за расправу над своей семьей и над своим народом и эту ненависть выплескивал на всех большевиков. Что заставляло его воевать против своих соотечественников, и был ли тогда с ним Бог в его душе, так и останется для меня тайной до самой смерти моего командира. Его отношение к нам было совсем иное, чем отношение наших командиров истинных немцев. Социалистическая система сделала свое дело: Крамер был близок к солдату духом и делил с нами последний кусок хлеба и крышу над головой. Вот это и отличало его от наших господ офицеров, которые ели из фарфоровых тарелок хорошую пищу и спали на чистых простынях в то время, когда мы утопали в грязи.
        — Кристиан, ты видел? Гренадеры сделали этого Ивана! Черт! Я не хотел бы оказаться в таком аду, но даже если это когда и случится, я умру достойно, чего и тебе желаю мой солдат. Сейчас постарайся точнее засечь огневые точки большевиков, ведь от этого зависит наше продвижение в их тыл,  — сказал лейтенант и, достав карту города, разложил на своих коленях.
        Мы сидели в отрытом нашими саперами окопе среди замерзших трупов большевиков и наших солдат. Хоронить тела было некому. Похоронные команды остались далеко в наших тылах, а пробиться к городу без свежих резервов было невозможно. Мы были окружены.
        Бруствер окопа, выложенный из кирпича местной церкви, не очень-то и надежно, но защищал от осколков и пуль «Иванов». Тогда мы в страхе за свои жизни старались тянуть все, что могло спасти от пуль большевиков, и сохранить наши жизни до конца этой войны. Но даже эти укрытия не гарантировали попадания в окопы и блиндажи русских минометных мин. Они постоянно шлепались вокруг нас, сея смерть и страшные увечья.
        — Я, господин обер-лейтенант, представляю, как сейчас большевикам жарко! Их пулемёты уже через час-два после нашей контратаки обязательно поменяют позиции. Наша информация на момент вылазки будет уже устаревшей. Я думаю, что сведения об огневых точках нужно собирать непосредственно перед выходом, используя разведку боем.
        Крамер удивленно взглянул на меня, будто я сказал что-то нелепое и, выдержав паузу, ответил:
        — Ты немного соображаешь, мой юный друг, видно война научила тебя уму разуму, как говорят русские. Черт! Откуда они взялись?
        Сквозь дым от пожарищ стало видно, как в нашу сторону, короткими перебежками идут большевики. Они стреляли из всех видов оружия, не давая даже высунуть голову. Обстановка накалилась и нам нужно было быстро сматываться, прикрывшись пулеметным огнем лейтенанта Фоске.
        — Нам, парень, пора удирать отсюда на неопределенное время, а то нас ждут большие неприятности,  — сказал Крамер и стал отползать назад, словно рак.
        С северной стороны под прикрытием танков, короткими перебежками шли «Иваны» в валенках и полушубках. Они стреляли на ходу из винтовок, прячась за танками. Судя по тому, что они надеялись отсидеться за ними, было видно, что большевики не испытывали особого желания яростно штурмовать наши укрепления. Это был тактический ход. Можно было предположить, что, скорее всего они делали вид, что проводят разведку боем. Я как сейчас вижу и просто не могу, да и не в состоянии описать кошмар, который в тот момент начался для наступающих русских. Мне страшно вспомнить все то, что было на том поле брани, которое я видел своими глазами.
        Наши солдаты из 183 артполка, рискуя жизнью, выкатили на прямую наводку двуствольный крупнокалиберный пулемет и длинными очередями стали бить по идущим на нас танкам. От попаданий в броню снаряды разрывались, и множество осколков рикошетом поражало идущую под прикрытием пехоту. Через десять секунд кромешного ада все было закончено. Русские танкисты, видя бесперспективность наступления, отступали назад, наматывая на гусеницы своих танков тела погибших бойцов. Они старались отстреливаться и медленно откатывались подальше с поля боя. Все попытки танкистов были тщетны. В тот момент нами руководил страх за свои жизни. Мы четко знали, что если сдадим город большевикам, то ни одного солдата великой Германии не минует чаша безжалостной расправы. Русские были очень жестоки в своей мести, и не прощали пленным их былые заслуги.
        Со слов моих братьев по оружию в то же самое время большевики предприняли попытку прорваться в город со стороны Демидовштрассе, где также попали под плотный пулеметный огонь командира первого батальона гауптмана Фишера. В тот день «Иваны» несколько раз бесстрашно переходили в атаку, но каждый раз оставляли на заснеженном поле десятки и сотни убитых.
        Уже к вечеру наступавшие спрятались за промерзшими трупами, складывая из них долговременные огневые точки. Чтобы подобраться вплотную к нашим укреплениям в районе села Ляхово, они укладывали трупы убитых на сани и, прячась за ними на коленях, толкали в направлении наших позиций. Под плотным минометным огнем русские бросали свои сани и, неся потери, мгновенно отходили назад, чтобы уже через несколько часов вновь повторить бесполезную попытку.
        — Ну что, малыш, ты сегодня видел, как нужно воевать? Вот теперь запомни, мы из разведки, а разведка так не воюет. Мы работаем очень тихо и аккуратно. Если акция проходит без единого выстрела, то это считается самой удачной операцией. В своем деле мы почти всегда используем только ножи. Я обещаю, что завтрашняя вылазка в тыл советов станет твоим дебютом, ты на своей шкуре опробуешь, что значит армейская разведка. А теперь пошли, нас ждет шнапс и жареная телятина. Нет! Много, много хорошего шнапса!
        Вернувшись в подвал, лейтенант первым делом вымыл лицо и руки. По всему было видно, что он довольно чистоплотен и всегда блюдет личную гигиену, поэтому, наверное, и избежал за это время всяких кишечных инфекций. Обычно в летний период весь наш вермахт, страдал от дизентерии, и было неудивительно, что несколько процентов личного состава умирали от того, что их душа отправлялась в рай через задний проход вместе с поносом.
        Многие наши солдаты спали на своих нарах, а у некоторых даже были никелированные кровати, которые экспроприировались из разбитых домов и принадлежали явно не простолюдинам. Несмотря на всеобщий разгром и руины в подвале церкви было относительно чисто. КП полковника Зинцингера находилось внутри самой церкви. Там оставалась не разрушенной колокольня, с которой открывался вид на весь город, и с этой точки можно было корректировать не только огонь артиллерии, но и всего гарнизона.
        Вокруг церкви стояли разрушенные бомбардировкой дома, в которых прятались солдаты нашего многострадального полка в ожидании теплых дней. Тогда я еще не знал, чем для меня окончится эта война, чьи-то невидимые руки тянули за ниточки, а мы подобно марионеткам делали то, что хотели именно они. У «Иванов» было примерно тоже, и здесь на фронте в самом её пекле каждый чувствовал, что он простой малюсенький винтик в этой огромной машине смерти, которая набирала обороты с каждым днем. Словно огромные жернова гигантской мельницы они перемалывали всё, что попадало в них независимо от того, были это солдаты Вермахта или солдаты Красной армии. Страдали от этого все. Мы, словно бойцовые петухи, бились на полях сражений в угоду амбициям своих правителей, которые все сильнее и сильней стравливали нас, втягивая в этот дьявольский молох все новые и новые силы.
        Описать весь кошмар и ужас блокады я вряд ли смогу, так как ни в одном языке нет таких слов, чтобы выразить страх и страдания, которые пришлось пережить не только нашим солдатам, но и русским. Я в течение двух лет беспрерывной войны научился уважать своего противника и даже гордился тем, что имею дело с настоящими войнами.
        Каждый день на протяжении последних месяцев на город обрушались сотни тонн бомб, снарядов и свинца, неоднократно перепахивая то, что было давно уже разбито, разгромлено и дано перепахано. В подобной обстановке было выжить фактически невозможно, и с каждым днем наступление «Иванов» учащались и ожесточались. Ценой огромных потерь большевики старались вернуть свой город. Наши же войска, наоборот, ценой огромных усилий старались в полнейшем кольце этот город удержать. Нам было страшно. Да, действительно тогда было страшно остаться без этих подвалов и толстых стен, которые спасали нас от огня советов и русских морозов. Нам было страшно оказаться в эти дьявольские морозы вне стен на открытом поле, что было равно самоубийству.

        Первый рейд

        Вечером 6 февраля 1942 года полковник Зинцингер вызвал Крамера к себе на КП. Он в течение часа проводил совещание офицеров нашего полка, на котором довел приказ командующего армии «Центр» и поручил разведке достать языка из числа офицеров противника.
        — Господин обер-лейтенант, согласно данных севернее города русские сосредоточили большие силы четвертой армии генерала Курасова, которая уже в ближайшее время перейдет в наступление. Приказываю вашему разведывательному подразделению выйти на рубеж соприкосновения с противником и перейти линию фронта в районе Верфьштрассе*, для пленения языка из числа русских офицеров.
        — Есть, господин полковник, разрешите идти? Хайль Гитлер!  — сказал Крамер и щелкнул каблуками.
        — Давай, сынок, нам сейчас как никогда нужна удача, да поможет вам Бог. Ты один можешь спасти сотни жизней наших солдат, если достанешь нам хорошего матерого комиссара.
        Крамер, поднимая клубы пара, ввалился в подвал и с ходу, словно штабс-фельдфебель просвистел в свой свисток, объявляя подъем всем разведчикам.
        — Так, господа разведчики, сегодня ночью нам предстоит перейти линию фронта и в течение 48 часов добыть русского языка. Прошу отметить в ваших ржавых мозгах, что это приказ фельдмаршала фон Бока, а не моя прихоть. Через три часа все должны быть готовы, форма одежды трофейная. Сегодня ночью, когда «Иваны» будут штурмовать наши окопы в районе Верфьштрассе, мы в этой суматохе должны попасть в тыл противника. В районе деревни Ястребы мы затаимся до самого начала проведения акции. Оружие трофейное! Так, Уве, тебе поручается подготовка Кристиана к операции. Это его дебют и у меня есть желания, чтобы он вернулся с этой операции. Я потом спрошу с тебя, солдат, ты меня понял? Бегемот!? Ульрих, Вильгельм, вас касается особо, мне не нужны сюрпризы, как в прошлый раз, чтобы Ганс не жег зря патроны, все нужно сделать тихо и вернуться в полном составе. Всем готовиться, на сборы я даю три часа, проверять буду сам.
        Самое интересное, что сборы в тыл противника всегда имели определенный ритуал, и никто никогда не нарушал его, так как от четкого соблюдения правил зависела удача нашей вылазки, и Крамер всегда сам проверял полную готовность.
        После трехчасовых сборов в церковном подвале собралась вся полковая разведка. Товарищи мои стояли в шеренге и совсем не отличались от «Иванов»  — те же изможденные лица, та же форма, полушубки, валенки и белые маскхалаты, которые должны были скрыть наш эскадрон в тылу большевиков. Если бы не приказ полковника по гарнизону о разведывательной операции, нас незамедлительно расстрелял ближайший арьергард, перепутав с разведкой противника.
        Мне как самому молодому досталась форма убитого русского лейтенанта, и я впервые, облачившись в русскую униформу, был готов как морально, так и физически. Двое суток хорошего отдыха и калорийное питание поставили меня на ноги, и уже к началу операции я чувствовал себя как стайер, в предвкушении долгожданной олимпийской победы.
        Разведчики, сидевшие в подвале, засмеялись, видя, что толстяк перешел на свою излюбленную волну. Он, закурив свою трубку, стал расхаживать по подвалу корча из себя русского Сталина. При этом делал это так артистично, что мы все покатывались от смеха.
        — Кристиан, ты совсем как большевик, если бы ты еще знал русский, тебе бы цены не было! Мы бы с тобой по русским бабам прошлись!  — сказал Уве, демонстративно почесывая пах.
        — Я постараюсь выучить, мне только хороший учитель нужен, а лучше учительницу помоложе, лет бы так семнадцати,  — сказал я, словно предчувствуя, что совсем скоро нелегкая судьба солдата сведет меня с простой русской девушкой, которая ценой своей жизни спасет меня, и я смогу вернуться домой совсем в новую Германию. В ту Германию, которая появится на карте истории только после войны.
        — Я тебе найду какую-нибудь в ближайшей деревне, вот она тебя всему и научит. Будешь с ней на камасутре общаться, все бабы любят этот чудесный язык,  — сказал Уве, и вновь все засмеялись.
        — Уве, а как же приказ самого фюрера, чтобы никаких сношений со славянами, ты его игнорируешь!?  — спросил я, намекая на последствия.
        Толстяк засмеялся и достойно ответил, да так громко, чтобы дошло до всех.
        — Тебе, Кристиан, зачем вермахт выдает презервативы? Для того, чтобы ты их на своё оружие напяливал, чтоб песок не попал!? Нет солдат, презервативы тебе даются, чтобы ты мог любить жен своих врагов. После того, как у них вырастут рога, они просто не смогут носить каски.
        В подвале грянул гром смеха, и чувствовалось, что мы еще не совсем потеряли боевой дух, раз проскакивали такие заковыристые шуточки.
        Время подходило к вылазке, но так не хотелось покидать теплый подвал. Радовало одно, что мороз немного начал отпускать, да и большевики в такое время особую бдительность не проявляли, так как постоянно были заняты штурмом города. Можно было всегда во время очередной атаки, переодевшись в их форму, беспрепятственно пройти к ним в тыл и точно так же легко вернуться назад. По данным нашей разведки около 21 часа русские снова начнут штурм под прикрытием своих танков, вот в это самое время мы и перейдем линию фронта.
        Вся группа во главе с Крамером к девяти вечера выдвинулась на боевые позиции в районе Нодштрассе, где и ожидалось наступление советов.
        Со стороны деревни Ястребы в воздух взвилась зеленая ракета. «Иваны», несмотря на потери, снова пошли в атаку. Во время вспышек разрывов снарядов и мин были видны силуэты наступавших, которые короткими перебежками приближались все ближе и ближе к позициям третьей и седьмой роты, где командовал лейтенант Яшке. Огня пока никто не открывал, давая большевикам подойти до расстояния одного броска, а это около 50 метров. Каждый солдат своей промерзшей на русских морозах кожей ощущал наступление врага, и уже был готов встретить его во всеоружии. Как только шеренга наступающих приблизилась к передовой, прозвучал одиночный выстрел из карабина. Это стрелял лейтенант Яшке, подавая условный сигнал своим бойцам. В одно мгновение огонь из стрелкового оружия превратился в сплошной гул. В этот момент с нескольких мест по «Иванам» заработали наши пулеметы и минометы, не давая ни одного шанса на прорыв обороны. Русские моментально зарылись в снег, не поднимая голов. Было достаточно продержать их на морозе около часу, как даже те, кто ранен не был, примерзали к земле и позже умирали от переохлаждения.
        Верфштрассе и Нордштрассе превратились в ад, огонь клубком катался между большевиками и нашими позициями, а пули со свистом проносились мимо. В тот миг казалось, что земля просто кипит от огня. Разрывы минометных мин перемешивались с взрывами артиллерии, которая била по «Иванам» прямой наводкой. Шрапнель с такого расстояния разрывала их тела на части, а живым она не давала поднять голову. В одно мгновение атака русских захлебнулась в собственной крови, и уже через час исход боя был окончательно предрешен. Очередное наступление русских было отбито силой нашего оружия и огромной силой немецкого духа.
        Крамер, сделав знак рукой, и держа наготове оружие, вклинился с нашей командой в жалкие остатки отступающих большевиков. Я тогда впервые оказался за спиной своих врагов, и мне было немного не по себе. Но довольно скоро, используя складки местности, мы вышли к деревне Ястребы.
        Вторая линия обороны просто кишела русскими, и любая оплошность могла поставить жирную точку на нашей разведгруппе. В то время ничего не оставалось, как доверить свою судьбу командиру. Крамер один из тех, кто на этом фронте был не новичком, и за все время войны с русскими он изучил их особые национальные повадки, и довольно умело ими пользовался. Сам он был из поволжских немецких колонистов, бежавших когда-то от репрессий дедушки Сталина. Удача всегда была его спутником, так как лейтенант в свободное время старался больше читать на русском языке и всегда записывал что-то в свой блокнот. Еще не было того дня, когда бы он не присутствовал на допросах большевиков. Вот эти знания не один раз спасали жизнь нашей группе, ведь достаточно было только крепко выругаться русским матом, как у русских сразу же пропадал интерес. Эти слова подобно паролю имели магическое действие, и почти всегда это срабатывало беспрепятственно.
        Так и сегодня, переодевшись в русскую униформу, мы вели перед собой немецкого майора, инсценируя разведгруппу большевиков, и на отклики охранения с требованием пароля Крамер, словно Везувий, изрыгал такое количество бранных русских слов, что охрана смеялась и незамедлительно пропускала нас к себе в тыл.
        Порой мне казалось, что сам Бог помогает нам и прикрывает своей незримой защитой, чтобы вновь и вновь мы возвращались домой с огромной удачей. Я сейчас на склоне своих лет задаю себе один и тот же вопрос: «А был ли тогда в нашем сердце Бог?» Почему всевышний допустил такое страшное истребление людей? Ведь он — Создатель мира, должен был беречь каждого, кто веровал в него, а не наблюдать, как человечество пожирает само себя. Наверное, все же он был, но не на небе, а в душах и сердцах каждого из нас, от того мы и остались живы, веруя в него.
        Пробраться в тыл русских было не самым опасным, опаснее всего было спрятаться в тылу, и выждать нужный момент, чтобы подкравшись как пантера, броситься на комиссара и в мгновение ока уложить его, что бы он не мог позвать на помощь. Тогда русские не успели укрепить свои позиции, так как только два дня назад они в составе трех стрелковых полков и 48 стрелковой бригады подошли к Велижу со стороны деревни Кресты. Измотанные переходом и боями с нашим гарнизоном, «Иваны» продолжали какое-то время еще штурмовать город, совсем не понимая, что силы не в их пользу. В те времена наша авиация работала круглосуточно. «Юнкерсы» и «Фокевульфы» висели в воздухе почти постоянно, сбрасывая на головы большевиков не только бомбы, но и всевозможные бочки и куски железных труб, и всякие другие железки, которые своим свистом заставляли «Иванов» прятаться в укрытия. Вот в такой обстановке приходилось делать рейды по тылам большевиков, рискуя попасть в руки подходившего подкрепления или же нарваться на разъезды боевого охранения.
        — Кристиан, я знаю, что ты мечтаешь получить «Железный крест»!? Так давай, пришел твой звездный час, вон смотри, идет какой-то комиссар, по всему видно, что офицер, да к тому же направляется на передовую!
        Крамер, взяв меня, двинулся по дороге навстречу идущему «Ивану», разговаривая со мной по-русски. Я вообще не понимал ни слова, но, играя свою роль, повторял раз от разу одно слово — да, которое я выучил почти без акцента. В наших действиях был определенный риск, но тогда мы уповали только на Бога и на удачу. В любой момент мог показаться дозор, и тогда наша карьера разведчиков окончилась для нас если не пленением, то смертью это уж точно. Хотя я знал, что за спиной были мои товарищи по оружию и в любой момент они могли броситься на помощь и ввязаться в кровавую драку.
        Крамер поравнялся с комиссаром и попросил у него закурить. Я стоял по правую руку, и делал вид, что ранен, лишь кивая на обращение своего командира.
        «Иван» улыбался и шутил с Крамером, даже не подозревая, что это вражеская разведка. Он достал мешочек с табаком и, скрутив самокрутку, угостил обер-лейтенанта. Затем, расстегнув ширинку, стал мочиться на обочину чуть-чуть не замочив нашего Ганса, который слился в своем маскхалате со снегом. По выражению лица лейтенанта я понял, что этот большевик ничего не знает, так как только что прибыл из тыла и направляется в расположение своей стрелковой роты 334 стрелковой дивизии, которая сосредоточилась севернее города.
        Комиссар попрощался, пожал руку Крамеру и, пожелав выздоровления лейтенанту, направился к линии фронта.
        — Господин лейтенант, почему мы не пленили этого офицера, ведь удача сама плыла нам в руки?  — спросил я, видя с какой легкостью Крамер отказался от добычи.
        — Малыш, этот комиссар только что прибыл из тыла, он вряд ли что-то знает.
        — А я уже думал, что мы вернемся сегодня с языком,  — сказал я, думая, что на этом рейд будет завершен.
        Не знал я, что впереди нас ждут такие приключения, которые запомнятся на всю жизнь.
        — Ты, малыш, не спеши! Нам нужен ядреный-ядреный комиссар, а такой, как этот — с ним и возиться не хочется. Он все равно ничего не знает, и толку от него, как говорят русские, что с козла молока.
        — Это, гер обер-лейтенант, хорошее выражение, я сразу понял, что этим выражением хотят сказать русские. Ведь козел молоко не дает, а значит, и взять с него нечего.
        — Соображаешь, малыш! Ты старайся учить русский, нам еще предстоит долгая война, ведь скажу тебе честно — Гитлер недооценил противника. Ты сам видишь, что здесь творится, а представь себе, что такое же самое творится от Балтики до Черного моря. Да, трудновато придется нам громить этого бесстрашного врага.
        В тот момент я видел в глазах лейтенанта странное разочарование. В его голосе, в его интонации было видно и слышно, что он уже сомневается в нашей победе. Нет, это не была потеря боевого духа, это было абсолютное знание психологии и повадок противника, с которым он прожил долгие годы. Мне было жаль только одного, что наши генералы не знали об этом, и не смогли вовремя оценить обстановку. Русские дрались за каждый дом, за каждую улицу, за каждый метр своей земли. Они умирали сотнями, тысячами, и было видно, что стоять они будут до последнего солдата.
        В то время я старался как губка впитывать знания, я заворожено смотрел на своего командира, не упуская ничего такого, что бы мне не пригодилось в моей солдатской судьбе. Позже эти знания не один раз спасут жизнь мне и моим товарищам. А сейчас мы лежали в лесу, зарывшись в снег, и ждали своего часа. Пронизывающий до костей ветер нес снежную поземку, которая засыпала нас, скрывая от глаз недремлющего врага.
        Тогда мы около трех часов, моля всевышнего, ждали момента, когда среди передвигающихся солдат и офицеров мы найдем своего ядреного языка, и вот этот момент настал. По дороге со стороны деревни Селезни в город ехала легковая машина, и по всему было видно, что машина эта и есть долгожданная добыча разведчика, ниспосланная нам Богом.
        — Кристиан, схема работы та же — ты ранен и еле передвигаешь ноги.
        — Ганс, на твоей совести наша безопасность. Уве, ты идешь с нами. Ты немецкий офицер, которого ведут в тыл большевики. Всё, по местам, работаем тихо!
        Мы вышли метров за двести перед русской машиной. Впереди шел Бегемот Уве, который подобно артисту играл роль пленного майора. Следом за ним шли мы с Крамером, изображая советских офицеров. Я еле ковылял, чтобы обратить на себя внимание и вызвать сострадание к раненому «Ивану». Наше оружие было наготове, так как нам было неизвестно, что на уме у того, кто ехал в машине и еще неизвестно кто еще там был. Когда машина подъехала к нам ближе, лейтенант поднял руку, прося остановиться. Из открытой двери остановившегося автомобиля показалась голова водителя, который спросил:
        — Вы кто?
        Обер-лейтенант Крамер без всякого акцента, по-русски сказал:
        — Капитан Сергачев из полковой разведки 360-й стрелковой дивизии. Мы тут немецкого языка ведем в штаб, у меня ранен лейтенант в ногу. У вас не будет перевязочного пакета? Ему нужно срочно сменить повязку, а то возможно заражение крови, он и так уже еле двигается. Товарищ майор, этот лейтенант добыл языка, не хотелось, чтобы герой умер от гангрены!
        Внутри машины зашевелились, и когда вышел водитель, чтобы передать нам пакет, в тот самый миг Уве выстрелил из вальтера ему в лицо. Кровь фонтаном брызнула на снег, мгновенно окрасив его пятнами багряного цвета. Солдат захрипел и повалился на дорогу, дергая в конвульсиях ногами. Крамер, направив русский автомат на сидящего в машине майора, приказал ему не дергаться. Животный ужас охватил офицера, и он беспрекословно повиновался приказу моего командира.
        Я стянул убитого «Ивана» в кювет, толкнув его подальше, и ногой присыпал тело солдата снегом. Крамер сел в машину и, не сводя глаз с майора, приказал мне ехать в сторону города, до которого оставалось километра три.
        Я тогда знал, что вся местность вокруг просто кишит большевиками, но целиком и полностью доверился лейтенанту. Тем временем Уве вернулся к Гансу и вместе с Ульрихом они перелесками направились к передовой, обходя большевистские дозоры. Не скрою, я тогда сильно испугался, но хладнокровие лейтенанта уже скоро мне вернуло боевой дух.
        Согласно расписанию большевиков вот-вот должна была начаться очередная атака на наши позиции. Теперь оставалось дело за малым. Нужно было пересечь линию фронта, так чтобы нас не убили свои, и не расстреляли «Иваны».
        Майор видно не ожидал, что окажется в плену и до последнего момента не верил в то, что попал в лапы немецкой разведгруппы. Страх за свою жизнь, который испытывал этот комиссар, заставил его сказать пароль, и когда машина, объезжая дозоры, почти приблизилась к линии фронта до наших позиций оставалось триста метров, триста метров под прицелом большевиков и нашего 6-го егерского батальона. И тут Крамер приказал давить на газ.
        Я рванул вперед по Нордштрассе, и в тот миг мне тогда казалось, что двигатель не выдержит такой нагрузки и просто взорвется. Мы могли оказаться на ничейной полосе между двух огней и стать хорошей мишенью для большевистской артиллерии.
        Сзади нас, со стороны «Иванов» раздались пулеметные очереди, и несколько пуль прошили машину, задев русского майора в руку. Объезжая воронки и всевозможные препятствия, автомобиль, словно пуля летел в сторону наших позиций. Оттуда, уже по большевикам, велся массированный огонь, прикрывая нас от пуль взбешенных комиссаров. В какое-то мгновение автомобиль подбросило взрывом, и он, пролетев несколько метров, упал набок. В долю секунды я видел, как земля уходит из-под колес, и облако густого дыма заволокло весь обзор. Благодаря снежному покрову, машина несильно ударилась о землю, и это спасло наши жизни. Выпрыгивать пришлось через выбитое ветровое стекло под плотным огнем русских бойцов. Хорошо, что наши гренадеры на какое-то время закрыли обзор для них плотной дымовой завесой, обстреляв нейтральную зону дымовыми минами из минометов.
        Было ли это чудо или нет, но я тогда понял, что бог очередной раз спас наши жизни. В последнее время это стало случаться чаще и чаще. Конечно же, Бог был не к каждому великодушен и после нашей вылазки в тыл к большевикам некоторые из нашей группы просто не вернулись. Трое суток мы с Крамером ждали возвращения Ганса и толстяка Уве, но они так и не вернулись. Ульрих и Вильгельм через двое суток обмороженные и изнеможенные все же перешли линию фронта. Вот тогда от них мы узнали, как нелепо погибли наши товарищи, подорвавшись на русской мине.
        Я даже сейчас со слезами на глазах вспоминаю их уставшие и обмороженные лица. Ведь они, прикинувшись мертвыми большевиками, несколько часов на русском морозе ждали, когда «Иваны» кинутся в драку, чтобы после того, как им свернут очередной раз шеи, отступить на целые сутки, оставляя на поле боя своих бойцов. Вот тогда они и смогли проползти несколько сот метров, чтобы поведать о смерти самых наших лучших солдат.
        Да, теперь мы знали точно, что нашим ребятам просто не хватило чуть-чуть везения. Они старались прикрыть нас до последнего, когда я с Крамером прорывался с русским языком к нам на передовую. Я тогда был молод и возможно совсем не представлял, в какую опасную смертельную игру был втянут весь народ Германии, в какую опасную игру мы играли каждый день под обстрелом русских, подставляя свои сердца под их пули.
        Долгие дни лейтенант терзал себя, и каждый вечер разглядывал их именные жетоны, которые они оставили ему перед рейдом. Он разговаривал с ними, что-то шепча, сидя у чугунной печи. Я постоянно наблюдал за лейтенантом и боялся, что он окончательно тронется умом. Но через неделю, когда необходимо было вновь идти в тыл к «Иванам», Крамер как свинья напился шнапса. Вот тогда, глядя своим осоловелым взглядом мне в глаза, он сказал:
        — Кристиан, ты славный малый, я прошу тебя, отнеси эти жетоны в штаб, я устал ждать наших ребят, и теперь понимаю, что они больше не вернутся.
        Я видел состояние лейтенанта и всем сердцем сочувствовал ему. Нелегко было терять боевых друзей с которыми столько пройдено дорог и вместе пережито несчастий.
        Поднявшись к полковнику на командный пункт, я доложил:
        — Господин полковник, обер-лейтенант Крамер просил передать вам эти жетоны погибших Ганса Братке и Уве Айсмана.
        — Солдат, а что ваш командир сам доложить не мог!? Передайте ему, чтобы он….. Разговор прервал телефонный звонок. Полковник, указав мне на выход, подошел к телефону, который подал ему связист-ефрейтор. Уже на выходе, я слышал, как полковник, вытянувшись по стойке смирно, стал с кем-то разговаривать по телефону, постоянно отвечая:
        — Есть, есть! Так точно! Хайль Гитлер!
        Немного притормозив, я краем уха услышал ошеломляющую новость. Спустившись в подвал церкви, где квартировал разведэскадрон, я подошел к лейтенанту и без всякой субординации на ухо сказал ему:
        — Господин обер-лейтенант, на нашем участке фронта грядут большие перемены. Я слышал краем уха, что нам на помощь спешит 205 пехотная дивизия генерал-лейтенанта Эрнста Рихтера. Их совсем недавно перебросили к нам из Франции. Возможно, что блокада большевиков будет прорвана, и мы сможем наконец-то вздохнуть свободно. А может даже нас отведут в тыл на пополнение и отдых. Старик Зинцингер, вероятно, будет сегодня собирать офицерский состав. Он просил вам передать, что вы лично должны были ему доложить о потерях.
        — Старик поймет, его не зря зовут в армии «велижский лев». Он же боевой командир, а не служака из вшивой берлинской ставки. Приготовь, малыш, мне горячей воды! Необходимо помыться, побриться и идти на аудиенцию к полковнику.
        Я поставил на печь трофейную кастрюлю со снегом и уже через двадцать минут из неё пошел пар. Постепенно подкладывая снег, уже примерно за час натопился довольно большой объем горячей воды. Крамер скинул с себя верхнюю одежду, обнажив свой спортивный торс. Все его тело украшали боевые шрамы, полученные за время всей этой войны.
        — Давай, малыш, поливай!  — сказал он, держа в руке кусок эрзатц-мыла.
        Я, зачерпнув ковшом воду, стал обливать лейтенанта горячей водой. Тот мылился, фырчал от удовольствия, смывая с себя грязь фронтовых дорог. По нему было видно, что он вышел из эмоционального штопора и обрел второе дыхание. Минут через тридцать обер-лейтенант уже был готов, словно собирался на парад по окончанию войны или же на вечеринку в русскую женскую гимназию. Лицо его светилось и от него слегка благоухало свежестью чистого тела и дорогого французского одеколона. Тоска в глазах сменилась новой искрой, которая горела в них, как после удачной вылазки.
        — Кристиан, как я выгляжу!?  — спросил меня Крамер.
        — О, господин обер-лейтенант, вы хороши, как новая рейхсмарка.
        — Русские, малыш, тоже так говорят — хорош как новый пятак! Ты старайся учить русский язык. Возможно, что уже скоро он пригодится тебе. Грядет время великих перемен, и уже скоро наступит лето. А где лето там тепло, там пляж и женщины. Ты, Кристиан, любишь женщин!?  — спросил он, расчесывая волосы, глядя в осколок зеркала.
        — У меня еще никого не было!
        — Оу, да ты у нас девственник!?  — спросил он, удивляясь.
        — Так точно, господин обер-лейтенант! Я не успел это попробовать.
        — Дай бог дожить нам до теплых дней. Русские не смогут постоянно сдерживать напор нашей армии, и уже скоро они далеко отойдут на восток. Вот тогда мы и решим твою проблему. В окрестных селах еще должны остаться хорошенькие женщины.
        — А как, господин обер-лейтенант, приказ фюрера!?  — спросил я, стараясь предугадать его ответ.
        — Тебя, Кристиан, здесь на фронте фюрер не видит и в зад тебе заглядывать не станет. А я об этом я докладывать ему не буду, потому что ты, малыш — разведчик, и должен постигать знания вражеского языка и его богатой культуры. Понятно!?
        — Так точно, господин обер-лейтенант!  — сказал я, вытянувшись в струнку.
        — Вот и хорошо!
        Крамер удалился к полковнику и я, прибрав его гамак, сам завалился в постель, мечтая о скором наступлении долгожданного тепла. Постепенно глаза мои закрылись и я, уснув, вдруг увидел цветной сон. В то время, истосковавшись по теплым дням, мне, как и моим товарищам по эскадрону, почему-то постоянно снилось лето. Не все доживут до теплых дней, и не все смогут вдохнуть запах свежей травы и летнего леса. Сколько я проспал тогда, я не помню, помню только, что сквозь сон, я услышал, как в подвал вошел обер-лейтенант. Вновь засвистел его свисток, и мы повскакивали со своих постелей.

        Мартин

        Крамер в полном молчании подошел к печи и присел на стул. Он закурил и, глядя в огонь, не поднимая головы, сказал:
        — Солдаты! От Велижа до Усвят русские пробили проход и сдерживают его своими крупными силами. У них это называется «Витебский коридор», по которому из наших тылов выходят окруженные части и всякие разрозненные боевые подразделения. Приказом полковника Зинцингера нам необходимо сегодня ночью выйти в направлении деревни Беляево и там встретить десятую бригаду генерала Бюлова, которая должна прикрыть калитку в этот чертов коридор. На рубеже до деревни Секачи, Миловиды, Нивы русские сдерживают проход наших «грибников» 205 пехотной дивизии, поэтому нам придется скрытно пересекать передовую русских. Выходим ночью, движение осуществляется согласно боевому порядку. Малыш Кристиан, от меня ни на шаг, я не хочу, чтобы твоя мать фрау Кристина, проклинала меня за то, что тебе русские оторвут голову.
        — Есть!  — ответил я, предчувствуя, что наша очередная вылазка на этот раз будет намного опасней, чем та, когда мы ловили русского майора.
        В тот день я еще не подозревал, что наш разведэскадрон в районе деревни Секачи нарвется на разведку русских, и мы потеряем из своей команды шесть человек. «Иваны», используя свое преимущество в обороне, просто расстреляют некоторых из нас из пулеметов, на льду Двины.
        Крамер, отозвал меня в сторону и предложил пройтись, чтобы поговорить. Я давно заметил, что он, несмотря на офицерское звание, как-то более внимателен ко мне. Вероятно, это было связано с тем, что из всего нашего подразделения я был самым молодым.
        Наша 900 учебная мотострелковая бригада в июне 1941 года была сформирована под Берлином в городе Дебериц, и в своей массе состояла из солдат, вышедших из инструкторских образцово — показательных стрелковых батальонов, которые были значительнее старше меня. Я же был переведен в разведку из 257 пехотного полка перед самой переброской третьего батальона в деревню Кресты в помощь гарнизону.
        — Сегодня, Кристиан, нам предстоит пройтись по русским тылам. Нам на помощь спешит 10 стрелковая бригада полковника Бюлова. Ей поручено 19 февраля прорвать кольцо и войти в город. Нам предстоит произвести разведку и обозначить места сосредоточения русских, так как бригада еще находится в Сураже. Выступит она только после нашего донесения о проведенной разведке. Ты можешь остаться здесь в гарнизоне,  — сказал обер-лейтенант Крамер.
        — Нет, господин обер-лейтенант, я пойду с группой. Я хочу быть на острие меча и не имею права оставаться здесь. Я не для того переводился в разведку, чтобы отсиживаться по подвалам, словно канцелярская крыса.
        — Ты, Кристиан, очень молод и многого не понимаешь! Я думаю, что придет тот час, когда ты будешь по-другому смотреть глазами на этот дешевый мир. Рано или поздно война закончится без твоего участия, несмотря на то, будешь ли ты лезть в драку или сидеть в подвале и ждать там её конец. Я просто хочу, чтобы ты сохранил свою жизнь. Я верю в твой разум и мне хочется, чтобы ты просто выжил в этом дерьмовом мире, а потом поведал об этих событиях.
        Я тогда был довольно наивен и не подозревал, что обер-лейтенант Крамер, зная особенности русского характера, уже был разочарован идеей фюрера. Он точно знал, что эта война, развязанная Гитлером, будет закончена полнейшей капитуляцией и крахом всей Великой Германии. Я тогда чувствовал, что он хотел, очень хотел рассказать мне, что его волновало в то время, но я, к своему сожалению был молод и многого не понимал. Да и сам Крамер побаивался, что в гестапо узнают о его вольном мышлении.
        Как сейчас помню, вечером мы в составе разведэскадрона в количестве двух взводов направились в сторону деревни Беляево, чтобы на месте установить места сосредоточения «Иванов». Сквозь февральскую метель разведчики скрытно вышли на окраину города и спустились к реке, по пояс утопая в снегу. Снег предательски скрипел под ногами наших парней.
        В то время большевики стояли узкой полосой от деревни Разуваевка до Секачей, с обеих сторон прикрывая Велиж от прорыва блокады гарнизона. С западной стороны города большевики не старались наступать, так как им только-только хватало сил, чтобы просто сдерживать натиск десятой стрелковой бригады и третьей авиа-полевой дивизии генерала Пистериуса.
        Одевшись в зимние маскхалаты, мы ползком по берегу Двины доползли до Нижних Секачей. От шестичасового пребывания в глубоком снегу на морозе вся униформа покрылась льдом и затрудняла всякие движения. Но это еще было только начало пути, так как нам было необходимо пройти почти до деревни Болошки и через Красное вернуться с матерым большевистским «языком». Тогда вся правая сторона реки была занята врагом, поэтому приходилось пробираться в тыл к «Иванам», минуя передовые и авангардные сторожевые кордоны. Во время перехода через Двину в районе деревни Нижние Секачи совершенно случайно мы напоролись на русскую разведку, нос к носу столкнувшись с противником посреди реки. Обер-лейтенант Крамер, держа в руке кинжал, прокричал:
        — С нами Бог!!!  — и увлекая за собой бойцов, он первым бросился на «Иванов».
        Я как сейчас помню те остервенелые лица русских, которые скрипя зубами от ярости, молча и в полном меньшинстве, кинулись с нами в драку. По всему было видно, что пять человек ничего не смогут сделать против двадцати и исход рукопашной схватки изначально был предрешен в нашу пользу. Ножами, прикладами карабинов и кулаками мы старались пробить себе дорогу к правому берегу. Русская разведгруппа старалась сдержать наш натиск и тоже бросилась на нас, держа в руках острые ножи.
        Схватка была скоротечной и я до сих пор с ужасом вспоминаю, до какой нечеловеческой злобы может война довести людей. Без единого выстрела мы, убивая ножами, бросились друг на друга. Получив прикладом русского автомата по голове, я, теряя сознание, упал лицом в снег. Этот удар, возможно, тогда и спас меня в той схватке. Я не видел всего боя и очнулся лишь тогда, когда обер-лейтенант Крамер привел меня в чувство. Голова ужасно болела и когда я, усевшись на лед, взглянул на место боя, то ужас от увиденного сковал все мои члены.
        Среди окровавленного снега и льда в неестественных позах лежали тела восьми убитых человек. По всему было видно, что русские дрались до последнего человека и умирали на этом холодном ледяном поле брани, как настоящие солдаты. Я впервые увидел то, что будет преследовать меня всю жизнь.
        Пробитый штыком «Иван» в самый последний момент своей жизни все же успел зубами вцепиться в глотку Мартину. Он, умирая, из последних сил перегрыз её, словно дикий зверь. Все его лицо было в крови. Так и лежали они вдвоем, обнявшись, словно братья. Побратимы этой войны и они уже не были врагами. Лежа на льду Двины, славой и подвигом своим они разделили нелегкую солдатскую судьбу. Был ли тогда Бог в их сердцах, и с какой верой они приняли свою смерть, было нам неизвестно.
        Крамер качаясь от усталости, собрал жетоны и личные вещи наших солдат и, присев возле меня, с дрожью в голосе сказал:
        — Смотри, малыш, и запомни на всю свою жизнь! Мы никогда не сможем победить тот народ, который, даже умирая, рвет нам глотки! Смотри, Крис, запоминай и расскажи об этом своим детям. Пусть — пусть все знают, как могут умирать русские.
        В ту минуту, услышав его слова, я еще ничего не мог сообразить, так как впервые вышел живым из такой передряги. До тошноты болела голова и при виде изобилия крови на льду, я не выдержал, и, став на колени, долго-долго блевал, выворачивая наизнанку свои кишки. Несколько минут меня чистило, как проклятого. Я не мог даже подняться с колен, пока от бессилия снова упал и вновь потерял сознание.
        Очнулся я тогда, когда Крамер с оставшимися в живых солдатами прятал под берегом тела наших убитых ребят. Русские, остались лежать на льду, дожидаясь тепла или своей похоронной команды. Мы знали точно из своего опыта, что их никто не будет хоронить и их промерзшие тела утонут во время весеннего паводка, и никто никогда не узнает, где их могила. Придя в себя, я старался восстановить в памяти эту рукопашную схватку, но каждый раз мои воспоминания обрывались, на одном и том же эпизоде.
        — Ну как, малыш, ты пришел в себя!?  — спросил Крамер, протягивая мне прикуренную сигарету.
        Я еле-еле удержал её в руках и, взяв в рот, глубоко затянулся. Выпуская дым, я сквозь адскую головную боль спросил:
        — Господин обер-лейтенант, я убил хоть одного «Ивана»!?
        Крамер засмеялся и сказал шутя:
        — Ты, Кристиан, бился как лев, пока тебе в лоб не стукнули прикладом автомата. Я думаю, что даже в самом Берлине видели те искры, которые вылетели из твоих глаз.
        — Это было очень больно, господин обер-лейтенант! Меня до сих пор мутит.
        — Это, малыш, по-видимому, сотрясение мозга, но ты поправишься, я знаю. Ты должен выстоять в этой кровавой бане, должен вернуться к своей матери фрау Кристине. А потом я обязательно представлю тебя к знаку «Abziehen fur den Handkampf» («За рукопашный бой»). Хорошо, что тебе еще «Иваны» не перегрызли глотку, как бедняге Мартину!
        — Да, господин обер-лейтенант, ему жутко не повезло!  — сказал я, стуча зубами и от холода, и от жуткого страха.
        Я тогда, сидя в снегу, вспоминал, как за день до вылазки Мартин получил из дома письмо. Он мечтал вернуться к своей семье в маленький и уютный Лукенвальд, где она жила. С каким ужасом его жена, его дети узнают, что простой русский мужик в рукопашном бою своими зубами перекусил ему горло. Поистине для семьи это будет настоящим шоком.
        В ту минуту, прячась под берегом Двины, и, барахтаясь по пояс в снегу, мы не знали, что ждет нас уже через пятнадцать минут. По всей вероятности, авангард русских мы приняли за разведку, но не учли, что следом за ними к месту боевого столкновения выйдут основные силы, с которыми нам и пришлось принять еще один скоротечный бой, но только уже не в нашу пользу.
        Своих бойцов мы похоронили на высоком берегу Западной Двины уже весной, когда вновь вернулись сюда, для выполнения очередного задания. Шесть могил в один ряд высились свежими бугорками. Все это захоронение с помощью местных жителей было в тот день украшено красным битым кирпичом, взятым тут же с пепелища. В промежутке между могил была выложена свастика, как последний знак нашей немецкой доблести и беспредельного мужества под знаменами Рейха.
        Через пятьдесят лет я вернулся на это скорбное место и еле-еле отыскал поросшие травой бугорки. В тот миг, встав на колени, я буду просить прощения у своих товарищей по оружию. Прошли годы, которые расставили все на свои места и показали нам, насколько мы верили и заблуждались в своей вере. Лишь жалкие холмики в местах былых сражений да траншеи заросшие травой, напоминают о тех трагических для германского и русского народов днях. Рядом с могилами высилась береза, которую мы с обер-лейтенантом Крамером посадили той весной. Она, как символ времени, как напоминание о проклятой войне высилась над Западной Двиной, шелестя своей свежей изумрудной листвой.
        В ту вылазку мы потеряли шесть человек. Такое с разведкой было впервые, и обер-лейтенант Крамер после неё вновь ударился в запой. Я глядел на него и чувствовал, что он, несмотря на свое немецкое происхождение все же где-то в душе так и остался русским.
        Он пил шнапс стаканами, переживая, как за своих погибших бойцов, так и за тех, кого приходилось убивать. Он словно был разделен на две половины, и эти половины подчинялись только одному — принятой присяге на верность Гитлеру.
        Все, что тогда происходило с ним, впоследствии скажется на его психическом состоянии. В марте 1943 года, когда русские окончательно перейдут в наступление он со своей группой попадет в засаду. Предчувствуя свое поражение, он просто сведет счеты с жизнью, оказавшись в плотном кольце, выходом из которого мог быть только плен. Я не могу винить его в этом, так как все эти годы, проведенные рядом со своим командиром, я видел все те терзания души, которыми он страдал. Он видел, к чему привела эта бесперспективная и жестокая война. Он видел те страдания, которые мы, солдаты немецкой армии, несли русскому народу, и знал, что ждет его в случае пленения. За общевойсковыми подразделениями приходили эсэсовцы из «айзенац группы А» и всевозможные карательные части СС. Они не церемонились ни с мирным населением, ни с военнопленными, уничтожая их сотнями и тысячами. Они истребляли народ и топили его в крови, согласно приказам Бормана и психопата Геббельса. Германия не могла прокормить столько людей, и поэтому в лагерях смерти их истребляли миллионами. Вся идея освобождения от большевистского гнета, благодаря
нацистам, потерпела полнейшее фиаско и превратилась в массовое уничтожение поистине великой и гордой нации.
        За зимней блокадой города стремительно пришла весна, которая принесла освобождение от русской изоляции. В то самое время, когда пришедшие нам на помощь наши войска довольно далеко отогнали русских, фронтовая жизнь стала слегка приходить в нормальное состояние.
        Возможно, это было совпадение, а возможно и запланированное мероприятие, но блокада города была прорвана в день рождения нашего фюрера. Бригада генерала Бюлова все же разорвала большевистское кольцо и вошла в разрушенный мертвый город. Благодаря работе комендатуры разбитые улицы города с помощью русских пленных и местного населения стали приводиться в порядок. Тогда нам казалось, что мы пришли на эту землю надолго, и теперь вся жизнь требует мирного обустройства.
        После изматывающих боев разведывательный эскадрон обер-лейтенанта Крамера в составе оставшихся защитников гарнизона был отведен для отдыха и пополнения в тыловой город Сураж, подальше от линии фронта. Месяц без войны, без разрывов снарядов и бомб в то время казался настоящим раем. Хорошее питание, чистые простыни и отсутствие всякого напряжения в довольно короткий срок поставили нас всех на ноги.
        Обер-лейтенанту Крамеру присвоили очередное звание гауптмана и наградили «Железным крестом» второй степени. Полковник Зинцингер за заслуги перед великой Германией был приказом фельдмаршала фон Бока произведен в генералы инфантерии, и также награжден «Железным Крестом» первой степени. Крамер, как и обещал, представил меня к почетному знаку «Abzeihen fur den Handkampf» («За рукопашный бой»), и уже в глубоком тылу нашей армии собственноручно мне вручил этот знак, повесив на грудь.
        Отдых в тылу в те времена казался настоящей сказкой. Мы словно боевые псы зализывали свои раны, чтобы уже через месяц вновь оказаться на передовой.
        В последнее время я очень сдружился с гауптманом Крамером и всякий раз, отправляясь на прогулку, он брал меня с собой.

        Анна

        Как-то раз Крамер взял меня в Витебск. Усевшись в грузовой Опель, мы уже через час вместе с саперами прибыли в город. Тогда перед моими глазами предстала ужасная картина. Город, словно огромный призрак, лежал в руинах. Черные пустые глазницы обгорелых окон, битый красный кирпич, разрушенные стены домов создавали поистине удручающее впечатление.
        Я плелся за капитаном и вращал головой по сторонам словно филин. Тогда я старался запомнить каждую мелочь, чтобы в конце этого страшного жизненного пути поведать об этом своим детям и внукам, как обещал когда-то Крамеру.
        — Смотри, малыш, как наша армия уделала этот город! Еще осенью тут было намного лучше, оставалось много целых домов, а сейчас одни руины! Большевики со своей авиацией, видно, тоже постарались на славу. Ладно, хватит о войне, да о войне, у меня сегодня есть желание посетить какой-нибудь кабачок, да отведать баварских колбасок с пивом. Ты любишь колбаски с пивом, Кристиан!?  — спросил капитан, потирая руки в предчувствии сытного обеда.
        — Так точно, господин капитан! Я сейчас не только колбаски могу съесть, но и целого быка, зажаренного на углях.
        — Я помню, ты еще в блокаде в Велиже мечтал расстаться со своей непорочностью. Жаль, что с нами нет толстяка Уве, он бы тебя сегодня обязательно поводил по борделям, чтобы ты мог удовлетворить свою плоть. Тот был ходок до бабских тел, а я, а я больше специализируюсь по пиву,  — сказал капитан, выискивая глазами бордель.
        — Господин капитан, к нам патруль!
        Капитан повернулся и увидел, как к нам подошел патруль фельджандармерии. Судя по их отличительным знакам и бляхам на груди, это были тыловые комендантские части, которые редко участвовали в боях, а в основном занимались организацией тыла и порядка. Фельдфебель отдал честь и спросил:
        — Господин капитан, разрешите ваши документы?!
        Его наглые глаза, его ехидное и неприятное лицо выдавали в нем ярого нациста. Вероятно, что до войны он владел свиной фермой, и лишь деньги да хорошие связи среди местных нацистов подарили ему счастливую сытую службу вдали от линии фронта. Его поросячьи глазки всматривались в Крамера в надежде выявить в нем большевистского шпиона или дезертира. Расстегнув шинель, капитан, доставая свой бумажник, как бы невзначай показал этому служаке свой «Железный крест». Протянув документы, Крамер продолжал рассматривать улицу в поисках прифронтового кабачка, не обращая никакого внимание на фельдфебеля-жандарма.
        — Господин гауптман, этот солдат с вами?  — спросил он, показывая на меня кивком головы.
        — Да, господин фельдфебель,  — ответил капитан, и, достав сигарету, закурил.  — Это мой солдат, он тоже из войсковой разведки.
        — Цель вашего визита в Витебск!?  — спросил фельдфебель, возвращая документы.
        — Наш полк отведен от линии фронта в Сураж на месячный отдых и пополнение. Согласно приказу генерала Зинцингера полевая разведка имеет право свободного перемещения на нашей территории. Вы, господин фельдфебель, лучше бы подсказали боевому капитану, где нам с солдатом выпить пива да отведать знаменитых баварских колбасок. Вы ведь тоже баварец, господин фельдфебель!?
        — Так точно, господин капитан!  — сказал жирный баварский боров, удивляясь.
        — Вас выдает акцент, фельдфебель,  — произнес капитан, пряча портмоне во внутренний карман шинели.
        — О, у Вас наметан глаз, как у настоящего охотника, господин капитан! А выпить пива в этом городе нет проблем, господин капитан! Вон там, на том перекрестке повернете направо и возле здания комендатуры увидите кинотеатр «Триумф», так вот через два дома от кинотеатра есть прекрасный кабачок. Там всегда свежее пиво и отменные баварские колбаски,  — сказал фельдфебель, глотая слюну.
        — Хайль! Счастливо отдохнуть, господин капитан!  — сказал жандарм, пожелав нам хорошего отдыха.
        — Ну что, Кристиан, погуляем, как гуляют «Иваны» после получки!? Я недавно получил денежное довольствие за зимнюю кампанию. Вот тут-то мы и сможем тряхнуть наши тугие кошельки.
        — Так точно, господин капитан. Я тоже имею хорошие деньги за зимнюю кампанию.
        — Кристиан, дружище, сегодня угощаю я! Я ведь твой командир. Вот когда мы войдем в Москву, я тогда и разрешу тебе меня угостить русской водкой. Я там знаю один чудный ресторанчик. До войны я несколько раз бывал в нем, когда дедушка Сталин еще не так был зол на свой народ.
        — Господин капитан, я очень хотел поговорить с вами еще раньше. Правду говорили наши солдаты, что вы из поволжских немецких колонистов?
        — Да, Кристиан, это правда. Наша семья жила в России еще со времен Петра. Это был у них такой царь.
        — Я знаю, учил в школе,  — ответил я, вспоминая курс школьной истории.
        — У нашей семьи было свое дело. Вся наша родня была отменными маркшейдерами и работала на русских шахтах. Ты знаешь, кто такие маркшейдеры!?  — спросил капитан.
        — Это какие-то проходчики под землей?
        — Да, это специалисты по проходке, они ориентируют шахты в угольных пластах. Так вот, при царе Николае II колонисты еще жили довольно прилично. С приходом большевиков все в этой стране покатилось в тартарары. Красные, белые, анархисты, кадеты все перемешались в этом мире. Убивали друг друга! Ленин уже в те времена продался нам за триста миллионов марок. Вот на эти деньги он то и вверг в бойню целую страну. Брат убивал брата, сын убивал отца. Эти времена были для России апокалипсисом. Наш фюрер, вероятно, думал, что, войдя в Россию, солдат вермахта будут встречать хлебом-солью. Нет, Кристиан, русские это русские и им все равно, кто придет их освобождать от Сталина и советов. Они будут драться до последнего солдата.
        — Так точно, господин гауптман! Русские дерутся как звери. Я один раз видел, как они шли в атаку с охотничьими ружьями, но это было в начале войны. Сейчас у них появляется все больше и больше нового классного оружия. Я так думаю, пока мы дойдем до Урала, «Иваны» перетянут туда все заводы и завалят фронт танками и самолетами. Мы еще хлебнем горя в этой бойне, это уж точно,  — сказал я, философски размышляя.
        — А ты, мой юный друг, смекалист и чертовски умен, у вас в Ордруфе все такие!? Скажу тебе, Кристиан, по правде. Я очень хочу, чтобы ты вернулся к фрау Кристине. Ведь с фронта тебя ждет только мать!?
        Где-то невдалеке послышался лай собак и странное шуршание. Мы, стоя с капитаном возле кабачка, указанного фельдфебелем, обернулись на звук. По улице страшной серой колонной тянулись русские военнопленные. Их глаза от усталости ввалились в черные глазницы, а лица поросли многомесячной щетиной. По всему было видно, что пленных «Иванов» гонят к вокзалу. Вдоль дороги стояли русские бабы, которые протягивали пленным хлеб, шпик и молоко. Жандармы, конвоирующие пленных, особо не вмешивались, так как подачки со стороны местного населения частично снимали проблему их питания для наших интендантов.
        — Вот смотри, малыш, это те бравые парни, которые в течение шести месяцев не давали нам покоя. Теперь они будут искупать свою вину, и работать на Великую Германию. Хотя я очень хорошо знаю русских, и мне кажется, что славяне в неволе работать не будут. Борман и Гимлер ошибаются, считая, что пленных «Иванов» можно заставить работать. Среди них обязательно появятся комиссары, которые даже в плену будут мутить воду.
        — Гер капитан, я много раз слышал про комиссаров, а что это за люди такие!  — спросил тогда я, глядя на удаляющуюся колонну пленных.
        В тот момент я вдруг представил, что по воле судьбы, по воле случая, я, солдат вермахта, тоже буду пленен. Что ждет меня в русском плену!? Избиения и голод, холод и непосильный каторжный труд? Я смотрел на пленных, а в моем сердце почему-то оставался странный осадок. Я знал, что ждет большевиков в Германии. Я знал, что многие еще погибнут в дороге, но я искренне тогда желал, чтобы они все вернулись домой, и мне было почему-то жаль их. Я не знаю, то ли Бог тогда сказал мне, то ли это были какие-то другие силы, но в те минуты, мне солдату Великой Германии было почему-то стыдно. Я смотрел на своего командира и чувствовал, что он также больно переживает за свой народ. Я знал, что он присягал на верность фюреру. Я знал, что он воюет не с народом, а с той системой, которая так безжалостна была к людям этой великой страны.
        — Ну что, малыш, опрокинем по штофу русского шнапса!?  — спросил гауптман Крамер.  — Московская водка, чертовски хорошо восстанавливает кровеносную и нервную систему и греет кишки в такую мерзкую погоду.
        — Так точно господин капитан. Нам необходимо слегка подлечить свои нервишки после этой зимы в большевистском котле.
        Стеклянные, узорчатые двери гасшттета открылись, и в одно мгновение в нос ударил терпкий запах сигарного дыма. В ресторане на сцене танцевали русские девушки, которые под музыку махали ногами, одетыми в черные шелковые чулки. За столиками при свете свечей, утопая в сигарном дыму, сидели офицеры-летчики, танкисты, отдыхающие после боев пехотинцы и артиллеристы. Кто играл в карты, кто в кости, а кто, изрядно набравшись, рассказывал о своих фронтовых подвигах. Гауптман, осмотревшись, прошел вглубь зала и присел за свободный столик.
        — Присаживайся, Кристиан,  — сказал он, указывая мне на свободный стул.
        Присев за стол, я стал внимательно оглядывать окружающую меня публику. Подвыпившие летчики спорили о своем, и все еще продолжали летать, махая руками и кружась вокруг своего столика. Через минуту к нашему столу подошел русский официант. Его красная рубаха в мелкий горох с косым воротом и хромовые сапоги, начищенные до зеркального блеска, подчеркивали в нем душу истинного славянина. Белоснежное полотенце, перекинутое через руку, еще более выявляло загадочный традиционный русский стиль. На ужасном немецком он с лукавой улыбкой спросил:
        — Чего господа изволят?
        Крамер, посмотрев на своего соотечественника, на чистейшем русском ответил:
        — Давай, милейший, графин «Московской», два пива и баварских колбасок с кислой горчицей. Да пошевеливайся, свинья!
        Немецкий капитан со знанием русского языка у официанта вызвал неподдельное удивление. Несколько секунд он стоял, открыв рот, и, не мигая, смотрел на Крамера.
        — Что, халдей, уставился, ни разу немецкого капитана, не видел что ли?  — спросил Крамер по-русски и вдогонку послал несколько слов матом.
        — Господин офицер, с таким знанием русского у нас еще посетителей не было! Я сейчас, сию минуту,  — сказал официант и в мгновение ока удалился.
        Уже через минуту он вышел из подсобного помещения, держа в руке большой блестящий поднос. На нем под белоснежным покрывалом стоял хрустальный графин с водкой и два хрустальных бокала.
        — Битте, битте!  — говорил халдей, расставляя на стол хрусталь.
        При этом он как-то неестественно прогибался, стараясь угодить Крамеру.
        — Гутен аппетит!  — сказал он и вновь исчез, чтобы не вызывать недовольство капитана.
        — Видал, малыш, некоторые русские тоже не спешат умирать на поле боя. Вон, посмотри, как устроился! Я думаю, что после нашей победы, многие «Иваны» пройдут натурализацию. Ведь надо же кому-то работать на наш третий Рейх!?
        Капитан, разлив по бокалам водку, чокнулся со мной, улыбаясь от удовольствия.
        — За то, чтобы мы с тобой, малыш, остались живы после этой войны! Цум воль!
        — Так точно, господин капитан! Цум воль!
        Крамер одним махом заглотил шнапс, и, крякнув, занюхал куском черного хлеба, лежащим на тарелке ровной стопочкой. Затем он откинулся на стуле, и, расстегнув свой мундир, блаженно закурил. Я слегка отпил отменный русский шнапс и, поставив рюмку на стол, стал наслаждаться слегка сладковатым привкусом русской водки с запахом пшеницы.
        — Кристиан, «Иваны» шнапс пьют одним махом. Объем применяемой посуды их абсолютно не волнует. Сколько не нальешь, столько и выпьют,  — сказал капитан, подавая мне пример.
        — Я слышал, господин капитан, но, ни разу не видел. Мне кажется это и есть русская национальная традиция распития алкоголя.
        — Я думаю, у тебя еще будет шанс посмотреть на эту их национальную традицию.
        Мое внимание в тот момент привлек пьяный взгляд майора-танкиста. Его обожженное лицо с красным шрамом, пересекающим его наискосок, тупо уставилось на капитана Крамера. После того, как капитан выпил вторую рюмку водки, лицо танкиста постепенно налилось кровью. Он, держа в руках бутылку французского коньяка, покачиваясь, двинулся к нашему столику, не сводя глаз с капитана Крамера.
        — Ты кто!? Партизан или фольксдойче?  — спросил он, подсаживаясь к нашему столу.
        — Я, майор, боевой немецкий офицер. Если вы слегка перебрали, то постарайтесь вести себя достойно, как подобает офицеру Вермахта. Хочу вам напомнить, недалеко отсюда наша комендатура. Не пристало вам, майор, искушать свою судьбу и будить гнев у наших жандармов.
        — Ты, капитан, жрешь водку, словно заправский большевик. Ты, наверное, капитан, тыловая крыса? А я, я под Вязьмой в сорок первом в танке горел, когда ты….
        Внезапно увидев «Железный крест» на груди Крамера, майор поперхнулся. Он ососоловелым взглядом осмотрел капитана с ног до головы и спросил:
        — За что ты, капитан, свой крест получил!?
        — За Велиж,  — ответил спокойно Крамер, наливая себе еще водки.
        В какое-то мгновение танкист слегка протрезвел и, протянув Крамеру руку, сказал:
        — Прости, капитан, я сегодня чертовски надрался. Я слышал про этот город, его, наверное, не зря назвали «мертвый»! Питер Кустерман — писака из армейской газеты «Panzerfaust» писал про ваш многострадальный гарнизон. Я бы, ребята, вам всем дал «Железные кресты», за то, что вы настоящие герои, а не эти сучьи макаронники, которые под Москвой бежали только от одного вида большевиков на лыжах. А вы, вы его целых полгода в кольце «Иванов» держали и бились, как настоящие львы. Да, вы настоящие солдаты Великой Германии!  — сказал майор чуть не плача.
        Крамер взглянул на майора и тихо сказал, ковыряясь вилкой в тарелке с жареным картофелем:
        — Да, майор, мы почти все получили свои кресты, вот только они березовые. От шеститысячного гарнизона за четыре месяца русской зимы в живых осталось чуть более тысячи солдат.
        Майор отхлебнул от бутылки коньяк и, поднимаясь из-за стола, напоследок сказал:
        — Мы в этой России все получим по своему березовому кресту. Помяни, капитан, мое слово! Всем, всем, всем по березовому кресту!!!  — заорал танкист и, шатаясь, пошел к своему столу за которым, вероятно, сидели его соратники.
        Они уже были готовы утихомирить майора в случае приступа его необдуманного буйства. Вот тогда, когда танкист ушел, до меня-то и дошел смысл сказанных им слов. Вероятно, он был прав. Вероятно, что уже многие офицеры и солдаты стали задумываться о перспективности этой восточной кампании. Но присяга, принятая на верность Германии и фюреру, идеалам национал-социалистической партии, еще вдохновляла нас на бессмысленные подвиги вдали от своего дома.
        — Видал, малыш, как людей война меняет? Он в каждом человеке видит врага. Если мы проиграем эту великую битву, то благодаря таким, как этот майор! Безмозглый идиот!  — сказал капитан, слегка разозлившись.  — Он пал духом и поэтому обречен!
        Впервые очутившись в столь публичном месте, я старался приглядеться и сориентироваться, чтобы со стороны не выглядеть белой вороной. Ведь в этом прифронтовом гасштетте я был единственным рядовым среди офицеров и унтер-офицеров. Здесь вдали от линии фронта было довольно уютно и тихо, и эта тишина слегка расслабляла мой уставший от войны организм.
        Слегка утолив голод, капитан расслабился и, задумавшись, со стеклянными глазами, уставился в сторону сцены. Там при свете софитов скакали русские девушки, развлекая нас своими тугими ляжками, одетыми в ажурные шелковые чулки. Я тогда совсем не думал о том, что придет то время, когда они будут расстреляны и сосланы в лагеря, только за то, что они просто хотели жить. Их нежная кожа в условиях сибирского мороза увянет, и они смогут вернуться домой только тогда, когда последний пленный немецкий солдат покинет эти бескрайние российские просторы. Сколько жизней, сколько людских судеб искалечит эта война? Сколько людей потеряют своих любимых, и во всем будем виноваты только мы, солдаты Великой Германии?
        — Ну что раскис, Кристиан!?  — спросил капитан, глядя на меня.  — Ты хочешь девку?
        — Я, господин капитан, просто задумался,  — ответил я, так как от выпитого шнапса мне было удивительно приятно и хорошо.
        — Ты я вижу на русских баб засмотрелся!?  — спросил капитан с издевкой.  — Наверное, мечтаешь загнуть какую-нибудь славянку буквой «Z» в местном туалете!?
        — Так точно, господин капитан, у меня действительно проснулось такое желание! Хорошие девушки эти славянки, черт бы их побрал!
        — О, Кристиан! Я же абсолютно забыл, что ты еще девственник! Сейчас мы это дело поправим,  — сказал Крамер, подзывая официанта.
        Официант подошел к нашему столику и что-то спросил по-русски. Капитан, поглядывая на меня, стал что-то говорить «Ивану». Тот, улыбаясь, кивал головой и когда капитан, достав сто рейхсмарок, протянул их русскому, тот стал, широко улыбаясь, раскланиваться.
        — Ну что, малыш, готовься. Сейчас у тебя будет первая русская фрау, которая сможет из тебя сделать настоящего мужчину. Там в номерах ты можешь делать с ней, что хочешь, это мой тебе подарок.
        — Я, господин капитан, боюсь,  — сказал я, не представляя, как это я буду заниматься любовью, если ни разу не делал этого.
        Глаза Крамера округлились и, улыбнувшись, он сказал:
        — Кристиан, ты, когда под Беляевым шел врукопашную с большевиками, не боялся!?  — спросил Крамер, улыбаясь.
        — Не боялся, господин капитан! Но ведь там был враг.
        — Так что, ты русской девки испугался!?  — спроси он, прищурив глаза.
        — А вдруг у меня ничего не получится!?  — сказал я, ощущая какую-то нервную дрожь, которая прокатилась по всему моему телу.
        — Ты, малыш, расслабься и доверься ей, она тебя всему научит. Был бы сейчас с нами Уве, он бы тебе показал, как это делается,  — сказал Крамер и, налив себе рюмку водки, одним махом по-русски выпил её за упокой его души.
        В тот самый момент я вспомнил, как он шутил перед нашей последней вылазкой. Как мы жались к нему, лежа с головой в снегу и согреваясь от его большого и доброго тела.
        От слов сказанных Крамером по моему горлу прокатился какой-то ком.
        — Возьми себя в руки, солдат! Ты еще нужен Великой Германии!  — сказал капитан, глядя, как по моей щеке пробежала слеза горечи.  — Не распускай сопли, солдат, а то ни одна девка с тобой не захочет трахаться. Я тебе вот, что скажу! Что немка, что полячка, что русская — все едино. Бабы везде бабы и мечтают только об одном, как бы кто нибудь воткнул в неё свой кожаный кинжал до самого желудка. Им бабам абсолютно неведомы понятия Родина и долг. Для них Родина там, где живут ее муж и дети. Где живет её семья. А на все остальное им наплевать.
        — Я уже готов, господин капитан!  — сказал я под легким воздействием русского шнапса.
        В ту самую минуту, подогретый алкоголем, я вполне был готов затащить в постель даже гремучую змею. Мне было уже все равно, лишь бы быстрее избавиться от повода для насмешек со стороны своих товарищей по оружию. Почувствовав себя настоящим львом, я сказал:
        — Господин капитан, я готов! Я им докажу, докажу, что солдат вермахта не только герой на поле брани, но и в постели тоже!
        Капитан, глядя на мое стремление совершить сексуальный подвиг, рассмеялся и сказал:
        — Малыш, ты довольно забавный, когда выпьешь русского шнапса! Я думаю, что русские девки по достоинству оценят твое стремление стать настоящим мужиком. У тебя на груди ведь почетный знак «За рукопашный бой». Так докажи на деле, как ты сумеешь завалить на спину в кровать женщину своего заклятого врага.
        Вдруг в сопровождении официанта из двери, задрапированной красным бархатом, вышла жгучая блондинка лет тридцати. Её роскошный бюст слегка прикрывало кружевное одеяние, и он выпирал вверх двумя объемными буграми. Она, улыбаясь, курила сигарету, вставленную в длинный мундштук. Подойдя к нашему столику, она уселась на колени капитану и, затянувшись полной грудью, выпустила дым в мою сторону. Крамер по-русски что-то ей сказал, и она вдруг засмеялась, кокетливо глядя на меня.
        — О, мой цыпленочек! О, мой котик ласковый!  — сказала она по-немецки с ужасным славянским акцентом.
        Вероятно, что эти слова были заученной фразой, чтобы привлечь клиентов из числа наших офицеров. Я глядел на неё, а мое сердце было готово выскочить из груди. Даже в промерзшем Велиже на улицах, покрытых трупами и снегом, во время штурма города рассвирепевшими «Иванами» я так не волновался. Там была война и я, как солдат делал свою работу. Здесь, здесь эта девка делала свою и также чувствовала себя уверенно. Раньше в мыслях я представлял свой первый контакт с подобной женщиной, и даже чувствовал блаженные ласки и райскую нежность, но когда я столкнулся с этим лицом к лицу, то жуткий страх обуял все мое тело.
        Крамер, видя мой испуг, вдруг сказал:
        — Кристиан, это твой шанс и возможно даже единственный. Не ровен час нас с тобой большевики спишут в архив, и тогда ты никогда не сможешь ощутить неземного блаженства и стать настоящим мужчиной. Иди смело с ней, она знает, куда тебя вести. Возьми её своими руками за зад, да продери хорошенечко. Ты представь, гренадер, что это орудие, а твой шванс шомпол для его чистки.
        Мою первую женщину звали Анной.
        Анна, с её слов, раньше принадлежала к зажиточному и знатному роду, который еще в двадцатых годах раскулачили коммунисты. Я с трудом понимал отдельные фразы, которые она старалась ввязать в немецкую речь. Слегка пощипывая меня за ягодицы, Анна повела меня на второй этаж, где в гостиничных номерах располагались апартаменты специально предназначенные для интимных дел.
        Комната для свидания была украшена в стиле парижских борделей. Красные обои сочетались с красными бархатными шторами. Бронзовые канделябры с горящими свечами создавали поистине интимное настроение. Посреди комнаты стояла двуспальная кровать с хромированными спинками.
        Анна, войдя в комнату, сразу же упала на нее, изыскано держа в руках длинный мундштук с горящей сигаретой. Она, откинув халатик, обнажила ногу до самых трусиков. Опешив, я стоял словно окаменевший, стараясь трясущимися пальцами расстегнуть пуговицы моего армейского френча. Анна, лежа на кровати, наблюдала за моими действиями и иронично улыбалась.
        Наконец-то я расстегнул френч и аккуратно повесил его на спинку стоящего стула. Скинув с плеч подтяжки, я уже более уверенно стянул с себя тяжелые армейские сапоги и брюки. С каждой минутой ко мне возвращался азарт, как в моем первом бою. Страх постепенно уходил и я, оставшись в нижнем белье, словно пантера бросился на свою жертву. Анна, видя мои нелепые телодвижения, со смехом обняла меня и прижалась к моей щеке своим роскошным бюстом. Её теплые губы коснулись моей щеки, и я в эту минуту почувствовал, как страстно желаю эту женщину. Анна, стянув с меня нижнее бельё, обнажила мое тело, с интересом стала его рассматривать. Я, впервые оказавшись под взглядом опытной шлюхи, зарделся от стыда, словно знамя большевистского полка.
        Девка, насладившись созерцанием моего хилого и потрепанного войной организма, впилась в мой рот, словно болотная пиявка. Её руки скользили по моему животу, пока вдруг не обхватили мой возбужденный орган. Она гордо и страстно держала его, словно древко нашего полкового штандарта, словно рукоять противопехотной гранаты. От её ласковых прикосновений я впервые ощутил то, что ощущал в минуты отдыха только в эротических сновидениях. В долю секунды я уже освободил себя от накопившегося во мне семени, выстрелив из своего органа, словно из 88 миллиметрового артиллерийского орудия.
        — О, мой мальчик, ты, Крис, неудержим,  — сказала Анна по-немецки.
        В ту минуту мне было почему-то стыдно. Мокрое пятно на одеяле, неприятной холодной сыростью касалось моей кожи.
        Шлюха профессионально делала свое дело, и уже через несколько минут её ласк я очутился внутри Анны. Я своим шванцем, ощущал её внутреннее тепло, её нежность, с которой она шевелила бедрами. Держа себя за грудь, она приподнималась на мне и снова опускалась. Распластавшись, я лежал, как убитый воин на широком поле брани, отдавшись во власть этой великой женщины. В те минуты я забыл о том, что за стенами этого дома идет война. Забыл о тысячах убитых и раненых, забыл о своем капитане, который остался в кабаке один на один с графином водки да сумасшедшим майором из танковой дивизии «Мертвая голова».
        В те минуты мне действительно было очень хорошо, и я был благодарен своей судьбе за этот случившийся факт. Да, действительно в случае своей смерти моя душа никогда бы не смогла простить моему телу то, что оно не познало всех радостей и того блаженства, которое может подарить настоящая женщина. Действительно, я в те минуты был по-настоящему счастлив.
        — Да, да, толстяк Уве был прав! Радость и облегчение, которое дарят нам женщины, поистине заслуживают такого к ним внимания. Вот почему древние мужи философы так благотворили тех, кто носил великое имя — женщина!
        После полученного удовольствия я, одевшись, спустился в зал фронтового гасшттета.
        Мой капитан, уже изрядно набравшись, сидел в обнимку с майором-танкистом, и они вовсю горланили песню Лили Марлен. Слезы текли по их пьяным физиономиям и я, видя эту картину, на мгновение представил эту песню про себя, вспоминая Габриэлу.
          Возле казармы в свете фонаря
          Летят, кружатся листья сентября.
          Ох, как давно у этих стен
          Я ждал тебя. Я ждал тебя,
          О, Лили Марлен
          О, Лили Марлен
          Когда в окопе я от страха не умру,
          И русский снайпер мне не сделает дыру,
          И даже если я не сдамся в плен,
          То будем вновь крутить любовь
          С тобой Лили Марлен!
          С тобой Лили Марлен!
          Огонь ураганный о, Бог, помоги!
          Отдам я Иванам свой шлем, сапоги,
          Лишь бы они, разрешили взамен
          Под фонарем стоять
          С тобой стоять, моя Лили Марлен
          С тобой моя Лили Марлен.
          Что есть банальней смерти на войне?
          Что есть сентиментальней встреч при луне?
          Что есть округлей твоих колен?
          Моя любовь! Моя любовь, Лили Марлен!!!

        В те минуты мои видения и предчувствия были пророческими. Пройдет всего три года и русские, научившись воевать, войдут в Берлин и поставят там заключительную точку в этой проклятой войне. Пьяные офицеры сдадут свои армии в плен, и отправятся прямым ходом к «Иванам» в Сибирь валить лес.
        Ставка Гитлера «Вольфшансе» в Растенбурге, Восточная Германия.

        Фюрер стоял возле окна бревенчатого особняка в Растенбурге, по привычке держа руки за спиной. Он всматривался в окружающие «Волчье логово» сосны и, не оборачиваясь, обратился к адмиралу Канарису.
        — Адмирал, под вашим началом на данный момент целая дивизия бранденбуржцев. Хотелось бы знать, чем эти сыны Великой Германии сейчас занимаются? Меня заботит теперешнее положение на восточном фронте после зимы 41 года. Я предполагаю, что в ближайшее время грядет замена командного состава армии «Центр» за провал нашего наступления на Москву.
        — Я готов выслушать все мнения, господа!  — обратился он к сидящим за столом Йозефу Геббельсу и рехсфюреру СС Гиммлеру.
        Гиммлер в момент волнения всегда снимал свое пенсне и протирал на виду у своих оппонентов, выдерживая тем самым паузу. Он основательно и размеренно тер стекла, а в голове формировал ответ фюреру, который должен был удовлетворить его. Вильгельм Канарис в тот момент из-под лобья смотрел на Гиммлера, и старался предугадать ответ, которого ждет фюрер.
        — Я предполагаю, что нам необходимо в довольно короткие сроки на восточном фронте наладить сеть агентуры. Бандиты, евреи и всевозможные окруженцы большевиков с каждым днем досаждают нам все больше и больше. Наши карательные войска СС и айзенац группы стараются всеми силами пресечь деятельность партизан, но встречают яростное сопротивление. На данный момент необходимо расширить сеть наших диверсионных учебных подразделений, как здесь в Германии, так и на оккупированной территории.
        — Вот-вот, адмирал!  — сказал фюрер, оборачиваясь к Канарису.  — Ваше ведомство занимается агентурой, вам и подвластно создание мобильных диверсионных подразделений агентуры, как в тылу наших войск, так и в прифронтовой полосе и тылу русских.
        Гиммлер технично переадресовал гнев фюрера в сторону Канариса, и его мутные и томные темные глаза засветились счастливым светом. Канарис по своему обыкновению рассматривал карту, висевшую на стене, и лениво оборачивался лишь на прямые реплики Гитлера.
        — Мой фюрер, по мере продвижения наших войск на восток мы организовали несколько школ Абвера. Подготовка диверсионных команд производится из числа военнопленных, присягнувших Вам на верность, мой фюрер. Но, увы, их обучение не соответствует требованиям времени. Я предлагаю изъять из наших боевых частей офицеров из числа фольксдойче, которые бежали от сталинских репрессий еще до начала войны. Прекрасное знание языка, культуры и повадок большевиков делают из них наиболее ценных и верных агентов или же командиров инструкторского состава.
        Гитлер опустил в пол глаза и закусил большой палец правой руки, углубившись в раздумье. После недолгой паузы он взглянул на адмирала и сказал:
        — Подготовьте приказ, Вильгельм, я подпишу его,  — после чего он обнял Канариса по-дружески за плечи и предложил ему подойти к карте, лежащей на огромном столе.
        — Так точно, мой фюрер! Подполковник Редль в ближайшее время доставит его вам на подпись.
        В тот же вечер Канарис из Растенбурга вылетел в Берлин. Самолет сел на аэродроме Темпельгоф, где его дожидалась машина с ординарцем. Адмирал сел в машину и в компании своих любимых такс поехал в Берлин. На улице Тирпиц-Уферштрассе, 76 и располагалось здание Абвера, ничем не выделявшееся среди столичных строений.
        Адмирал въехал во двор и, на ходу расстегивая кожаный плащ, вошел к себе в кабинет. Усевшись на кожаный диван, Канарис откинул голову и, закрыв глаза, стал мысленно сочинять приказ, навязанный фюрером. Таксы расположились тут же на диване возле хозяина, и он, поглаживая их, вспоминал весь разговор с Гитлером.
        — Каков Гиммлер, подлец! Утопил половину России в крови, и мечтает о том, чтобы народ воспринимал нас как освободителей,  — подумал он, и открыл глаза на шум, появившийся в кабинете.
        Перед ним стоял ординарец, который держал в руках серебряный поднос с серебряным чайником и фарфоровой чашечкой.
        — Ваш кофе, господин адмирал,  — сказал он, ставя поднос рядом на столик.
        — Полковник Редль у себя!?
        — Так точно, был у себя, с вечера ложился спать.
        — Русские сегодня Берлин не бомбили?  — спросил ординарца Канарис, зная, что большевики систематически вместе с американцами осыпают город огромным количеством бомб.
        — Никак нет, господин адмирал, сегодня было на удивление тихо.
        — Пригласите мне срочно подполковника, я хочу его видеть,  — сказал Канарис, наливая себе кофе.
        Эту процедуру он выполнял всегда сам, и это было известно ординарцу, поэтому он задерживаться не стал, а сразу же удалился из кабинета. Через несколько минут, в кабинет к адмиралу вошел подполковник Редль. Его безупречный мундир всегда вызывал уважение к его обладателю. Ленточка за зимнюю кампанию и «Рыцарский крест» говорили о его былых подвигах на восточном фронте.
        — Я рад вас видеть, Макс,  — сказал Канарис, приглашая горного стрелка к себе к столу.
        Черная повязка на правом глазу из кожи и перчатка на левой руке говорили о том, что Редль был поистине настоящим немецким воином. Потеряв руку и глаз на восточном фронте, он был признан медицинской комиссией негодным для службы на фронте. Но здесь в тылу он служил у адмирала в третьем отделе управления «Z» и лично подчинялся Канарису.
        — Макс, у меня сегодня был нелицеприятный разговор с фюрером. Он чертовски озабочен нашим положением на восточном фронте. Да и этот выскочка Гиммлер все свои грехи переадресовал в мой адрес, словно мяч в английском футболе. Гитлер поручил мне подготовить приказ о реорганизации нашего батальона 800. На его базе планируется создать специальное подразделение типа английских «командос». Фюрер считает, что эти парни должны быть машинами смерти, и выполнять задачи по устранению командного состава врага и саботажу производства всех вооружений противника. Вы, Редль, подготовьте об этом приказ, я постараюсь дополнить его своими соображениями.
        — Первое; на базе учебного подразделения Абвера в Цоссене временно подготовить отделение фильтрации. Необходимо отобрать лучших из лучших из числа войсковой разведки всего нашего вермахта. Там у нас есть для этого специальная подготовленная база, на которой мы готовили наши десантные лыжные подразделения. Второе, уделять особое внимание знанию языков, и комплектовать учебные роты именно по языковому и национальному признаку. Как сказал фюрер — приоритетом в выборе может быть только чисто арийское происхождение. Мы довольно уже хлебнули горя с этими славянами, они попутали нам все карты и теперь явно ведут двойную игру.
        — Господин адмирал, в России это могли бы быть бывшие колонисты из числа поволжских немцев. Они очень злы на отца всех народов Сталина за то, что он сослал их всех в казахстанские степи подальше от линии фронта.
        — Наши эксперты разберутся в этом, Макс.
        — Третье; на оккупированной нами территории создать сеть вербовочных пунктов, которые могли бы производить первоначальную фильтрацию кандидатов. После того, как Гитлер подпишет этот приказ, разослать его во все боевые части и роты. Необходимо уже в течение месяца разрешить все реорганизационные вопросы. Я поручаю вам лично взять на себя прием и отбор кандидатов.
        — Я все понял, господин адмирал, разрешите идти?
        — Да, Макс, предупредите Крюгера, чтобы он принес мне еще кофе. Сегодня будет явно бессонная ночь, и мне самому придется немного поработать.
        Щелкнув каблуками, Редль удалился, закрыв за собой тяжелые дубовые двери.
        Канарис уселся за стол и, подперев голову руками, устало взглянул на свой чернильный прибор, на котором сидели фигурки трех обезьянок отлитые из бронзы. Каждая из них несла определенный смысл: не вижу, не слышу и никому не скажу. Канарис погладил среднюю фигурку и на мгновение представил великую тройку третьего рейха — Гитлер, Геббельс и Мартин Борман, казначей партии. В эту минуту в комнату вошел ординарец и, подойдя к столу, поставил на него серебряный поднос с серебряным кофейником.
        — Ваш кофе, господин адмирал!
        — Ах да!  — будто от сна очнулся Канарис и, налив себе в чашечку душистый напиток, положил перед собой лист бумаги и ручку.  — Вы, Крюгер, свободны!
        Сделав глоток кофе, Канарис снял с ручки колпачок и, задумавшись, воткнул ручку в белый лист и аккуратно вывел на бумаге только одно слово: Приказ.

        Школа Абвера

        В один из дней мая 1942 года, когда русские части были отбиты от Велижа, в штаб 9 армии пришел приказ. Начальник штаба полковник Кребс незамедлительно вызвал к себе командира разведподразделение команда «109 Вольф» полковника фон Хиппель.
        — Господин полковник, на основании приказа, подписанного фюрером, необходимо откомандировать в Берлин наших лучших разведчиков из числа фольксдойче со знанием русского языка. Я знаю, что в вашем подразделении есть капитан Крамер, командир разведроты. Доведите до него этот приказ и в течение сорока восьми часов отправить в учебное подразделение Абвера — Цоссен.
        — Он же единственный офицер, кто в данный момент необходим на этом участке фронта, господин полковник.
        — Полковник, исполняйте приказ фюрера. Группа армии «Центр» зарезервирована до особого распоряжения ставки. Фельдмаршал фон Бок снят и на его место командующим армией «Центр» назначен уже фельдмаршал фон Клюге. По сведениям ставки театр активных военных действий переносится на юг в направлении Кавказа и Каспийского моря. Наша же армия переходит к оборонительным мероприятиям.
        — Так точно!  — сказал полковник фон Хиппель и, щелкнув каблуками, удалился.
        Сборы капитана Крамера были не долгими. Солдаты нашей роты пожимали ему руки перед отъездом и передавали письма для своих родных и близких. В последнюю минуту я, ни о чем не ведав, был вызван к начальнику штаба 257 пехотного полка полковнику Мейеру. Вбежав в штаб, я тут же доложил о своем прибытии.
        — Солдат Петерсен, согласно просьбе вашего командира вы придаетесь ему в качестве денщика. Получите ваше командировочное удостоверение и ступайте к своему офицеру.
        Щелкнув каблуками, я от радости крикнул:
        — Хайль!  — и тут же выскочил из штаба.
        Капитан Крамер встретил меня своей шикарной улыбкой. Он, вероятно, был в курсе и поэтому тут же сказал:
        — Ну что, малыш, я по твоей счастливой физиономии вижу, что мой рапорт удовлетворен. Нам с тобой опять предстоит служить вместе делу великой Германии.
        — Господин капитан, зачем вас отправляют в Берлин?  — спросил я.
        — Я пока еще сам толком не знаю. Есть приказ Канариса за подписью фюрера. На месте определимся. А сейчас давай садись в Опель. Нам сегодня вновь предстоит отдохнуть в том ресторанчике в Витебске. Ты, наверное, Кристиан, соскучился по Анне?  — сказал Крамер и лукаво улыбнулся.
        Он открыл портсигар и угостил меня русской папиросой. Я, прикурив, почувствовал, как по моему горлу прокатился клубок колючей проволоки. Следом за этим из моей груди вырвался кашель, словно в груди разорвалась наступательная граната.
        — Что, малыш, непривычно русский табачок дерет горло!?  — сказал капитан, улыбаясь, и тут же постучал меня по спине.
        — Непривычно, господин капитан, чертовски крепкий!
        — Да, что русскому в радость — немцу смерть, так говорят русские. Привыкай, там под Берлином в школе Абвера тебе придется не только курить русские папиросы, но и разговаривать по-русски. Я знаю, что Анна тебя уже кое-чему обучила, не правда ли, малыш!? Ты, наверное, желаешь сегодня увидеть свою первую женщину?  — спросил Крамер, намекая на возможность интимной близости в перерыве между боями.
        — А что есть такая возможность, господин капитан?  — спросил тогда я, вспоминая, как пару недель назад отдыхал в Витебске с Крамером.
        — Слушай меня, малыш! Нам, возможно, придется задержаться пару дней в Витебске. Скорее всего, нас отправят самолетом, поэтому придется ждать полной комплектации нашей команды.
        — Раз такое дело, то я, господин капитан, вполне мог с вашего разрешения посетить этот чудный прифронтовой гасшттетик.
        — Мы, когда приедем на место, сориентируемся и возможно, что у нас и появится такая возможность. Как говорят большевики, не стоит загадывать заранее.
        Грузовой Опель довольно прилично трясло на ухабах, воронках от снарядов и авиационных бомб. Русская фронтовая авиация, как по расписанию бомбила колонны армейского обеспечения, не давая нашим тыловикам полноценно обслуживать и наши передовые части. Дороги России насколько я помню, были ужасны. Летом мы задыхались от пыли, а осенью и весной тонули по самые уши в жидкой грязи. Вдоль дорог торчали остовы сгоревших машин, танков и прочей техники, которая так не дошла до линии фронта, разлагающиеся тела людей и лошадей были слегка прибраны пленными «Иванами» и тщательно пересыпаны известью.
        Многочисленные колонны пленных в сопровождении специальных конвойных рот СС двигались на запад в сторону Германии, но в 42 году их уже было значительно меньше, чем в начале войны, а некогда бывшие русские деревни напоминали о себе лишь обгорелыми печными трубами одиноко стоящими на пригорках.
        В те минуты этот унылый вид выжженной земли погружал моё сознание во всякого рода философские размышления. Я старался всеми силами оправдать эту войну и смириться с естественными потерями, как говорят наши генералы. Я видел в своих фантазиях многочисленные и добротные немецкие поселения на богатой русской земле, и это поднимало мой дух. В те минуты я еще не знал, что грядет то время, когда я осознаю всю бесперспективность этого похода. Я для себя смогу открыть поистине великую русскую душу и безмерную любовь большевиков к своей Родине.
        Всего через шесть месяцев моего отсутствия в «мертвом городе» я вместе с Крамером вернусь сюда уже в новом качестве и совершенно по-новому взгляну на этот перевернутый мир.
        А сейчас машина увозила меня на запад, а многочисленная армада солдат и бронетехники двигалась на восток.
        Транспортный «Юнкерс», тарахтя двигателями, благополучно приземлился на испытательном аэродроме Рансдорфа, что в шестидесяти километрах от Берлина. Погода для лета была пасмурной, и это создавало унылое настроение после долгого отсутствия даже при встрече с Фатерляндом.
        — Господин капитан, неужели мы в Германии, я даже не верю?  — спросил тогда я, когда лопасти винтов самолета замерли возле какого-то ангара.
        — Крепись, малыш, нас ждут великие дела! Нас будут сейчас встречать как настоящих героев!
        Люк самолета открылся, и в его проеме появилось лицо лейтенанта Люфтваффе.
        — Добро пожаловать, господа, на Родину! Вас ждет торжественный ужин и автобус. Ночевать будете на базе Абвера в Цоссене. Это совсем недалеко, где-то около сорока километров.
        — Вот, Кристиан, видишь, как нас встречают, посмотрим-посмотрим, что там надумали наши доблестные генералы?
        Уже ровно год, как война шла в России, и наши войска, и экономика Германии как никогда находились на необычайном подъеме. В то время мы искренне верили в то, что стоим за правое дело. Тогда, наверное, не было ни одного генерала, офицера или солдата, который не верил бы в скорую победу нашей огромной армии. Впервые за всю историю нашей страны под ружье было поставлено почти девять миллионов человек. Вся эта армада, вся эта военная машина готова была в любое время выполнить приказ фюрера и отдать свои жизни на алтарь благополучия великой Германии. Тогда мы по своей наивности верили, что с таким огромным воинским потенциалом в течение трех месяцев дойдем до Урала, и поставим заключительную точку в этой войне, подняв наш стяг над уральским хребтом. В войсках уже сложилось мнение, что русские побеждают зимой, а мы, сыны великой Германии победоносно громим врага летом.
        — О чем задумался, малыш!?  — спросил меня капитан Крамер.
        — Я, господин капитан, думаю, как дать телеграмму, чтобы ко мне приехала мать. Я соскучился по ней, и хотел взглянуть хоть краем глаза.
        — Не торопись, у тебя еще будет возможность. Я думаю, что мы пробудем здесь не менее трех месяцев. Хотелось бы посмотреть, что же нам такого приготовил старик-адмирал Канарис?
        Нас прилетело из группы армии «Центр» около двадцати человек. В основном это были выходцы из Прибалтики и Поволжья. Кто-то служил в армии переводчиком, кто-то в штабах. Таких, как капитан Крамер из войсковой разведки было всего несколько человек. Они-то тогда и прошли жесткий отбор, который устроили нашим курсантам офицеры Абвера.
        Сразу по прибытии мы расположились в столовой. Несравнимый с фронтом ужин приятной тяжестью ласкал желудок. Как только прием пищи был окончен, в столовую вошел высокий подполковник с кожаной повязкой на глазу, который он потерял вместе с рукой на восточном фронте. Макс Редль был доверенным лицом адмирала Канариса и сам лично и исполнял все его поручения. Он внимательно осмотрел вновь прибывших и сказал:
        — Господа! Вы прибыли в разведывательно-диверсионный учебный центр Абвера. Каждый из вас еще раз пройдет довольно жесткий отбор и только лучшие будут допущены для дальнейшего обучения. Остальные будут возвращены в войска. Там для вас тоже ожидается нелегкая работа. В ближайшие дни наша армия готовит наступление на юг к стратегическим запасам нефти на Каспии. Три минуты на сборы, вас ждет автобус! Хайль! Да поможет вам Бог!
        Речь подполковника была по-военному короткой, но емкой и понятной. От его слов по душе прокатилось странное волнение, и мы в те минуты почувствовали свою историческую причастность к делу третьего Рейха и нашего фюрера.
        Школа Абвера в которой предстояло нам пройти обучение находилась невдалеке от города Цоссена, что южнее Берлина, рядом со штабом сухопутных войск вермахта, скрытого от глаз окружением вековых сосен. Тяжелые бетонные сооружения своей мощью выступали не только из недр земли, но и на несколько десятков метров уходя в глубину, создавая там бесчисленное множество подземных лабиринтов. Их монументальный вид говорил о незыблемости веры в идеи национал-социализма, да и о беспредельном величии немецкого духа, рассчитанным фюрером на целое тысячелетие вперед.
        Все пространство вокруг школы было обустроено для скоротечного и интенсивного учебного процесса. Всевозможные стрельбища, полосы препятствий, учебные классы и объекты подготовки диверсионных операций под руководством лучших и опытных инструкторов, прошедших все перипетии этой войны.
        — Курсанты, выходи строиться для приветствия,  — сказал дежурный унтер-офицер и засвистел в свой свисток, словно наш штабс-фельдфебель.
        Несмотря на то, что Крамер был по званию выше унтера, ему тоже приходилось беспрекословно подчиняться ему. Все выскочили на плац и построились в две шеренги, как это требует боевой устав Вермахта. Из подъехавшего Мерседеса вышли три высших офицера. Начальник школы, а также командир полка специального назначения майор Теодор фон Хиппель, начальник штаба полка Адриан фон Фолькерзам и сам доктор разведки адмирал Канарис.
        Канарис был чуть выше среднего роста, его черная морская форма с адмиральскими погонами и кортиком на поясе, придавали этому человеку довольно таки бравый вид. Канарис был из тех генералов, которые уважали своих подчиненных. За что офицеры и солдаты Абвера по-простому называли его «стариком». В отличие от многих офицеров высшего звена «старик» не выпячивался, стремясь к карьерному росту. Он, профессиональный разведчик, старался быть тихим и незаметным, но в нужном месте и всегда в нужное время. Вот эта черта и сгубила его в 1944 году, когда после неудачного покушения на фюрера он был арестован гестапо и казнен по приговору трибунала.
        Адмирал Канарис понял руку и поприветствовал всех курсантов.
        — Хайль Гитлер!
        В ту самую минуту, грянуло дружное и раскатистое троекратное:
        — Зик хайль! Зик хайль! Зик хайль!
        — Господа офицеры и унтер-офицеры! Вы прибыли по личному приказу фюрера для шестимесячного обучения. Наши доблестные войска успешно развивают наступление на Сталинград в направлении юга России. Поэтому, согласно приказу ставки опытные инструкторы обучат вас здесь ведению диверсионной войны в тылу большевиков. Забудьте, что вы разные по званию. На сегодняшний день вы все курсанты элитной школы и элиты разведки третьего Рейха. Война переходит в совершенно другую фазу и нам предстоит задача по созданию крылатых боевых подразделений на манер английских «командос». Фюрер возлагает на вас надежду, что вы, доблестные соколы, оправдаете возложенное на вас доверие, как Гитлера, так и всей великой Германии. Каждый из вас по окончании этого учебного заведения станет командиром особой группы, которая получит свое имя и код. Да поможет вам бог! Хайль! Я надеюсь, вы станете достойными сынами своего отечества. За наших доблестных солдат, сражающихся на фронтах рейха и за нашего фюрера Адольфа Гитлера! Зик Хайль!!!
        После сказанных им слов, воздух снова потрясло троекратное:
        — Зик хайль! Зик хайль! Зик хайль!
        Удивительное чувство гордости и причастности к этому великому делу наполнило мою грудь небывалым патриотизмом. От сказанных адмиралом слов, нервы натянулись, словно струны и по моей щеке прокатилась счастливая слеза моей причастности к этим историческим событиям.
        Уже следующим утром нудный свисток дежурного унтер-офицера возвестил о подъеме. Переодевшись в спортивные костюмы, вся школа выбежала на кросс, и вот тогда я понял, что иногда тыл может быть хуже всякого фронта. Бежать приходилось по мощеной камнем дороге, которая сворачивала на песчанку, проходившую через сосновый лес. Песок был настолько мелким, что наши ноги увязали почти по самые щиколотки. Я старался бежать следом за своим командиром, чтобы не отстать, но с каждым километром дистанция между нами все удлинялась и удлинялась, пока схватившись от боли за правый бок, я не пошел шагом.
        — Солдат!
        Услышал я за своей спиной и в тот же миг почувствовал жгучий удар плети промеж своих лопаток. Я взвыл от боли и словно арабский скакун помчался следом за остальными. Обернувшись, я заметил инструктора, который своей плетью подгонял отставших курсантов, не взирая ни на звания, ни на бывшие фронтовые заслуги.
        Уже через несколько сот метров я почувствовал, как моя боль куда-то резко ушла, и в моей груди вдруг открылось второе дыхание. Я вдыхал утренний воздух подобно кузнечным мехам и уже через некоторое время я понял, что смогу так бежать не один километр.
        Впоследствии подобные тренировки спасут мне жизнь, и я ничуть не сожалею, что прошел через этот изматывающий ад.
        Ежедневно утренний кросс сменялся рукопашными тренировками. Те в свою очередь стрельбой из всех видов оружия и диверсионными занятиями по взрывчатым материалам. Так на протяжении шести месяцев мы бегали, прыгали, лазили по деревьям, спускались с парашютов, взрывали рельсы и всевозможные коммуникации. За тяжелым трудом разведчика время пролетело довольно незаметно. Инструкторы вытянули из нас все жилы, превратив в настоящие боевые машины. Да, мы в то время абсолютно были лишены всяких чувств. Нам не было разницы, чем убивать своего врага, будь-то саперная лопатка или же нож. Доведенные до автоматизма мы были простым орудием смерти и мести нашего фюрера.
        Возможно, было бы все иначе, если бы каждый солдат вермахта обладал такой физической и боевой подготовкой. Вряд ли тогда «Иваны» могли бы противостоять такой силе, ловкости и бесстрашию наших солдат.
        Сейчас я вспоминаю, как был наивен, когда полагал, что смогу дать телеграмму и увидеть свою мать. Первые дни настолько выматывали, что дальше своей кровати никуда не хотелось уходить. Я падал после отбоя без чувств, а утром все вновь продолжалось сначала. Так день за днем, месяц за месяцем мы с капитаном прошли весь этот путь, и вот уже в преддверии Рождества предстали перед экзаменационной комиссией.
        Генералы и офицеры высшего звена принимали у нас экзамены по всем дисциплинам, и мы с капитаном достойно их сдали, оставив далеко позади своих сокурсников.
        Тогда это могло показаться странным, но по окончании школы я получил звание унтер-офицера и уже не был простым денщиком капитана, как первоначально мне было предписано нелегкой солдатской судьбой.
        Я старался тогда сам себе задать один вопрос, но никак не мог найти на него ответа. Наши войска застряли в Сталинграде, и теперь было непонятно, смогут ли они вообще сдвинуться с места. По сводкам военных корреспондентов мы узнавали, что им сейчас необыкновенно тяжело. Еще за год до этого мы в Велиже пережили это, а сейчас, сейчас это была уже другая война. Большевики за это время получили огромный опыт и довольно скоро научились мастерски воевать.
        Единственное увольнение, полученное нами, было почти перед самой отправкой, и капитан Крамер пригласил меня посетить Берлин. Я тогда вспомнил прифронтовой Витебск, вспомнил русскую девушку Марину, и на душе стало довольно тоскливо. Я не знаю почему, но в те минуты мне захотелось на фронт, захотелось попасть в самое пекло событий, чтобы вновь на себе ощутить чувство фронтового братства.
        — Малыш! Мы завтра улетаем на фронт. Мной получено предписание принять разведроту батальона «109 Вольф», ведущую бои в полосе 21 стрелковой бригады под Велижем. Я надеюсь, ты со мной, мой солдат!?
        — Так точно, господин капитан! Там же остались наши товарищи по оружию! Да и те места нам уже довольно знакомы. А возможно, что нам еще раз придется навестить тот гасшттет в Витебске. Я за это время совсем соскучился по женской плоти и не прочь разгрузиться, как подобает настоящему мужчине.
        — Вот я тебе, Кристиан, и предлагаю перед отправкой на фронт посетить берлинские ресторанчики. Я не сомневаюсь, что ты найдешь с кем провести последнюю ночь,  — сказал мне Крамер, намекая на увольнение.
        — Я не возражаю, господин капитан.
        — Так, давай поехали, отсюда до Берлина всего тридцать километров и уже через час мы будем стоять с тобой на Александр-плац. Там в центре много всяких интересных заведений, которые и поднимут нам наш боевой дух перед отправкой на фронт.
        Проблем добраться до Берлина не было. Грузовые и легковые машины постоянно сновали туда и сюда, обеспечивая всем жизненно важным ставку Вермахта и штаб бронетанковых войск.
        На въезде в ставку стоял пост фельджандармерии, который проверял все машины, идущие в штаб. Капитан Крамер подошел к здоровенному краснолицему фельдфебелю и, улыбаясь, спросил:
        — Старина, мы с унтером завтра отправляемся на Восточный фронт, а сегодня у нас есть увольнение, и мы бы не прочь повеселиться в одном из берлинских гаштетов. Может быть, ты подсадишь нас на какую-нибудь машину!?
        — Господин капитан, в Цоссене есть тоже неплохие гаштеты, и вам не стоит ехать в Берлин, чтобы выпить там шнапса и пива. Да и девчонок у нас тоже вполне хватает.
        — Нет, господин фельдфебель, все же нам больше хочется побывать в Берлине. Вы понимаете, что Восточный фронт это не прогулка по Вердер-парку и набережным Одера?
        Фельдфебель с сочувствием взглянул на нас с капитаном и, подняв свой жезл, остановил офицерский легковой Опель. Внутри сидел молодой лейтенант. По всей вероятности, это был ординарец какого-то генерала или просто штабной порученец.
        — Господин лейтенант, вы в Берлин?  — спросил краснолицый фельдфебель, склоняясь к открытому офицером окну.
        — Да, а что вас интересует?  — удивленно спросил он.
        — Возьмите вот этих двоих до Берлина. Парни завтра убывают на восточный фронт, и просто хотели немного расслабиться с берлинскими девчонками.
        — О, нет проблем, пускай садятся в машину. В компании и время летит незаметно. Да и мне будет интересно узнать, как там обстоят дела на фронте?
        Мы с капитаном сели на заднее сиденье в предчувствии необыкновенного приключения и расстегнули свои плащи из кожзаменителя. Лейтенант в пол-оборота повернулся к нам, и по его шевронам на рукаве было заметно, что он ни на каких фронтах не был, а всю свою службу провел в тылу, прислуживая генералу.
        — Я ведь, парни, тоже хотел попасть на фронт. Все мечтал получить «Железный крест», чтобы мой отец и мать гордились мной, да вот только крипторхизм проклятый меня замучил. Я, господин капитан, не годен ни к боевой, ни строевой службе. Приходится бумажки всякие развозить, да генералу Монке готовить кофе.
        — Это что за болезнь такая?  — спросил капитан, закуривая.
        — О, это страшная болезнь! Одно яйцо надувается от образовавшейся в нем воды и становится в десять раз больше нормального.
        — Мне бы такие яйца!  — сказал я, не задумываясь и переводя все в шутку.  — Я бы всех фройляйн в Берлине, да и в Москве перетрахал!  — сказал тогда я, абсолютно не понимая, сколько неудобств и боли приносит эта злосчастная болезнь своему хозяину.
        — Нет, малыш, с такими яйцами ты был бы негож к подвигам ни на постельном фронте, ни в бою. С такими яйцами ты бы сидел дома и даже на улицу не высовывался.
        — Я, господин капитан, не понимаю. Мне, чтобы понять, нужно было бы заболеть. А так я совсем не вижу, почему с таким недугом нельзя воевать!?
        — А ты, Крис, представь себе, что ты пошел на «Иванов» с такими яйцами! А «Иван» тебе по ним ногой, как по футбольному мячу стукнул, или какая пуля пролетела между ног. Что тогда? А тогда, мой дорогой, тебя не спасет ни одна операция. Ты от боли возьмешь свой «Вальтер» и пустишь себе в лоб пулю. Так вот, скажи ты мне, нужна ли твоя такая жизнь нашему фюреру? А вдруг ты попал в плен, и большевики прознали про твои огромные яйца? Да они, если прикрутят к ним провода от полевого телефона, то без всяких пыток узнают от тебя даже то, чем гадит наш фюрер.  — от этих слов, сказанных капитаном, не только я, но и даже лейтенант смеялся до слез.
        — Да, капитан, это совершенно верно, с такой болезнью ты не солдат.  — сказал лейтенант с чувством глубокого сожаления.
        — Как зовут вас, лейтенант?  — спросил капитан, предлагая ему сигарету.
        — Генрих!
        — Так вот я скажу тебе, Генрих, не стремись попасть на фронт. Мы с малышом вылезли из такого дерьма, что многим даже и не снилось. Нечто подобное сейчас происходит под Сталинградом, и я не думаю, что нашим парням это доставляет настоящее наслаждение. Я даю свою голову Гиммлеру на отсечение, но я точно знаю, что уже в феврале русские сломают хребет Паулюсу. «Иваны» сейчас сосредоточили там такую силищу, что даже на русском морозе будет непременно жарко. Ты знаешь, Генрих, что такое сорокаградусные морозы!? Ты видел, как люди замерзают даже возле костров!?
        — Господин капитан, спасибо, я верю вам, я все понял. Да, действительно, с моими яйцами там делать нечего!  — сказал он довольно унылым голосом.
        Переваривая информацию в своей голове, я задумался и совсем не заметил, как машина въехала в Цоссен. Магазины, всевозможные кафе и ресторанчики вытянулись по всей длине ратушной площади. Машина, не сбавляя хода и трясясь всем своим клепаным корпусом, выехала на Берлинерштрассе и, набирая скорость, полетела мимо железнодорожного вокзала в сторону Берлина. От края Цоссена до Берлина не более тридцати километров, поэтому уже минут через сорок мы были в самом центре столицы.
        В 42 году русские уже в полном объеме при помощи дальней авиации бомбили город. От этого на некоторых улицах виднелись развалины, которые при помощи жителей города и ландвера прибирались после каждой такой бомбардировки.
        Несмотря на 42 год война с каждым днем подходила все ближе и ближе к Германии, и это было уже видно, и никакая пропаганда Геббельса тогда не могла скрыть этого факта.
        Всего за один год ведения войны с русскими столица Германии постепенно превращалась в один из оккупированных городов России. Я вспоминал Витебск, вспоминал Велиж, и какие-то странные философские мысли постепенно накрывали мое созревающее сознание. За целым годом боев на восточном фронте я почему-то так и не научился ненавидеть большевиков. Я абсолютно не испытывал к нашему врагу никакой ненависти и это уже меня настораживало. Я смотрел на своего командира и видел, как его отношение к русским все больше и больше склонялось в их сторону. Тогда мы просто были солдатами и делали свою работу, выполняя безумные приказы наших генералов.
        Черные выгоревшие окна берлинских домов сразу меняли все представления об этой войне. Геринг клялся и бил себя в грудь, что ни одна вражеская бомба не упадет на столицу. Но эти бомбы падали, падали, и их интенсивность усиливалась с каждым днем.
        Я со своим капитаном стоял посреди Александр-плац и с сожалением рассматривал изменившиеся улицы, некогда большого и красивого города. Все, что осталось от мирной жизни, так это только деревянные трамвайчики, да рождественские елочные украшения. Но даже среди этой праздничной мишуры прослеживалось влияние нацистов, которые даже в елочные игрушки вставляли портрет своего любимого фюрера, украшая его венками из хвои.
        Двухэтажные автобусы и трамваи с неизменным интервалом катились по улицам города, звеня своими звонкими сигналами. Девушки в лакированных ботиночках с белыми носочками улыбались нам с Крамером, иногда даже посылая воздушные поцелуйчики. Тогда многие из них были уже вдовами, а некоторые ждали своих парней, надеясь на то, что они вернутся живыми из самого пекла. Даже, несмотря на их натянутые улыбки, в их глазах все равно просматривалась настоящая тоска, которая виделась и в лицах других людей. Лишь только гитлер-югенд с глазами полными оптимизма и жаждой победы дела Рейха вышагивали строем в своих черных шинелях, перетянутых черными портупеями. Они верили в мудрость своего фюрера и по своей детской наивности преданно служили ему, абсолютно не понимая, на какие мучения и жертвы обрекают себя.
        Погода была гадкой. Тяжелое свинцовое небо нависло над городом, а холодный ветер пронизывал насквозь. Я знал, что в это самое время в России стоят сильнейшие морозы, которые унесут этой зимой тысячи жизней, и от этих мыслей становилось еще холодней. Хотелось где-то спрятаться, где-то укрыться и выпить горячего грога, чтобы забыть ужасы зимы сорок первого.
        — Господин капитан, мы долго будем стоять здесь?
        — Не спеши малыш, еще неизвестно, когда мы сможем вернуться сюда. Я хочу внимательней осмотреться. Возможно, что нам с тобой придется вернуться, чтобы получить награды лично из рук фюрера. Отсюда совсем недалеко, всего лишь каких-то четыре остановки от центра возле Бранденбургских ворот,  — сказал он, и показал в направлении рейхстага.
        Трамвайчик, скрипнув на повороте колесами, остановился невдалеке на остановке. Крамер, спохватившись, бросился к нему, увлекая меня следом. В тот самый момент, когда он тронулся в направлении Лейпцигерштрассе, мы, влетев на деревянную подножку, вцепились в металлические поручни.
        Маленький и уютный ресторанчик «Радебергер» встретил нас, как обычно сильнейшим запахом табака и натурального кофе. Здесь, казалось, вся атмосфера пропитались этим ностальгическим духом былых времен еще довоенной Германии. Как и везде, ресторан так же был украшен в соответствии с наступающим рождеством, и эти яркие украшение возвращали меня в памяти в далекое-далекое детство.
        В зале было немноголюдно и Крамер, на ходу снимая свой плащ и фуражку, уселся за столик в самом уютном уголке. Я тут же проследовал за ним и, предчувствуя долгий разговор с капитаном, тоже разделся. Нам последнее время редко удавалось поговорить с глазу на глаз, так как за спиной всегда были чьи-то уши. Не хватало что-то сказать такое, чтобы тут же угодить в лапы Гиммлеру. Его подопечные в каждом человеке видели врага третьего Рейха, а из их крепких рук еще никто не выходил живым.
        Я видел своими глазами батальоны штрафников, которые где-то сомневались в правильности дела Рейха, за что и платили своими жизнями на минных полях большевиков.
        Через несколько минут к нам подошла Герта, так звали официантку, и, улыбаясь, положила перед нами меню в старинной кожаной обложке.
        — Что изволят господа офицеры!?  — спросила она, держа в своих руках карандаш и записную книжку.
        — Свинину с капустой, шнапс и большой бокал пива,  — сказал капитан, предчувствуя настоящий праздник живота.
        Герта взглянула на меня и, улыбаясь, спросила:
        — Вам, господин офицер!?
        Я рассматривал меню, но от волнения строчки прыгали у меня перед глазами и я никак не мог сообразить, что можно съесть такого, что я буду вспоминать, сидя во вшивом окопе под «мертвым городом». Мне хотелось продлить эти счастливые минуты и, выдержав паузу, я выдал:
        — Гороховую похлебку с копчеными свиными ребрами, жареный картофель, шнапс и пиво, как капитану.
        — Хорошо!  — сказала она и, покачивая бедрами, удалилась на кухню.
        Через минуту Герта подошла к столу, держа в руке два больших бокала пива. Она ловким движением бросила картонные кружочки с надписью «Берлинер бир», и они, прокатившись по столу, четко упали напротив нас с Крамером. Улыбнувшись, девушка поставила на них бокалы с пивом, и слегка присев в реверансе, тут же покинула нас. Бесшумной походкой феи она ушла, чтобы уже скоро вновь вернуться с заказанными блюдами.
        Крамер налил шнапс по рюмкам и, глядя мне в глаза, сказал:
        — Кристиан, я хочу, чтобы ты меня правильно понял. Я не хочу умалять успехов нашей доблестной армии, но война уже проиграна. Русские отошли от шока, и теперь все наши удачные операции будут сведены на нет. Я хочу выпить этот шнапс за нас с тобой, чтобы мы, только мы остались живы в этой кровавой бойне. Я хочу выпить за настоящее будущее Германии. У одного офицера ставки я узнал, что совсем недавно на фюрера было совершено покушение. Многие патриоты Германии абсолютно недовольны правлением Гитлера, который втянул нас в настоящую авантюру с Россией. Еще кайзер Вильгельм предупреждал нас об этом. Я не зря сегодня сказал про Сталинград, он то и станет отправной точкой в повороте войны. Скажу тебе честно, Крис, всего три дня назад большевики разгромили группу «Дон» Эрика Монштейна. А это означает, что уже скоро «Иваны» сомкнут кольцо вокруг Сталинграда, и четверть всего вермахта поляжет на заснеженных полях России. Тебе, Кристиан, все понятно? Это и есть настоящий крах! А сейчас я просто хочу выпить этот шнапс за нашу с тобой малыш жизнь. Цум воль!!!
        — Цум воль!  — сказал я, и после того, как осушил штоф шнапса еще раз посмотрел в глаза своему командиру.
        Да признаюсь честно, но я в те минуты поверил ему, как своему отцу, потому, что сам своими глазами видел не только приближающийся конец Рейха, но и чувствовал это своим внутренним чутьем, глядя на свежие руины Берлина.
        Время увольнения подходило к концу, мы с Крамером слонялись по городу в поисках романтических приключений, но с каждой минутой на душе становилось все грустнее и грустнее. Каждый из нас чувствовал, что неумолимо приходит тот час, когда нам предстоит вновь вернуться на фронт. Шесть месяцев пролетели как один день, и пребывание в этой школе надолго останется в моей памяти.

        Охота за снайпером

        «Мертвый город» встретил нас довольно неуютно. Заснеженные руины да слегка прибранные улицы после лета 42 года создавали удручающее настроение, как напоминание лютой зимы разгара восточной кампании. Наш гарнизон, освободившись от блокады, постепенно приходил в себя. Вокруг города и его окрестностей оборону заняли абсолютно другие, свежие части, прибывшие из Франции и Бельгии. Тех же, кто пережил блокаду, вывели в тыл, а потом дальше в Германию, чтобы после короткого отдыха вновь призвать в вермахт и опять бросить в мясорубку восточного фронта.
        Как и предписывал приказ Канариса, Крамер принял разведроту 303 группы батальона Брандербург. Все солдаты этой роты прошли специальную подготовку в диверсионных школах и придавались боевым частям как отдельные специальные диверсионные подразделения. Несмотря на затянувшееся противостояние по всей линии фронта, бойцы этой роты довольно активно действовали в полосе обороны 21 стрелковой бригады и даже далеко в тылу большевиков.
        В то время вокруг велижского плацдарма действовало до двадцати групп русских снайперов из 360 стрелковой дивизии, которые ежедневно уносили десятки жизней наших солдат. После покушения большевистского снайпера на полковника Зинцингера, командование армии «Центр» приняло директиву и поставило глобальную задачу по уничтожению русских снайперских групп.
        Еще с мая 42 года в нашей отдельной роте было создано специальное снайперское подразделение, которое и занималось очисткой прифронтовой полосы от досаждающих нам «вольных стрелков».
        Крамер в один из дней декабря 1942 года вызвал меня в свой офицерский бункер, который находился в деревне Беляево и сказал:
        — Малыш, вчера в районе деревни Верховье русский снайпер смертельно ранил генерала Бюлова, командующего десятой стрелковой бригадой. Твоей группе предстоит выдвинуться на её рубеж и прикончить этого «Ивана», который мешает нашим офицерам убывать в Витебск на отдых. По всей вероятности, нас опять беспокоят их диверсанты.
        В ту минуту, зная о дислокации наших войск, я никак не мог понять, как этот большевик так далеко мог забраться в наши тылы. К зиме 43 года наши войска уже контролировали большую часть левого берега Двины. Лишь некоторые участки на правом берегу давали возможность «Иванам» без всяких проблем проникать к нам в тыл.
        К началу сорок второго года русские по принципу специальных подразделений «Абвера» тоже сформировали свои разведывательно-диверсионные подразделения, которые довольно смело орудовали в наших тылах. Так, еще с зимы сорок первого в районе «Витебского коридора» действовала большевистская диверсионная группа НКВД под командованием старшего лейтенанта Шевченко. Наше затянувшееся противостояние превратилось в настоящее соревнование. За удачными операциями «Иванов» автоматически наша группа «109 Вольф» проводила свои не менее удачные вылазки, которые даже можно было внести в военные учебники по стратегии и тактике.
        — Я понял вас, господин капитан. Я постараюсь избавить наших офицеров от этого неудобства. Я сам лично займусь этим стрелком,  — сказал ему я, и встал во фрунт.
        — Давай, малыш, уж постарайся! Я не хочу, чтобы ты попал в руки майору Шпульке за саботаж наступления. Не хватало, чтобы тебя бросили в пятисотую дисциплинарную роту под Саксоны, где уже второй год русские из наших ребят делают отборный фарш для «баварских колбасок»,  — сказал Крамер с иронией имеющей глубокий смысл.
        Я усмехнулся на шутку капитана и, вскинув руку вверх, ответил:
        — Хайль Гитлер!!!
        Крамер ничего не ответил, лишь только махнул рукой, уткнувшись в карту, лежащую на столе.
        — Давай, малыш, сейчас Германии как никогда нужна твоя маленькая победа. Не зря в твою группу прислали снайпера-лейтенанта Ганса Йоргана. Возможно, что ему удастся вычислить этого большевистского снайпера и прикончить его карьеру? Судя по почерку, это довольно матерый стрелок из числа сибирских охотников.
        Щелкнув каблуками, я вышел из блиндажа. Белый снег больно бил по глазам, а мороз, словно злая собака цеплялся за нос и щеки, отчего приходилось растирать их шерстяной перчаткой. Вздохнув глубоко морозный воздух, я, хрустя русским снегом, направился в расположение своей группы.
        Отдельная разведывательно-диверсионная рота «109 Вольф» в то время квартировала в деревне Беляево, прикрывая санитарный батальон и дом отдыха офицерского состава. В отличие от «Айнзацгрупп» СС под командованием однофамильца нашего капитана оберста Крамера. Мы не выполняли никаких карательных операций против партизан и евреев, но иногда, в силу специальной подготовки проводили диверсионные операции.
        Совсем еще казалось недавно, мы с капитаном вернулись из Берлина. Его слова, сказанные когда-то в берлинском гаштете, как ни странно оказались пророческими.
        Паулюс под Сталинградом сдал советам двадцать две дивизии, что по своим размерам равнялось примерно половине армии «Центр». Гитлер по этому поводу объявил траур, а фельдмаршала Паулюса — врагом третьего Рейха.
        Крах южного фронта слегка деморализовал нас, но желание выжить даже в условиях этой проигранной войны заставлял бросаться на большевиков с удвоенной силой. Чем успешней были операции советов, тем больше ярости они вызывали в наших солдатских душах и предчувствие начала конца.
        Спустившись в блиндаж, я открыл тяжелую дверь и вошел внутрь. Пар клубами вырвался из теплого помещения наружу, слегка обволакивая маскировочную сеть, натянутую над входом.
        Из темноты блиндажа послышалось:
        — Хайль!
        — Хай!  — ответил я, снимая перчатки.  — Солдаты, довожу до вас приказ капитана Крамера. Я только что беседовал с ним. Вчера на подъезде к деревне Верховье русский снайпер тяжело ранил генерала Бюлова, который ехал в Витебск. Это уже второй случай потери офицера такого ранга. Нам поставлена задача — уничтожить стрелка любой ценой. Для усиления группы к нам направлен чемпион Германии по стрельбе Ганс Йорган. Выдвигаемся с наступлением темноты.
        Предчувствуя настоящую охоту, бойцы загомонили, словно гуси на пастбище, обсуждая нюансы предстоящей операции. Небольшое помещение блиндажа в одно мгновение наполнилось суетой. Необходимо было не только подготовиться к вылазке, но и немного поспать, так как такого удовольствия, возможно, что не будет несколько дней.
        Вечером, как только стемнело, группа в составе десяти человек была в полной готовности. До деревни Верховье было всего несколько километров и мы, используя попутный транспорт, уже через час были на месте.
        Я тогда не предполагал, что именно здесь в Верховье я получу особое боевое крещение. После Берлина это была моя первая операция в качестве командира диверсионной группы. В тот момент казалось, что эта операция всего лишь прогулка по заснеженному лесу среди наших тыловиков. Я не знал, что нам в своем глубоком тылу придется столкнуться с засадой большевиков. Вероятно, они просчитали, что вслед за покушением генерала в этот район будет направлено специальное элитное подразделение, на которое можно было поохотиться.
        По всей деревне стояли тыловые и комендантские части, а также мобилизованные из числа фольксштурма, которые занимались сбором провианта для наших регулярных войск. Этих народных служак мы называли «хомяками» за их неуемный труд по сбору провианта. Было удивительно, что «Иваны», используя, как прикрытие эти небоеспособные воинские формирования, делали свое дело и систематически отстреливали офицеров группы «Велиж», возвращающихся в штаб в Сураж или в Германию. За несколько дней, таким образом, было убито около десятка наших офицеров, которые навсегда остались в русской земле на воинском кладбище деревни Беляево.
        Войдя в деревню, я принял решение не выдавать планов группы, а рассеять её среди тыловиков, маскируя тем самым наши намерения. Обойдя все селение, в принципе ничего подозрительного обнаружено не было, кроме многочисленных следов в снегу около Двины. Следы пересекали заснеженную реку во всех направлениях, и было трудно определить их принадлежность врагу или нашим мародерам. Но все же решение было принято, и вся эта территория была взята нами под контроль.
        Глядя на службу тыловых подразделений, было ясно, что в их обороне, существует много дыр, которые и использовали большевики для достижения своих коварных целей.
        Утром следующего дня созрела здравая идея, как нам найти русского снайпера. В деревне Гредяки, что в трех километрах от Верховья располагался пересыльный пункт русских пленных, которые ждали отправки в Германию. Пленные содержались в большом сарае на краю деревни. Русские использовали его до войны для сушки льна. Узнав, где квартирует комендант пересыльного пункта, я зашел в одну из деревенских хат.
        — Хайль Гитлер, господин гауптман!  — поприветствовал его я, как полагается уставом вермахта.
        — Хайль! Что вас привело ко мне, унтер-офицер?  — спросил он меня, не отрываясь от жареной яичницы с беконом и гренками.
        Я представился:
        — Кристиан Петерсен, унтер-офицер отдельного диверсионно-разведывательного подразделения «109 Вольф».
        — Что привело вас, унтер-офицер?  — спросил капитан СС, повторив свой вопрос.
        — Я, господин капитан, хотел бы взять у вас одного пленного для специальной операции по нейтрализации русского снайпера в районе деревни Верховье. Мне нужен здоровый солдат или офицер, чтобы переодеть его в форму нашего полковника.
        — Вы, унтер-офицер, зря обольщаетесь в надежде найти хорошую подсадную утку. Очень трудно из всей этой кучи ходячих мертвецов подобрать нужного вам человека. В нашем лагере только одни вшивые доходяги, которые даже до отправки в лагеря вряд ли доживут. Уже неделю мы не можем отправить их по причине объявленного траура по южной группировке, а морозы, вы сами видите, какие!
        — Я постараюсь выбрать!  — сказал я, не теряя надежды.  — В сорок втором морозы здесь были намного сильнее, однако большевики выживали в таких жутких условиях.
        — Клаус! Клаус!  — прокричал капитан, и в комнату из соседнего помещения вошел здоровенный солдат войск СС.
        — Я слушаю вас, господин капитан,  — сказал он трубным голосом, глядя на меня.
        — Сходи с унтер-офицером к «Иванам», он подберет там себе хорошую мишень.
        — Я сомневаюсь, что из этих доходяг можно выбрать лучшего,  — сказал он, но подчинился приказу капитана и любезно проводил меня в большой сарай, возле ворот которого стояло несколько русских баб с узелками в руках.
        Они надеялись передать пленным продукты, но часовой всякий раз огрызался, направляя на них автомат. Открыв ворота, моему взору предстала ужасная картина. Большевики сгрудились в кучу, грея друг друга своими жалкими изголодавшимися телами. В дальнем углу сарая были сложены голые тела мертвых. Одежда мертвым, по-видимому, была не нужна, поэтому русские делили её между собой. Раз в сутки их кормили жалкой похлебкой, сваренной тыловиками из неочищенной картошки и мороженой капусты.
        Стоя в воротах, ко мне подошла одна из русских женщин и, встав на колени, со слезами на глазах попросила передать жалкий сверток пленным.
        — Клаус!  — обратился я к эсэсовцу.  — Проверьте их узелки и накормите пленных. Возможно, нам скоро понадобится их помощь. Пусть наберутся сил.
        Солдат взял у русской бабы узелок, развернул его, высыпая все на снег. Убедившись, что в узелке кроме нескольких вареных картофелин, краюхи хлеба и нескольких луковиц не было никакого оружия. Он стал ногой пинать эти продукты в сарай. Бабы, видя, что солдат сжалился над пленными, стали сами высыпать свои узелки возле входа в сарай. Уже через несколько секунд возле сарая выросла небольшая кучка продуктов.
        Солдат СС вошел в сарай и, толкнув ногой нескольких пленных, указал на эту кучу. Пленные поднялись и, набирая в руки жалкую пищу, стали раскладывать её на широкой доске, прибитой к стене в качестве полки.
        Я вошел в сарай, где было несколько сотен пленных, и стал всматриваться, выбирая мишень для проведения запланированной акции.
        Измученные пленные солдаты смотрели на меня жалкими глазами. По ним было видно, что почти каждый из них решает, что пришел их час, и я призван конвоировать их в лагерь.
        Осмотрев сидящих на полу «Иванов», я из всей этой массы выбрал одного сержанта, который, как мне казалось, имел интеллигентное арийское лицо.
        — Этот солдат то, что нам нужно,  — сказал я и указал пальцем на этого парня.
        Клаус, подскочив к нему, стал стволом автомата поднимать выбранного мной «Ивана». Вытолкав его за ворота сарая, часовой закрыл их за нами.
        — Давай, давай «Иван»! Иди быстрее!  — сказал я, и Клаус толкнул его автоматом вперед.
        Еле передвигая ноги «Иван» пошел вперед, куда повел его Клаус. Я шел следом и наблюдал, как пленный хоть и был истощен, все же шел вперед гордо, держа свою голову вверх.
        Взвод моих разведчиков квартировал в одном из деревенских домов, уцелевших от русского артиллерийского обстрела. В доме было довольно тепло и «Иван», войдя в хату, столкнулся лицом к лицу с десятью моими бойцами.
        — О! Uber den russischen Soldaten! Die Gnaden ist qebiten treten ein!  — сказал Ганс Йорган, подойдя вплотную к солдату.
        К моему удивлению у этого Ивана абсолютно не было никакого страха. Он стоял перед разведчиками и пристально заглядывал каждому в глаза. В ту минуту по его взгляду было видно, что он ненавидит нас всем своим существом. Если бы не то положение, в котором он находился, то тогда бы точно он мог ценою своей жизни броситься на нас даже с голыми руками.
        — Садись,  — сказал я, и толкнул перед ним стул.
        Большевик сел на стул и расстегнул свою шинель. В ту минуту он не понимал, зачем он попал к нам. Его отрешенный взгляд выдавал в нем состояние очень уставшего человека.
        — Иван, ты пьешь шнапс?  — спросил Генрих, подавая ему солдатскую кружку русского шнапса.
        Солдат, приподняв глаза, взял в руки кружку и одним махом осушил её, не оставляя ни капли.
        — О, корошо!  — загалдели мои бойцы, видя силу русского духа.  — Кушать, кушать Es das qeschmore Fleisch Deutsche. Es sehr den schmact — дафай, дафай, ессен!
        Пленный взял банку тушенки, и с жадностью набросился на неё, ковыряя вилкой.
        Разведчики, впервые встретив врага в столь непривычном месте, изо всех сил стали показывать наше немецкое гостеприимство, предлагая бывшему грозному врагу всякие продукты питания. Мы знали, чем скорее этот «Иван» приобретет форму, тем быстрее мы уничтожим русского снайпера, который уже достал наших офицеров.
        Уже через несколько минут, расслабившись от шнапса, он расстегнул свою гимнастерку. Его глаза слегка преобразились, и он уже смотрел на нас совсем не как враг, а как давний знакомый. Всем в те минуты хотелось поговорить с русским, чтобы хоть как-то понять загадочную русскую душу.
        — Давай, рус Иван! Надо купаться,  — сказал я, как меня учил Крамер,  — надо быть очень чистым, как немецкий официр. Туй будет немецкий полкофник. Туй будет надевать мундир великий Германия,  — сказал я, и мои разведчики заржали в ожидании спектакля.
        В ту минуту «Иван» понимал, что его собираются переодеть в полковника, но слегка в подвыпившем состоянии он считал, что это такая игра. Он тогда не знал, что переодетый в форму немецкого офицера он станет «подсадной уткой», на которую русские снайперы будут охотиться уже в ближайшие дни. Ганс Йорган подвинув к нему поближе стул, стал расспрашивать его, как говорилось в памятке солдату Вермахта.
        — Wie dich rufen?  — спросил он, и посмотрел на меня, чтобы я перевел его вопрос на русский язык.
        — Как тьебя звать?  — спросил я, вспоминая уроки в школе Абвера в Цоссене.
        Сержант взглянул на нас глазами полными какого-то отчуждения, и хриплым простуженным голосом сказал:
        — Я Василий Царев. Командир орудийного расчета.
        После того как он сказал я перевел это своим бойцам. Альфред Винер достал сигарету, подал её русскому сержанту. Тот с жадностью схватил её, и после того, как Ганс подал ему керосиновую лампу «Иван» прикурил.
        — Wiefel dir der jare?  — спросил Ганс, продолжая допрос.
        — Сколько тьебе лет, Василий Царев?  — перевел я.
        — Двадцать пять.
        Я взглянул в лица своих подчиненных и перевел возраст солдата на немецкий язык. Глаза наших бойцов в те минуты округлились, а лица заметно вытянулись из-за открытых ртов. Перед нами сидел молодой мужчина, который, вероятно, давно не видел себя в зеркало. Его седые волосы, его обмороженное лицо и глубокие морщины говорили о том, что ему около пятидесяти. Только тогда я понял, что довелось пережить этому русскому на этой проклятой войне.
        Бойцы удивленно загомонили, словно дикие гуси на балтийском взморье под Килем и, не веря в сказанное этим «Иваном», дали ему зеркало. Сержант взглянул на себя в этот кусок, и долго смотрел на себя, стараясь узнать. После чего он обхватил свое лицо руками и зарыдал словно ребенок. Винер похлопал парня по плечу и сказал:
        — Не плачь солдат, лучше умереть сейчас, чем сто раз умирать в лагере для пленных. Я попробовал перевести это на русский в надежде, что «Иван» меня поймет. Жаль, что рядом с нами тогда не было капитана Крамера. Он бы поговорил с этим сержантом и объяснил ему правила нашей игры.
        В те минуты, мне стало жалко своего врага. Его убогий и несчастный вид вызывал чувство сострадания. Но нам необходимо сначала было выполнять приказ командира, а потом уже думать о судьбе этого пленного. Мы знали, что возможно ему не придется погибнуть в лагере смерти, так как сами русские уже заготовили своему соотечественнику быструю смерть от пули.
        — Дафай, дафай, «Иван», надо мыть свой тело,  — сказал я, и Фритц Ланге достал из русской печи железное ведро с горячей водой.
        Солдат разделся и перед нами предстал живой скелет. Его кости были обтянуты желтой кожей. По всему телу расплодились вши, и от этой жуткой картины страх пробежал по моей спине сковывающим холодом. Винер открыл банку противовшиного порошка и стал обильно посыпать тело «Ивана». Мы поливали сержанта водой, чтобы отмыть его от фронтовой грязи, а он, словно статуя сидел в корыте и не понимал, за что к нему такое внимание со стороны немецких солдат. Нужно было придать этому большевику настоящий бравый вид, чтобы русский снайпер не опознал в нем своего. Через десять минут сержант был отмыт начисто. Половина кружки шнапса да кусок колбасы подняли нашей живой «мишени» его боевой дух. Он уже ничего не боялся, иногда даже улыбаясь на нашу к нему заботу. В те минуты он абсолютно не понимал, что ему придется сыграть в нашем спектакле главную, а возможно даже и смертельную роль.
        Нередко СС и Абвер использовали русских пленных для достижения учебных целей. В специальных диверсионных школах на них отрабатывались всевозможные навыки физической подготовки. Постоянно на пленных русских устраивалась охота с применением боевого оружия, как это особенно практиковали в своем осином гнезде замка Валенштайн истинные «патриоты» Германии, которые после такого обучения направлялись на восточный фронт. Их злоба и ненависть к врагам Рейха была настолько сильной, что ужас охватывал наших солдат в моменты плановых экзекуций со стороны «Айнзатц групп СС».
        Утром следующего дня на лице нашей «мишени» даже появился легкий румянец. Мои товарищи по оружию крутились вокруг «Ивана», словно заботливые няни и уже к середине дня, надев на него униформу оберстштурмфюрера СС Шпульке, погибшего накануне, он предстал перед нами, словно доблестный офицер великой Германии. В те минуты он был еще слаб, но уже вполне подходил для выполнения задачи, которая должна была поставить точку в жизни русского аса снайпера.
        День выдался на славу, солнце светило необычайно ярко, а голубое небо уходило ввысь и поражало своей необычайной глубиной. Искрящийся снег хрустел под сапогами, создавая завораживающий звуковой фон русского зимнего пейзажа. В отличие от сорок первого в этом году было значительно теплее, да и, учитывая промахи начала войны, в войска на восточный фронт стали поступать более теплые вещи. Поэтому зима эта была не столь роковой для наших солдат, окопавшихся на заснеженных просторах России.
        В ту минуту еще никто из нас не знал, что все наши приготовления к акции будут сведены на нет донесением передовых дозоров. Сидя в своих лисьих норах, они в свете луны обнаружили, что с правого берега Двины в нашу сторону передвигаются пятеро переодетых в белые маскхалаты большевиков. Возможно, это была разведка, а возможно и группа прикрытия пресловутого снайпера. В одно мгновение вся большевистская банда была взята под контроль дозорных, которые не сводили с неё своих глаз. Все передвижение группы тут же координировалось по полевым телефонам и уже через час мы знали, где они скрываются.
        Наша разведгруппа уже через пятнадцать минут была в полном сборе. Облаченная в зимнюю маскировочную одежду, моя группа в полном составе вышла на это опасное задание.
        В то время наша армия почти отказалась от порочной практики зачистки территории при помощи полевых пехотных подразделений. Такие акции, как правило, носили большие жертвы с нашей стороны, а русские, видя свой провал, подрывали себя гранатами. На смену тотальному прочесыванию мы избрали абсолютно другую тактику. Небольшие разведподразделения, словно охотники шли по следу русских до того момента, когда они располагались на привал, вот в это самое время, захватив «Иванов» врасплох, мы при помощи ножей уничтожали русских диверсантов, оставляя в живых одного-двух человек.
        Первые километры наша группа проследовала на русских санях, запряженных лошадьми. На подъезде к передовому боевому охранению группа спешилась, и остальной путь проделала, используя лыжи. Через десять минут мы уже вышли на след «Иванов», и, утопая в снегу по пояс, пошли за ними. По всей видимости, большевики направлялись в сторону Беляева, где располагался наш тыловой госпиталь и база отдыха боевых офицеров.
        Словно призраки под покровом ночи мы следовали за русской группой на расстоянии вытянутой руки. С каждой минутой напряжение возрастало и мы своей кожей чувствовали, что большевики находятся на расстоянии нашего дыхания. Подкравшись к стоящей на краю деревни риги, моя группа уперлась в кучу отрезанных полевым хирургом людских ног и рук, лежащих под окном этого строения, которые промерзли и были прикрыты толстым слоем снега. Они словно дрова были свалены в кучу и по цвету напоминали перезрелые баклажаны. По всей вероятности, здесь еще в сорок первом размещался полевой госпиталь.
        Русские расположились внутри этого сарая, выставив невдалеке свое боевое охранение. С каждым метром сердце вырывалось из груди, когда мы по глубокому снегу крались к «Иванам» держа в своих руках острые армейские кинжалы.
        Молниеносный бросок и два трупа с перерезанными глотками уткнулись лицом в снег, не испустив при этом ни звука. Я тогда чувствовал, что мое сердце вряд ли сможет выдержать подобное напряжение, но приказ командира толкал меня, не смотря на жуткий страх, пронизавший мое тело.
        Держа в руках кинжал, я первый ворвался в этот сарай и все, что я помню, так это блеск полированной стали удаляющейся от меня. Нож рассек воздух, словно птица, махающая своими крыльями. Несмотря на плохую точность моего броска, кинжал все же достиг цели и ударил жалом лезвия в лицо «Ивану», раскроил ему голову ото лба до подбородка, словно разрезал переспевший арбуз. Разведчик инстинктивно схватил лицо руками и рухнул на пол, истекая кровью.
        Видя бессмысленность своего сопротивления, двое других хотели было выхватить гранаты, как два кинжала, брошенные моими товарищами по оружию, свистя, воткнулись в их тела. Один был мгновенно убит, так как острый клинок ножа пробил ему сердце. Второй с пробитым плечом сполз на пол, стараясь все же выдернуть чеку гранаты, но Людвиг ударом сапога выбил её у него из рук. «Иван» упал и стал кататься по полу, держа рукой кровоточащую рану и стараясь остановить хлещущую из неё кровь.
        — Фриц, перевяжи его, а то он загнется,  — сказал я своему солдату.
        Ланге достал перевязочный пакет и, выдернув кинжал, приложил к ране ватный тампон. Обработав её, он перевязал раненого «Ивана» и, воткнув в его бедро укол морфина, посмотрел на меня с вопросом о дальнейших действиях. В ту минуту в его глазах я не видел страха. Его руки все были в крови этого русского, и он старался вытереть их о белый камуфляж разведчика.
        — Господин унтер-офицер, ваш приказ выполнен. Этот «Иван» будет жить. Зачем нам возится с этим «Иваном», может лучше его застрелить?  — спросил он, доставая из кобуры свой парабеллум.
        — Фриц, обыщи его и забери все оружие, а то он еще раз будет гранатами махать.
        После этой операции, тяжело дыша, я подошел к своему убитому большевику и ногой перевернул его на спину. Кровь залила и скрыла от меня разрезанное надвое лицо русского снайпера. Вытянув из его головы свой кинжал, я присел и обтер нож о его белый маскхалат, который, тут же впитав кровь, окрасился алым цветом. Вспоров маскировку, я хотел было достать документы, но их у него не было. Не было на нем и знаков различия, лишь винтовка со снайперским прицелом стояла, упершись на стену этого сарая.
        — Ганс, Фриц, Людвиг! Обыщите остальных, нам нужно знать, кто это!?
        — Есть, господин унтер-офицер, через несколько минут мы закончим досмотр.
        — Хорошо сработали!  — сказал Йорган в предчувствии очередного отдыха в глубоком тылу.
        — Да, Ганс, тебе необычайно повезло. Вновь будешь сидеть в борделе и ждать очередной вызов на фронт, чтобы покончить с очередным гением снайперской науки. А нам уж придется работать дальше,  — сказал я, присаживаясь рядом с Йорганом.  — Ты, наверное, не ожидал, что так быстро может все обернуться?
        — Я впервые так работаю. Обычно приходится высиживать на передовой, пока не выловишь в прицел русского снайпера. А тут сразу такая удача, Кристиан! Это мне кажется, подозрительно и как-то неестественно.
        — Удача не удача, а дело мы сделали. Это даже может быть не тот стрел, на которого мы охотились. Обычно русские снайпера работают без прикрытия. А у этого целая команда. Нет, Ганс, здесь что-то не то! Мне кажется, это была их полковая разведка. Я думаю нам расслабляться еще рано. Если в этом районе появится еще одна группа, то это точно была разведка большевиков.
        Держа свои автоматы наготове мы, подняв пленного раненого «Ивана», вернулись в обусловленное место, где нас ждали лошади и сани. На все про все мы потратили на ликвидацию этой группы четыре часа, и это уже доставляло определенное удовлетворение за проделанную работу. Не каждый день нашему солдату на этом фронте благоволит такая фортуна, как это было сегодня. Обычно на устранение подобной группировки уходит до двух дней, но сегодня, возможно, просто случай помог нам, а возможно даже и господнее проведение.
        Чтобы не потерять пленного русского, решено было сразу же везти его в Беляево, где была возможность перевязать его и более подробно, и умело допросить.
        Еще было темно, когда мы прибыли в расположение штаба 205 стрелковой дивизии. Там в глубине блиндажа находилась штаб квартира капитана Крамера. Спустившись в блиндаж, я вошел в теплое подземное помещение, сложенное из толстых сосновых бревен. Несмотря на ранний час Крамер был на ногах, увидев меня, он радостно похлопал меня по плечу и сказал:
        — Я рад видеть тебя, малыш. Какими судьбами ты в этих краях? Наверное, все же добыл того снайпера?
        Я рассказал подробно, что приключилось с нашей группой, желая в его глазах видеть не только поддержку, но и помощь. Крамер выслушал меня внимательно и после моего рассказа сказал:
        — Нет, малыш, это был не тот снайпер. Скорее всего, это была полковая разведка или диверсионное подразделение. У них с собой было что-то, кроме стрелкового оружия?
        — Нет, господин капитан.
        — Я все же склоняюсь к тому, что все же это была разведка. Тащи своего пленного, я допрошу его.
        Раненый в плечо «Иван» был слаб. По его бледному виду было видно, что он потерял много крови. Войдя в теплый бункер, он упал на пол от бессилия. Крамер и я подняли русского и усадили его на лавку, сбитую из жердей. Капитан подал ему кружку горячей воды и солдат с жадностью стал пить. После чего он вытер рот рукавом своего окровавленного маскхалата и словно затравленный волчонок посмотрел на нас дикими глазами. «Иван» знал, что после допроса последует или его расстрел, или отправка в лагерь. Теперь вся его дальнейшая судьба зависела только от него самого.
        На чистом русском Крамер, спросил:
        — Как тебя звать, солдат?
        «Иван» удивленно посмотрел на моего командира и, приподняв свою голову, гордо ответил:
        — Я — Сергей Петрович Колесников.
        — Скажи мне, Сергей Колесников, как ты оказался в Романах?  — спросил его капитан.  — Это же вашей группе не по пути?
        Солдат посмотрел на капитана и, глядя ему в глаза, сказал:
        — Это вам не по пути, а я русский и по своей родной земле хожу, где хочу.
        — Ты знаешь, что тебя могут расстрелять?  — спросил Крамер, открывая перед солдатом пачку с русскими папиросами.
        — Я вижу, ты сам русский?  — спросил солдат, достав папиросу.
        — Нет, «Иван», я — немец!  — ответил капитан.  — Ты, наверное, считаешь, что я предатель, что я продал свою Родину, где жил мой старинный род. Нет, солдат, ты не прав. Я никого не предавал. Я пришел сюда, чтобы освободить тебя от большевиков и Сталина, который утопил свой народ в крови.
        Крамер разговаривал с русским, а я внимательно слушал, чтобы запомнить каждое слово сказанное им и солдатом. Я хотел, хотел знать русский язык, чтобы здесь в разведке продвигать свою военную карьеру. Я знал, что война коварна и смерть подстерегает каждого солдата в любом месте. Я знал, что в любую минуту могу быть точно также пленен, как этот сержант Колесников.
        — Кристиан, приведи фельдшера, пусть он сменит этому «Ивану» повязку и осмотрит его рану.
        Я вышел на улицу, в лицо ударил морозный воздух, который словно стая злобных собак набросился на мой нос и щеки. Удивительно, что русская зима была так жестока, но мне почему-то очень нравился чистейший, морозный воздух, настоянный на ароматах зимнего леса.
        Наш госпиталь находился невдалеке от землянки Крамера. Возле фельдшерского пункта стояло несколько саней, запряженных мохнатыми русскими лошадьми, прикрытых теплыми шерстяными попонами. Всюду слышались стоны раненых. Солдаты 183 медсанбата 83 пехотной дивизии суетились возле раненых бойцов, доставленных из-под деревни Нивы. Там русские уже второй год старались пробить брешь в нашей обороне, чтобы сомкнуть кольцо вокруг Велижа. От того и потери на этом участке фронта были довольно значительны.
        — Фельдфебель,  — обратился я к принимающему раненых,  — мне нужен один санитар с медицинской сумкой, чтобы перевязать пленного «Ивана».
        Фельдфебель на мгновение оторвался от своей тетради и, взглянув на меня через стекляшки своих очков, сказал:
        — У нас не хватает перевязочного материала для своих солдат, а тем более для пленного. Пусть его Сталин и перевязывает, дерьмо собачье!  — выругался он и вновь стал что-то записывать.
        — Это, фельдфебель, приказ капитана Крамера. Если вы не хотите попасть в пятисотый батальон под Саксоны, я советую вам исполнить приказ старшего офицера.
        Фельдфебель взглянул через меня и, увидев спину солдата, который вытаскивал из саней фельдшерскую сумку, сказал:
        — Булер Херман!  — обратился он к солдату.
        — Я, господин фельдфебель!  — ответил тот, оборачиваясь.
        — Возьми сумку! Поступаешь в распоряжение этого унтер-офицера.
        — Есть!  — сказал солдат и, взяв сумку, подошел ко мне.
        — Пошли, Херман, перевяжешь пленного «Ивана», а то он загнется от потери крови.
        Фельдшер шел рядом, слегка прихрамывая. Я посмотрел на него и понял, что этот солдат находится на восточном фронте с первого дня.
        — Ты сам, откуда?  — спросил я в надежде встретить своего земляка.
        — Я, господин унтер-офицер, из Балингена, Швабия.
        — А я, а я думал, что ты с Ордруфа. Я уже второй год стараюсь найти своего земляка, но все тщетно. А ты, Херман, наверное, с первого дня на восточном фронте?  — спросил я, видя, что фельдшер, довольно, неплохо экипирован в отличие от зеленых новобранцев.
        — Так точно! Я раньше служил под Ржевом, зимой сорок первого получил осколок в ногу и пролежал месяц в госпитале, а потом несколько дней был дома в отпуске по болезни. Вот теперь я вновь прибыл на фронт, но уже сюда в госпиталь, в качестве фельдшера.
        Мы вошли в бункер, из которого вырвалось облако густого пара. Солдат вошел внутрь и, увидев капитана, поднял руку и поприветствовал офицера:
        — Хайль Гитлер!
        — Хай!  — сказал капитан и махнул рукой.  — Солдат, перевяжи этого «Ивана» пока он тут не скончался от потери крови. Не хватало нам потом его труп нюхать и без того вони хватает.
        Фельдшер снял с пленного маскхалат и расстегнул телогрейку. Ватный тампон, который на скорую руку был всунут Гансом, уже полностью пропитался кровью. Раздев «Ивана» мы обнаружили, что рана от кинжала была глубокой, из неё продолжала хлестать кровь. Фельдшер пережал артерию пальцами и сказал:
        — Господин капитан, ему нужно колоть морфий и зашивать артерию, а иначе он умрет от её потери.
        — Давай, делай! Нам этот русский пленный нужен живым. Делай что хочешь, но чтобы «Иван» был жив!
        Солдат расстегнул свою сумку и, достав шприц, сделал пленному укол прямо через штаны. Затем, выждав несколько минут, он ловко корнцангом подцепил артерию и защемил её, перекрыв выброс крови. Достав из сумки иглу с кетгутом, он перетянул им артерию выше зажатого инструмента, сделав несколько узелков. После чего он обработал рану, и умело зашил её иглой. По всему было видно, что фельдшер имеет довольно большой опыт в полевой хирургии и поэтому справляется с такими ранами почти с закрытыми глазами.
        Наложив тампоны, и плотно перевязав солдата, Херман сложил инструмент и попросил капитана угостить его сигаретой. Крамер, не скупясь, достал пачку русских папирос и протянул ему. Булер закурил и тут же закашлялся. Для него русский табак, в отличие от немецкого эрзаца, был сильнее ядреного иприта. С его глаз от этого дыма даже потекли слезы и он, держа папиросу, сквозь кашель сказал:
        — Какой хороший табак! До самых кишок продирает, это, наверное, круче русского пулемета будет. Теперь понятно, почему «Иваны» такие живучие, и мороз у них сильный и спирт ведрами пьют, и табак, словно атака хлором или «циклоном».
        — Так говоришь, солдат, этот «Иван» будет жить?  — спросил капитан, рассматривая русского солдата, который засыпал от морфия.
        — Да, господин капитан, будет. Я сделал все, что можно. Только я не понимаю, зачем нам лечить русских, если его или расстреляют или отправят в лагерь пленных. Все равно сдохнет, как собака,  — сказал фельдшер с явным пренебрежением.
        — Ты, Херман, если не понимаешь в разведке, то лучше иди к нашим раненым. Это теперь наша проблема, куда отправить этого солдата.
        — Ej, Iwan, wirst du leben oder nicht? (Эй, Иван, ты жить будешь или нет?)  — спросил я, накинув на него шерстяное одеяло.
        В ту минуту он сидел, словно был контужен взрывом гранаты. Морфий делал свое дело, и еще долго надо было ждать, когда он отойдет от наркоза. В таком состоянии он не мог ни говорить, ни отвечать на вопросы, которые нас интересовали.
        — Так расскажи мне, малыш, как вы взяли этого «Ивана», пока он спит. Хотелось бы установить, с какой целью они вышли в наш тыл и оказались около Романов. Это, скорее всего диверсионная группа. В Романах у нас стоит резервный склад с боеприпасами. Вот это, наверное, и была их конечная цель,  — сказал капитан Крамер, рассуждая логически.
        — При них, господин капитан, не было никаких зарядов, чтобы совершить эту диверсию.
        — Ты, Кристиан, вероятно, плохо искал. Неужели ты думаешь, что «Иваны» настолько глупы, чтобы тащить с собой взрывчатку. Вероятнее всего, что она уже давно на месте и просто ждет своего часа. Давай возвращайся со своими бойцами в Верховье и постарайся мне накрыть этого снайпера. Пусть Ганс работает, это его работа, его не зря из Германии, сюда доставили. Фамилия этого снайпера Жуков. Мне вчера попалась русская фронтовая газета, в которой говорилось о нем. Он в Велиже положил около трехсот наших солдат и тяжело ранил двух генералов. Так что теперь, Кристиан, это дело нашей чести. Надо в ближайшее время уничтожить этого аса русской пули,  — сказал Крамер, завалившись на свой гамак.
        — Так точно, господин капитан!
        — Кристиан, ты помнишь гаштет в Берлине в наш последний день на Родине?
        — Да, помню,  — сказал ему я, и в моей голове поплыли воспоминания, проведенные в штабе вермахта бронетанковых войск под Цоссеном, где шесть месяцев к ряду, в школе Абвера, я изучал основы диверсионной и разведывательной деятельности.
        — Мы ведь договорились называть друг друга по именам?
        — А как же субординация?  — спросил я.
        — К черту субординацию, мы не на приеме у Гитлера по поводу вручения боевых наград, чтобы называть себя по званиям. Это, малыш, война — сегодня убьют меня, а завтра может и тебя. Мы почти породнились с тобой. Так что, Кристиан, давай, возвращайся в Верховье.
        — Я все понял, Питер! До встречи! Пожелай мне удачи. Она как никогда мне сейчас нужна.
        Пожав руку капитану, я вышел на улицу. Через пятнадцать минут я уже сидел в кузове грузового Опеля с нашими связистами. Через час мы уже вернулись обратно в Верховье, где ждала нас «подсадная утка», слегка пришедшая в себя за сутки нашего отсутствия. «Иван» этот неплохо смотрелся на фоне других пленных, видно питание и тепло воскресили его жизненные силы.
        — О, Руди, как поживает наша наживка?  — спросил я Руди Тонера, оставленного охранять пленного русского.
        — Хорошо! Он уже почти похож на нашего полковника. Вот только худоват малость, а так уже неплохо выглядит!  — сказал Руди и, взяв «Ивана» за щеку, потрепал её.
        — Он бежать не собирался?  — спросил я, раздеваясь после рейда.
        Голова была тяжелая, трое суток на ногах делали меня не боеспособным, необходимо было отдохнуть и вновь собираться в рейд. Капитан правильно сказал, что этого Жукова нужно было достать с потрохами, пока он не перебил нам всю нашу армию и всех офицеров.
        Я рассказал об этом большевике Гансу Йоргану, так эта новость его очень расстроила, и он поклялся на библии наказать русского аса-снайпера.
        Выполнение поставленной задачи затрудняла снежная и довольно студеная зима. Долго в засаде при минус тридцати не просидишь. Иногда, возвращаясь из очередного задания, было трудно даже оторвать свои ноги от сапог. Шерстяные носки на морозе примораживались к загнутым в сапогах гвоздям, и только необычайная сила могла вытащить их оттуда. Так и приходилось ложиться в свои проволочные гамаки в ожидании того, что сапоги оттают от ног в тепле землянки.
        — О, Василий, туй хочет кушайт?  — спросил я, протягивая «Ивану» хлеб и шпик.
        Сержант посмотрел на меня глазами безропотного ягненка. Вся его славянская бравада растворилась, как утренний туман. Вероятно «Иван» чувствовал, что его откармливают не для того, чтобы отправить в Ля Скала на сцену знаменитого оперного театра. Для него сценой сейчас была почти вся линия фронта, где ему и предстояло сыграть свою первую и последнюю роль.
        — Дафай, дафай! Быстрее кушай, кушай!  — сказал ему Ганс Йорган и протянул банку с колбасным фаршем и ложку.
        — Йорган, ты так обхаживаешь свою мишень, словно маркитантку из велижского борделя,  — говорил ему я, наблюдая за действиями нашего прославленного чемпиона.
        Бойцы дружно засмеялись, видя, что наш снайпер прямо-таки лелеет свою «подсадную утку», несмотря на то, что он враг.
        — Я, Кристиан, не хочу, чтобы его шатало от ветра. В оптический прицел очень хорошо видно даже лицо жертвы. Любая мелочь может повредить делу.
        — Ты скажи мне, Ганс, где мы будем искать этого снайпера?  — спросил я, абсолютно не понимая, где на всем протяжении фронта объявится этот вольный стрелок.
        — Статистика, статистика его пораженных целей укажет нам его любимые места,  — сказал Ганс.
        Он достал из своего деревянного футляра, обитого зеленым бархатом, маузер 98 с оптическим прицелом и с любовью стал его протирать промасленной тряпкой. По всему было видно, что он страстно любит свой карабин и вряд ли когда доверит его в чужие руки.
        Глаза слипались, и я не удержался и влез на полати русской печи. Голова не успела коснуться подушки, как я уже спал. И мне было наплевать, что сейчас я стал настоящей добычей русских клопов, которые кишели во всех земляных бункерах и уцелевших хатах наравне со вшами. Чем только мы не травили этих тварей, но они плодились под нашими мундирами с невиданной скоростью. В то время, когда твое тело истощено, когда постоянная усталость преследует тебя, заставляя спать на ходу, никакие сны не проскакивали в твоем сознании. Любая минута, любой свободный час и солдаты, измученные боями засыпали, словно убитые. Да было и неудивительно, что русская разведка с легкостью вырезала передовые дозоры целыми взводами, потому что нам постоянно хотелось спать.
        Жуткий грохот разбудил меня. Он, словно свалившийся с горы огромный булыжник с невероятной скоростью ворвался в русскую хату. Подобно картонной коробке она подпрыгнула и в разбитые взрывной волной окна ворвалась горькая гарь тренитротолуола. В ту минуту в доме уже ничего не было видно. Он мгновенно наполнился белым дымом, и я выскочил из дома через выбитое окно.
        Огромная дымящаяся воронка в пятидесяти метрах от него зияла своей черной язвой среди белого снега. Краем глаза я увидел, как мои бойцы выскакивают из хаты и бегут в направлении окопа, волоча за собой русского пленного.
        Нырнув в щель, я вдруг услышал пронзительный рокот русского фронтового бомбардировщика. Он, подобно огромному ястребу пикировал на наших тыловиков, наводя ужас одним только воем мощных моторов. Вдруг от тела этого железного монстра отделилась черная капля, которая с каждой секундой становилась все больше и больше. От её пронзительного свиста сердце замирало и ты, униженный страхом, впивался в этот несущий смерть предмет глазами, стараясь предугадать место его падения. Казалось, что этот смертельный снаряд, словно живое существо видит тебя и летит с желанием вогнать тебя в землю и разметать потом твое тело на мелкие части.
        Я заворожено смотрел на эту смертоносную каплю, и все мое тело в эти секунды сковало дьявольское оцепенение. Я видел, как пробив промерзшую толщу земли, она вошла в неё, словно кинжал в кусок хлеба и через мгновение огромный столб огня и земли взметнулся в обратном направлении, поднимая в воздух сотни тонн замерзшей породы. Земля содрогнулась и стала уходить из-под моих ног, бросая мое жалкое существо в глубокую щель траншеи.
        Все небо в долю секунды покрылась разрывами зенитных снарядов. Всё пространство вокруг базы закипело от выстрелов зениток и крупнокалиберных пулеметов. К самолету потянулись пунктиры трассирующих снарядов, которые разрезали воздух огненными точками. Но, несмотря на плотный огонь противовоздушной артиллерии, самолет большевиков спокойно без потерь удалился в направлении линии фронта. Всего несколько тяжелых бомб, сброшенных на наш гарнизон, повергли его обитателей в состояние смятения и вселенского хаоса. Отовсюду доносилась отборная брань, перемешанная со стонами раненых и умирающих.
        Когда я вылез из окопа то первое, что меня поразило, это бегущие к концу деревни наши солдаты и офицеры. Отряхнувшись от земли, я направился к месту общего сбора. Увиденное поразило до самого сердца. Даже лишенные чувств наши солдаты, замерли в полнейшем оцепенении и непонимании произошедшего. Моему взору предстала ужаснейшая картина, которую я всю жизнь буду видеть и вспоминать в кошмарных снах. В ту минуту мороз пробежал по моей шкуре, а необычайный озноб стал трясти меня в нервной лихорадке.
        Посреди сарая, где еще десять минут назад были русские пленные, зияла огромная воронка диаметром не менее десяти метров. Разорванные взрывом бревна были разметаны по огромной площади и тлели, испуская белые струйки дыма. Тела пленных «Иванов» были настолько истерзаны силой взрыва, что месиво из мяса, раздробленных костей и внутренностей были разбросаны на расстоянии в диаметре ста метров от этой зловещей черной и еще парящей ямы.
        Фактически весь снег в округе был окрашен красным цветом человеческой крови и мяса. Эта жуткая картина войны настолько поразила сознание солдат, что многие не смогли сдержать свои внутренние чувства.
        Несмотря даже на смерть своего врага многие наши новобранцы рыдали словно дети, а бывалые ветераны, поддавшись внутренним ощущениям, просто блевали при виде этого кровавого месива. Из трехсот, собранных вместе человек, не выжил ни один в этом огне ада, за исключением того русского, которого мы держали в качестве приманки для снайпера.
        Сейчас я вспоминаю тот миг, когда нашему пленному «Ивану» довелось увидеть всю эту картину сотворенную его же соотечественниками.
        Его серое лицо сковал необъяснимый ужас. Было ощущение, что его разум покинет голову, и он никогда не сможет помочь нам в запланированном деле. Царев стоял возле этой воронки и с глазами полнейшего отречения от самого себя смотрел в её дьявольскую глубину.
        Что тогда произошло, ведомо только господу. Василий, как бы очнувшись от шока, горько зарыдал. «Иван» упал на колени и стал собирать окровавленные куски шинелей и униформы. Он никак не мог себе представить, что мог оказаться в этом месте со своими сослуживцами и разделить их горькую судьбу. Он не мог представить, что в одно мгновение окончилась жизнь сразу нескольких сот человек. Вероятно, что эта ужасная картина как-то изменила его сознание и он, после того как пришел в себя, впервые заговорил.
        — Господин унтер-офицер, что я смогу для вас сделать?  — спросил он.
        Мне довольно трудно давался русский язык, но в эту минуту я понял, что «Иван» как-то хочет нам помочь. Что это было — я не знал! Порыв мести или осознание силы немецкого оружия?
        Я видел, как его глаза загорелись, и он в одно мгновение предстал перед нами совсем другим человеком. Я не думаю, что это было предательством. Я не думаю, что этот русский трясся за свою жизнь в страхе смерти, нет, это было совсем другое. Это было осознание, и он в эти горькие минуты сделал сам свой выбор.
        В тот злополучный день русской бомбардировки к счастью из моей команды никто не погиб. Условия складывались так, что нам необходимо было покинуть этот район и вернуться на основную базу сосредоточения нашей роты, согласно приказу, доставленному вестовым.
        Йорган, видя тогда бесперспективность коллективного поиска, решил перейти в режим одиночной охоты и в тот же день, вызванные Крамером, мы вернулись обратно в Беляево.
        Весть о налете авиации уже опередила нас, и я видел, как наши солдаты смотрели на нас глазами полными сочувствия и сострадания. Фактически русские ежедневно на своих фанерных этажерках бомбили нас, но их примитивное ночное бомбометание особого вреда не приносило. Иногда бомбы просто падали в лес вдали от всех военных целей.
        Сегодня день был особенный и «Иваны» сыпали на наши головы не просто бомбы — это были пятисоткилограммовые чудовища. Подобная бомбардировка была уже не просто военной неприятностью, это был настоящий кошмар, заставляющий немецкого солдата зарываться даже в промерзшую землю. Любой осколок от такого мощного заряда мог запросто пробить танк, не говоря уже о людях из крови и плоти.
        — Ну что Кристиан, хорошо вас пощипали сегодня русские бомбардировщики? Даже у нас с полок падали бутылки со шнапсом. Я представляю, как вам было жарко!? Это что, ваша «подсадная утка»?  — спросил меня Крамер, указывая на Василия.  — На хрена ты его приволок сюда? Сидел бы в сарае со всеми большевиками. А так таскаете, что дитя малое. Кому он сейчас нужен, если мы вечером выступаем в рейд.
        — Нет больше сарая и большевиков больше нет. Их собственной бомбой разорвало на мелкие части. Кишки на соснах висели, словно рождественские гирлянды.
        — Что всех?  — спросил удивленно Крамер без всякого сожаления к своим бывшим соотечественникам.
        — Нет, он остался один. Этот «Иван» и уцелел потому, что был вместе с нами. А остальные уже давно предстали перед господом в очереди за местами в раю.
        В те минуты я понял, что за два года войны совсем очерствел душой ко всем трагическим картинам фронтового пейзажа. Меня уже абсолютно уже не трогала смерть ни наших солдат, ни мертвых большевиков, которые промерзшие повсеместно торчали из-под снега в ожидании весеннего тепла. В ту минуту я вспомнил такой случай.
        Один раз мы, выдвигаясь в тыл противника, столкнулись с невиданным явлением. Подползая к одному из передовых наших дозоров, мы увидели «Ивана», стоящего в полный рост. Он держал свою винтовку, воткнув штык в нашего мертвого солдата. Я, взглянув в бинокль, увидел, что русский стоит и не хочет вынимать из нашего бойца своего оружия.
        Я взял у своего разведчика карабин и, прицелившись в «Ивана», выстрелил. Большевик, к нашему удивлению так и остался стоять. В тот момент мы уже палили всей группой, но «Иван» стоял и стоял, как будто был отлит из бетона или стали. Мне казалось, что от него отскакивают все наши пули, а он просто издевается над нами. Подойдя к нему вплотную, я был поражен. Тело «Ивана» промерзло, и все наши пули при попадании отрывали от него огромные куски мороженого мяса. «Иван» так и стоял мертвый, не желая вытаскивать штык. Вероятно, что уже давно немецкая пуля пробила ему голову, и он так и закоченел, опершись на свою винтовку. Его лицо с открытым ртом, цвета перезрелого баклажана, так и застыло в гримасе нечеловеческой ненависти к своему врагу.
        Мое сердце в те времена застыло на русском морозе, словно камень. И уже не воспринимало ни своей, ни чужой боли, которая была всюду. Я мог спокойно есть из банки колбасный фарш прямо рядом с полевым хирургом, который ловко отпиливал пилой ногу моего бойца. Я не испытывал ни боли, ни жалости, и подобное состояние души меня стало немного настораживать.
        — Питер, зачем нас отозвали из Верховья? Нашим солдатам, что удалось пристрелить Жукова?
        — Убивать Жукова остается Ганс. А у нас, малыш, будет с тобой особая задача. Гарнизон в Великих Луках попал в окружение к большевикам. Комендант гарнизона полковник фон Засс обратился к командующему 59 корпуса генералу фон дер Шевальири с просьбой о помощи. Командир 10 стрелковой бригады генерал Бюлов выделил для прорыва этой блокады танковый батальон СС майора Шпульке и нашу разведроту «109 Вольф». Нам предстоит высадиться в качестве воздушного десанта прямо в городе и подготовить прорыв окружения в составе оставшихся в живых наших солдат. Операция предстоит опасная, поэтому ты, Кристиан, можешь уже своего Ивана расстрелять за ненадобностью.
        В тот момент, когда Питер сказал эти слова, мое сердце вдруг ожило. В нем будто что-то кольнуло и я, сжав зубы, ответил:
        — Есть!
        Приказ капитана был для меня неоспорим, но в душе чувствовалась досада на то, что все же придется убить этого большевика, который еще вчера проклинал свою авиацию, собирая останки своих друзей и соотечественников. Спорить с капитаном желания не было, так же как и убивать. Но, взяв Василия за рукав, я легко толкнул его стволом МП-40 к выходу из блиндажа. Он будто почувствовал, что сейчас в его жизни будет поставлена точка, и он больше никогда не сможет отомстить за смерть своих друзей и выпить доброго шнапса. Я видел, как его глаза в долю секунды повлажнели, и крупные слезы покатились по серому лицу.
        — Дафай, дафай, Иван! Пошли, я буду тебя расстреливать,  — сказал я, и вывел «Ивана» на улицу.
        Я провел его на берег Западной Двины и напоследок перед смертью угостил сигаретой. Иван закурил и, глубоко затягиваясь трясущимися руками, жалобно посмотрел на меня. Я держал автомат наготове и в любую минуту мог разрезать его пополам одной только очередью. По его лицу текли слезы и он, жадно затягиваясь, вдруг зарыдал, словно обиженный ребенок, опускаясь на колени в снег. Что тогда произошло со мной — я не знаю?
        Я впервые пожалел «Ивана», пожалел своего врага и, вскинув автомат, выпустил очередь в воздух. Что было после, меня не интересовало. Как этот русский выберется из нашей зоны, мне было тоже все равно. Не оборачиваясь назад, я вновь вернулся в бункер, доложив Крамеру об успешно проделанной работе по ликвидации очередного большевика. Повесив автомат на бревно, служащей опорой крыши Крамер почувствовал, что от него пахнет горелым порохом. Несколько раз он втянул в себя воздух и сказал:
        — Малыш, тебе не было жалко своего врага? Мне кажется, что…
        — Нет, Питер, хороший русский, это мертвый русский. Мне жаль только тот колбасный фарш и шоколад, который мы потратили на него за это время. Такая мишень была хорошая для их снайпера, а мы её завалили сами, как свинью в деревенском сарае.
        — Ганс, дорогой мой друг, очень хорошо знает свое дело, он сделает этого Жукова как надо, а нам с тобой нужно готовиться к рейду,  — сказал Крамер, ничуть не жалея врага

* * *

        — Транспортный юнкерс будет сегодня ночью ждать нас на аэродроме в Велиже. Ты еще не забыл дружище, как прыгать с парашютом на головы врагов?  — спросил Питер, натирая лицо кремом.
        — Нет, господин капитан, не забыл.
        — Тогда собери мне нашу роту, есть приказ. Нам поставлена очень-очень опасная задача. Сегодня вечером выступаем,  — сказал Крамер, одеваясь в боевую экипировку.
        — Так точно!
        Судя по немногословности нашего командира, можно было предположить, что он всем своим внутренним чутьем чувствует, что данная авантюра наших генералов очередной раз является блефом.
        Я вышел из бункера и тут же рядом вошел в другую солдатскую землянку, где мои бойцы довольно крепко спали, стараясь запастись силами на будущее.
        — Вили, через два часа мы выступаем в сторону Велижа. Через час, построить роту в полном боевом снаряжении с тройным запасом боеприпасов, у нас сегодня будет очень жаркая вечеринка!
        — Так точно, господин унтер-офицер,  — сказал он.
        Вернувшись в бункер капитана Крамера, я сел в проволочный гамак, накрытый огромным количеством всевозможных тряпок. Глаза мои слипались и я, засыпая на ходу, сказал:
        — Питер, я только час посплю, а потом пойдем с тобой воевать.
        — О, малыш, как ты раскис. Может кофе?  — сказал Крамер.
        — Да, да, кофе, но только через час,  — сказал я, уже не отдавая отчет сказанному.
        Голова моя наклонилась, и я тогда мгновенно заснул. Три последних дня без сна выжали меня, словно лимон. Иногда от подобной усталости мне просто хотелось умереть. Я неоднократно был свидетелем, когда многие бойцы просто сами лезли под пули, чтобы ценой жизни избавить свой уставший организм от этих жутких страданий проклятой и грязной войны.
        Правда сия чаша миновала меня, я хоть и жутко устал, но все же своим сознанием надеялся, что конец этому кошмару придет довольно скоро. За снегом русской лютой зимы обязательно придет весна, а там будет намного легче и нас отправят на переформирование назад в Германию. Тем более, что уже через две недели наши войска должны были отойти в тыл, чтобы дать возможность свежим силам склонить чашу весов в нашу пользу.
        Правда, новости последних дней из-под Сталинграда слегка деморализовали многих наших солдат. В эти дни только войска СС, гонимые реваншем за поражение под Сталинградом все более и более жестоко расправлялись с мирным населением в поисках мнимых партизан, которых они видели в бородатых стариках да беззубых бабах, населяющих прифронтовую полосу.
        Наша рота хотя и предназначалась для ведения диверсионных и разведывательных мероприятий, но иногда в целях усиления придавалась этим мясникам-карателям для охраны их тылов. Солдаты в такие дни особого удовольствия не испытывали ввиду ведения нечестной игры нашими наци.
        Капитан Крамер старался в роте создать отношение уважения к своему врагу, но все его старания сводились на нет зверствами этих головорезов с черепами на пилотках и петлицах.
        Проснулся я от легкого толчка в спину. Крамер стоял надо мной и держал в своих руках алюминиевую кружку с горячим кофе.
        — Вставай, малыш, уже пора, через час выступаем. В самолете доспишь, нам лететь до высадки около часа.
        — Зимой в самолете?  — спросил я иронично, хватая кружку с горячим напитком,  — Это же ад!
        — Да я, наверное, неудачно пошутил,  — ответил Крамер, присев напротив меня.
        — Я, Кристиан, предполагаю, что нас посылают к черту в пасть. По последним донесениям там сейчас довольно таки жарко. 8 танковая дивизия генерала Бранденбергера выступила на прорыв блокады. Но его танки сейчас довольно хорошо горят на подступах к городу. Нам приказано для усиления гарнизона высадиться прямо на крепость, будем готовить прорыв русского окружения. Ты бы так, на всякий случай, привязал к своему тощему заду чугунную дверку от печки. Падать нам придется прямо на наши окопы. Русские будут рады увидеть наши жопы, висящие над их головами.
        — Я не уверен, Питер, что наши десантники чем-то смогут помочь этим смертникам. Я думаю, как бы нам выжить в этой бойне и достойно выйти из города. Через две недели нас снимают с фронта и отправляют на месяц в тыл для отдыха. Я не хотел бы упускать возможность вернуться в теплую постель к Анне и выпить с ней вина с десертом. Хотелось бы еще и пива глотнуть с баварскими колбасками, как в былые годы.
        На улице в ту минуту послышалось оживление. Разведчики, гремя амуницией, уже строились в боевой порядок, согласно уставу вермахта. Среди солдат чувствовалось напряжение, так как многие уже знали, куда нам придется приземляться. Новые белые маскхалаты были специально получены со склада для этой операции. Все солдаты переоделись в сухое белье и трофейные телогрейки большевиков, у которых были отрублены рукава. Запас продовольствия был выдан всего лишь на трое суток.
        Да если бы в ту минуту мы знали, как изголодались наши солдаты в осажденном гарнизоне!? Авиация тогда почти ежедневно сбрасывала на город контейнеры с хлебом и тушенкой, но большая часть груза доставалась нашему врагу, который обжирался дармовыми продуктами, падающими на их головы.
        На двадцать человек наших солдат приходилась одна булка хлеба да банка тушенки. Три сотни лошадей были съедены уже давно, и вот в этот ад нам пришлось высаживаться по воздуху.
        В отличие от блокады Велижа в 41 -42 году, у этих солдат крепости Великих Лук не было ничего. А у нас тогда были целы городские запасы картофеля. Даже у нас создавалось ощущение, что мы летим не в окруженный гарнизон, а в волчью яму с голодными и страшными зверьми. Я тогда осознавал, что не успеем мы коснуться ногами земли, как наши братья по оружию съедят все наши припасы вместе с нами. В гарнизоне оставалось около тысячи раненых, которые нуждались не только в лекарствах, но и в полноценной еде, которую взять было уже неоткуда.
        Точно в назначенное время к месту построения подъехали три грузовые машины. До Велижа было примерно пятнадцать километров, поэтому наше путешествие не было очень долгим. Въехав на территорию аэродрома, где в сумраке зимней ночи прослеживались силуэты нескольких транспортных самолетов, прогревающих свои моторы. В освещенных кабинах пилотов виднелись их мутные силуэты.
        Крамер выскочил из машины и подал команду на выгрузку. В свете фар автомобилей рота выстроилась на летном поле. После команды полковника Братке все, построившись в цепь по одному, направились в легкий ангар для получения парашютов. Через полчаса группа из восьмидесяти двух разведчиков была в полной боевой готовности.
        Крамер поочередно прошел по самолетам и пожелал всем солдатам счастливого приземления. Мы согласно боевому распорядку оказались в разных машинах, чтобы в случае чего, принять правильное решение на управление нашими бойцами. Для меня этот прыжок трудности не представлял. Все шло по расписанию. Только встреча с русскими «ястребами» могла сорвать весь намеченный тогда штабом план.

* * *

        Генерал-полковник танковых войск Вальтер Модель сидел за столом, подпирая голову руками. Он с чувством внутреннего сожаления и скорби всматривался в расстеленную на столе карту дислокации армии и карандашом отмечал все новые и новые победы русских в районе Великих Лук. Донесения, доставляемые связистами в последние дни, носили все более ужасающий характер. Семь с половиной тысяч человек были отрезаны от основных войск армией генерал-полковника Еременко, пустившего своих бойцов по трудно проходимой цепи озер. Великие Луки были блокированы со всех сторон. Попытки гессенской 20 танковой дивизии и 253-й пехотной дивизии имели только временный успех. Правда, недооценив противника, они сами попали в ловушку после того, как вошли в город.
        Гарнизон из солдат 83-й пехотной дивизии под командованием подполковника фон Засса сдерживал, как мог прорыв русской армии. В такой катастрофической ситуации необходимо было принять единственно правильное решение.
        Двери в кабинет Вальтера Моделя отворились и на пороге появился генерал-лейтенант Курт фон дер Шевалири. На ходу он снял кожаные перчатки и уже с протянутой рукой подошел к Моделю.
        — Хайль, господин генерал-полковник!  — сказал он, щелкая, словно курсант каблуками своих хромовых сапог.
        — Хай!  — ответил Модель, слегка приподняв зад от стула,  — Присаживайся, Курт, вдвоем будет легче думать.
        Генерал-лейтенант скинул с себя добротное кожаное пальто с подшитым изнутри русским полушубкам и фуражку, отдав их ординарцу Моделя, стоящему около двери.
        — Хельмут, вызови мне начальника штаба полковника Кребса!!
        — Есть!  — ответил унтер-офицер и вышел из кабинета.
        — Присаживайся, Курт,  — еще раз повторил Модель.  — Обстановка в районе Великих Лук по донесениям наших офицеров довольно сложная. Армия генерал-полковника Еременко блокировала город со всех сторон. «Иваны» настолько настроены на победу, что заслали туда даже своих парламентеров, чтобы сдать гарнизон без лишних жертв. Я уже доложил фюреру о создавшейся обстановке вокруг крепости на болоте. Ответ был один — держать город до последнего солдата.
        — От фюрера вряд ли можно было ожидать другого ответа,  — сказал Шевалири, равнодушно рассматривая карту.  — Я бросил на этот участок 183 артиллерийский полк, 3 полк реактивных минометов «Нобельвеффер» и «Пенцервеффер», а также 17 легкий разведывательный батальон. С Ивановского озера ежедневно взлетают самолеты, которые доставляют блокированному гарнизону продуты и вооружение. Командир 4-й бомбардировочной эскадры Ханц-Иоахим Шмидт делает все возможное, чтобы груз точно попал нашим солдатам. Но только часть его достигает цели. Плотность огня русских настолько велика, что даже при точечном выбросе груза его большая часть достается врагу.
        В кабинет вошел полковник Кребс. Махнув рукой, он сказал:
        — Хайль, господа!
        Генералы оторвались от карты и перевели взгляд на полковника.
        — Полковник, вы ознакомились с положением вокруг Великих Лук?
        — Так точно, я уже принял кое-какие меры по ликвидации этой блокады. Наша отдельная диверсионная разведрота «109 Вольф» уже на подлете к осажденному городу. Они будут готовить прорыв для оставшихся в гарнизоне солдат. Операцией руководит капитан Крамер. Он прошел подготовку в диверсионной школе Абвера в Цоссене и в совершенстве владеет русским языком.
        — Я считаю, полковник, что подобное самоволие по распределению живой силы такого уровня отрицательно скажется на вашем послужном списке. Это элитное подразделение предназначено для работы в тылу русских, а не для вызволения голодной толпы из окружения, которая не смогла удержать оборону. Я доложу об этом вопиющем факте самому Гитлеру,  — сказал Модель довольно раздраженно.
        По всему было видно, что Кребс старался найти оправдания своим действиям, поэтому добавил:
        — Наши десантники смогут деблокировать гарнизон. Я в этом полностью уверен.
        — Вы, полковник, идиот!  — сказал Модель.  — Танки, танки лейтенанта Коске из 15 танкового полка 20-й дивизии с трудом ворвались в город. При этом они потеряли две трети своего боевого потенциала. Опорный пункт «Будапешт-277» пехотного полка поражен дизентерией, майор Шваббе сдался на милость победителю вместе со своими обгадившимися солдатами и комендантом гарнизона Зассом. Срочно подготовьте приказ генералу Велеру!
        — Приказ: подготовить прорыв окруженного гарнизона. Силами разведподразделения гауптмана Крамера и оставшихся танков лейтенанта Коске прорвать окружение. Всем солдатам способным держать оружие в 02 часа ночи 16 января 1943 года прорвать линию русской обороны и сомкнуться с частями 9 армии южнее Великих Лук.  — сказал генерал-полковник Модель.
        Полковник Кребс записал приказ и с разрешения командующего Моделя удалился. (Начальник штаба 9 армии Ганс Кребс в 1944 году получит звание генерала. Покончит жизнь самоубийством в бункере Гитлера 1 мая 1945 года за семь дней до полного конца этой войны).
        — Курт, тебе не кажется, что русские, окрыленные победой в Сталинграде, перешли в наступление по всему фронту?  — спросил Модель, обращаясь к Шевалири.
        — Я предполагал такое развитие событий. Для усиления армии Эрика Монштейна мы планировали переброску частей нашего резерва 311 австрийского пехотного полка 17 танкового полка СС «Мертвая голова», а также батальона СС «Адольф Гитлер». Но при комплектации железнодорожных составов в Новосокольниках эти части были подвержены интенсивной бомбардировке русскими. Генерал-полковник Еременко тоже предполагал, что мы бросим наш резерв в район Сталинграда. Сняв боевые части и подставив их под массированный удар русской авиации, мы оголили все наши фланги, за что сейчас и рассчитываемся. Черт бы вас всех побрал!  — сказал Шевалири.  — Я уже сегодня отбываю в Невель для корректировки выполнения этого приказа на месте.
        (Вальтер Модель покончит жизнь самоубийством на следующий день после дня рождения фюрера 21 апреля 1945 года).

        Прорыв

        Четыре транспортных 52-х юнкерса» под прикрытием трех мессершмитов» с каждой минутой приближались к Великим Лукам. В иллюминаторы самолетов проглядывались вспышки русской зенитной артиллерии, которые с приближением к городу становились все ближе и ближе.
        В такие минуты страх как никогда сковывал все движения десанта. Никто из наших солдат не хотел и не имел никакого желания получить осколок от разорвавшегося рядом русского зенитного снаряда.
        В глазах бойцов прослеживалась усталость и какая-то странная безысходность, которая с каждым днем все сильнее и сильнее давала о себе знать. Каждый из них в ту минуту понимал, что возможно для него этот выброс окажется последним. Но на кого из них выпадет выбор, никто не знал? Летели молча…
        Кто-то в скудном свете внутренних фонарей старался читать Библию. Кто-то, сложив ладони, молился, шепча под нос уже давно заученную молитву. Вдруг дверь в пилотскую кабину открылась, и из неё выглянул капитан Люфтваффе. Он окинул взглядом солдат и, увидев меня, поманил к себе рукой. Гул двигателей транспортника не давал спокойно разговаривать, и я подошел к нему почти вплотную.
        — Унтер-офицер, через пять минут выбрасываемся. Вначале выбрасываем груз, а потом по зеленому сигналу вас. Мы должны сделать круг над городом, чтобы скинуть все точно над целью. Держитесь! Сейчас «Иваны» начнут шквальный огонь, да поможет вам всем Бог!  — проорал капитан и закрыл двери в кабину самолета.
        Я подошел к каждому бойцу и проверил крепление парашютов и оружия. Небольшой инструктаж и над пилотской кабиной загорелась желтая лампа «Achtung».
        — Приготовились!  — прокричал я своим бойцам, показывая руками начало выброски.
        Вдруг все небо вокруг самолета закипело огненными разрывами. С земли навстречу самолетов потянулись пунктиры трассеров, которые тухли в сумраке ночи, не долетая до транспортников, идущих на приличной высоте.
        Зеленая лампочка возвестила о выбросе груза и я, открыв дверь, встал рядом. Мои солдаты выпихивали ногами и руками кожаные мешки и ящики в открытую дверь самолета. Каждая единица груза крепилась к тросу через карабин фала. Загоревшийся желтый свет над дверью в пилотскую кабину возвестил об окончании выброски, и самолет пошел на повторный разворот.
        В открытую дверь очень хорошо просматривалась вся земная картина фронта. Разрывы артиллерийских снарядов вспыхивали повсеместно. Голубые разрывы зениток раз от разу вырывали из небытия ночной темени самолет Крамера, который шел невдалеке параллельным курсом.
        Вновь зеленая лампочка загорелась над кабиной пилота, и в эту секунду мое сердце затрепыхалось, а тело налилось свинцом. Теперь, после того, как был скинут груз, предстояло десанту выпрыгивать прямо на город. Внизу в кромешной тьме проглядывались сигнальные костры, подкрашенные для ориентиров красными факел-свечами.
        Морозный воздух вцепился в лицо и я, неподвластный законам физики, вылетел наружу, крепко прижимая руки к груди. Через мгновение хлопок и резкий рывок возвестил об открывшемся над моей головой парашюте, и я повис в воздухе, словно лампочка посреди комнаты. Тогда мне казалось, что все русские зенитки все винтовки «Иванов» уставились в мой зад и не пройдет и минуты, как меня разорвет русский свинец на тысячи окровавленных кусков.
        В эту минуту мне еще предстояло вытащить оружие, прижатое ремнями парашюта, чтобы в случае чего открыть ответный огонь по врагу. В кромешной тьме пули, словно страшные жуки своим жужжанием пронизывали пространство вокруг меня, и мне казалось, что мой смертный час уже пришел. Я не позавидовал бы любому, кто смог бы оказаться в таком положении.
        Одиночные удары их в купол парашюта говорили о прицельной стрельбе с земли. В такие мгновения ты, словно голый стоишь посреди площади, и в тебя бросают тухлыми помидорами, яйцами и камнями. Но здесь в воздухе были другие ощущения. Хотелось чем-то прикрыть свой зад, хоть толстым куском стали, чтобы большевистские пули отскакивали от него, так и не достигнув своей цели.
        Об этом не один раз говорил мне капитан, который неоднократно ощутил на своей шкуре этот сковывающий страх.
        Как раз в это самое время русская разрывная пуля вдруг ударила в фал парашюта, на котором крепились стропы. Возможно, что именно она тогда и спасла мне жизнь. Я, видя, что могу угодить в стан врага, потянулся за стропами и парашют мгновенно поменял свой угол падения. Слегка пригашенный, он стал спускаться в том направлении, где находились наши немецкие солдаты. С земли было видно мою беспомощность и они, прикрывая мою посадку, открыли ураганный огонь по «Иванам», которые тут же залегли по своим окопам, боясь поднять головы.
        Благодаря их действиям мне все же довелось удачно приземлиться в глубине нашей передовой. От морозного воздуха я даже не почувствовал, что осколок от разрывной пули все же попал мне в руку. Корчась тогда от боли мне предстояло лежа на земле достать перевязочный пакет. В тот миг, когда я окровавленными руками все же разорвал упаковку, руки товарищей по оружию подхватили меня и понесли подальше от линии соприкосновения с противником.
        Они отцепили парашют и, подняв меня на руки, оттащили в ближайший блиндаж. Через легкую пелену головокружения я увидел офицерскую фуражку и худое изможденное желтое лицо, которое склонилось надо мной, словно полковой капеллан склоняется над телом убитого.
        — Унтер-офицер разведывательной роты полка «109 Вольф» Кристиан Петерсен,  — сказал я, представившись тогда по уставу.
        В тот миг мне было видно, как его лицо заволокло дымкой, и сквозь пелену я услышал:
        — Временно исполняющий обязанности коменданта гарнизона майор Трибукайт. Подполковник Засс сдался русским в плен три дня назад.
        В этот миг моя голова покатилась, и я почувствовал, как проваливаюсь в какую-то бездну. Легкое похлопывание ладоней по моему лицу да злой и резкий запах нашатыря привели меня в чувство, и я вновь услышал:
        — Солдаты, помогите унтер-офицеру, перевяжите его, черт бы вас всех побрал!!! Как придет в себя, доставить в штабной подвал. Да, всем, кто из десанта нуждается в помощи, помогите своим товарищам. Они же прибыли, чтобы вызволить вас, идиоты, из русского котла!  — прокричал майор на истощенных войной солдат.
        Я тогда видел, как он выскочил из окопа и в сопровождении нескольких автоматчиков проследовал в сторону разрушенной церкви, стоящей на окраине города.
        Внезапно вой русского снаряда крупного калибра разорвал временную тишину. Он впился в какое-то строение, вырывая из него глыбы битого кирпича и пыли. Следом за ним послышался вой целого роя, летящего в нас, смертоносного металла. В одно мгновение вся площадь передо мной закипела от разрывов тяжелой артиллерии и камни, земля вперемешку с горячими осколками обрушились тогда на наши головы.
        Я не помню, но как мне тогда показалось, чьи-то сильные руки меня за капюшон маскхалата и вволокли в окоп, ведущий через всю улицу, идущую к цитадели. Еще оставаясь в сознании, я видел на бруствере окопа в различных позах лежавшие промерзшие тела немецких солдат и большевиков, убитых во время рукопашного боя. От жуткого холода их лица стали коричневыми и синими, словно шкура баклажана. Я знал, что во время такой мясорубки закапывать трупы, не было времени. Наши солдаты, голодающие уже несколько месяцев, просто не имели никаких сил, чтобы хоронить своих погибших товарищей. Вот так они тогда и валялись на всех полях сражений, чтобы хоть когда-то дождаться своего погребального часа.
        — Русские опять начали свою артподготовку. Сейчас пойдут в атаку!  — сказал солдат, перевязывающий мою руку.
        Рана была неглубокая и не опасная. Жалкий кусочек свернутого железа от пули был величиной с булавочную головку. Он тогда только пробил рукав моего комбинезона и впился в кожу на глубину одного сантиметра, задев вену. Кровь хлестала из раны, замочив внутри весь рукав. Но и от такого незначительного ранения все мое тело тряс сильный озноб.
        — Вам повезло, господин унтер-офицер, иногда такой осколок даже лишает солдата жизни. Упади вы вдалеке от наших позиций и уже через час были бы мертвы. Пару дней и рана заживет. В этих условиях у нас все заживает, как на собаках,  — сказал санитар и я почувствовал, что моя кровь остановилась.
        В тот момент артподготовки мне хотелось знать, сколько же человек выжили в этом аду во время нашего десантирования?
        — Солдат, мне необходимо попасть к коменданту гарнизона,  — сказал я, обращаясь к рядовому.
        — Вильгельм,  — сказал он,  — у вас, господин унтер-офицер, ничего нет перекусить? Мы уже месяц, как очень голодаем. Многие даже умерли от голода.
        — Продукты, Вильгельм, мы выбросили из самолета при первом заходе. Я думаю, что они где-то рядом с крепостью.
        В ту минуту я не хотел доставать из своего ранца хлеб, шпик и колбасный фарш, так как знал наверняка, что изголодавшиеся солдаты набросятся на меня. Мне до глубины души не хотелось погибать от рук своих же соотечественников. Теперь я понял, почему майор Трибукайт ходил по передовой с конвоем автоматчиков. Чувствуя свою смерть от голода, солдаты могли просто растерзать офицера, повинного в их тяжелом положении. В такой период бунты возникали спонтанно, а солдаты целыми ротами сдавались в плен к «Иванам», ведя своих командиров под угрозой оружия. Тогда был выбор или умереть в окопах от голода и прожорливых вшей, или хоть раз в день есть кашу и селедку, которой кормили пленных.
        Солдат, пригнувшись, повел меня в подвал какой-то церкви, где под мощными кирпичными сводами скрывалось все управление гарнизона. Войдя в подвал, я почувствовал тяжелый запах умирающих и уже давно умерших солдат. Они лежали вповалку на носилках, истерзанные осколками и пулями. От подобной картины и этого жуткого сладковатого запаха приступ тошноты подкатил к моему горлу. Я удивился, как в таких условиях может существовать управление гарнизоном?
        Пройдя через проход в соседнее помещение, я увидел жалкие остатки некогда бравых офицеров Вермахта. Некоторые спали на деревянных подстилках, а другие разговаривали по поводу предстоящего прорыва, иногда переходя на спор, сопровождаемый бранью и криком.
        Уставший, я вошел в эту комнату, где воздух был значительно чище и свежее. Офицеры, замолчав, посмотрели на меня с глазами полными надежды. Я, словно Моисей должен был провести свой народ через пески и море подальше от преследуемого нас зла.
        — Унтер-офицер Кристиан Петерсен, диверсионно-разведывательное подразделение «109 Вольф»,  — отрапортовал я, и присел на ящик из-под боеприпасов.
        — Унтер-офицер, где ваши камрады? Почему они не с вами?  — спросил худощавый капитан с восковым лицом.
        — Я прыгал последним, мне пулей перебило стропы, поэтому я и оказался здесь раньше по воле ветра. Возможно, что все остальные прорываются через русские траншеи. Или еще хуже, из осажденных частей города.
        — У вас не будет табака?  — спросил капитан.
        — Да, да, есть.
        Я вытащил пачку сигарет «Karo» и стал угощать подходивших офицеров. В сумраке подвала заискрились вспышки зажигалок, после чего послышались глубокие благоговейные вздохи и даже легкое покашливание. Все офицеры курили в молчании, стараясь каждую затяжку держать в своей груди до полного растворения дыма.
        Русская артиллерия еще продолжала вести массированный огонь, стараясь выкурить нас, словно крыс из обороняемой цитадели. Страшный грохот в какой-то миг был нарушен отборной бранью ввалившихся в этот подвал солдат. Я услышал, как Крамер, изрыгая рулады русского мата, вошел в импровизированный штаб. Не обращая внимания на звания офицеров, он в довольно ехидной форме громко сказал:
        — Это что, самые отборные войска фюрера!? Я вижу, господа офицеры, вы неплохо устроились, пока ваши солдаты погибают под огнем большевиков!?
        — О, Кристиан, малыш! А я уже думал, что никогда больше тебя не увижу. Но судьба так благосклонна к тебе, что я решил даже продавать билеты, чтобы на твоем везении нажить неплохой капитал к своему пенсиону!
        Крамер подошел ко мне и обнял, словно родного брата. От его маскхалата пахло свежестью русского снега и легким горьким запахом тринитротолуола.
        — Господа офицеры, я уполномочен генерал-полковником Моделем вывести вас из этой мышеловки. Через день-два «Иваны» перекроют вам все выходы из этой норы и тогда все остатки гарнизона будут обречены окончательно. Прорыв оставшейся части гарнизона должен осуществляться в условиях полной секретности. Раненые не должны знать о нашем броске иначе…
        Капитан не докончил свою мысль и свежим взглядом оглядел присутствующих.
        — Я предполагаю, что вам известно каким образом сдался Засс и еще пятьдесят шесть доблестных офицеров вермахта?
        «Пленный командир 277 полка 83 немецкой пехотной дивизии, бывший начальник немецкого гарнизона города Великие Луки подполковник фон Засс заявил: «Осаждённый немецкий гарнизон в городе Великие Луки полностью уничтожен. Остатки гарнизона сложили оружие. В городе были большие склады боеприпасов и продовольствия, но в ходе наступления русские разрезали город на несколько частей, между которыми отсутствовала какая бы то ни была связь. Командир 83 дивизии генерал Шевалири от имени Гитлера ежедневно повторял нам один и тот же приказ: «Держитесь до последнего человека». При этом Шевалири уверял, что на помощь гарнизону идут крупные силы. Однако помощь так и не пришла. Желая приободрить упавших духом солдат, Шевалири приказал наградить Железным Крестом 2-го класса всех солдат гарнизона, а унтер-офицеров — Железными Крестами 1-го класса. Мне лично на самолёте доставили Рыцарский Крест. Эти награды не вызвали энтузиазма. Напротив, солдаты были крайне возмущены, что их заставляют бессмысленно жертвовать своей жизнью. Убедившись, что мы обречены на гибель, я со своим штабом, под давлением солдат, сдался в
плен. Вместе со мной сдались 56 офицеров».
        В подвале наступила полнейшая тишина.
        — Что вы предлагаете, господин капитан?  — спросил майор Трибукайт, приглашая Крамера к оперативной карте, расстеленной на полевом столе из ящиков от 88 миллиметровых снарядов.
        — В приказе командующего 9 армией генерал-полковника Вальтера Моделя говорится: «19 января в 1 час 45 минут все солдаты, владеющие оружием, сосредотачиваются во внутреннем дворе цитадели. Первыми в бой вступают танки лейтенанта Коске.»
        Коске вытянулся в струнку и согласно уставу представился:
        — Я!
        — Вы, Коске, на своих Т-4 и Т-3 первым вклиниваетесь в передовые дозоры большевиков. Следом за вами, господин лейтенант, в бой вступаем мы. На плечах «Иванов» мы врываемся в траншеи и в рукопашной схватке пробиваем брешь для выхода основных сил.
        — А как же раненые?  — спросил майор Трибукайт писклявым голосом.
        — Раненые, майор, останутся здесь на милость победителю. Если вы желаете испытать прочность русской веревки на своей шее, то можете оставаться с ними.
        — Мы же, мы же, не имеем морального права оставлять их здесь,  — сказал майор Трибукайт, заскулив от приступа жалости к раненым.
        Крамер, не выдержав паническое настроение майора, схватил его за мундир в районе груди так сильно, что висевший на шее «Железный крест» остался у него в руках.
        — А вы имели, майор, право приходить в эту страну и убивать её жителей? Вы имели право жечь деревни и города? Мы все заварили эту кашу и должны сами расхлебать наше дерьмо. Раз мы все пришли сюда с девизом «С нами Бог», так пусть этот Бог действительно будет с нами до самого нашего конца. Вы со мной, господа офицеры?  — спросил Крамер, и в подвале раздался крик всеобщего одобрения.
        Крамер, словно полковой капеллан прочитал молитву, и все потерявшие ранее боевой дух офицеры, воспрянули в предчувствии успеха операции.
        До прорыва оставались одни сутки. Необходимо было провести визуальную разведку и наметить все огневые точки противника. Крамер, взяв меня на передовую, поднялся на оставшуюся часть колокольни и в стереотрубу стал наблюдать за траншеями «Иванов». В своем блокноте он что-то записывал и после записей вновь и вновь прикладывался к трубе. Зная русский менталитет и опыт ведения войны, капитан наметил на карте все слабые места «Иванов», которые просматривались на два-три километра вперед. Судя по арьергарду, выдвинутому в пределах броска, было видно, что большевики в ожидании усиления обороны допустили незначительные тактические ошибки, которые играли в нашу пользу.
        — Кристиан, малыш, взгляни на этих недотеп. Они установили перед входом в цитадель все свои пулеметы и минные поля. «Иваны», по всей вероятности, ждут нашего прорыва именно из центральных ворот. Тем самым они оголили свои фланги, на которых сосредоточены только незначительные силы. Я думаю, что танки лейтенанта Коске смогут отвлечь русских от центра. В это самое время мы двумя группами спускаемся по стене и врываемся в траншею с флангов. Русские постараются оттянуть силы от центра, и тогда наша основная группа вступает в рукопашную схватку. Я думаю, что с наступлением темноты наши саперы снимут мины перед центральным входом, обеспечивая нам прорыв. А лучше, лучше, будет устроить им настоящий фейерверк. Необходимо все мины соединить с нашими зарядами, и мы с помощью этих зарядов пробьем широкую галерею для штурма. Русские при виде массированного подрыва вынуждены будут сосредоточить здесь свои основные силы.
        — Я согласен с этим планом. Я возглавлю группу по правому флангу. А центр, центр нужно брать вам, господин капитан. Вы на солдат действуете, как аппетитный мюнхенский окорок.
        — Спасибо, Кристиан, я не знал, что я похож на свиной окорок.
        — Я хотел сказать, что наши солдаты верят вам и поэтому пойдут за вами, словно мухи полетят на свежий окорок.
        — Ладно, пошли в подвал, сейчас нам необходимо составить стратегический план действий. В принципе мне нравится этот код «Окорок!» Пусть будет так — «Окорок»! Пусть Трибукайт занимается своим гарнизоном, а мы организуем прорыв в самом центре с применением военной хитрости. Вот только жаль, что восемь человек нашего десанта так и остались где-то на русской передовой. Теперь их СМЕРШ точно знает, что на крепость высадился десант из отборных солдат. Нам нужно заставить «Иванов» подумать, что здесь в цитадели собрались одни бараны, как говорят русские. Вот мы и сыграем роль настоящих баранов. Пусть парни малость порезвятся!
        С наступлением дня подготовка к прорыву шла согласно намеченному плану. Солдаты, задействованные в прорыве кольца, получили по тройной порции хлеба и тушенки, которую мы сбросили с самолета. Все боевые группы были укомплектованы под завязку тройным боекомплектом.
        По лицам солдат было заметно, что капитан Крамер, несмотря на потерю их духа, все же смог внушить им веру в силу нашего оружия. Я смотрел на Питера, а в душе завидовал его решимости и вере. В довольно короткое время он все же убедил солдат, что они потомки великих рыцарей-крестоносцев, которые еще в те далекие годы выступали за величие нашей Германии. Крамер, несмотря на ослабление обороны цитадели, снял половину боеспособных солдат и заставил их отсыпаться. Вторая половина должна была отдыхать следом за первой группой, чтобы составить самый сильный и самый боеспособный костяк. В то время «Иваны» предполагали, что гарнизон находится на гране капитуляции, поэтому не предпринимали никаких атак, экономя свои силы.
        С каждым часом до времени прорыва стрелки часов неукротимо отсчитывали деления на циферблате, приближая час истины. За два часа до броска все солдаты и офицеры получили по кружке хорошего шнапса. Алкоголь притуплял страх и вызывал в наших сердцах гнев и звериную ярость к нашим врагам. В эти минуты нам хотелось их резать ножами, бить прикладами и колоть штыками, но вырваться из этой мышеловки. С каждой минутой напряжение боеспособного состава нарастало. Солдаты, как морально, так и физически были способны идти на русские пулеметы не жалея своих сил и самой жизни.
        За несколько недель до этого русская артиллерия приучила наших солдат к планомерному артиллерийскому обстрелу, который начинался в 02 часа ночи. По этому обстрелу можно было сверять даже часы и, этот факт и должен был стать сигналом к нашему прорыву.
        Русские в эти минуты особой бдительности не проявляли, надеясь на свою артиллерию и, зная, что наш солдат отсиживается в эти минуты в подвалах крепости. Но сегодня, сегодня была ночь настоящих длинных ножей и мы уже за десять минут до артподготовки должны были начать свой единственный и последний штурм. Тот штурм, который вырвет нас из лап бешеного русского медведя. В ту минуту каждый из нас надеялся на плечо своего товарища, надеялся на силу своего духа и господнее провидение.
        Без десяти два лейтенант Коске запустил моторы своих танков. Группа «А» в количестве тридцати человек под моим командованием, скрытая покровом ночи, спустилась с крепостной стены и залегла в пятидесяти метрах от русских окопов. Все наше оружие было тогда наготове, но в руках были только кинжалы и штыки от карабинов, которые незаменимы в рукопашной схватке. Мы, лежа в снегу, ждали условного сигнала.
        Группа «Б» находилась с другой стороны от цитадели. В отличие от нас им повезло больше, по той причине, что к стенам крепости подходило настоящее болото, переходящее в реку Ловать. То место русскими простреливалось плохо и поэтому располагало к успешному прорыву на плечах своих врагов.
        Еще за час до штурма наши саперы связали русские мины в единую сеть подрыва. Вот в эту брешь и должны были устремиться остатки нашего гарнизона и танки.
        С каждой минутой мое сердце все сильнее и сильнее впрыскивало в кровь новые и новые порции адреналина. Чем ближе подходила минута атаки, тем сильнее и сильнее потели ладони рук и холодный пот струился меж лопаток, несмотря на двадцатиградусный мороз.
        Ровно в два часа ночи шелестение снаряда крупного калибра возвестил о неизменной традиции большевиков. Как правило, первый снаряд всегда был пристрелочным, на разрыв которого ориентировались прицелы других орудий. В то самое время, когда его взрыв, сотрясая своим грохотом окрестности, возвестил о начавшейся артподготовке русских, наши саперы, используя свои «сети», произвели подрыв минного поля, пробив в нем брешь, и, повергнув этим взрывом противника в состояние смятения.
        Танк лейтенанта Коске первым выскочил из цитадели и на полной скорости полетел на траншеи русских. К сожалению, танковой атаки по Гудериану у нас не получилось. «Иваны» четырьмя снарядами рассадили второй танк, застопорив все движение в воротах крепости. Но даже этот промах с нашей стороны уже не мог остановить начавшегося прорыва. Мы ворвались в русские траншеи и, сметая на своем пути врагов, вторглись в глубоко эшелонированную оборону большевиков.
        Как сейчас, я вспоминаю те перекошенные и испуганные лица русских солдат, которые, не ожидая нашей атаки, даже не смогли толком противостоять нам. Мы врывались в укрытия, блиндажи и пулеметные гнезда и в рукопашном бою убивали нашего врага. Ошеломленные «Иваны», так и не смогли организовать свою оборону. Они лишь жалко размахивали саперными лопатками и длинными винтовками, но должного отпора у них не получалось.
        Наши разъяренные бойцы в каждой траншее вели рукопашный бой, с успехом пробивая себе путь. За артиллерийской подготовкой во втором и третьем эшелонах русской обороны командование так и поняло, что арьергард «Иванов» пал, оставляя в траншеях до батальона убитых солдат.
        Схватка проходила настолько молниеносно, что к концу обстрела в окопах уже никого в живых не оставалось, кроме тех солдат, кто, бросив оружие, сам сдался в плен. В свете разрывов и осветительных ракет из холодного мрака траншей, окопов и щелей вырывались изувеченные мертвые тела русских. Кто лежал с простреленной головой, кто со вскрытым ножом горлом, кто с пробитым штыком сердцем. Вся эта картина была поистине трагична, но даже сейчас кроме сочувствия и сожаления моя холодная душа никаких эмоций уже не ощущала.
        В ту минуту надо было идти вперед, только вперед. И мы по траншеям все дальше и дальше пробивали русскую оборону и вклинивались в их передовые ряды. Застав врасплох большевиков, мы прорвали их жалкое сопротивление, и по пути своего следования направо и налево сеяли смерть. Тогда в русских траншеях усталость абсолютно не чувствовалась. С верой в победу мы просто делали свое дело, и Господь вознаградил нас за наш подвиг, даровав нам её.
        Уже к половине шестого утра боеспособные остатки гарнизона вышли к нашим основным силам, оставляя на поле брани поверженного врага, несколько разбитых орудий да их горящие танки. Да, на этот раз слава и доблесть досталась солдатам Вермахта, а большевикам так и не удалось устроить нам второй Сталинград.
        Идеально разработанный Крамером план был осуществлен теми, кто не только хотел выйти из окружения, но и хотел остаться в живых.
        Питер подошел ко мне сзади и положил свою руку мне на плечо.
        — Мы с тобой, Кристиан, заслужили коротенький отпуск и много-много баварского пива. Я предполагаю, что ты все же увидишь свою Анну в ближайшее время. Лучше скажи, сколько бойцов ты потерял из своей команды?  — спросил Крамер, закуривая прямо на ходу.
        — Франц погиб на моих глазах,  — сказал ему я с сожалением, вспоминая, как Францу в лицо выстрелил из пистолета молодой русский лейтенант. Он тут же был убит штыком, пробившим его насквозь, и пригвоздив к жердям окопной обвязки. Так и висел он с широко открытыми глазами, что бабочка из коллекции профессора энтомолога.
        — Франц Герберт?  — переспросил Крамер.
        — Франц Герберт, Рудольф Лютер, Пауль, Вальтер, Арно Вернер и еще несколько человек из команды крепости. Я не знаю их имен. Не было времени собирать жетоны и составлять списки. Помню только, как мы врывались в каждый окоп и резали сонных русских, словно овец. Мы шли вперед, вперед и вперед прямо по трупам. Вон, смотри маскхалат весь в крови русских.
        — У нас, Кристиан, тоже было нелегко и было много потерь. «Иваны» бились словно львы, несмотря на то, что мы их взяли врасплох. Я дал команду унтер-фельдфебелю Креймсу посчитать всех живых и раненых, которые вышли из этого ада. Я буду добиваться, чтобы из них каждый получил знак «За рукопашный бой», а ты, Кристиан, в отпуск поедешь с «Железным крестом», ты по-настоящему заслужил его. Фрау Кристина будет рада увидеть тебя с такой наградой. Я думаю, что нам даже дадут отпуск на Родину подлечить на водах Баден-Бадена свои порванные нервишки.
        — Благодарю, Питер! Я солдат и воевал сегодня не за свое отечество и не за нашего фюрера. А если сказать честно, то я воевал за себя, я не хочу загибаться здесь в русских болотах. Я не хочу, чтобы русские мальчишки глумились над моим телом, катаясь на нем с ледяной горы. Я видел, как они ловко это умеют делать. Я не хочу, чтобы какой-то бородатый, грязный «Иван» отрубил мне мои ноги, ради вот этих сапог. Мне, господин капитан, страшно, страшно видеть эти мертвые тела, страшно чувствовать этот зловонный трупный запах. Мне страшно вгонять в большевиков кинжал, и при этом видеть, как они умирают, ехидно улыбаясь тебе в лицо.
        — Ты, Кристиан, сдал! Тебе бы сходить в русскую баню, да отпарить там свои кости, а потом выпить после бани крепкого шнапса. Вот тогда вся твоя хандра пройдет, и ты успокоишь свои расшатанные нервы.
        Снег хрустел под нашими ногами, словно картофельный крахмал, а морозный воздух обжигал уставшие и изможденные лица, обветренные русскими крещенскими морозами. В эту минуту радовало одно, что весна уже не за горами и, что если я все же останусь жив в этом аду, то смогу искупаться и отмыть свое тело от грязи и фронтовых вшей, которые облюбовали мое тело, словно бюргеры на пляжах Балтики.
        Креймс подбежал сзади и обратился к Крамеру:
        — Господин гауптман, у нас 154 человека. Тяжелораненых 8, пленных тоже 8.
        — А что раненых нет?  — спросил Крамер.
        — Ранены почти все,  — ответил унтер-фельдфебель с сочувствием.
        — Вот так, Кристиан, из ста восьмидесяти человек осталось только 154. А сколько «Иванов» мы положили?
        — Я, Питер, не могу даже представить! Я помню только кровь и их лица полные ужаса. Я даже не знаю, сколько я убил сам. Там была такая жуткая свалка. Кругом тела, кровь, опять тела и опять кровь. Один «Иван» хотел в меня из автомата выстрелить. Я ударил его саперной лопатой по рукам и обрубил их. Он заорал, и тогда я вновь ударил его по лицу и разрубил его голову от уха до уха. Я до сих пор вижу его глаза полные ужаса. Да вывалившийся окровавленный язык.
        — Да, малыш, мы вчера на карту поставили всё! Окажись русские в нашем положении, точно так бы поступили, если еще не хуже. Ведь это мы пришли на их землю, а не они на нашу и у них есть полное право нас беспощадно убивать.

        Траур по Сталинграду

        Гитлер, отодвинув тяжелые зеленые портьеры, стоял возле окна и всматривался в глубокую темень январской ночи. Было заметно, что он всей душой, переживая поражение в Сталинградской компании, заметно сдал. Его щеки слегка впали, а тело как-то странно подалось вперед.
        По своей привычке он держал руки, скрестив их за спиной. При этом его левая рука в эти трагические дни заметно стала нервно дрожать. Сегодня фюрер был одет в свой парадный кремовый мундир, лацкан которого пересекала черная шелковая лента ниже круглого значка НСДП в знак траура по погибшим и сдавшимся в плен дивизиям фельдмаршала Паулюса.
        Гитлер ждал, когда в его кабинете для совещаний в Растенбурге соберется все управление ставки вермахта и прибывшие на доклад командующие группами армий «Центр» фельдмаршал фон Клюге и «Юг»  — генерал-фельдмаршал Эрик Монштеин.
        Гиммлер по своей неизменной привычке, как бы прячась от гнева фюрера, сидел в кресле под статуей бога Меркурия, стоявшей в самом углу кабинета. Его пенсне предательски поблескивало в лучах хрустальной люстры, и он раз от разу снимал его, протирая замшевой салфеткой.
        В кабинете стояла гнетущая траурная тишина. Никто из прибывших на военный совет генералов не смел нарушить затянувшегося молчания. Фюрер, как бы нехотя, не поворачивая своего тела, обернулся и окинул взглядом всех собравшихся. Увидев генерал-фельдмаршала Монштейна, он повернул все тело и, глядя на него из-под чуба, спросил:
        — Дорогой Эрик, это правда?
        — Да, мой фюрер,  — ответил генерал-фельдмаршал и опустил свою голову, глядя в пол.
        Гитлер молча, не спеша, обошел тяжелый дубовый стол, на котором лежала оперативная карта восточного фронта, искоса осмотрев её. Он вновь, повернув голову к Монштейну, посмотрел на него взглядом полным скорби. Выдержав паузу, фюрер вдруг мгновенно в порыве бешенства ударил ладонью по карте так сильно, что лежащие на ней карандаши разлетелись по всему кабинету. Закричав на всех присутствующих, он обратил свой гнев ко всем офицерам и генералам, находившимся в тот момент там:
        — Как, как я спрашиваю вас, Эрик, это могло случиться? Как, как русским удалось уничтожить четверть наших боеспособных войск? Это же катастрофа! Это катастрофа для всей Германии! Полтора миллиона человек, полтора миллиона человек! Три с половиной тысячи танков, двенадцать тысяч орудий и минометов! Это что!? Это, это полнейший крах! Это апокалипсис, Эрик! Это полный апокалипсис!
        Гитлер вздымал руки кверху и в своем рвущемся из груди гневе даже брызгал слюной. Он топал ногами, переходя в истерию, и вновь и вновь обрушивал в гневе свои удары на карту, как бы стараясь этим самым разбить ненавистного противника. Командующие армиями стояли молча, не смея прервать гнев фюрера, надеясь, что он скоро прекратится.
        — Вы, Гюнтер, вы, Гюнтер, тоже хороши! В то время, когда наши солдаты умирали под Сталинградом, вы сдали врагу Великие Луки. Я ведь приказывал, ни шагу назад! Я приказывал, стоять насмерть до последнего солдата. До последнего солдата и патрона! Как, как случилось, что награжденный мной «Рыцарским крестом» полковник фон Засс сдался в плен к Сталину!? Он еще вдобавок, он прихватил 56 лучших офицеров вермахта. Это же настоящее предательство, это предательство, Гюнтер!  — обратился он к командующему армией «Центр» фельдмаршалу фон Клюге.
        — Почему мои доблестные войска несут такие огромные потери, почему!?  — спросил фюрер, махая руками перед носом Клюге.
        Фельдмаршал Ганс-Гюнтер фон Клюге открыл кожаную папку и, достав оттуда приказ о награждении, сказал:
        — Мой фюрер! Благодаря этим солдатам и офицерам часть гарнизона Великих Лук вышла из окружения, сохранив частично свой боевой потенциал. При прорыве блокады всего сто пятьдесят человек прорвали в рукопашном бою передовые части большевиков и пробились к нашим основным силам в район Новосокольников. По донесению разведки нашими солдатами было уничтожено более трехсот вражеских солдат, захвачено восемь орудий и сожжено около пяти танков Т-34. Хотел бы отметить, что блокаду удалось прорвать благодаря диверсионно-разведывательной роте «109 Вольф» дивизии «109 Вольф» под командованием капитана Питера Крамера и унтер офицера Кристиана Петерсена. Полковник Засс и его офицеры, мой фюрер, сдались под угрозой расправы своих же голодных солдат.
        Гитлер взял в руки наградной лист и, взглянув на него, сказал:
        — Фельдмаршал, почему в наградной лист не внесены все участники это прорыва? Вот они доблестные сыны своего отечества! На таких солдат должны равняться все, от рядового до фельдмаршала! Гюнтер, наградить капитана «Рыцарским крестом», а унтер-офицера «Железным крестом» первой степени. Я хочу лично вручить эти награды героям по окончании месячного траура,  — сказал Гитлер, подписывая наградной лист.
        — Это ваши офицеры, адмирал!?  — обратился он к адмиралу Канарису, стоящему невдалеке с Гиммлером.
        — Так точно, мой фюрер!  — сказал он, вытянувшись по стойке смирно, придерживая рукой висящий офицерский морской кортик. Канарис в отличие от других офицеров и генералов никогда не сдавал холодного оружия, так как это была уставная принадлежность к его морской форме.
        — Это очень хорошие солдаты! Это отличные солдаты!  — сказал Гитлер, глядя в глаза адмиралу Канарису.  — Я рад, что дивизия «109 Вольф» предана мне и присяге нашему отечеству.

        Возвращение к жизни

        Трехдневный отдых в Новосокольниках немного привел нас в чувство. Как и говорил Крамер, он исполнил свое пожелание и устроил настоящую русскую баню. За несколько рейхсмарок он договорился с одной местной старухой, которая по-черному протопила крестьянскую баню. Несмотря на второй год войны на восточном фронте, я тогда впервые оказался в подобном заведении диких славян.
        Вода в котле бурлила, что ключ, а камни были нагреты настолько сильно, что от красноватого оттенка казалось, они просвечивались насквозь. Свою униформу и нижнее белье Крамер бережно повесил под потолком бани. Я также последовал его примеру в надежде, что от такой адской температуры передохнут все вши, расплодившиеся там, словно жиды большевики. От одного черпака кипятку, вылитого на раскаленную каменку, все это русское сооружение из бревен наполнилось прожигающим насквозь паром. Я сидел на полке, а мое тело при такой температуре даже слегка замерзало от открывшихся защитных функций организма.
        Крамер, надев на голову вязаную шерстяную шапку, а на руки рукавицы, хлестал моё тщедушное тело березовым веником. В первые минуты подобного самоистязания я орал, словно это были пытки в застенках гестапо. Питер, не жалея сил, лупил меня по всем частям тела, отчего оно стало красным, как у настоящего вареного омара. Я хотел было уже бежать на улицу, но капитан держал меня почти под угрозой и страхом расстрела. После десятиминутной экзекуции я не выдержал и вылетел из бани, упав в рыхлый снег. Рядом со мной упал Крамер, удивительно заразительно кряхтя от полученного им удовольствия.
        — Это и есть, малыш, настоящая русская баня по-черному,  — сказал он, обтираясь снегом.
        — Мне теперь понятно, почему русских ни мороз не берет, ни наша пуля. После такой закалки даже мне уже ничего не страшно. Эти чертовы славяне знают толк в таких удовольствиях.
        — Повторим!?  — спросил капитан, глядя на меня.
        — Повторим!
        Мы вбежали в баню, и Крамер вновь поддал пару. Теперь я хлестал его веником, а капитан лежал на полке под самым потолком. От жары и пара было трудно дышать, будто попал в гестаповскую душегубку, но я старался держаться изо всех сил, выковывая в своем организме стойкость рыцарского духа великих нибелунгов.
        В тот вечер мы несколько раз выскакивали на улицу и вновь возвращались. От чистоты тело не только скрипело, оно удивительно чесалось. К моему удивлению вши в моем нижнем белье так же стали красными, что омары и не подавали никаких признаков жизни. Моему удовольствию в тот день не было предела. Но меня еще ждал один сюрприз, приготовленный Крамером, как знатоком национальных русских особенностей.
        Когда, вернувшись в русскую хату, он угостил меня добротным русским домашним шнапсом невиданной крепости. Мы долго сидели при свете керосиновой лампы и закусывали водку шпиком и русскими солеными огурцами с вареным картофелем. После второго стакана Крамер вышел во двор и привел с собой бабку и её деда, которая жила тогда в холодном сарае рядом с худой коровой. Я смотрел за его действиями в слегка хмельном состоянии и хотел понять, для чего ему они понадобились. Он усадил бывших хозяев за стол и налил бабе и деду по стакану шнапса.
        — За нашу победу!  — сказал тогда Крамер и чокнулся с хозяевами.
        — Да, да, господин офицер, за нашу победу!  — сказал дед и хитро прищурил свои глаза.  — Zum Wohl, Herr Offizier!  — сказал еще раз, но уже по-немецки.
        Я был удивлен, откуда этот дремучий «Иван» с седой бородой и русской шапкой на голове, так хорошо знает немецкий язык. Я тогда спросил деда:
        — Der Alte, woher du wei?t so gut unsere Sprache!?(Старик, ты откуда знаешь так хорошо немецкий язык?)
        Дед засмеялся и сказал Крамеру:
        — Скажи ему, камрад, что я еще вашего брата в первую мировую войну бил нещадно под Нарвой. Правда, потом в плен попал и только через четыре года вернулся домой, но немецкий язык я довольно хорошо выучил. Были у нас под Ордруфом достойные учителя.
        — Он, Кристиан, в первую мировую войну был в нашем плену,  — перевел мне капитан, но к своему удивлению я и сам все понял.
        С каждым днем общения с «Иванами» я стал понемногу не только понимать язык, но и говорить на нем, правда, с жутким акцентом. Вот тут я как-то странно отметил для себя, что моё сердце после русской бани оттаяло и мне удивительно стало приятно на душе и даже хотелось жить. Я тогда достал свой гренадерский ранец, открыл его и положил перед русской бабкой две плитки шоколада и две банки консервированной колбасы. Она испуганно смотрела на меня, не решалась брать. Возможно, что она чувствовала с моей стороны подвох. Но я тогда успокоил её и сказал, стараясь выглядеть добродушно:
        — Матка, дафай, дафай, ессен, кушайт! Es sehr schmackt!
        — Sie Herr Оffizier, furchtbar,unseren Sohn haben inte Soldaten getoten (Нашего сына убили ваши солдаты)  — сказал мне этот дремучий «Иван» на хорошем немецком.
        Я тогда представил, как все же страшно потерять своего сына.
        « — Неужели мы пришли на эту землю, чтобы просто так убивать всех подряд!?»  — подумал я и вышел на улицу, чтобы не смотреть в глаза этим людям.
        С каждым днем я все больше и больше ощущал свою причастность к этим преступлениям. Я абсолютно не чувствовал, что мы немцы — раса, избранная Богом. Я видел в глазах русских настоящее горе и понимал, что мы и только мы повинны в этом горе. Я тогда как бы разделился надвое. Один Кристиан исполнял свой солдатский долг, а другой очень сожалел о том, что это было им уже исполнено.
        — Господин капитан, я помню, вы говорили мне, что разочарованы этой войной, почему?
        Под действием шнапса Крамер терял контроль над своим разумом. В эти минуты он говорил своей душей и сердцем. Говорил, что накипело на них за эти три года войны.
        Вот в это самое время он и рассказал мне то, что перевернуло все мои представления обо всем происходящем. Я со слов своего командира знал, что мы никогда не выиграем этой войны. Русские обязательно сломают хребет не только фюреру, но и всей этой грозной машине третьего Рейха. Я и сам видел как «Иваны», в последнее время научились драться. Это уже не были те солдаты, которых я встречал в колонне пленных в самом начале войны. Сейчас в них не было страха, а боевой дух уже давно превосходил дух наших деморализованных солдат, а это была уже поистине великая сила, которая ломала наши шеи.
        Три дня отдыха после изнуряющего прорыва вернули мне силы. На исходе третьего дня к зданию комендатуры в Новосокольниках подъехали три грузовые машины «Мерседес Блиц». Капитан Крамер вышел из этого строения и подозвал к себе унтер-фельдфебеля Креймса.
        — Вальтер, в шесть часов вечера мы выступаем домой. Собрать всех солдат роты и чтобы к 17:00 все были в полном сборе. Тебе ясно?
        — Есть, господин гауптман,  — сказал Креймс, и направился к месту квартирования роты.
        В то время солдаты нашего подразделения были обустроены в русских хатах, и поэтому собрать их не представляло особого труда. Трудней было добраться до Велижа без потерь, так как последнее время участились случаи нападение партизан на наши обозы, идущие от Невеля до Велижа. Дорога проходила через леса и непроходимые болота, которые и становились могилами для наших солдат.
        Уже несколько месяцев кряду на дороге в районе деревни Замошье действовала диверсионная группа специального назначения, которая не упускала случая напасть на какую нибудь штабную машину.
        Как и предписывал приказ генерал-полковника Моделя колонна из трех машин, груженая нашими разведчиками вышла точно по расписанию. В голове колонны в качестве прикрытия шел легкий танк Т-4, приданный 21 стрелковой бригаде для усиления. Сзади колонну прикрывал гусеничный бронетранспортер 183 полка фельджандармерии.
        Ближе к полуночи, преодолев более сотни километров, колонна прибыла в Велиж. В районе деревни Красное она спустилась к Западной Двине и по зимней переправе вышла в район деревни Секачи. До места нашей постоянной дислокации оставались считанные километры. Знакомые места, политые нашей кровью, все же были ближе к нам и нашим душам. За два года мы успели привыкнуть к этой местности и поэтому радовались, когда колонна въехала в сосновый бор деревни Беляево.
        Лейтенант Ганс Йорган очень радушно встретил нас, удивляясь тому, что мы с Крамером целы и невредимы. Радиостанция «Deutsche Welle» передавала сообщения, скорректированные доктором Геббельсом, об успешной операции по деблокированию Великих Лук. В сообщении говорилось, что тысячи человек прорвали окружение русских и нанесли огромный урон врагу в живой силе и технике. Сообщалось, что, несмотря на многочисленные потери, гарнизон все же вышел к городу Новосокольники.
        — Я, Питер, думал, что больше не увижу вас с Кристианом. По всему фронту идут противоречивые слухи. Кто говорит, что русские всех положили, а Геббельс говорит обратное, что русские положили там до дивизии «Иванов». Я не знаю, кому верить!?
        — Ты, Ганс, верить должен нам. Мы выходили из этого пекла, и только мы знаем, как все там было. Я могу сказать тебе только одно, из семи с половиной тысяч осталось только сто пятьдесят человек.
        — Так это, что выходит, Кристиан, что все остальные…
        — Около двух тысяч сдались в плен вместе со своим комендантом гарнизона,  — сказал я Йоргану, снимая свою экипировку.
        — А, ты, хоть подстрелил своего снайпера, пока мы там воевали? Или нам опять предстоит ползать по уши в снегу?
        — Я все же вычислил его таинственное логово. Теперь буду брать, пришло время.
        — Да уж сходи, Ганс, повоюй, пожалуйста, не все ж нам кресты зарабатывать,  — сказал Крамер, завалившись в гамак с сапогами.  — Ты бы хоть, лейтенант, шнапса достал где-нибудь. Помянуть бы надо наших разведчиков по-русской традиции, да и выпить после такой передряги нам явно тоже не мешает.
        Лейтенант влез с головой под свой топчан, сбитый из березовых жердей, и вытащил оттуда большой кожаный чемодан. Он открыл его и, достав две бутылки «Бордо», демонстративно поставил их на стол.
        — Вот!
        — О, Ганс, да ты не так уже и скуп, как мне казалось!  — сказал капитан, улыбаясь.
        Он взял в руки бутылку, и умело вскрыл её. Я, тоже порывшись в своем ранце, достал банку колбасного фарша и несколько соленых огурцов, экспроприированных у бородатого русского «Ивана» в качестве контрибуции. Видя, что намечается неплохая вечеринка, Крамер не устоял и внес свой вклад в общую копилку, достав бутылку шнапса и кусок хорошего шпика с чесноком и черным перцем. Он хлопнул в ладоши и потер их, в предчувствии приятного вечера и сытного ужина.
        — Давай, малыш, присаживайся, отметим наше возвращение и наши будущие награды. Перед отбытием на место нашей дислокации, я был вызван к генералу Шевалири с рапортом о прорыве. Он почти всех солдат и офицеров представил к наградам. Для тебя, малыш, фюрер заготовил специальный «Железный крест» из чистейшего золота весом около килограмма.
        — О, так вы, господа, герои!  — сказал лейтенант, и разлил вино по алюминиевым кружкам.
        — Это тебе, Ганс, не за русской «кукушкой» по лесам охотиться. Хотя…скажу честно, всего один выстрел и ты тоже или с «Железным крестом», или на Беляевском кладбище с «березовым». Там для офицеров специально места отведены поближе к церкви. Как говорят русские: грудь в крестах или голова в кустах.
        — Хорошая пословица,  — сказал лейтенант Йорган,  — вот и выпьем, как говорят русские — за грудь в крестах, а за голову в кустах пусть пьют наши заклятые враги.
        — А ты, лейтенант, чертовски смекалист, хороший у тебя тост получился!  — сказал Крамер и, чокнувшись с нами, выпил красное вино. Он долго держал его во рту, а потом с недовольной миной на лице проглотил и произнес:
        — Это пойло для маркитанток, сильно уж сладко. Лучше давай русского шнапса! «Иваны» знают толк в этом напитке и пьют его ведрами.
        Капитан открыл свою бутылку и разлил шнапс в алюминиевые кружки. Достав кинжал, он тонко нарезал шпик, аккуратно уложив его на ломтики черного хлеба. Мелко нашинковав соленые огурцы, уложил эти зеленые аппетитные колечки на шпик. Окончив таинство приготовления русской закуски, он сказал:
        — Друзья, я хочу выпить этот шнапс за то, чтобы на этой войне, нам чертовски везло. Мы еще не знаем, как и когда она закончится. Я хочу только одно, выпить с вами хорошего шнапса тогда, когда мы все выйдем на пенсию.
        Крамер заглотил шнапс и, крякнув, заразительно закусил бутербродом. Я также последовал его примеру, опробовав его фронтовую закуску, и от испытанного удовольствия даже замычал.
        Чугунная печь в углу блиндажа потрескивала сухими дровами. Её корпус, раскалившись докрасна, испускал блаженный обволакивающий жар. В эти минуты на меня нахлынул приступ ностальгии и я, уставившись на эту печь, слегка загрустил.
        Ганс, достав свою губную гармонику, стал наигрывать до боли знакомую ностальгическую мелодию. Капитан Крамер, разлив очередной раз шнапс по кружкам, закурил, пуская клубы густого дыма. Он, обхватив свою голову руками и упершись локтями в стол, стал в унисон к гармонике подвывать под нос эту мелодию. Я, видя, что подобное настроение меланхолии коснулось всех, также стал подпевать капитану. Мурлыкая себе под нос, из всей этой какофонии мы родили знакомую нам солдатскую песню.
        В такой ностальгический момент Ганс достал из чемодана фотоаппарат и, прикрутив его к бревну, подпирающему наш трехслойный накат, поставил на автоспуск. Фотоаппарат зажужжал словно муха, придавленная к стеклу, и щелкнул в тот самый момент, когда мы подняли кружки со шнапсом. После чего, продолжая застолье, мы запели:
          Возле казармы в свете фонаря
          Летят, кружатся листья сентября.
          Ох, как давно у этих стен
          Я ждал тебя. Я ждал тебя,
          О, Лили Марлен
          О, Лили Марлен
          Когда в окопе я от страха не умру,
          И русский снайпер мне не сделает дыру,
          И даже если я не сдамся в плен,
          То будем вновь крутить любовь
          С тобой Лили Марлен!
          С тобой Лили Марлен!
          Огонь ураганный о, Бог, помоги!
          Отдам я Иванам свой шлем, сапоги,
          Лишь бы они, разрешили взамен
          Под фонарем стоять
          С тобой стоять, моя Лили Марлен
          С тобой моя Лили Марлен.
          Что есть банальней смерти на войне?
          Что есть сентиментальней встреч при луне?
          Что есть округлей твоих колен?
          Моя любовь! Моя любовь, Лили Марлен!!!

        От этих слов песни мои глаза повлажнели. В эту минуту я вспомнил все с самого начала войны. Вспомнил толстяка Уве и Франца, вспомнил Рихарда и Мартина, которому уже мертвый «Иван», словно дикий волк перегрыз горло. Я вспомнил всех своих товарищей и даже проститутку Анну, которая была моей первой женщиной.
        Взглянув на Крамера, я увидел, как на его глазах тоже проступили слезы горечи. Мне тогда неведомо было, о чем он думал? Неведомо было, какие картинки всплывают в его памяти. Капитан, очнувшись от оцепенения, вдруг глубоко вздохнул и залпом выпил свой шнапс, не говоря ни слова. Он вновь закурил и также как и я уставился на раскаленную чугунную печь. Я и Ганс последовали его примеру, осушив свои кружки до капли.
        — У русских, камрады, есть тоже такая песня,  — сказал он, глубоко вздохнув еще раз.
        — Напой, Питер, я подхвачу. Попробую подобрать музыку на эти слова,  — сказал Йорган и продул свою гармонику.
        Капитан вдруг запел по-русски:
          Вьется в тесной печурке огонь,
          На поленьях смола, как слеза
          И поет мне в землянке гармонь
          Про улыбку твою и глаза.

        Хотя тогда мы не знали о чем эта песня, не знали её слов, но судя по нежной интонации капитана, по его дрожащему голосу и слезам на его глазах, мы поняли вдруг, что эта песня написана душой настоящего солдата, прошедшего все ужасы этой грязной войны.
        — Капитан, как, как она будет звучать на немецком?  — спросил Ганс, доставая лист бумаги и ручку.  — Я хочу переписать и положить её на музыку.
        Крамер налил в кружку еще водки и выпил её, вытирая рукавом рот, как это делают русские. Слегка взбодрившись и, вытерев проступившие на глазах слезы, он сказал:
        — Её можно перевести на немецкий, но она утратит свою неповторимую душу. В нашем языке нет таких слов, как в русском. Поэтому и нарушается построение рифмы и мелодии.
        — Да, Питер, вот поэтому мы во многом не понимаем «Иванов»,  — сказал Ганс.
        В тот миг я растворился в своих воспоминаниях, и в сознании представил тех русских, которые точно так же сидели возле печи, вдали от своих жен, детей и матерей. Что же заставляло нас убивать друг друга? Что заставляло нас ненавидеть? Ответ был один. Мы, словно фигуры на огромной шахматной доске передвигались огромной силой своих кровожадных лидеров. Мы передвигались их волей и безграничной властью, оставляя на поле брани свои истерзанные пулями тела в угоду их амбициям.
        Вот тогда-то я и задумался о правде этой войны. О её предназначении в истории всего-всего человечества. Эти философские мысли каждый раз вращались в моей голове после очередной порции шнапса. Но когда алкоголь бесследно уходил, я вновь возвращался в рутину солдатских будней, и гнал прочь пораженческие мысли и это деморализующее настроение. Правда, с каждой удачной последующей операцией «Иванов» эти мысли возвращались ко мне, вновь и вновь не давая покоя.
        Тем временем пока я философствовал о добре и зле, Крамер нажрался, что настоящая русская свинья. Он всю ночь, горланил песни на русском языке, а пьяный Йорган подыгрывал ему на своей гармошке. Наши часовые несколько раз поднимали тревогу, думая, что подвыпившие партизаны заблудились и вышли в расположение наших частей. В эту минуту они выглядели довольно забавно, но я отключился и полетел штопором в черную бездонную яму.
        Сколько мне довелось проспать, я не помню. Помню только, что проснулся я от того, что на мое лицо сыплется песок, а весь бункер подпрыгивает от разрывов артиллерийских снарядов. Капитан Крамер спал на своем гамаке, словно убитый, не обращая никакого внимания на артиллерийский обстрел.
        Штурмовая группа 332 русской стрелковой дивизии ровно в 8-00 начала свое наступление на Велиж. Она разгромила линию обороны нашего 251-го пехотного и вышла к центру города. Хотя до нас было более пятнадцати километров, все же снаряды крупного калибра долетали до Беляева, подавляя своим огнем все тыловое обеспечение гарнизона.
        Такой наглости от большевиков явно никто из нас не ожидал, и в ночь на 20 января солдаты 251 пехотного полка под покровом ночи в маскхалатах ворвались в траншеи «Иванов» и перерезали всех ножами. Русские были вынуждены открыть артиллерийский огонь по своим же окопам, но наши солдаты вовремя оттуда улизнули, зная привычки «Иванов» вызывать огонь на себя.
        В помощь гарнизону тут же была брошена группа из горных егерей и уже через тридцать минут они вступили в схватку с врагом в районе аэропорта, откуда мы взлетали на последнее задание. К вечеру 20 января все было окончено, получив в подкрепление части 328 пехотной дивизии, наши войска далеко выбили русских из города.
        Большевики, оставляя сотни своих трупов, отступили на его окраину в район еврейского кладбища. Усиленные 360 и 334 стрелковыми дивизиями и 550 штрафным батальоном, наши войска сплошным фронтом растянулись на несколько километров вдоль дороги Велиж — Невель, и сковали жалкие попытки большевиков разорвать оборону.
        Еще около месяца русские огрызались, стараясь произвести разведку боем, но каждый раз откатывались, оставляя несметное количество убитых солдат. Ближе к марту 1943 года наши войска вернули себе город Белый и выровняли линию фронта на этом стратегическом плацдарме.

        Железный крест

        По плану ротации уже через три дня после начала наступления русских мы с Крамером вновь оказались в Витебске. После прибытия в город первым делом мы расположились в офицерской гостинице, находящейся на набережной Западной Двины в одном из уцелевших домов. Витебск по сравнению с прошлым годом выглядел еще ужасней. Почти весь город был превращен в руины благодаря систематическим бомбардировкам русской авиации.
        Сердце мое трепыхалась в предчувствии встречи с Анной. Нет, я не был влюблен в неё, но она первая женщина, которая подарила мне радость интимной близости и научила меня тому, о чем я мог только мечтать.
        — Что, малыш, не терпится увидеть её?  — спросил меня Крамер, видя, как я прихорашиваюсь, приводя в порядок свой потертый мундир.
        — Я, Питер, хотел бы еще раз провести с ней ночь. Я даже немного накопил денег, чтобы вновь коснуться её груди и этих шикарных бедер. Черт побери, как она возбуждает меня. Я даже сейчас чувствую, как я хочу её!
        — Ладно, ладно, я думаю, фюрер может подождать!
        Крамер до блеска начистил свои хромовые сапоги, оросил себя хорошим французским одеколоном, на который он денег никогда не жалел. Почистил свое кожаное пальто, которое он приобрел по случаю учебы в Цоссене. Тогда многие офицеры носили кожаные плащи независимо от звания. Вот в таком почти парадном виде он предстал передо мной, сияя безупречной офицерской свежестью.
        — Как я тебе, Кристиан?
        — Восхитительно!  — сказал я, чувствуя легкую ревность.
        Действительно, капитан выглядел, словно с глянцевой обложки журнала «Вермахт» и я чувствовал в нем своего конкурента при встрече с Анной. Все мои усилия придать себе точно такой же бравый вид потерпели фиаско. Я, глядя на себя в зеркало, был чрезвычайно неудовлетворен. Потертая шинель цвета фельдграу (серо-полевой) не имела той былой свежести, когда я получал её на складе. Тяжелые кованые солдатские сапоги дополняли и без того мой жалкий и убогий вид. В эту минуту я понял, что обязательно должен стать офицером, чтобы покорять женские сердца своей бравой статью.
        Питер, глядя на меня, почувствовал тогда мое настроение и сказал:
        — Тебе надо, Кристиан, поступить в офицерскую школу, чтобы иметь рост по службе. А так, так ты дальше унтер-офицера прыгнуть не сможешь, даже если будешь награжден тремя «Железными крестами». У тебя будет шанс сказать об этом фюреру, так ты, малыш, постарайся его не упустить!
        — Я подумаю,  — сказал я и неудовлетворенный своим видом вышел на улицу.
        Крамер тут же последовал за мной, и мы направились в сторону вокзала. Движение в городе напоминало мне о Берлине. Грузовые машины, мотоциклы фельджандармерии, вооруженные пулеметами, сновали по улицам.
        Весенняя грязь да почерневший от солнца и бомбардировок снег придавали нам слегка унылое настроение. В эту минуту город напоминал скорее муравейник, где каждый был занят своими делами и не обращал на нас никакого внимания. Я тогда еще не знал, что буквально через два квартала все мои приготовления к встрече с Анной будут сведены на нет, и внезапно возникшее желание стать офицером, так же внезапно растворится, словно утренний туман.
        Добравшись до места, нам предстала ужасная картина. Ресторанчик нашей фронтовой мечты напоминал некое жалкое подобие свалки битого кирпича. Посреди разбитых взрывом стен зияла огромная черная воронка, слегка припорошенная снегом. На куске торчащей из стены арматуры висел красный кусок бархатной драпировки из уютных апартаментов Анны. Что-то тяжелое и неприятное коснулось меня лично, я впервые в один миг возненавидел всю эту войну.
        «Боже, есть ли ты на свете? Почему, почему все это случилось? Почему погибают на этой войне самые лучшие, самые достойные люди, которые должны жить и должны своим присутствием вселять в чужие души любовь и надежду?»  — подумал я, и слеза скатилась по моей щеке.
        — Как ты сентиментален, малыш!  — сказал Крамер.  — Неужели тебе жаль эту маркитантку?
        — Знаешь, Питер, а ведь она не была шлюхой. У неё была довольно чуткая и ранимая душа.
        — Не хандри, малыш, может она не погибла, может во время воздушной тревоги спряталась в бомбоубежище? Надо спросить у жандарма.
        Как раз в то время по улице прохаживался патруль полевой жандармерии ввиду близости комендатуры витебского гарнизона. Крамер двинулся им на встречу, а следом за ним и я. Отдав честь, капитан обратился к патрулю:
        — Господин унтер-офицер! Я еще летом был в этом ресторанчике вместе вот с этим унтер-офицером. Это мой подчиненный. Здесь подавали свежее пиво и необычайно вкусные баварские колбаски. Я вижу, что теперь на этом месте только яма.
        — Это война, господин капитан! Еще осенью во время массированной бомбардировки города большевики прямым попаданием развалили к черту этот балаган. Возможно, они метили в комендатуру, ну а попали сюда.
        — А что, унтер-офицер, погибли все?  — спросил я, сгорая от нетерпения.
        — Да, да, тогда погибли все.
        — А там еще была проститутка Анна?  — спросил я, хоть на что-то надеясь.
        — Нет, господин капитан, проститутка осталась жива, но вот только за несколько дней до бомбардировки, её арестовало гестапо. Я советую вам, господин капитан, и вам унтер-офицер не наводить про неё справок. Я буду вынужден доложить об этом факте коменданту. Она оказалась большевистским шпионом и диверсантом, её расстреляли во внутреннем дворе комендатуры.
        — Не делайте поспешных выводов, унтер. Мой юный друг лишь хотел развлечься с ней, ведь это была его первая женщина. Он вышел из Великолукского кольца и боится, что на морозе застудил свою «гаубицу». Не правда ли, малыш?  — сказал Крамер шутя.
        Жандармы засмеялись от рассказа офицера, и дружески похлопали меня по плечу, подбадривая.
        — Не переживайте, унтер-офицер, здесь в Витебске очень много таких балаганов и красивых проституток. У тебя еще будет шанс точно выстрелить из своего орудия.
        — Хайль, господин унтер-офицер!  — сказал Крамер, и отошел в сторону.
        Он снял кожаные перчатки, и достал из серебряного портсигара две сигареты. Одну подал её мне и сразу же зажег зажигалку. Я закурил и словно побитая собака, взглянул на своего хозяина снизу вверх.
        — Кристиан, слушай меня. Если ты хочешь попасть в лапы гестапо, а не фюреру на прием, то лучше помалкивай. Этим мясникам Гиммлера абсолютно все равно кого отправлять в Бухенвальд. Они не посмотрят, что ты представлен командующим 9 армии к награде.
        — Мне жалко девку. Кто бы знал, что она этот самый диверсант?
        — Ладно, ладно, малыш, я думаю, что мы в Берлине неплохо отдохнем. У нас времени на этот раз будет больше, чем прошлый. Вот там ты себе и купишь настоящее кожаное пальто и хромовые сапоги. А я к лету из цейтбана (плащ-палатка) пошью себе добротный мундир. Вот только я чувствую, что это лето будет для нас очень, очень горячим.
        По прибытии в Берлин нас разместили в общежитии артиллерийской школы в Карл Хорсте. Согласно нашим командировочным предписаниям нас тут же поставили на довольствие и выдали месячное денежное содержание.
        Красномордый и пухлый унтер-фельдфебель был придан в наше распоряжение в качестве временной прислуги. Он суетился, делая видимость службы, а на самом деле, так и мечтал лишний раз поспать, завалившись в спортзале на кожаные маты.
        Школа представляла большое двухэтажное здание, внутренняя часть которого была отделана красным деревом в лучших немецких традициях. Брусчатый плац из тесаного гранита был идеально отшлифован сапогами курсантов. По всей округе располагались добротные двухэтажные особняки с крышами из красной черепицы. Газоны были засажены голубыми елями и вечнозеленой пихтой. При въезде в школу стояло небольшое здание КПП, где несли службу вооруженные автоматами курсанты.
        Русские и американские бомбы не коснулись этого района, поэтому именно в этом месте ощущалась первозданная целостность столичной окраины. Бомбардировки, как правило, все более проводились по оборонным предприятиям да политическому центру Берлина. Там в центре в большинстве своем располагались правительственные учреждения и бункер нашего фюрера, который мы были удостоены посетить для вручения нам наград. Кроме нас с капитаном в этом офицерском общежитии поселили еще несколько офицеров отличившихся на восточном фронте.
        С первого дня куратором нашей наградной команды был представлен гаубштурмфюррер имперской безопасности. Его чисто арийская физиономия и явно супернордический характер изначально выдавали в нем сверхчеловека. Черный мундир и добротное кожаное пальто были шиты явно по заказу и стоили по тем временам целое состояние. В его функции входило репетирование с нами приветствия фюреру внешний вид, который не должен был шокировать элиту вермахта.
        Его холодные колючие глаза пронизывали насквозь, выискивая в наших душах скрытое приготовление к покушению на Гитлера. За день до приема в имперской канцелярии холеный эсэсовец привез нам абсолютно новую форму и уже к вечеру мы смотрелись, словно новые рейхсмарки. Я впервые тогда надел хромовые офицерские сапоги, и сам удивился своему импозантному виду, мечтая о том, чтобы моя мама порадовалась за своего сына.
        — Что, Кристиан, сожалеешь, что Анна тебя не видит в таком бравом облике?  — сказал с ухмылкой Крамер, видя, как я кручусь перед зеркалом.
        — Я, Питер, сегодня даже сам себе нравлюсь. Вот только жаль, что все это сразу же отберут после окончания торжества, а нас отправят на фронт уже в наших видавших виды мундирах.
        — Зато фюрер будет очень доволен!  — сказал Крамер.
        — А я хочу увидеть свою мать,  — сказал я, не зная о том, что у меня все же будет возможность увидеть её последний раз в своей жизни.
        Утром следующего дня к зданию школы подъехал автобус, из которого вышел наш куратор из гестапо.
        — Так, так, господа офицеры, через два часа ваша встреча с фюрером. Давайте, пошевеливайтесь! Гитлер ждать не любит!
        Мы устроились по своим местам и мотор автобуса ритмично загудел. Я уставился в окно, стараясь не пропустить интересного и все запомнить, как следует.
        — Когда я еще увижу Берлин?  — подумал я, абсолютно не зная, что мое свидание со столицей задержится на очень долгое время.
        Через многие годы я вернусь сюда и абсолютно не узнаю этот город. В се его улицы и здания будут перестроены, лишь только некоторые будут напоминать об этом дне, когда из рук самого Гитлера мне будет вручен «Железный крест» первой степени.
        Рейхсканцелярия гудела от огромного количества офицеров, генералов и их боевых подруг в шикарных бальных платьях. Вниз по стенам свисали огромные красные флаги, на которых красовалась свастика, как символ нацистской партии. Высокие граненые колонны стояли по углам зала торжеств, придавая ему незыблемость и немецкую монументальность.
        Я в те минуты чувствовал себя довольно неуютно среди такого количества высших офицеров, поэтому и старался выглядеть довольно таки незаметно, приютившись около такой колонны. Крамер стоял рядом со мной, держа в руке бокал шампанского, которым угощали всех гостей фюрера.
        После того как на этот светский раут были собраны все те, кто удостоен был призванным в гости, фанфары и дробь барабанов, украшенных копиями личных штандартов Гитлера, возвестили о начале церемонии. Огромные двухстворчатые дубовые двери открылись, и в зал для подобных торжеств вошел фюрер в сопровождении своей свиты. По привычке он держал свои руки скрещенными чуть ниже нижней пуговице парадного мундира. Доктор Геббельс семенил на своих коротеньких ножках, находясь по правую руку от Гитлера. Слева, раскачиваясь, словно старый селезень шел Мартин Борман. Сзади выглядывала голова Гиммлера в очках и походившая на породистого гусака.
        Гитлер подходил к каждому генералу и офицеру и заслушивал доклад стоящего рядом генерала, который зачитывал, за какие подвиги присуждается награда. Сзади шеренги суетился личный кинооператор Гитлера и несколько фотокорреспондентов, которые на свои камеры увековечивали этот исторический для Германии момент. Рядом стоящий полковник Отто Генше и его ординарец держали серебряный поднос с лежащими на нем наградами. Фюрер брал награду и лично вручал её герою, крепко пожимая руку. Награжденный щелкал каблуками сапог и, вытягивая голову вперед, произносил заветные для каждого солдата слова.
        — Служу отечеству и фюреру!
        Вся эта церемония выглядела довольно торжественно, оставляя в памяти неизгладимое впечатление. Вскоре очередь дошла и до капитана Крамера, который вытянувшись в струнку, четко отрапортовал:
        — Капитан Крамер, командир разведывательно-диверсионной роты «109 Вольф» дивизии «109 Вольф»,  — четко сказал капитан.
        Рядом стоящий генерал зачитал наградной лист, в котором говорилось о том подвиге, за который предстояло получить награду.
        — Вас, капитан Крамер, следовало было расстрелять!  — улыбаясь, сказал Гитлер.  — Вы нарушили мой приказ и вывели войска из осажденного города. Мне известно, какого героизма вам это стоило прорваться через укрепления русских. Это похвально, мой офицер, это похвально! Вермахту бы больше таких отчаянных офицеров и мы бы не потеряли ни Сталинград, ни Великие Луки!
        Фюрер надел на шею рыцарский крест на ленточке и пожал Крамеру руку. В тот момент я увидел, как на лбу капитана проступила легкая испарина. По всей вероятности, он уже представил, что фюрер вместо награды повесит на его шею крепкую веревку. Он вытянулся в струнку и, задрав голову, произнес:
        — Служу отечеству и фюреру!
        Следующим на очереди был я, ноги мои сделались ватными, как после разрыва русского снаряда. Еще так близко я никогда не видел Адольфа Гитлера. Я чувствовал его дыхание, чувствовал даже тепло от его лица. Он, заглянув мне в глаза, спросил:
        — Как звать тебя, мой герой!?
        Я, слегка робея, вытянулся и выдал на одном дыхании:
        — Унтер-офицер Кристиан Петерсен, разведывательно-диверсионное подразделение «109 Вольф» дивизии «Брандербург»,  — сказал я без запинки.
        Рядом стоящий генерал взял в руки наградной лист и зачитал всю мою подноготную.
        — Кристиан Петерсен участвовал в освобождении гарнизона Великие Луки. В рукопашном бою убил десять большевиков. Был ранен! Награжден почетным знаком «За рукопашный бой»! Представлен к «Железному кресту» первой степени! На Восточном фронте с первого дня войны!
        Гитлер потрепал меня за щеку и спросил:
        — Сколько тебе лет, мой юный солдат!?
        Я тогда еще более выпятил свою грудь и на одном дыхании ответил:
        — Двадцать один, мой фюрер!
        Гитлер обернулся к своим генералам, взглянув каждому в глаза, и сказал:
        — Вот, господа генералы, на таких солдатах и держится вся наша победоносная армия! Если бы у Паулюса были такие солдаты, то мы никогда не проиграли большевикам наших великих сражений. Вот, вот! Они, мои верные солдаты, достойные сыны третьего Рейха!  — сказал Гитлер и, взяв с подноса «Железный крест», приколол его к моей груди.
        — Носи, мой юный друг, отечество не забывает своих героев!  — сказал Гитлер.
        Я вытянулся в струнку и, щелкнув каблуками своих сапог, сказал:
        — Служу отчизне и фюреру!
        Гитлер похлопал меня по груди своей ладонью по плечу и перешел к рядом стоящему капитану-десантнику. Словно сквозь туман я услышал:
        — Капитан Алькмар Гоббе разведывательно-диверсионное подразделение «Ева» дивизии «109 Вольф».
        Гитлер, выслушав доклад генерала, повесил на его шею «Золотой Рыцарский крест» после чего пожал капитану руку и перешел на следующего героя, стоящего в шеренге за капитаном.
        В ту минуту я уже ничего не слышал. «Железный крест», приятной тяжестью оттягивал мой новый мундир. А я, стоя в церемониальном зале, представлял с какой гордостью за своего сына, встретит меня моя мать.
        Гитлер по окончании этой церемонии произнес торжественную речь и фанфары с барабанами вновь заиграли наш победоносный марш и все присутствующие в зале запели дружным хором:
        — Развевается наш святой и гордый стяг!
        — Мы идем вперед за шагом шаг.
        — Через бой и ненастье мы его пронесем.
        — Мы за Гитлером к победе идем!
        В такие тожественные минуты, кажется, что мы все едины и обязательно победим нашего врага. Аура боевого духа и полной победы наполнила весь этот зал, и мы солдаты Рейха пели, прославляя великую Германию и нашего великого фюрера.

* * *

        Моё свидание с матерью после награждения было недолгим — всего один день. Но этот день и запомнится мне на всю жизнь, так как таких дней у меня в жизни больше никогда не будет, за исключение того, когда я вернусь домой через долгие-долгие годы.
        Было удивительно, что к наградам нам полагалась еще и денежная премия в размере пятисот рейхсмарок за «Железный крест» и тысячу марок за «крест Рыцарский». Приплюсовав эти деньги к моим фронтовым сбережениям, у меня получилась довольно приятная сумма, которая и должна была стать вкладом в мое новое обмундирование.
        Как я и предполагал, по окончании нашего награждения униформа, выданная нам для торжественного случая, была сразу же сдана обратно на склад. Но я все же приобрел на свою премию шикарные хромовые офицерские сапоги. Я знал, что в условиях фронта эта обувь вряд ли мне пригодится, разве только на особый выход по случаю победы над нашим врагом.
        Уже вечером следующего дня поезд уносил меня вместе с капитаном Крамером в мой маленький и уютный Ордруф.
        Моя Тюрингия встретила меня густым утренним туманом, лежащим в низинах невысоких гор, покрытых буковыми и хвойными лесами. Холмы, покрытые лиственной растительностью, переходили в Тюрингенские сланцевые горы, которые покрывали хвойные леса. Высокие отвесные скалы были настоящим природным украшением моего края. Хрустально чистые реки, стекающие с гор, стали приютом для речной форели, которая косяками стояла на каменистых быстринах, завораживая взгляд своей игрой. Точно так же, как и во время рукопашной атаки под Великими Луками, сердце стало трепыхаться в моей груди, словно птичка в клетке. Радость встречи с матерью и городом детства вызывали в моей душе удивительные ощущения. Я курил одну сигарету за другой, вглядываясь в окно поезда, за которым простирались до боли знакомые Тюрингенские просторы.
        Крамер, глядя на мое волнение, улыбнулся и сказал:
        — Ты, малыш, так не волновался даже на приеме у фюрера!
        — Естественно, господин капитан, ведь Гитлер, он же не моя мама. Я ведь её уже не видел больше двух лет. За это время всего лишь несколько писем, да посылок.
        Скрип тормозных колодок вагона возвестил о том, что поезд уже въезжает на территорию вокзала. Несмотря на раннее утро на платформе было довольно многолюдно. Кто-то ехал на работу в Эрфурт, кто-то дальше в Айзенах. Выйдя на платформу, я остановился и глубоко вдохнул воздух своей Родины.
        — Красиво!  — сказал капитан, вращая своей головой, рассматривая невысокие домики, крытые красной черепицей.
        — Да, Питер, это самое красивое место на всей этой земле. У нас в горах водятся олени и форель в хрустальных реках.
        — А гаштеты у вас водятся?  — спросил Крамер с легкой иронией, надеясь весело провести свободное время с местными девчонками.
        — У нас, господин капитан, в городе целых 18 ресторанов. Кроме этого, здесь есть офицерский дом отдыха, который обслуживают самые красивые девушки Европы. Их свозят сюда из всех стран, которые мы захватили. Есть спортивный лагерь Обергоф. Гитлер планировал здесь сделать олимпийскую базу для лыжников. Да и так множество всяких увеселительных заведений, которые мы, к сожалению, посетить не сможем.
        Мы вышли на привокзальную площадь, которая была уложена тесаным камнем. Пара стоящих повозок, запряженных четверками лошадей, да несколько бюргеров, которые выгружали большие дубовые бочки с пивом в один из местных ресторанчиков. Всё, всё здесь напоминало мне о моем детстве и, не смотря, что вся Европа была охвачена огнем войны, здесь всё оставалось нетронутым и удивительно спокойным. Такое умиротворение, словно целебный бальзам успокаивал мою израненную душу.
        Ну что стоим, Кристиан, пошли! Фрау Кристина, наверно, уже проснулась и варит кофе!? У тебя ведь дома есть кофе? Мне больно хочется взбодриться после этого путешествия.
        — Наверное, есть, мать всегда имеет в запасе несколько зерен, которые бережет на черный день!
        По тихим уютным улочкам моего города мы пришли на маленькую улицу, где стояло всего несколько домов. Снега уже не было, и на полянках перед ухоженными домиками уже пробивалась первая весенняя зелень да первые подснежники.
        Боже! Кто никогда не был в разлуке со своим домом, со своей семьей никогда не поймет той душевной радости, восторга и счастья, которое распирает тебя в минуты встречи со своим домом и близкими.
        Singenden Meisen Stra?e (улица Поющих синиц) встретила меня зарослями дикого винограда, оплетающего мой старенький домик. Я с трясущимися руками дернул за веревочку, и услышал знакомый до боли звук колокольчика. Внутри дома послышалось шуршание, и голос матери возвестил о её приближении. Замок во входных дверях скрипнул, и в эту секунду на пороге появилась моя мама. Её белый передник поверх коричневого платья, как всегда блистал чистотой. Волосы были повязаны черным шелковым платком с традиционным узлом чуть выше лба. Увидев меня, она, скрестив на груди руки, вскрикнула:
        — Кристиан, мальчик мой!  — обняв меня за плечи, мать от нахлынувшей слабости присела около порога.
        С её глаз потекли настоящие потоки слез, которые она вытирала своим белым передником. В эту минуту она не могла даже выговорить ни одного слова, лишь плача всхлипывала, прикрывая свое лицо ладонями. Я нежно обнял её и, приподняв с порога, стал целовать соленые от слез материнские щеки. Я обнимал свою мать, и даже сам не мог сдержать слезы необыкновенной радости этой встречи.
        — Что ж мы стоим в дверях?  — сказала она, как бы очнувшись от шока.  — Проходи в дом, Крис. А этот господин офицер, с тобой?  — спросила она, указывая на Крамера.
        — Это, мама, мой командир. Капитан Питер Крамер, он, как и я, настоящий разведчик!
        Крамер подошел к моей матери и залихватски щелкнул своими каблуками. Взяв мою мать за руку, он поцеловал её, и тут же представился четко по-военному, вытянувшись по швам, словно перед генералом.
        — Гауптман Питер Крамер!
        — Фрау Кристина Петерсен!  — представилась она и пригласила нас пройти в дом.
        Еще долго она не могла успокоиться, раз от разу, вспоминая о своей радости, легким всхлипыванием.
        В доме было тепло. Уже с утра мать топила печь, подбрасывая угольные брикеты. Знакомым запахом моего детства здесь, кажется, был пропитан каждый сантиметр этих стен.
        — Мама, а у нас кофе есть?  — спросил я, вспомнив пожелание Крамера.
        — Есть, сынок. Ты же знаешь, твоя мама всегда держит неприкосновенный запас для таких случаев. Ты раздевайся, раздевайся. Не стой в дверях в своей шинели.
        Я снял своё кепи и, скинув шинель, повесил её на вешалку. На моей груди красовался новый блестящий «Железный крест» и почетный знак «За рукопашный бой», и серебряный знак за легкое ранение. Мать взглянула на меня и расцвела в улыбке, похлопывая в свои ладошки.
        — Да ты, Крис, мой мальчик, настоящий герой!  — с восторгом и гордостью сказала она.
        — Да, фрау Кристина, ваш сын настоящий солдат. Ему вчера лично Гитлер в Берлине вручал эту высокую награду!
        — Ты что, сынок, видел нашего фюрера?  — удивившись еще больше, спросила мать.
        — Как тебя, мама! Он даже похлопал меня по плечу!
        Крамер тоже снял с себя кожаное пальто и предстал перед моей матерью в своем идеальном мундире с «Рыцарским крестом», висящим на шее.
        — Вы, капитан, я вижу тоже настоящий герой?  — спросила мать, заворожено глядя на Крамера.
        — Да, фрау Кристина. Нас обоих с вашим Кристианом вчера награждал фюрер. Нас специально вызвали с фронта, чтобы Гитлер мог лично вручить нам эти высокие награды солдатской доблести.
        — Ой!  — спохватилась мать,  — я совсем забыла про кофе.
        Достав с полки жестяную банку, она вытащила из неё небольшой холщовый мешочек и, развязав шнурок, высыпала в кофемолку зерна настоящего бразильского кофе, еще, наверное, довоенного времени.
        Подав мне мельницу, я, как и в детстве, стал крутить её ручку, держа тяжелый деревянный корпус под мышкой. Кофейные зерна приятно хрустели в жерновах мельницы, превращаясь в ароматный порошок. Чайник, стоящий на чугунной плите, уже кипел и мать, высыпав в турку кофейный порошок, залила его горячей водой. Поставив её вновь на чугунную плиту, она дождалась, когда над туркой появится ароматная коричневая шапочка. После чего она сняла её с плиты и поставила её на деревянную подставку.
        Крамер с нетерпением ждал, когда мать нальет кофе. По его виду было заметно, что он так же, как и я полностью отключился от фронтовых воспоминаний. Не успев поднять свою чашку, как вдруг окна моего дома сотряслись от взрыва. Я по-привычке даже упал на пол, чуть не разлив напиток, но мать в это время стояла возле плиты с абсолютным отсутствием всякого страха.
        — Не бойся, Крис, это на полигоне Тамбах Дитхард наш фюрер испытывает совершенно новые танки. У нас последнее время в городе появилось много солдат вермахта. В бывшем кавалерийском полку, что на окраине города, расположился учебный танковый полк «Адольф Гитлер». Почти каждую ночь на железнодорожные платформы прибывают новые и новые танки, которые испытывают тут рядом на этом военном полигоне.
        Вернувшись за стол, я понял, что эта страшная война тоже дошла даже до маленького Ордруфа. На душе, вновь стало тяжело в предчувствии каких-то значимых для Германии перемен.
        — Да, малыш, из огня да в полымя, как говорят русские! Так хотелось отдохнуть от этой канонады, да видно рано. Я не думал, что в этом тихом городке я снова услышу взрывы артиллерийских снарядов.
        — Недавно, Крис, у нас произошел вообще страшный случай. Русские пленные угнали свой танк, который наши солдаты должны были подбить на полигоне. Они ворвались в Ордруф, и въехали в ресторан «Zum Lowen» прямо через витрину. Один «Иван» вылез из танка и заставил хозяина ресторана погрузить им большую бочку пива прямо на танк. Офицеры танкового полка, сидевшие в ресторане, настолько напугались, что хотели уже сдаться в плен. Тогда весь город несколько дней жил в страхе. Правда, этот танк потом подбили. Русский вылез из него, когда ребенок перебегал улицу и упал под гусеницы. Вот тогда этого «Ивана» и убили. Я до сих пор не могу понять, почему же русский не стал давить ребенка. Неужели «Иваны» совсем не такие кровожадные, как говорит нам доктор Геббельс!? Ты, Крис, расскажи мне о них, ведь ты, наверное, встречался с ними на своем фронте?  — сказала мать.
        В разговор тогда вступил Питер. Он ведь всю жизнь прожил с «Иванами» и знал все их традиции и даже песни, которые они пели. Крамер выпил свой кофе и только тогда сказал:
        — Я не хочу вас пугать, фрау Кристина, но поверьте мне, через год-два большевики будут здесь в Германии. Мы никогда не сможем выиграть у них эту войну. Поэтому приготовьтесь, нас ждут большие-большие перемены. Вам не следует так искренне верить доктору Геббельсу, фрау Кристина! После Сталинграда война уже нами проиграна и теперь дело только времени.
        После сказанных капитаном слов, моя мать присела на стул и горько заплакала. Теперь из её глаз текли совсем другие слезы. Она в ту минуту представила, как дикие «Иваны» ворвутся в Германию и будут всех подряд убивать, грабить и насиловать на правах победителей.
        Я в то время сидел, шокированный рассказом матери. Я никак не мог понять, что русский ценой своей жизни спас немецкого ребенка. Я не мог понять почему, почему они совсем другие, не такие, как говорил нам фюрер. Я всегда, всегда представлял, что «Иваны»  — это грубая, необразованная и грязная раса, которая подлежит уничтожению. Но после этого случая я окончательно задумался над праведностью этой войны.
        — Мама, а как наша соседка Габриэла, она еще не вышла замуж, пока я с большевиками воевал?  — спросил я, интересуясь соседской девчонкой.
        — О, Крис, Габриэла за два года превратилась в настоящую девушку. Она окончила школу, а сейчас работает в генеральском санатории санитаркой. Она только вечером будет дома, и если ты хочешь, то сможешь увидеть её.
        Еще два года назад, когда в составе вермахта я уходил на фронт, Габриэла только начинала расцветать. Её грудь в те времена только-только начинала формироваться, и я, затащив её в отцовский сарай, из любопытства раздевал девчонку наголо. Я тогда никак не мог представить, что её девичьи прыщики сформируются в довольно красивую грудь, а худющие ноги станут завистью многих местных девчонок и кипящей страстью прыщеватых юнцов. Но я был герой, и у меня теперь больше шансов завладеть её сердцем.
        Мы в тот день очень долго сидели на кухне, пока Крамер, измотанный событиями последних дней, не уснул прямо за столом. Мать в моей комнате расстелила постель, и капитан завалился спать.
        А тем временем я рассказывал матери о наших фронтовых буднях. О городе, в котором мне довелось воевать, о русских бабах, которые угощали нас молоком и свежим хлебом. Её удивляло всё: от того, как выглядят их дома, до того, как одеваются русские женщины. Я старался рассказывать ей, не договаривая о русских морозах, и о горах трупов, вмерзших в глиняную жижу. О тысячах наших солдат, лежащих в русской земле, и о той опасности, которая подстерегает нас фактически за каждым кустом.
        За разговорами время пролетело совсем незаметно. Мать ушла в город за покупками, а я, оставшись дома, вошел в свой сарай. На стене висел мой велосипед, шины которого давно сдулись, а резина потрепалась от перепада температур. Все напоминало тот период, когда я в своих кожаных шортах бегал за солдатским строем и стучал в детский барабан. Как все было давно и совсем недавно. Вот и Габриэла выросла, и уже, наверное, мечтала о том, как удачно выйти замуж. До ужаса хотелось видеть эту девчонку, с её озорными косичками, перевязанными шелковыми лентами. Усевшись на старый пыльный диван, я, подперев голову руками, углубился в воспоминания тех последних дней, перед тем, как я был призван на восточный фронт.
        За стенкой отцовского сарая была небольшая соседская лужайка, на которой стояли качели, сделанные мастеровитыми руками её отца. Господин Генрих работал на красильной фабрике вместе с моим отцом. Там из свинца и других компонентов делались одни из лучших красок в довоенной Германии. Позже отец умер от воспаления легких и я, поступив в Гитлерюгенд, расхаживал по городу в портупее и коричневой рубашке, ощущая свою причастность к делам Рейха.
        За три дня до ухода на фронт я, как-то сидя в сарае, увидел через щель, как юная Габриэла качается на качелях. Девчонке уже было лет пятнадцать и мой интерес к её телу, с каждым днем, все больше и больше давал знать о себе. Когда дома никого не было я, пообещав угостить её шоколадом, затащил эту девчонку в сарай. Габи, чувствуя к себе мой интерес, особо не ломалась, а сама скинула свой сарафан, представ передо мной в совершенно голом виде. Я трогал её за слегка напухшие груди, ощущая себя уже взрослым мужчиной. Жалкие шелковистые рыжеватые волосики только-только пробивались между её ног, не скрывая еще заветный и таинственный бугорок с природной прорезью. Я трогал её за все приятные места, а она весело смеялась и вкусно ела шоколад, не обращая на мои страдания никакого внимания. Я тогда впервые ощутил, как страстно желаю её, как я хочу это юное тело. Но страх сделать что — то плохое и неведомое мне ранее, словно чужими руками сдерживало меня от подобного поступка.
        Я ходил кругами вокруг неё, целуя, то в плечо, то в шею, то в розовые соски её маленькой груди. Мои руки скользили по её животу, по ногам и ягодицам. Я, тогда как бы в запас старался, как можно больше насладиться её девичьей нежностью и привлекательностью. А Габи, видя тогда мою не решимость, сама старалась еще сильнее возбудить меня, танцуя передо мной, покручивая своим задом. Я же, не ведая последствий подобной игры, все больше и больше старался насладиться ранее мне не испытываемыми чувствами. Но было уже поздно, и боль в моих гениталиях стала настолько нестерпимой, что казалось, мои кишки сами собой завязались морскими узлами. Любое незначительное движение вызывало приступ тупой боли.
        А Габи, Габи смеялась и, одев свой сарафан, убежала домой, оставив меня один на один со своей болью. Тогда, я инстинктивно вытащил из своих кожаных шорт свой распухший орган и удивился, как он страшно увеличился в размерах. Подобного ранее я не видел! По твердости он был сравним только с огурцом. Я как-то случайно и инстинктивно обхватил его рукой и, сделав несколько скользящих движений, ощутил, как по моему телу прокатилась волна странного ощущения. Я испытал ранее невиданное мной чувство. Из моего члена вырвалась какая-то белая вязкая струя. Точно такая же мутноватая слизь иногда по утрам склеивала мои трусы с телом, после того, как я во сне видел обнаженных женщин и занимался с ними любовью. После подобного выстрела боль слегка отпускала, но еще не совсем. Я вновь и вновь в какой-то истерии дергал себя за член, представляя в своей голове, как это я делаю с Габриелой. Вновь мое тело дрожало от невиданного ощущения, и вновь струя этой жидкости вырывалась наружу настоящим фонтаном.
        Сейчас, сидя в сарае, и вспоминая свой первый сексуальный опыт, я невольно засмеялся сам над собой. После того случая, как в моей жизни побывала Анна, я уже почувствовал себя настоящим мужчиной, который сможет теперь исполнить то, о чем я мечтал еще с мая 1941 года. Теперь в моей душе абсолютно не было того страха, который раньше сдерживал меня от проявления своих чувств.
        Пока капитан нежился в белоснежной постели, я в своей голове вынашивал коварный план, как сегодня овладеть Габриелой и насладится её девичьей плотью. Я представлял, как раздену её, как расцелую все её девичье тело, как вопьюсь губами в её грудь и войду в её теплое и влажное лоно. Я одержимый этой идеей сидел на диване и мечтал, мечтал о тех ощущениях, которые мне доведется испытать. Я придумывал слова и целые фразы, которые должны были мне помочь в достижении этой цели. Но я тогда не знал, что то, что я придумывал, что замышлял, будет развеяно Габриэлой её невиданной ко мне страстью.
        Еще с улицы я услышал, как из города вернулась мама. Еще не войдя в дом, она несколько раз прокричала:
        — Крис, Крис, мальчик мой! Где ты?
        Я вышел из сарая и спросил, что случилось. Мать, взглянула на меня с улыбкой и спросила:
        — Ты, сынок, хотел покататься на велосипеде? Так у него колеса совсем испортились. Прошло уже почти три года, как он висит на гвозде и ржавеет. Пошли домой, я сейчас приготовлю гуляш с картофелем. Ты знаешь, Крис, как наши войска под Сталинградом попали в окружение, так после этого все продукты очень сильно подорожали. Если бы не твои фронтовые, то я ничего бы не смогла купить. Жаль, что дома нет самой Габриелы, она видно сегодня на работе. Ты знаешь Крис, ведь её отец тоже погиб на Восточном фронте еще в первые дни войны где-то под Киевом. Так и живет сейчас Габи вдвоем с матерью. А в этом госпитале Крис иногда даже дают паёк и мыло. Вот так вот сынок они и живут без мужчины в доме. За погибшего отца, им правда тоже немного приплачивают,  — сказала мать, видя мой интерес к этой девчонке.
        Я поднялся к себе в мансарду и, усевшись возле окна, ожидая Габи, стал смотреть в сторону её дома. В своей голове я представлял, как коснусь губами её мягких и теплых губ. Как нежно поцелую её в шею, а своими руками обхвачу за талию. Я представлял, как раздену и прижму её тело к своему телу. От этих мыслей мой орган вновь стал слегка возбуждаться в предчувствии минут грядущего сладострастия. Через несколько минут с кухни послышался голос матери. Она уже приготовила легкий завтрак и звала меня к столу вместе с капитаном Крамером. Тот, потягиваясь, вылез из-под одеяла, усевшись на край кровати, сказал мне:
        — Ни одна война, Кристиан, не стоит такого приятного целомудренного сна. Я выспался за все эти годы, как никогда, и сейчас я, словно боевой слон готов к новым подвигам.
        — Мать звала к завтраку,  — сказал я, спускаясь на первый этаж в кухню.
        Капитан оделся, по-военному, заправив кровать, тут же спустился вниз.
        — Добрый день, фрау Кристина. Долго ли я спал?  — бодро сказал он, улыбаясь.  — Я могу помыть свое лицо, чтобы стереть с него печать сна?
        — Пойдем, Питер, я покажу, где у нас умывальник,  — сказал я, и вывел капитана под лестницу, где у нас в маленькой комнатке была сделана ванная и умывальник.
        Там стоял эмалированный чугунный рукомойник с большим бронзовым краном, который постоянно тёк. Крамер открыл кран и, оголившись до пояса, стал с наслаждением умываться под холодной струей воды. Я тогда вспомнил, как и зимой сорок первого он фырчал и брызгался холодной водой, обливая свое украшенное шрамами тело. Он с чувством достоинства растирал его своим широким полотенцем и кряхтел от этого удовольствия. Я, вспоминая это, подал ему полотенце и капитан Крамер с огромной радостью обтерся им докрасна.
        — Сейчас бы нам да в русскую баньку, а Крис!?  — спросил он, надевая свой наглаженный мундир.  — Вот, вот, что нам немцам надо позаимствовать у этих диких «Иванов». Если я и останусь когда-нибудь жив, то обязательно куплю себе домик в этом городе и построю около него хорошую русскую баню.
        — Да, бани такой нам, конечно же, не хватает,  — сказал я, думая совершенно о другом. Мне сейчас нужно было во чтобы то ни стало увидеть мою Габриэлу, и это теперь была моя основная задача.
        После сытного обеда, сотворенного мамой, капитан решил прогуляться по городу и ознакомиться с нашими местными достопримечательностями. Быть его гидом мне абсолютно не хотелось, так как с минуты на минуту должна была появиться Габи, и мое сердце уже чувствовало её приближение. Я явно не мог пропустить этого долгожданного момента. Мне хотелось показать себя и свои награды, которые должны были произвести на неё завораживающее впечатление.
        Я надел свои новые хромовые сапоги и натер их бархатной тряпочкой до зеркального блеска. Перепоясавшись ремнем, я развел по сторонам все складочки на своем мундире, и в таком виде вышел на улицу, в ожидании соседки. Крамер тоже вышел следом за мной и, остановившись, закурил. Он чувствовал, что я сейчас не имею никакого желания сопровождать его. Он видел, как я метаюсь, всматриваясь своими глазами вдаль улицы, по которой к дому должна была подъехать Габи.
        — Я вижу, малыш, что ты кого-то ждешь?  — спросил Питер, пуская клубы дыма.
        — Я, господин капитан, жду свою соседку. Она должна появиться с минуты на минуту. Я не могу упустить своего шанса, чтобы затащить её в кровать! Я все годы на фронте только и мечтал об этом.
        — Ладно, ладно, Кристиан, дружище, я на тебя ничуть не обижаюсь. Я вижу, что твои мозги заняты другим. Я пойду пока прогуляюсь по городу, да постараюсь найти себе подружку тоже по вкусу. Вечером я вернусь. А ты, как встретишь её, постарайся меня дождаться, пойдем вместе в ресторанчик. Побалуем себя хорошим свежим пивом, да всякими деликатесами,  — сказал мне Крамер, чувствуя, что в эту минуту я хочу только одного.
        — Sehr gut! (очень хорошо!)  — сказал я, продолжая всматриваться вдаль.
        Минут через пять после того как ушел капитан, я увидел, что по улице по направлению к своему дому на велосипеде едет Габи. Полы её пальто широко развевались по ветру. Фетровый берет темно-зеленого цвета очень выразительно смотрелся на её шикарных белокурых волосах. Я заметил, что время сделало свое дело и Габриэла, словно Золушка из сказки, стала настолько красива, что у меня в груди от её вида сперло дух. Я подошел к её калитке, когда она слезала с велосипеда и таинственно сказал:
        — Габи, привет!
        В ту минуту её серые глаза как-то странно заморгали и она, узнав меня, отпустила свой велосипед и тут же обняла, прижавшись всем своим телом.
        — Крис! Неужели это ты!? Неужели ты вернулся с фронта здоровый и невредимый!?  — спросила она, удивленно прижимая меня к своей груди со всей силы.  — Мне фрау Кристина говорила, что ты жив, но мне в это было трудно поверить. Она ведь писала тебе, а я боялась. Я думала, что ты уже забыл меня и нашел себе там, на фронте красивую славянку. У нас ведь тоже работает очень много красивых девушек. Из России, из Румынии, из Франции, Бельгии, Голландии. Их наш фюрер специально собрал вместе, именно здесь в нашем городке в санатории для забавы высших офицеров.
        Я хоть и готовил целый день речь для Габриелы, но все слова в тот момент куда-то исчезли, и от своего волнения я не мог вымолвить, ни слова. Габи, видя мое замешательство, сама сделала мне шаг навстречу и, лукаво прищурив свои глаза, спросила:
        — Крис, а ты не хочешь угостить меня шоколадом!?
        Вот тут-то я и понял, что Габи сама делает мне предложение, и от такой неожиданности мое сердце стало биться, словно во время танковой атаки. Чувство необыкновенной радости вспыхнуло в моей груди, подобно осветительной бомбе, зависшей на парашюте над нейтральной территорией между нами и большевиками. Только сейчас я понял, что шоколада у меня в это ответственное время так и не оказалось. Стараясь выйти из дурацкой ситуации, я вдруг открыл свой рот и сказал:
        — Габи, ты не хотела бы со мной сходить вечером в ресторанчик? Можешь взять с собой подружку для моего командира. А вот после, после будет тебе целый ящик шоколада.
        Габриэла засмеялась и приняла мое приглашение.
        — У меня есть подруга, правда она живет в Люзентале, но я позвоню ей по телефону и назначу время и место нашей встречи. Ты зайдешь ко мне!?  — спросила меня Габи с глазами полными какого-то неописуемого ожидания и девичьего счастья.
        — А ты разрешаешь?
        — Я так хочу! Пусть это будет мой маленький каприз!  — сказала Габи, как-то лукаво щурясь.
        Я вошел следом за ней, помогая вести велосипед. Габи открыла дверь и впустила меня к себе в дом. Еще до войны, когда я был мальчишкой, я иногда заходил к своей подружке. В доме за это время ничего не изменилось, только добавился портрет её отца, который висел на стене в гостиной и был украшен черными траурными лентами. К деревянной рамке портрета был прикручен «Железный крест» на черно-красной ленте, свернутой бантом.
        В такую минуту я не стал напоминать ей о смерти отца, но она опередила меня и сказала:
        — Знаешь, Крис, я хочу сказать тебе одну вещь. Ты, возможно, меня неправильно поймешь, но я должна сказать тебе это. Я, дорогой Крис, хочу иметь от тебя ребенка. Я еще не знаю, вернешься ты с войны или нет, но частица тебя будет всегда со мной.
        Габриэла взяла меня за руку и потянула к себе в комнату, глубоко вздыхая. Закрыв дверь, она с какой-то нервной дрожью набросилась на меня, расстегивая мой поношенный мундир. В это время я ничего не мог понять. Почему, почему эта девчонка потеряла всякие тормоза. Будто дьявол вселился в неё, и она под его властью старалась затащить меня к себе в кровать. После недолгого замешательства я все же сдался. Мои руки, так же как и её, принялись освобождать её от одежды. Стянув с неё серое платье, я обнаружил под ним розовую шелковую рубашку, которая красиво облегало её тело. Габи тяжело дышала, повторяя мне на ухо только одно:
        — Meine Geliebt, bin ich schneller ich will dich, ich will dich sehr!!!(милый мой, давай быстрее, так тебя хочу, я так тебя хочу!!!).
        Стянув с неё шелковый пеньюар, я был приятно удивлен. За эти годы её «прыщики» превратилась в довольно красивую женскую грудь, которая только одним видом возбуждала меня с необыкновенной силой. Шелковый пояс с подвязками для чулок, обтягивал её нежный девичий стан, подчеркивая безукоризненные формы. С трясущимися руками я старался расстегнуть злосчастные мелкие крючочки, которые застегивали этот пояс, но у меня ничего не получалось. Видя мое неумение, Габи сама расстегнула свой пояс и спустила с ног шелковые чулочки. Обняв меня за шею, она повисла на мне и завалила в свою кровать. Я не знал тогда, что меня ждет еще одно приключение, которое называется лишением девственности. В моей жизни еще никогда не было подобного препятствия, которое сдерживало меня в достижении своей цели. Я напрягся и тут же ворвался в неё словно в окоп к «Иванам». Необыкновенное ощущение пронзило меня с головы до ног. Габи слегка дернулась всем телом и, тихо-тихо застонав, прикусила свою губу, закрыв глаза.
        После того, как я дважды опустошил в неё свой организм, Габи обняла меня и стала целовать с невиданной страстью, обхватив меня ногами. После чего из её глаз потекли слезы. По-детски заплакав, она, всхлипывая, уткнулась лицом в подушку.
        — Ты, Крис, наверное, думаешь, что я шлюха? Что я отдалась тебе в первую минуту нашего первого свидания? Я просто хочу, чтобы ты меня понял. У тебя нет отца, мой отец тоже погиб, отец и брат моей подруги Петры тоже погибли. Все лучшие мужчины погибают на этой страшной войне, а здесь остаются или больные, или эти нацистские недоумки. А я же просто хочу иметь ребенка от нормального здорового парня, чтобы и ребенок тоже был здоров. Вот поэтому я и пошла на этот шаг. Ради ребенка я готова на всё. Будь же сегодня только моим, и ни в чем себя не сдерживай, мой милый Крис.
        Как Габи и обещала, вечером она вместе с подругой ждала нас на ратушной площади невдалеке от ресторанчика Хельмута Мюллера. В точно назначенное время мы с капитаном подошли к ним и, разделившись на пары, вошли в этот небольшой, но уютный кабачок. К нашему удивлению, ресторан был полон отдыхающих танкистов и артиллеристов местного гарнизона, которые после службы пили пиво и наслаждались последними днями своего пребывания в глубоком тылу. Не пройдет и трех месяцев, как многие из них погибнут под Прохоровкой, в самом страшном танковом сражении за всю историю человечества.
        В тот момент весь этот ресторан утопал в табачном дыму. Мы, пробившись через эту дымовую завесу, заняли пустующий столик. В одно мгновение перед нами возник толстый официант бюргер, который, держа в руке записную книжку, тут же улыбаясь, принял наш заказ. Петра явно пришлась Крамеру по вкусу. Её голубые глаза, шелковистые локоны волос и детский наивный взгляд придавали ей свою неповторимость, на которую Питер клюнул, словно жирный карп на вкусную наживку. Он рассказывал ей о своих подвигах на фронте, поглаживая её тонкую и хрупкую ладонь, вызывая в её глазах неподдельный восторг. Сквозь дымовую завесу вдруг снова возник толстый официант, держащий на подносе четыре бокала пива. Ловким движением он бросил на стол четыре картонных кружка, которые, прокатившись по столу, легли каждый напротив нас. Поставив пиво, официант тут же удалился, чтобы принести нам по штофу шнапса и жареных баварских колбасок, о которых постоянно мечтал Крамер. Чокнувшись бокалами, капитан Крамер сказал:
        — Цум Воль,  — и каждый из нас, повторя.
        Вечер пролетел в довольно теплой обстановке. Слегка подвыпившая Петра уже в полной мере целовалась с Питером, просовывая в его рот свой розовый язык. Уже через пару часов девчонки потеряли над собой контроль и, пересев на наши колени, обнимая, страстно целовали нас, просовывая руки нам в штаны. Я видел, что Питер уже сгорает от нетерпения к своей спутнице, поэтому предложил попарно уединиться. Он согласился с моим предложением, и мы вышли на улицу.
        Невдалеке от этого гаштета Мюллера находился небольшой провинциальный отель, где вполне за умеренную плату можно было на ночь снять уютные номера. Вот туда, разбившись по парам, мы и направились, чтобы уединившись, провести с женщинами последнюю в этом городе ночь, а может даже и в своей солдатской жизни.
        Войдя в номер, Габи с неистовым азартом подогретым алкоголем бросилась на меня. Её тело дрожало от предвкушения близости, и она сама стягивала с меня одежду. Освободившись от неё, я стоял перед Габриэлой, словно Аполлон. Мой вздувшийся член торчал, как ствол «Фердинанда» готового сделать выстрел. Габи ждать себя не заставила, а, скинув с себя одежду, прижалась ко мне, держа меня рукой за мое орудие. Она впилась в мой рот, а в это время своей грудью терлась об меня, возбуждая к соитию. Я, подхватив её на руки, поднял и бросил на кровать, жадно целуя её тело. Губы, грудь, её пупок и даже шелковистый лобок заветного треугольника стали тогда объектом моего обожания и кипящей страсти. За стеной в те минуты слышались тоже эротические вздохи и ахи, которые также возбуждали меня и Габриэлу к желанию. Капитан Крамер, по всей вероятности был опытней меня, поэтому его Петра не могла сдерживать своих эмоций и страстных чувств, которые доносились из соседнего номера.
        Габи, разогретая этими эротическими стонами, словно всадник запрыгнула на меня, и сама своей рукой ввела меня в себя. После чего, прижавшись ко мне грудью, стала двигать бедрами. Её бюст раскачивалась перед моими глазами, соблазняя к страстным поцелуям и я, не выдержав, присасывался поочередно к её соскам.
        — Крис, а у тебя в России есть женщина?  — спросила меня Габи, не останавливая движений.
        — Нет! Там фронт, там идет война, и заниматься любовью нет времени. А если еще гестапо узнает о связях со славянами, то мгновенно переведут в дисциплинарный батальон и бросят на русские мины. Фюрер запретил нам смешивать арийскую кровь с кровью диких славян,  — сказал я, дергаясь навстречу Габриэле.
        Все что тогда было с нами останется в моей памяти на долгие годы, но эта кипящая страсть так и не сможет разжечь огня в моем сердце до самой смерти.

        Операция «Тритон»

        Всего одни сутки, которые я провел дома, стали для меня поистине самым лучшим временем, которое даровал мне фюрер. Уже на следующий день паровоз, выпуская клубы пара, уносил нас с капитаном обратно на фронт, а на перроне оставались стоять моя мама и наши милые подружки, махающие нам вслед руками. Слезы вновь накатились на мои глаза и я, откинувшись в кресло, стал вспоминать каждую минуту проведенную, как дома, так и в постели с Габриелой.
        Дорога на фронт не была затяжной и мы с капитаном уже на третьи сутки вновь вернулись в свое расположение в заснеженный сосновый бор деревни Беляево.
        Наши бойцы встретили нас словно героев, устроив нам неплохую вечеринку. Только здесь на фронте можно было почувствовать локоть товарища по оружию и ощутить радость своей маленькой победы. Только здесь в условиях постоянной смертельной опасности можно было вспомнить лицо матери и своей подружки, которые ждали твоего возвращения. Порой эта непоколебимая вера вытаскивала многих солдат даже с того света.
        Конец марта 43 года принес нам новые испытания. С наступлением тепла, согласно приказу командующего 4 русской армии генерал-полковника Еременко большевики закончили строительство узкоколейной железной дороги Велиж-Кресты-Торопец. Из Торопца до Крестов подходила стандартная широкая колея, по которой прибывали военные грузы и боеприпасы почти к самой линии фронта. Здесь они перегружались и уже по узкоколейной дороге следовали в сторону Велижа.
        Нашему диверсионному подразделению «109 Вольф» командующим 9 армии генерал-полковником танковых войск Вальтером Моделем была поставлена задача скрытно выйти в тыл русских и силами роты произвести подрыв складов с боеприпасами в деревне Кресты и уничтожить железнодорожное полотно в направлении Кресты-Торопец с военным составом.
        В то самое время вся правобережная часть района просто кишела от скопления войск большевиков, которые дислоцировались от Крестов до самого Велижа. Фактически данный участок пройти целой разведывательной ротой не представлялось возможным. Изучив боевую обстановку нашей группировки, капитан Крамер пригласил весь командирский состав роты и представил нам план боевого порядка.
        — Господа офицеры и унтер-офицеры! Командующим девятой армии генералом полковником Моделем нам поставлена крайне важная задача. В составе диверсионной роты мы должны скрытно выйти в глубокий тыл противника и произвести там диверсионное мероприятие по подрыву складов артвооружения противника и полотна железной дороги Кресты-Торопец вместе с железнодорожным составом. Штабом армии разработан план мероприятий под кодовым названием «Der Molch» («Тритон»):
        А) Разведроте в составе трех подрот приказано выдвинуться в район города Торопец.
        В) Тремя группами в точно обозначенное время произвести подрыв трех намеченных планом объектов.
        Командование группой «А» я беру на себя — это склады артвооружения в деревне Кресты. Командование группой «В» поручается лейтенанту Фриске — это подрыв железнодорожного полотна. Командование группой «С» осуществляет унтер-офицер Петерсен. Это подрыв подвижного состава на перегоне Торопец-Кресты. Я думаю, Кристиан, ты справишься с этим делом.
        — Ist so genau! (Так точно, господин капитан!).
        — Выступаем в 21 час местного времени. Время на выполнение операции 48 часов. Отход к месту дислокации осуществляется автономно. К месту пересечения линии фронта в деревне Поймище мы будем доставлены автомобильным транспортом 26 автоотряда. В 18 -00 построение всего личного состава для досмотра. Все господа офицеры, с нами Бог!
        В такие минуты я очень остро чувствовал себя причастным к глобальным переменам на фронте, и это вдохновляло меня на новые подвиги. Исполнив это задание, мы не только срывали планы большевиков, но и спасали многие, многие жизни наших солдат и офицеров, брошенных в эту мясорубку.
        Как и приказывал капитан Крамер в 18 -00 весь личный состав разведроты собрался в месте построения. Камуфляж, вооружение, средства связи, взрывчатка и продукты питания лежали на плащ-палатках Цейтбан-34, указывая на готовность диверсионного подразделения к выполнению операции.
        — Так господа солдаты и офицеры, напоминаю, выход в 21 -00. Всем спать, подъем в 20 -45. Вольно!
        Крамер был из тех командиров, который всегда перед операцией давал своим подчиненным отдохнуть. Подобная практика всегда применялась в диверсионных подразделениях Англии и специальных войсках НКВД Советского Союза, что давало диверсантам дополнительные силы к выполнению поставленных задач.
        Тремя грузовыми автомобилями рота была доставлена в деревню Сертея. Здесь под покровом ночи рота разделилась на три группы и приступила к выполнению намеченного плана. Крамер в составе своего боевого подразделения вышел вдоль Западной Двины в сторону Крестов. Вторая группа выдвинулась северо-западней Крестов и приступила к выполнению задачи по подрыву железнодорожного полотна на этом перегоне.
        Моей группе предстояло выдвинуться на север и, пройдя тылами большевиков, выйти к городу Торопец. Несмотря на конец марта, температура по ночам доходила до — 15 градусов мороза. Снег, подтаявший на весеннем солнце, вечером превращался в такую прочную корку, которая так и норовила разрезать ноги своими острыми кромками.
        Тем временем, как группы «А» и «В» вступили на вражескую территорию, нам еще предстояло двигаться в полосе обороны 183 артиллерийского полка, расположившегося на левом берегу Двины. По всему берегу шли многочисленные траншеи и минометные гнезда нашей обороны.
        Двигаясь берегом, мы через два часа такого движения вышли к устью реки Межа, где по льду под покровом ночи переправились на левый берег в район деревни Бобова Лука. Передовые отряды обороны большевиков стояли всего в сотне метрах от кромки воды. Вся эта территория была опутана кольцами Бруно и колючей проволокой, представляя собой еще и непроходимые заминированные препятствия.
        В составе пятнадцати человек мы незамеченными все же пробрались в тыл передовых частей и болотом прошли в глубокий тыл противника, оставляя передовые дозоры за своей спиной.
        Несколько часов мы пробирались через леса, утопая снегу по пояс, пока не подошли к намеченной цели удаленной всего лишь на несколько километров от передовой. Перед намеченной акцией было необходимо отдохнуть, и я отдал приказ на привал. Выставив сторожевые дозоры, мы сняли амуницию и, подкрепившись, слегка перевели дух. В свете фонаря я достал из планшета карту местности и, сориентировав её по компасу, точно определил направление движения.
        Солнце уже начало свое движение по утреннему небосклону, предвещая хороший день. В условиях освещенности наше передвижение имело огромную опасность для группы. Вполне можно было нарваться на большевистские дозоры и пасть смертью героя, так и не выполнив поставленной командованием задачи.
        — Всё, отдых! Маскируемся до вечера. Густав, станцию на связь.
        Обер-ефрейтор Густав Манц скинул со спины радиостанцию, установил её в режим связи. Уже через несколько минут мы знали, что остальные группы точно так же как и мы находятся в условиях привала до наступления темноты. Несмотря на кромешные сумерки, нам все же удалось найти подходящее место в густых зарослях кустарника. Справа метрах в трехстах была небольшая деревня Барсуки, в которой пока никаких признаков жизни не просматривалось. Слева было болото, и черная стена весеннего леса мимо, которого сквозь укатанный грязный снег прорисовывалось нечто наподобие дороги, усеянной конским навозом. Судя по его количеству, можно было определить не только количество войск прошедших по этому участку, но даже наличие хорошего качественного фуража.
        Разведгруппа рассредоточилась по лесному массиву и, лежа в снегу, перешла в режим ожидания. Решив осмотреться, я один подполз к дороге, чтобы своими глазами увидеть идущие к фронту следы. По всей видимости, еще вечером по дороге прошли русские танки, так как снег был основательно притоптан широкими гусеницами.
        Вдруг от крайней русской хаты отделились две фигуры, которые не спеша ехали на конях, разговаривая между собой. Взглянув в бинокль, я увидел двух русских связистов. По бокам их лошадей свисали полевые катушки с телефонным проводом. Вероятно, они устанавливали связь или же доставляли кабель ближе к передовой. Обернувшись, я увидел, как Генрих, лежа в снегу, показал мне, проведя ребром ладони себе по горлу, что он готов убрать «Иванов». В то время в планы группы не входило наше обнаружение, поэтому я неодобрительно покачал головой и уткнулся лицом в снег, слившись с окружающим ландшафтом. Дождавшись, когда большевики проедут мимо, я тут же вернулся к своей группе в заросли.
        — Так, так, так, господа диверсанты! Местность просматривается на расстоянии километра. Ждать покрова ночи, означает потерять драгоценное время. Я предпочитаю прибыть на место операции за несколько часов, чем догонять наш эшелон по шпалам. Я предлагаю, разбиться на три группы и кромкой леса обогнуть эту деревню, где возможно даже стоят русские тыловые части. Нам ни в коем случае нельзя вызвать даже подозрение о своем присутствии здесь в глубоком тылу «Иванов». Они мгновенно перекроют нам все доступы к железной дороге, и тогда приказ ставки будет сорван. Ты, Генрих, берешь свою штурмовую группу и обходишь деревню справа. Я с группой Вольфганга обхожу деревню по левому флангу. Дистанция между группами триста метров.
        Я достал карту, определив место сбора групп в лесу, за деревней Мочалино восточней озера Усолица.
        Правее деревни Барсуки просматривалась высота 210, укрепленная «Иванами» не только пулеметными гнездами, но и обширными минными полями. Я предположил, что в этом районе сосредоточена третья линия обороны, которая ввиду удаленности от линии фронта находится в состоянии расслабленной боеготовности.
        Разбив всю группу по пять человек, я возглавил основной её костяк, который скрытно двигался в направлении озера Усолица. Изначально я знал, что нашей конечной целью является деревня Шишово, где и располагался тот самый железнодорожный мост в верховьях реки Западная Двина, на который нам необходимо было выйти ночью. Русские сосредоточили на этом участке фронта огромные силы и я, видя воочию эту вооруженную армаду, представил, что крах восточной компании уже совсем не за горами.
        В точно назначенное время мы тремя группами все же вышли к этой стратегической переправе. Уничтожить мост абсолютно не представлялось возможным. Зенитный дивизион и рота охраны НКВД были в то время просто непроходимым препятствием для наших диверсионных групп. Русские тройным кольцом контролировали весь периметр вокруг этого моста, закрыв все его слабые места сторожевыми кордонами.
        В ту минуту я понял, что наши представления об обороне противника были просто домыслами наших тыловых «стратегов». Нас фактически бросили в самое пекло, где группа «109 Вольф» должна была сгинуть в небытии этой войны. В эти минуты в глазах своих солдат я видел, что они даже ценой жизни готовы выполнить любой приказ фюрера, но в данный момент их жизни были просто пушечным мясом. Вольфганг посмотрел мне в глаза и сказал:
        — Крис, у нас нет шансов подобраться к этому мосту даже на выстрел карабина, «Иваны» не дураки и окружили его таким кольцом, что мы быстрее сдадим Берлин, чем сможем подобраться к нему. Что будем делать?
        — Вольф, дружище! Я сам вижу, что наше мероприятие обречено на провал. Но все же я готов выслушать всех, кто хочет что-либо сказать по поводу нашей операции.
        По лицам своих солдат я понял, что они абсолютно не знают, что нам делать. Никто не смог высказать даже своего предположения по варианту нашей акции. До прохода воинского эшелона в сторону Крестов оставалось всего десять часов. Капитан Крамер ждал нашего сигнала, чтобы самому вступить в схватку с противником и уничтожить склады с боеприпасами, расположенными южнее деревни Кузнецово.
        Я тогда, предчувствуя некие осложнения в операции, лег на спину и, глядя в небо, закурил. В это время моя голова была занята вариантами подхода к проклятому мосту. Если бы это было лето, то вероятность подрыва была бы выше. Но сейчас, когда лед стоял на реке, и не было шанса подобраться, все наши старания сводились к полному нулю. Необходимо было придумать совсем неординарное решение, которого не могли просчитать даже русские.
        В тот момент, когда я лежал и наслаждался высотой безоблачного мартовского неба, вдоль насыпи в сторону фронта проехала легковая машина. В сотую долю секунды в своей голове я представил, что еду на этой машине прямо по рельсам. Промелькнувшая молнией идея стала мгновенно обрастать подробностями и сложилась в довольно приемлемый для нас план.
        — Господа диверсанты, мы возьмем этот эшелон! У нас еще есть время,  — сказал я, видя, как изменились лица моих товарищей, ожидающих моего плана. В глазах каждого из них, промелькнула надежда на успех.
        — Мы снимем с машины покрышки и поставим её на рельсы.
        — Крис, это идея неплохая, но она нам вряд ли подойдет. Русские снуют туда-сюда вдоль этого полотна. Машины и техника — все идет к линии фронта. Нам даже не дадут подойти к этой железной дороге, а тем более ставить на неё машину. Я считаю, что это наш смертный приговор.
        — Вольф, взгляни на карту. В двенадцати километрах к югу в Ильино есть железнодорожная развязка. Вероятно, что там мы найдем депо и дрезину, в крайнем случае, найдем платформу для перевозки шпал. Нам хватит, чтобы эти «колеса» набить взрывчаткой и пустить навстречу эшелону.
        Вольфганг взглянул на карту и задумался, уткнув свой палец в Ильино. После недолгой паузы он улыбнулся и сказал:
        — Ты прав, Крис! Мы встретим эшелон в этом селе.
        — Густав, давай станцию на связь, пришло время эфира, передашь наши координаты и время начала операции.
        Обер-ефрейтор Манц развернул свою радиостанцию и, глядя в блокнот с кодами, умело начал отстукивать морзянку. Пока Густав Манц стучал своим ключом, отправляя наше сообщение, я вновь закурил, глубоко затягиваясь сигаретой. Ремень автомата врезался в плечо и давил на него с необыкновенной тяжестью. Да, в ту минуту обстоятельства складывались не в нашу пользу. Тыловые части, госпиталя, резервы «Иванов» располагались почти в каждой деревне. Дозорные на лошадях объезжали все фронтовые дороги, пресекая работу наших диверсионных групп и отлавливая своих дезертиров.
        Вот в таких условиях нам предстояло пройти лесом, волоча на своих спинах по десять килограммов взрывчатки. Мокрый снег сковывал все движения, прилипая к сапогам и сырой униформе. Все это настолько затрудняло наше продвижение, что казалось, этому пути никогда не будет конца.
        По окончании связи мы, не теряя драгоценного времени, вышли на юг. Я с Вольфом шел в авангарде впереди всех, прислушиваясь к каждому шороху, каждому дуновению ветра и потрескиванию сухих сучьев. Чем ближе становилась наша цель, тем осторожней мы продвигались, боясь напороться на большевиков. Нередко замаскированные передовые дозоры располагались в глубине лесной чащи. Достаточно было нарваться на один из постов, как тут же все пространство закипало от пулеметного и винтовочного огня, демаскируя разведку и сводя все потраченные силы на нет.
        Я полз по снегу, а все мои мысли были в Ордруфе рядом с Габриелой. Я вспоминал наш с ней единственный день и единственную ночь, когда волна страсти охватила нас, унося в небывалое приключение. Я вспоминал её глаза, вспоминал её нежную кожу и красивую грудь, а на душе было необычайно муторно. Какое-то странное предчувствие тяготило мою душу, и я никак не мог избавиться от этого гнетущего чувства.
        С каждым шагом наш нелегкий путь сокращался, а для многих моих товарищей сокращалось и время их жизни. По странному стечению обстоятельств, только мне одному удастся выжить в этой бойне, оставляя на мартовском снегу своих погибших фронтовых друзей.
        Подойти к Ильино в свете дня было полным самоубийством. Село просто было наводнено русскими. Они были повсюду — шли строем, ехали на машинах и подводах, вертелись с котелками возле полевых кухонь, создавая для нас препятствие по достижению своей цели. Глядя в бинокль, я увидел стоящую на окраине села кирпичную водонапорную башню и небольшой кирпичный ангар. Там, по моему предложению и была та самая железнодорожная развязка.
        Двумя группами мы, ползя в снегу, двинулись в сторону этой большевистской башни. Переползая от одного куста к другому, около часа мы подбирались к этому чертовому узлу на расстояние одного броска. Укрывшись в зарослях под берегом небольшой речки, моя группа перешла в ожидание наступления темноты. Было решено под покровом сумерек приступить к осуществлению операции.
        Вдруг неизвестно откуда в небе над селом появились наши бомбардировщики «88-Юнкерсы» и «111-Фокевульфы». В одно мгновение захлопали зенитки русских, и все окружающее нас пространство наполнилось дымом, огнем и хаосом. Бомбы сыпались на головы «Иванов», а они застигнутые врасплох, прятались в укрытия, словно тараканы.
        Впервые в жизни я тогда очень пожалел, что наша доблестная авиация утюжит большевиков, не согласовав свои действия с фронтовой разведкой. Этот налет мог повредить нашей операции и даже случайно демаскировать нас. Любая бомба, попавшая в железнодорожное полотно, могла свести наши усилия на нет, и тогда «Иваны» даже под ураганным огнем кинулись бы срочно восстанавливать путь до самого прибытия военного эшелона.
        Я сидел в холодной норе под берегом и впервые молил Бога, чтобы наши бомбы не повредили большевикам их железную дорогу. Через пять-семь минут налет на русских закончился. Все село было охвачено огнем и дымом, слышались стоны раненых и крики командиров. В такой жуткой обстановке появилась небольшая надежда на успех нашего мероприятия. Дым от горящих домов, машин и вагонов довольно сильно прикрыл депо. Как раз в то время мы и почувствовали, что наступило время нашей игры. Как и оказалась, я, принимая решение, был действительно прав.
        Основной путь делился на три параллельных ветки, одна из которых вела к гидранту для заправки паровозов водой, другая ветка проходила через кирпичный ангар, в котором, вероятно, располагалось ремонтное депо. Около него под навесом стояла подпертая железными «башмаками» мотодрезина, служащая ремонтным бригадам средством передвижения по этой ветке. В сторожевой будке при свете керосиновой лампы виднелся контур русского часового. Он раз от разу выглядывал в окно, но выходить на пост явно не хотел.
        — Вольф, вот и пришел твой час,  — сказал я своему солдату.  — Нужно убрать этого часового, а мы выкатим дрезину на основной путь. Пока «Иваны» там тушат пожар, мы под прикрытием дыма сможем зарядить эту тачку и отправить её в путешествие навстречу большевистскому эшелону.
        Вольф, слившись с поверхностью земли, пополз по грязному мартовскому снегу в сторону сторожевой будки, держа кинжал в зубах.
        Смеркалось…. Сквозь эту мглу, заполненную дымом от пожарищ, Вольф ворвался в будку. Звуки горящих хат да крики русских солдат, скрывали наши действия от обнаружения. Вольф, переодевшись в тулуп убитого им часового, вышел из будки, и трижды по договоренности моргнул фонариком. По его сигналу мы тут же выскочили из-за своего укрытия и дружно набросились на дрезину, бесшумно перегоняя её на основной путь. Уже через несколько минут она, снаряженная почти сотней килограммов тринитротолуола, стояла в полной готовности к отправке.
        В свете пожаров было видно, что к сторожевой будке идет смена караула из трех вооруженных винтовками «Иванов». Большевики, разговаривали между собой, мелькая огоньками горящих самокруток. В наступившей темноте они абсолютно ничего не видели и не подозревали о нависшей над ними опасности.
        Русские, подойдя к будке, были тут же застигнуты врасплох. Наши разведчики аккуратно и хладнокровно, перерезав глотки ножами, положили всю смену русского караула. Со стороны я видел лишь блеск стали, который, мелькнув в сумраке искрой, возвестил о преждевременной кончине врага. Сквозь разрезанные глотки слышалось жуткое хрипение и клокотание вырывающейся из ран крови. Через считанные секунды их борьба за жизнь также внезапно окончилась.
        — Weiter, weiter, forwerst!  — я, как старший группы подал команду, и все мои бойцы рассредоточились и залегли, используя естественные укрытия этого депо.
        Я влез внутрь кабины и, провернув стартер этого устройства, завел её вопреки своим сомнениям. Дрезина чихнула, и её мотор стал постепенно набирать обороты. Времени на раздумье уже не было. Не включая фар, я тронулся, оставляя свою группу в качестве прикрытия, а сам приготовился к встрече с эшелоном. Дрезина, урча мотором, покатилась в сторону деревни Шишово, что находилась возле железнодорожного моста, который нам необходимо было подорвать вместе с эшелоном. Вслед ей тут же потянулись цепочки трассеров и отдельные огоньки снарядов зенитных пушек.
        Звон пуль по стали и стеклам заставил меня лечь на пол, чтобы не получить кусок свинца в свой героический зад. Я, лежа на полу, рукой давил на педаль газа, а дрезина, не смотря на обстрел, набирала скорость. Она все дальше и дальше уходила и уходила от огня русских, пока не выскочила из зоны прицельной стрельбы.
        Группа моих бойцов осталась на этой станции для прикрытия дрезины. Я не знал тогда, что кроме радиста Густава Манца на дрезину больше никто не успел запрыгнуть. Он все же успел тогда связаться с основной группой капитана Крамера и передать открытым текстом об успешном начале нашей операции. После сеанса связи он тут же получил в голову пулю из русского крупнокалиберного пулемета. Его кровь и мозги мгновенно разлетелись по всей кабине, забрызгав мне лицо и остатки стекол.
        До столкновения с русским эшелоном оставались считанные минуты. Дрезина, постукивая на стыках рельс, все дальше и дальше уносилась на север. А вслед за ней неслись проклятия взбешенных большевиков. В столь короткое время «Иваны» уже ничего не могли сделать. Воинский эшелон летел в сторону фронта, а я словно японский камикадзе, снаряженный тротилом — навстречу этому эшелону.
        Я знал, что мои минуты уже сочтены, но в моей душе не было никакого страха. Я знал, что погибаю, и моя смерть станет показателем доблести и героизма настоящего немецкого солдата. Всматриваясь в кромешную темноту, я вновь и вновь возвращался в своей памяти к лучшим дням своей жизни.
        Я вспоминал маму, вспоминал Габриелу и верил в то, что Родина и фюрер назовут меня настоящим героем. Я еще не знал тогда, что уже через два года мое отечество забудет обо мне и моем подвиге и все, что было связано с этой войной для немецкого народа, станет временем национального позора и полного разочарования в идеалах нацизма. В те последние минуты я абсолютно не сожалел о прожитом и сделанном. Я верил в незыблемые идеалы фюрера и верил в силу своего арийского духа.
        Я вглядывался в темноту ночи и всем сердцем чувствовал приближение своего конца. В такие минуты человек всегда вспоминает свое прошлое, и вся его жизнь проносится перед глазами с огромной скоростью и, откладываясь в памяти, только кадрами счастливых времен.
        Из мрака ночи вдруг вырвались три огонька, которые приближались ко мне, не оставляя никаких шансов на выживание. Я знал, знал, что через несколько минут я умру. Но тогда в порыве выполняемого долга, я не испытывал никой горечи и никакого сожаления о прожитом. Я видел приближение состава и уже в своей руке сжимал шнур, который был привязан к чеке гранаты, примотанной к массе взрывчатки. После того как я дерну за этот шнур, всего четыре секунды должны были остаться до столкновения с поездом. Всего четыре секунды могли стать для меня спасением, но я все же решился использовать этот шанс, идя навстречу своей смерти.
        Огни идущего навстречу паровоза разрывали весеннюю темень и приближались ко мне с желанием раздавить и растоптать мой немецкий дух. Когда свет фар паровоза стал просто невыносим, я дернул за шнур и в сумраке ночи увидел, как сработал капсюль взрывного устройства. Огонек, вырвавшийся из огнепроводной трубки, возвестил о начале моего конца, и конца для меня этой страшной войны.

        Мария

        Первое, что я увидел после своей смерти, это была соломенная крыша какого-то сарая и очень красивое лицо молоденькой девушки, укутанное в белый платок. Её голубые глаза смотрели на меня с невероятным сочувствием и нежностью. Я тогда абсолютно не помнил, сколько я пробыл без сознания и где я нахожусь. Все, что всплывало в памяти, это страшная красная вспышка после которой наступил полный черный провал. Лицо девушки точно также всплывало передо мной в минуты возвращения с того света, но каждый раз очнувшись, я вновь и вновь уходил. Сколько продолжалась борьба моего организма за жизнь, я не помнил, но однажды я уже навсегда открыл свои глаза и уже больше не проваливался в черную яму небытия.
        Неизвестная девчонка, склонившись надо мной, прикладывала к моей ране на груди какие-то компрессы. Одна моя нога была перебинтована и к ней была привязана странная доска, не дающая даже согнуть её в колене. Когда я окончательно пришел в себя, мне страшно захотелось есть и первое, что я сказал этой девчонке после столь долгого молчания, это было:
        — Essen, ich bin sehr will zu essen! (Кушать, я очень хочу кушать),  — сказал я воспаленными и потрескавшимися губами.
        Девушка улыбнулась, и тонкая струйка теплого сладковатого молока оросила мои губы. В ту минуту я с жадностью стал глотать молоко, стараясь насытить свой истощенный организм этой живительной и целебной влагой, которая с каждой минутой возвращала меня к жизни. Я глотал, глотал и глотал то, что подавала мне эта девчонка, и когда моих сил больше не было, я впервые заснул с блаженной тяжестью в своем желудке.
        Её визиты ко мне были довольно частыми и носили систематический характер. Первое, что я тогда обнаружил, придя в себя, это полное отсутствие моей униформы. На белые русские кальсоны и такую же русскую рубашку были натянуты ватные штаны и теплая солдатская телогрейка, снятая, по всей видимости, с покойного «Ивана». Рваная рана на моей груди постепенно заживала и затягивалась свежей тоненькой розовой кожей. Все тело было разбито, и любое движение пронизывала острая боль. Нога также болела, но, прикрученная к ней доска, фиксировала её, создавая определенную жесткость.
        Когда я более или менее смог вращать головой, я увидел, что нахожусь в старинном бревенчатом сарае. Подо мной лежала огромная охапка соломы, покрытая старым ватным одеялом. Три раза в день девушка приносила мне молоко и небольшие кусочки вареного картофеля. Со дня на день я все больше и больше набирался настоящих сил, и с помощью палки научился подниматься и слегка передвигаться по этому сараю, рассматривая через щели окружающую местность. К моему удивлению, снега уже не было. Сколько я пролежал здесь, я не мог понять, как не мог понять и то, как я оказался в этом сарае. Я не понимал, не понимал всего происходящего, потому что точно знал, что должен был погибнуть. В один из дней, когда мне стало заметно лучше, я спросил эту девчонку:
        — Ты кто, как звать тебя?  — она, не понимая, только хлопала своими густыми ресницами и мило улыбалась мне.
        Своей нежной рукой она протирала мое лицо тряпкой, смоченной родниковой водой. От её прикосновений мне тогда становилось легче и я, закрыв глаза, спокойно засыпал. Просыпаясь, я вновь видел её, и мне до ужаса хотелось знать её имя.
        — Я, я, ист Кристиан,  — сказал я ей, и показал на себя своей рукой.
        — Как тьебя завут?  — спросил я, вспоминая русские слова, заученные от капитана Крамера и из справочника солдата.
        — Меня — Мария,  — ответила она и вновь улыбнулась.
        В тот миг я видел только её улыбку, видел её белые зубы и курносый носик, который был обильно усыпан рыжими веснушками. Она вновь подала мне картофель и молоко и, хихикнув напоследок, убежала.
        Тогда для себя я заметил, что по ночам стало заметно теплее, а днем яркое солнце пробивалось сквозь щели сарая, тоненькими лучиками оставляя на земляном полу бесчисленное множество солнечных зайчиков.
        С моей поправкой Мария стала появляться чаще и чаще. Теперь она могла часами сидеть рядом и улыбаться, заливаясь смехом. На любое сказанное мной слово она смеялась и старалась повторить за мной следом диковинные иноземные слова. Я тоже решил играть по её правилам и стал повторять за ней русские слова, складывая из них простые предложения.
        От неё я узнал, что ей исполнилось семнадцать лет. Что раньше она жила на хуторе с братом и дедом, вдали от всех деревень. Я узнал, что еще до войны Мария проживала в Ленинграде. Она приехала перед самой войной к дедушке и бабушке на каникулы, не зная о том, что мы уже взяли Минск и Смоленск. Из-за боев ей пришлось остаться здесь в надежде, что они не дойдут до этих мест, но случилось обратное. Пошел уже третий год, как она безвыездно находилась в этих лесах и все эти годы она помогает ставшему вдовцом своему деду.
        Наши войска, не желая встреч с партизанами, миновали эти чащобы, а русские тоже не старались заглядывать в эти заболоченные места, которые стратегических интересов ни для одной из сторон не представляли.
        В один из весенних дней, когда я уже стал свободно выходить на улицу и греться в лучах апрельского солнца я спросил Марию:
        — А где ист дайне брудер? Он ушел на фронт воевать с нами?
        На глаза Марии накатились слезы, и она сказала, переведя дыхание:
        — Он, Кристиан, погиб. Немецкий самолет стрелял по коровам из пулемета и случайно убил его.
        Вот тогда я, наверное, впервые и ощутил всю вину, которая лежала на всей нашей победоносной армии. В одно мгновение вся идеология фюрера растворилась во мне, не оставив ни следа. Я впервые в жизни испытал настоящее сочувствие к русским, и теперь мне было просто не по себе. Я был изгой! Мое сознание, как бы вновь разделилось надвое. С одной стороны, я одобрял все действия нацистов, но с другой стороны, я ненавидел весь вермахт за то, что мы сделали в этой стране.
        Испытывая к Марии нежные и трепетные чувства, я почувствовал себя косвенно повинным в смерти её брата. Где-то в подсознании я старался оправдать эту войну, считая, что мы солдаты великой Германии несем всем русским освобождение от идеологии коммунистов и свою немецкую культуру. А в каждой такой войне обязательно должны были быть просто случайные жертвы.
        Я видел, как Мария, вспоминая о брате, вспоминая о своей бабушке, во многом винит меня, как олицетворение её семейного горя. Я видел, что где-то своей душой она противится нашим отношениям, но с другой стороны она все же хотела-хотела остаться со мной, сознавая мою личную непричастность ко всем преступлениям совершенным фашистами.
        С каждым днем я все больше и больше шел на поправку. Уже где-то в конце апреля я сам отвязал от свой ноги эту ненавистную доску, которая, как мне казалось, мешала мне жить. Но тогда каждый шаг, сделанный мной без этой опоры, давался мне с нестерпимой болью.
        Дед Марии был на удивление мужиком ядреным. Его седые волосы и седая борода придавали его внешности традиционный русский шарм. По всей вероятности, он и был тем знахарем, который, настаивая корешки и травы, лечил этим снадобьем местную голытьбу. Судя по его знахарским делам, ему было все равно, кто перед ним, то ли враг, то ли односельчанин, нуждающийся в его помощи. Иногда он заходил в сарай и долго, долго молча смотрел на меня изучая. В его взгляде было что-то истинно славянское и загадочное, от чего мне становилось просто не по себе. Я ждал от него того момента, когда он, исцелив меня, тут же сдаст в руки большевистского СМЕРШа. Но дед всегда молча осматривал мои раны, поправлял повязку и уходил, не сказав ни слова. Он был, словно немой и это иногда выводило меня из себя. В те минуты я уже ничего не боялся, и мне было все равно, попаду ли я в плен или умру в этих русских болотах. Я давно простился со своей жизнью, и теперь она принадлежала не мне, и даже не богу, а этому дремучему русскому деду и его очаровательной внучке.
        Лежа в сарае, я всегда думал о своей Габи, думал о своем последнем дне в Ордруфе, и только эти думы давали мне надежды и согревали по ночам во время весенних заморозков. Бежать тогда мне было некуда. На десятки километров вокруг расположилась русская 4 армия, да к тому же с такой ногой я не смог бы пройти даже до края этого болота, окружающего хутор.
        Артиллерийская канонада за последние недели отдалилась дальше на запад, и теперь только изредка её гул доносился до этих мест. В один из дней, когда я уже более или менее поправился, дед и Мария перевели меня в свой дом.
        Словно дорогого гостя меня расположили на полатях русской печи, подставив мне лестницу. Дед натянул шелковый шнур, взятый вероятно от строп парашюта, чтобы я иногда мог слазить из своего убежища по нужде и выходить на прогулку. Признаться честно, я боялся тогда, что как только я поправлюсь, дед убьет меня или сдаст властям. Почти каждую неделю он топил баню, стоящую от хаты на значительном расстоянии, и вместе со своей внучкой помогал мне дойти до неё. Меня после бани переодевали и вновь укладывали на печку, но уж в чистом белье.
        Я не знаю, были на этой войне еще такие случаи, как это случилось со мной, но этот дед и его внучка явно рисковали, пряча меня от посторонних глаз. Малейшая информация о моем присутствии и тогда военный трибунал русских за помощь врагу мог далеко сослать их в Сибирь или же расстрелять по закону военного времени. Таких случаев было предостаточно. Мария, как-то пользуясь моментом, рассказала мне об одной такой истории случившейся в одном селе близ Велижа и поведанного ей одной бабкой.
        Еще в сорок первом русские отступали так быстро, что даже многие местные жители деревень, отдаленных от районных центров, не знали о том, что началась война. Наша армия впервые месяцы этой войны не старалась вступать в конфликты с русским населением. Во многих селах доблестные войска великой Германии встречали по русской традиции даже хлебом и солью. В такие минуты мы по-настоящему думали о том, что исполняем святую миссию и гордились этим. Как-то в одном таком селе и расположился наш полевой аэродром. Летчики, связисты, тыловики заняли русские хаты и довольно мирно соседствовали с «Иванами». Наши солдаты и офицеры иногда даже угощали местных детишек конфетами и шоколадом, а русские бабы помогали нам, работая в прачечной и офицерской летной столовой. За два года пребывания в этой деревне нашими солдатами ни один русский убит не был.
        Где-то в июле 1942 года, когда русские мальчишки гоняли по полю аэродрома мяч, подаренный нашими летчиками Люфтваффе. На этот полевой аэродром на посадку заходил транспортный планер-бензовоз, доставлявший из тыла топливо для наших самолетов. По неизвестной причине планер при посадке упал на взлетную полосу и взорвался. Пилот планера тогда героически погиб, на месте сгорев заживо. Его обгорелые останки наши солдаты положили в ящик из-под патронов и обернули флагом третьего Рейха. Тогда у летчиков не было полкового капеллана, и отпевать покойного пришлось местному русскому попу.
        На похороны собрались все местные жители из окрестных деревень. А из Велижа по случаю смерти летчика приехал даже комендант гарнизона генерал Зитцингер, который-то и возглавил эту траурную церемонию. Тело летчика было торжественно похоронено тут же возле церкви. Как и полагается при похоронах героя, почетный караул сделал несколько залпов из своих карабинов, а генерал по православной традиции раздал после похорон местным старикам, женщинам и детям конфеты и шнапс, чтобы те могли помянуть нашего офицера. Правда через год русским все же удалось выбить из этого села наших солдат и летчиков. Местное население этих деревень в один из дней точно также было собрано возле церкви. Комиссары, политруки-особисты за волосы вытянули этого попа на улицу. Он, путаясь в своей рясе, падал, а комиссары били его ногами, катая по весенней грязи. Поп не молил о пощаде своих соотечественников, а лишь крестил своим крестом безумствующую толпу и молил господа простить их:
        — Прости господи! Прости господи, людей этих, ибо они не ведают, что творят!
        Русский майор, стоя на крыльце церкви, зачитал приговор полевого трибунала и двое автоматчиков, подхватив батюшку под руки, поставили невдалеке от церкви под березу.
        — Ну что, падла, час расплаты пришел. Будешь знать, как петь Гитлеру долгие лета!  — сказал майор.
        — Сейчас порешим всех вместе с этими фашистскими подстилками. Пусть знают, как ублажать немчуру всякую!  — кричал он, размахивая пистолетом.
        Рядом с попом поставили его жену и еще двух девчонок, которые работали в немецкой офицерской столовой. Майор, дочитав приговор, махнул рукой, и автоматчики расстреляли всех, кто стоял под березой.
        Мария мне рассказала, как даже одна бабка бросилась к своей расстрелянной внучке с криком, что эти большевики хуже, чем солдаты вермахта и тут же получила пулю от молодого русского лейтенанта.
        Я тогда не мог поверить, что русские столь жестоки в своем достижении победы. Хотя мне доводилось это видеть не один раз. Еще зимой 41 года, когда после рукопашной схватки с «Иванами» мы отошли на свои позиции, один русский солдат около десяти минут колол штыком безжизненное тело нашего убитого бойца. Я, тогда глядя в бинокль, не понимал, зачем он делает это? Мне не было понятно, за что же этот «Иван» так ненавидит мертвых, если даже не жалея своих сил он готов воевать с трупами?
        Все, что рассказала Мария, поразило меня до самого сердца, и я понял, что спасая меня от смерти, они с дедом ходили по лезвию ножа. В любой момент, в любое время на хутор могли прийти комиссары и тогда Марию и её деда просто бы расстреляли вместе со мной. Когда я узнал о таком «гостеприимстве» мне захотелось уйти, чтобы не подставлять людей спасших меня от смерти. Мария, видя мою решимость покинуть их хутор, тогда сказала мне:
        — Крис, тебе незачем уходить, ты очень похож на моего погибшего брата. Если ты прикинешься глухонемым, то тебе ничего не угрожает. Никто не знает, что мой брат погиб. Я дам тебе его документы и теперь тебя будут звать Сергей, как когда-то и его.
        Я тогда подумал, что, судя по разговорам моего бывшего капитана Крамера, он ведь тоже не верил в нашу победу. Он знал, что придет тот час, когда мы будем бежать без оглядки до самого Берлина оставляя на поле брани тысячи своих соплеменников. Для меня этот час уже пришел. Я не предавал своих братьев по оружию, но я и не стремился возвращаться к своим, потому что знал, что мне вновь и вновь предстоит воевать с «Иванами». Я тогда абсолютно не понимал, что происходит с моим сознанием. Я ведь «погиб» и мне теперь незачем было брать в руки оружие — для меня война уже кончилась. Я сполна выполнил свой долг солдата, ни на йоту не нарушив присяги данной мной фюреру. Мне хотелось как-то отблагодарить свою спасительницу, благодаря которой я остался жив и с этой мыслью я стал лепить всякие игрушки из местной глины. Этому ремеслу меня когда-то научил отец, а дух художника, дух творца не покидал меня все эти годы и даже не умер вместе со мной в тот мартовский вечер.
        Медленно мой организм стал приходить в норму и ближе к лету 1943 года, когда русские громили наш вермахт уже под Курском, я мог сносно общаться с Марией по-русски и даже несколько раз пас её корову, которая и вытащила меня своим молоком с того света.
        Дед Матвей, как звали дедушку Марии, сутра уходил в лес и только к вечеру возвращался с корзиной полной всяких лечебных корешков. Я помогал ему развешивать находки под крышей дома на чердаке, чтобы он смог зимой варить свое снадобье для людей.
        Иногда, сидя на завалинке их дома, я с каким-то душевным трепетом наблюдал, как Мария что-то сажала и сеяла в небольшом огороде. Мне нравилось, когда она, разгибаясь после работы, вытирала свой вспотевший лоб рукой и мило улыбалась мне. Она удивлялась, как я ловко орудую своими пальцами, создавая из куска глины диковинных животных, людей и даже святых из библейских легенд.
        Нога еще болела. Каждое изменение погоды сказывалось нестерпимой болью, но я терпел и чувствовал, что мне с каждым днем все же становится намного лучше. Я уже вполне мог уйти от них, но мне больше никогда не хотелось брать в руки оружие, чтобы стрелять в тех, кого я когда-то считал своими врагами.
        Здесь не было ничего: не было газет, радио, а о военных сводках приходилось узнавать от деда Матвея. Он исчезал на несколько дней со своими сушеными корешками и моими игрушками, а возвращался с хлебом, яйцами и другими продуктами, которые ему даровали за его огромную доброту и чуткое сердце. Он был единственным знахарем во всей округе и поэтому пользовался огромным спросом у местного населения.
        В августе, когда мы были заняты уборкой урожая, я узнал от него, что фронт уже отступил почти к самому Минску. Слова моего капитана оказались действительно пророческими, и я чувствовал, что русские через год-два уже возьмут Берлин и навсегда зароют в землю идею фашизма.
        С уходом фронта из этих мест с каждым днем становилось все тише и тише. Канонада уже не слышалась, да и самолеты, летящие на передовую, уже пролетали на более высоком расстоянии от земли, чем неделю назад.
        За прошедшее лето, проведенное здесь в лесу, мне стало значительно лучше, и Мария все чаще и чаще глядела на меня абсолютно другими глазами. Я видел и чувствовал своим сердцем, что она влюблена в меня, но я всегда боялся об этом ей сказать.
        Свободное время я проводил на рыбалке, сидя на берегу с удочкой. Однажды в теплый вечер я вдруг увидел через листву кустов, как Мария после работы на огороде скинула с себя одежду и предстала во всем своем первозданном виде. Она медленно, не спеша вошла в черную от торфа воду, искрящуюся в лучах заходящего солнца, и стала купаться, плескаясь словно русалка. Солнце, отражаясь в черной воде, играло на её теле рыжими перламутровыми зайчиками, которые создавали изумительно сказочную и нереальную по своей красоте картину.
        Как подобает настоящему разведчику, я совсем незаметно подобрался так близко, что слышал, как журчит вода, стекая с её роскошного тела. Словно зачарованный, я смотрел на девчонку, наслаждаясь её плавными движениями и каждым изгибом её совершенной фигуры, представляя в ней святую деву Марию, образ которой всегда был в моем сознании.
        Неожиданно я вдруг понял, что совсем, совсем не думаю о своей Габриэле. Она вдруг померкла в лучах этой русской красавицы и ушла на задний план. Сейчас я видел только Марию с её завораживающей полной, налитой грудью, длинными русыми волосами, облепившими ее упругие ягодицы и доходившими почти до колен стройных ножек, и мне тогда казалось, что она воистину настоящая богиня, настоящая царица славянских народов. Она была просто прекрасна! Это был тот идеал, который просто было невозможно не полюбить.
        В тот миг я сидел в кустах, а сердце мое вырывалась из груди от такого необычайного волнения, которое я не испытывал даже в момент рукопашной схватки с противником. Такого страха не было у меня даже тогда, когда русский солдат летит на тебя с граненым штыком своей винтовки, а его глаза горят от ярости и ненависти. Такого не было и тогда, когда граната дымится под твоими ногами, и ты бросаешься в окоп с рассвирепевшими «Иванами», чтобы сеять смерть.
        Такого не было, потому что я раньше так никого никогда не любил. И даже Габи была лишь вспышкой на моем небосклоне жизни, а Мария — настоящим теплым и светлым солнышком. Её внешняя и внутренняя красота затмила мой разум, и я окончательно покорился своей судьбе. Война на какое-то время вообще оставила мое сознание и я практически забыл о ней.
        — Крис, ты, что подсматриваешь?  — спросила она удивленно, когда вышла из воды.
        В ту минуту она застала меня врасплох, так, что я, даже не успел спрятаться. Я стоял перед ней и не мог сделать даже шагу, чтобы отойти в сторону. Мария, видя мое замешательство, смело пошла мне навстречу. Я нежно обнял её, прижимая к своему телу, а мои губы уже целовали её щеки и шею. В ту минуту мне страстно хотелось целовать и целовать эту русскую девчонку, и я вспомнил толстяка Уве, который, сидя в промерзшем окопе, пророчил мне знакомство с русской учительницей. Тогда все это воспринималось с долей шутки, и даже казалось фантастикой. Но сегодня это было настоящей реальностью! Это было наградой моей судьбе. Я не мог, не мог даже дышать в её сторону, настолько мне было хорошо с ней.
        — Мария, я люблю тебя!  — сказал я, не зная, как еще по-русски выразить свои чувства.
        — Не надо, Крис, у нас с тобой ничего не может быть,  — ответила мне Мария с холодком.
        — Почему же?
        — Кончится война, ты уедешь в свою Германию, а я останусь одна в этом болоте с дедом. А если вдруг тебя поймает наш СМЕРШ или НКВД!? Тебя заберут в лагерь к вашим пленным немцам, а нас дедом расстреляют за помощь врагу!
        — Нет, нет, нет, я не враг! Я тебя люблю и твоего деда люблю тоже!  — сказал я по-немецки, волнуясь.
        — Крис, мы же договорились говорить по-русски,  — сказала Мария и прикрыла грудь платьем.
        — Туй, менья, прощайт?  — стараясь выговорить по-русски, сказал я.
        — Отвернись, Кристиан, я оденусь,  — тихо попросила она, слегка наливаясь румянцем, который был виден даже в наступающих сумерках.
        Я коснулся губами её щек, и от них потянуло жаром. Я отвернулся, как она и просила, но желание её видеть, чувствовать было просто неудержимым.
        — Корошо!
        — Не корошо, Крис, а хорошо,  — мягко сказала она, поправляя меня.
        Одевшись, и взяв меня за руку, Мария помогла мне подняться на крутой берег реки. До их дома было не более ста метров.
        Время было не властно над этим районом, и тогда казалось, что ничего не может потревожить нашу лесную жизнь. Казалось, что ни партизаны, ни наши войска уже никогда здесь не появятся. Вот тогда — тогда я сильно заблуждался, и уже совсем рядом было то горе и та беда, что могли разрушить спокойную жизнь моих спасителей.
        Я ковылял на своей палке и совсем не знал, да и не мог даже представить, что уже несколько часов за нами наблюдают какие-то люди. Дед сидел на крыльце, ожидая нас к ужину. Он почему-то никогда не называл меня Кристианом. С того момента, как он начал говорить со мной я был для него просто Сергей. Я понимал, что нахожусь в таких условиях, когда моя конспирация стоила жизни не только мне, но и моим спасителям.
        Дед Марии, несмотря на то, что ему довелось участвовать в первой мировой войне, с уважением относился к той старой немецкой армии, которая была при Кайзере. Он рассказывал, как накануне революции в России им приходилось даже брататься с немецкими солдатами, переходя через линию фронта. Дед вспоминал, как сидя в наших окопах во время таких братаний, они делились со своим врагом хлебом, салом, воткнув штыки в землю.
        Дед Матвей, отойдя сердцем после потери своего внука Сергея, иногда даже показывал мне свои Георгиевские кресты, полученные во времена великих сражений в первую мировую войну. Он хранил свои награды в жестяной коробке и старался не показывать их, так как знал, что подобная демонстрация воинской доблести в Советской России могла стоить ему жизни.
        Мне тоже хотелось похвастаться своими наградами, полученными лично из рук фюрера, но я знал, что сейчас другая война и подобных братаний с врагом не будет. Я не мог хвастаться тем, что мне доводилось убивать русских солдат, отстаивая национал-социалистические идеалы моего фюрера.
        — Что, воин, проголодался?  — спросил меня дед.
        Я закивал головой, играя роль глухонемого.
        — Тогда давай, сынок, проходи, картошка стынет. Потом пойдешь, поможешь Машке корову подоить, небось, молочко-то любишь!?  — спросил дед, лукаво прищуриваясь и закручивая свой ус.
        Прожив с дедом и Марией почти полгода под одной крышей, мне было дозволено питаться с ними из одной тарелки, сидя за одним столом. Поужинав, я вышел с дедом на крыльцо, где в последнем отблеске заходящего солнца мы, скрутив из самосада самокрутки, закурили, пуская клубы ароматного дыма. Мария в это время суетилась в сарае, позвякивая ведром, и ничего не предвещало беды.
        Вдруг из леса появились три человеческие фигуры. Судя по походке, это были военные. Они шли, озираясь по сторонам, выискивая в округе потенциальную опасность для себя. Я, не желая искушать свою судьбу, скользнул за хату и спрятался в густом бурьяне.
        В вечерних сумерках было абсолютно незаметно, как я скрылся буквально перед их носом. Лежа в зарослях, я отчетливо видел, как к деду, сидящему на крыльце, подошли трое. Судя по униформе, один из них был похож на русского полицая, призванного вермахтом для наведения порядка на оккупированной территории. Двое других были одеты в наши военные маскхалаты «цейтбан 34». У всех трех на шее висели наши автоматы МП. По их разговору с дедом я понял, что это блудные окруженцы, бежавшие из русского котла. Голод гнал их к людям в надежде, что они смогут удовлетворить его любой ценой.
        Полицай, угрожая автоматом, требовал у деда хлеб и другие продукты, а в это время двое других стояли в стороне, разговаривая между собой. Прислушавшись, я услышал родную немецкую речь, и мое сердце странно затрепыхалось в груди, предчувствуя беду. Голодные немецкие солдаты, привыкшие к смерти, фактически не имели тормозов и могли в любую минуту пустить в ход оружие.
        Я не мог оставить деда и Марию один на один с этими волками и со своей судьбой. Я, словно змея, скользнул в траву и пополз к сараю, чтобы предупредить девчонку о грозящей нам смертельной опасности. Сливаясь с высокой травой, я подполз к самым воротам сарая и встал за углом, сняв висящую косу. Вероятно, в тот момент полицай и услышал, как в сарае Мария доит корову. Звук струи молока, падающего на дно пустого ведра, привлек его внимание и он, обернувшись к своим спутникам, на ломаном русском сказал:
        — О, господа, я чувствую, что у нас будет молоко! Идите в дом, я сейчас вернусь!
        Полицай снял со своей шеи автомат и, взяв его в руки, перевел в готовность. Все мое тело в тот миг напряглось, как перед прыжком во вражеский блиндаж. Я своим подсознанием чувствовал, что от этих людей, озверевших от голода и постоянного чувства опасности, можно было ожидать самого непредсказуемого.
        Из-за угла сарая я услышал, как испугавшись, вскрикнула Мария. Её дрожащий голос говорил о жутком страхе, который овладел ей при виде вооруженного незнакомца. Все мои мышцы налились энергией, и я даже почувствовал, как по ним прокатилась теплая волна адреналина.
        — Ну что, сучка драная, коровку за сиськи дергаешь!? А может, и меня тоже подергаешь? Я вижу у тебя это очень ловко получается!  — сказал полицай, приставая к Марии.
        В щель сарая я видел, как при свете керосиновой лампы её лицо исказилось от ужаса, пронизавшего её. Полицай приподнял её с лавки и, повернув к себе лицом, разорвал на ней одежду, оголив девичью грудь. Он страстно впился в её соски своими заросшими щетиной губами, и тут же повалил на сено. Я видел, как его грязные руки стали задирать подол её платья, стараясь обнажить природное девичье естество. Мария изо всех сил старалась вырваться из рук этого бородатого мужлана, но её силы с каждой минутой таяли, предоставляя полицаю все больше и больше возможностей в достижении своей цели.
        В тот момент, когда он, держа её одной рукой за горло, а другой, стараясь расстегнуть штаны, чтобы вытащить свой детородный орган, я тихо подошел сзади…
        Со всего размаху я ударил его косой прямо по шее. Голова полицая покатилась по сараю, словно футбольный мяч, обильно окропив кровью лицо Марии. Его тело без головы вскочило на ноги и, клокоча фонтанами крови, сделало несколько шагов. И тут же рухнуло в навоз, дёргаясь в смертной агонии.
        Мария хотела было заорать, видя всю эту ужасную кровавую картину, но я прыгнул на неё, прикрыв ее рот своей ладонью. Полные ужаса и нечеловеческого страха глаза Марии смотрели на меня в полном непонимании. Все её тело и лицо были в скользкой крови русского полицая, и это ощущение создавало в моем организме не только прилив бойцовского куража, но и чувство омерзения к своим соотечественникам. Я видел перед собой не людей, я видел диких и страшных зверей, которым были неведомы никакие человеческие чувства.
        Придя в себя, девчонка заплакала и, повернувшись на бок, уткнулась в сено, глубоко вздыхая и плача. Она рыдала и от этого все её тело сильно вздрагивало. От ярости и невиданного гнева я сказал вслух, забыв все русские слова:
        — Тихо, тихо, моя девочка! Я им сейчас устрою войну!
        Обыскав труп полицая, я изъял у него все оружие. Впервые за долгие месяцы я владел оружием против людей. Я, словно приведение, скользнул на улицу.
        Подкравшись к крыльцу, я присел в ожидании, сжимая холодную рукоятку кинжала со свастикой. Ждать долго не пришлось. Один из моих соотечественников, явно обеспокоенный долгим отсутствием полицая, вышел на улицу. Его лицо, покрытое густой и длинной щетиной говорило о том, что эти окруженцы около месяца скитались по лесам, уходя от преследования большевиков. Он стоял на крыльце, вслушиваясь в тишину леса, а его руки нервно сжимали автомат. Как только он сделал один шаг в сторону сарая, я со всей силы ударил его кинжалом в пах. В свой удар я вложил столько силы и ненависти, что распорол его тело от гениталий до ремня с надписью на пряжке «С нами Бог». Его кишки вывались из этой огромной раны, и упали на землю. Солдат безмолвно упал на спину и с ужасом посмотрел на меня в последний раз, будто задавал мне вопрос:
        — За что, за что ты убил меня, Крис, ты же ведь такой же немец, как и я?
        Я, видя его мучения, не задумываясь, воткнул острый кинжал в его глотку. Молча и глядя ему в глаза, я избавил его от неведомых страданий предвкушения смерти. В ту минуту я абсолютно не чувствовал жалости к своему соотечественнику. Я чувствовал лишь ненависть, ненависть к тем, кто творил это зло, прикрываясь идеями сумасшедшего фюрера.
        Что тогда произошло со мной — я не знал. Мне простому немецкому солдату хотелось поставить точку в этой войне. Нет, я не мог, да и не собирался предавать свой немецкий народ, вступивший в эту жестокую и грязную войну. Я просто хотел справедливости. Той справедливости, которая была выбита на пряжках наших солдат — «С нами Бог». Был ли с нами Бог? Был ли с нами Бог? Когда мы пришли сюда в эту страну и утопили её народ в крови? Был ли с нами Бог, когда мы убивали детей, женщин и стариков?
        В эту минуту я абсолютно был холоден к своим соотечественникам, точно так же, как был холоден Василий Царев собиравший останки своих товарищей погибших от русской бомбы.
        Открыв дверь, я осторожно вошел в дом. Дед Матвей сидел привязанный веревками к стулу, и с его рта стекала струйка крови. По всему было видно, что его сильно пытали. Дед взглянул на меня глазами полными ненависти и плюнул в мою сторону. Я не мог, не мог в те минуты предать этих людей, которые спасли мне жизнь. Я не мог оставаться равнодушным к их горю и, глядя в глаза своему брату по оружию, я сказал:
        — Унтер-офицер Кристиан Петерсен группа «109 Вольф» дивизии «Брандербург грудь по самую рукоять. Из горла солдата хлынула кровь и он, хрипя, схватившись за рукоятку ножа, упал замертво лицом на стол.
        Связанный дед смотрел на меня глазами полными какого-то непонимания. Он не верил, не верил своим глазам, что я смог поднять руку на своих соратников. Я и сам в те минуты не верил в это. Я не верил, что за эти полгода, проведенные здесь в лесу среди этих людей, я осознаю, что война это есть настоящее зло и теперь я, словно великий Армениум вступил в схватку с этим злом.
        Умер дед Матвей ровно через неделю после нападения на нас голодных, озверевших бандитов, чудом вырвавшихся из русского окружения. Мария, испытав такой стресс, замкнулась в себе и все последующее время молчала. Уже не было уроков русского языка, не было тех влюбленных глаз, и мне приходилось самому наверстывать пробелы в обучении, читая на русском языке библию. Перед смертью дед достал свою жестяную коробку и подарил мне два «Георгиевских креста». Эта бесценная награда стала для меня намного желанней и почетней, чем тот «Железный крест», который я лично получил из рук Гитлера.
        Последние слова, сказанные им перед смертью, глубоко въелись в мою душу.
        — Береги её, Крис! Я хочу, чтобы у вас все было хорошо. Война, война все равно кончится, а жизнь будет продолжаться!
        Вот после этих слов он перестал дышать, а его глаза уставились в потолок. Мы с Марией похоронили деда рядом с могилами бабки и Сергея. В тот момент, когда я, постукивая топором, загонял сделанный мной крест в его могилу, на меня обрушилось чувство невиданной скорби. Было такое ощущение, что я похоронил своего отца, настолько был для меня близок этот странный русский дед.
        Мария очень долго переживала смерть своего близкого, и все последнее время молчала, молчала и молчала. Она скорбела по деду и почти каждый день, приходя на его могилу, плакала, жалуясь на свою судьбу.
        Я не мог оставаться безучастным в её самоистязании и однажды я первый сделал свой шаг. В тот миг, когда Мария очередной раз плакала на могиле деда, я подошел сзади и обнял её за плечи. Она к моему удивлению не стала сопротивляться, а, встав с колен, обняла меня и первая поцеловала в щеку с такой нежностью, что мне показалось, что душа моя отделилась от бренного тела.
        — Прости меня, Крис,  — сказала она с такой теплотой, что я почувствовал, как она с этой минуты вошла в мою жизнь на все оставшееся время.
        После того случая моя нога стала меньше болеть и я мог теперь обходиться даже без своей трости. Тела своих земляков и этого полицейского я закопал вдали от дома, позади хлева под кучей навоза. По своей привычке унтер-офицера я разломил пополам их жетоны, и, сложив их с личными вещами, положил в жестяную коробку деда. Я знал, что, несмотря на любой исход этой войны, родственники должны были знать о смерти своих сыновей и мужей. Я все еще лелеял надежду, что скоро вернусь домой, вернусь к своей матери на улицу Поющих синиц. Тогда я еще не знал, что мое пребывание здесь вдали от Родины затянется не на один год, и только по прошествии десяти лет я смогу покинуть эту страну. В то время я наивно полагал, что смогу, смогу вернуться в мой маленький Ордруф, чтобы показать своей матери спасшую мне жизнь славянку. Я знал, что она никогда не сможет винить меня в том, что я нарушил присягу на верность нашему фюреру, потому что только с победой русских мы немцы осознали свое всеобщее национальное заблуждение.
        В эту ночь Мария решилась и впервые легла со мной в постель. Мое сердце кипело от страсти к ней, и чувство какой-то особой нежности трепетало внутри меня. Впервые мне было необычайно хорошо с этой русской девчонкой. Мне было настолько хорошо, что я чувствовал себя абсолютно счастливым человеком. Наша первая ночь стала настоящим рождением уже нашей семьи, а так же зачатием ребенка, ставшего окончательным связующим звеном в этих вечных отношениях.
        Я целовал её губы, целовал её грудь, а Мария лежала на спине, закрыв глаза, а струйки хрустальных слез счастья стекали по её щекам.
        — Почему ты плачешь?  — спросил я, целуя эти солоноватые ручейки.
        — Я не знаю. Я просто боюсь, боюсь того, что когда-нибудь сюда придут наши солдаты и отправят тебя в лагерь для военнопленных. Меня тоже сошлют в лагерь, но я хочу сказать тебе, Крис, что я очень люблю тебя. Пусть я попаду в лагерь, пусть меня расстреляют, но я никогда-никогда не смогу тебя разлюбить! Я буду всю жизнь ждать тебя!
        После слов сказанных ей на мои глаза тоже накатились слезы, потому что мне было страшно потерять то, к чему меня привел мой Бог. Если бы у меня была возможность вернуться в свою часть к своему другу Питеру Крамеру, я никогда бы больше не взял в руки оружия. Пусть бы меня даже ждал Бухенвальд или даже пятисотый штрафной батальон. После того, что со мной сделали эти русские, я предпочел бы умереть в застенках гестапо, чем стрелять в тех, кого я так полюбил всей своей душой.

        Плен

        Жизнь на нашем хуторе продолжалась. Мария с каждым днем прибавляла в весе, и её большой живот говорил об очень скором времени, когда на этот свет должен был появиться плод нашей любви.
        Прошел ровно год, как я жил вместе с ней в этих лесах и полгода, когда дед покинул нас напоследок, благословив. Несколько раз на хуторе появлялись военные, но я на это время прятался в лесу в отрытой мной тайной землянке.
        Фронт уже давно ушел на сотни километров на запад, и теперь для меня эта война была ли всего лишь воспоминанием. Иногда в кошмарных снах я возвращался в те времена и её отдельные фрагменты были лишь воспоминаниями, воскрешенные моим сознанием.
        За этот год я все же вспомнил ту последнюю минуту, когда я под шквальным огнем уходил от преследования большевиков. Как на моих глазах крупнокалиберная пуля зенитного пулемета разметала по дрезине голову связиста обер-ефрейтора Манца, который так и не успел передать сообщение о начале операции. Я вспомнил, как после красной вспышки я очутился в снегу в глубокой лощине и кто-то, погрузив меня на сани, тащил по лесной дороге подальше от места взрыва. Эшелон тогда благополучно добрался до Крестов, не потеряв ни одного человека. Я очень рано выдернул чеку гранаты, и эта дрезина разлетелась перед эшелоном за сто метров до него, фактически не причинив и вреда.
        Операция «Тритон», которая готовилась командованием нашей армии, была полностью провалена. Крамер тоже попал в окружение в районе Крестов и раненый в грудь русским снайпером пустил себе пулю в лоб. Он чувствовал, что война проиграна. Чувствовал, что так же как и мы он был обманут фюрером и за этот обман пришлось бы рассчитываться уже перед русским народом.
        Сейчас меня это уже не волновало. Волновало лишь состояние Марии, которая вросла в мою душу и плоть, словно брошенное в землю плодовитое семя. Я не представлял, как сложится моя дальнейшая судьба в этой стране, но я даже и думать об этом не хотел, пустив её на самотек. Пусть сам Господь решает за меня мою судьбу, а я буду повиноваться его воле, как подобает рабу божьему обласканного когда-то его прошлой милостью.
        Время родов неумолимо двигалось вперед, и я с приближением этого заветного дня волновался все больше и больше. Было необходимо срочно искать бабку, которая могла разрешить проблему этой русской девчонки, так чтобы не заподозрить её в связях с немецким солдатом. Когда до родов оставалось примерно дней десять, Мария пешком направилась в близлежащую деревню, где должна была решить нашу проблему. Я очень волновался за неё, опасаясь каких-то осложнений и подозрений.
        Не желая выдавать мое присутствие на хуторе, Мария попросила меня несколько дней пожить в своей землянке, приглядывая за хатой. Чтобы не обременять меня уходом за коровой она собрала свои вещи и, привязав к её рогам веревку, ушла в село, которое находилось в пяти километрах от хутора.
        Несколько дней я был предоставлен самому себе. Не ведая даже сколько дней мне придется пробыть в одиночестве, я все же решился скрасить его и, взяв карабин, ушел в лес на охоту. Несколько раз зимой мне доводилось добывать пропитание, подстреливая то глухаря, то кабана, завязшего в снегу.
        Но зимой охотиться в местных лесах было довольно опасно. Расплодившиеся волки, откормленные на человеческих останках, шныряли по лесам огромными стаями. Несколько раз за зиму они приходили к хутору, желая утолить свой голод нашей коровой, но я всегда удачно подкарауливал их и расстреливал эти стаи из карабина. Летом было намного спокойней, так как эти серые разбойники были сыты и не стремились к конфликту с человеком.
        Взяв с собой кусок солонины, приготовленной еще зимой из добытого мной кабана, краюху хлеба я на прощание взглянул на хутор и пошел в лес. В эти минуты мне просто хотелось развеяться, чтобы не сойти с ума в этой землянке, скрытой в лесу от посторонних глаз.
        Я пошел следом за Марией, переживая за её состояние и не желая оставлять без присмотра. Дорога шла через урочище, огибая болотистые места. Судя по уложенным бревнам связанных русскими саперами металлическими скобами, было видно, что война все же коснулась этих мест. По обеим сторонам дороги были отрыты капониры, землянки и блиндажи тыловых частей, которые вероятно простояли здесь больше года. Вся эта территория была обильно усыпана огромным количеством консервных банок. Разбитые и поломанные конные телеги, разобранные машины стояли в лесу, напоминая о том, что здесь когда-то были люди и готовились к большому наступлению.
        Как я позже узнал, деревня, в которую шла Мария, называлось Козье. Только там и могла она разрешить свои женские проблемы.
        Находясь от неё на безопасном расстоянии, я следил за ней почти до самой крайней хаты. После чего, немного постояв под сосной, я докурил свою самокрутку и вернулся назад в тот лес, где, по моему мнению, можно было найти что-то в хозяйстве необходимое.
        Увиденное поразило меня. Создавалось ощущение, что русские настолько богаты, что могут позволить себе бросать то, что еще может пригодиться. В некоторых земляных бункерах остались нетронутыми даже винтовки и автоматы, снаряженные полным боекомплектом. Ящики с гранатами и патронами, брошенные здесь меня уже не удивляли. Судя по расположению и количеству укрытий можно было судить, что в этих местах квартировало не менее полка или даже бригады.
        В одном из блиндажей мне довелось отыскать новый русский разведывательный маскхалат. Подобная одежда в моих условиях постоянной маскировки была просто необходима. Я ведь боялся не только русских, которые прочесывали эти леса в поисках дезертиров, но и своих соплеменников, которые вместе с полицаями и дезертирами объединялись в уголовные банды.
        Люди, лишенные идеи, продуктов питания и средств к существованию собирались в огромные волчьи стаи, которые были даже страшней наших «айнзацгрупп». В то время, когда русские, наступая на запад, оставляли за своей спиной все более и более обширные территории на эти места приходили всевозможные банды, которые уже в тылу «Иванов» терроризировали население, изымая ценные вещи и продукты питания. Все, что не успели вывезти наши трофейщики. С каждым годом подобных банд становилось все больше и больше и большевики для борьбы с ними тратили огромные силы.
        Жить на хуторе теперь становилось намного опасней и после того, как Мария родила мне сына, встал вопрос о нашем переезде ближе к людям. Я тогда не знал, как встретит меня эта нищая и разрушенная Россия. Я был чужд этой культуре, этому менталитету и совсем не знал, что делать дальше.
        Русские войска продвигались в сторону Германии с огромной скоростью, и это расстояние между линией фронта и мной увеличивалось с каждым днем. Я ощущал свою беспомощность, ощущал свою угнетенность, но ничего не мог поделать с собой, и мне приходилось мириться с этими обстоятельствами.
        Сына, которого подарила мне Мария, я с её согласия назвал Матвей по имени её деда. Несмотря на трудности с питанием малыш рос довольно крепким и здоровым. Я, ощутив свою ответственность за его жизнь, старался больше и больше времени проводить на охоте, чтобы добыть мяса для Марии и нашего малыша.
        Но вот однажды я вновь очутился на грани смерти и чувствовал, как она уже стоит за моей спиной и дышит мне своим холодным дыханием в затылок. Ничего не предвещало, что моя жизнь и жизнь Марии с ребенком будет висеть на грани смерти.
        Все случилось тогда, когда опали последние листья 44 года и русские уже были вблизи своей победы. Вернувшись вечером с охоты на хутор, я как всегда осмотрелся. Ничего в ту минуту не вызвало моего подозрения и я смело шагнул в дом. Войдя в хату, я увидел, как Маша сидит с ребенком при свете керосиновой лампы, а вместе с ней на скамье сидит старшина Василий Царев. По его погонам ярко-малинового цвета было видно, что он теперь служит в НКВД. В эту самую минуту я ощутил, как холодок русского автомата уперся мне в затылок. Глаза Царева выдавали, что он меня узнал, но я изо всех сил старался прикинуться немым и не промолвил ни слова.
        — Ну что, Ганс, попался!?  — спросил он, видя, что я полностью обескуражен случившимся.
        — Гора с горой не сходятся, а человек с человеком встречаются,  — сказал он и предложил мне присесть за стол.
        Я изо всех сил корчил из себя глухонемого, надеясь на то, что документы брата Марии хоть как-то помогут, но от личного знакомства с Царевым я уже никак не мог откреститься. В эту минуту я почувствовал, что кара расплаты уже недалека и, собравшись с духом, я все же сел на лавку напротив Царева. К моему удивлению он доброжелательно улыбнулся и сказал:
        — В России говорят — долг платежом красен. Если бы на твоем месте был другой, то я, не задумываясь, отправил бы его в лагерь или на виселицу. А так! Здравствуй, Кристиан!
        Я еще старался скорчить из себя немого, но Василий только улыбался, видя мою беспомощность.
        — А я думал, что тебя убили и мне не придется отблагодарить тебя за то, что ты пожалел меня, оставив жить. Если бы не ты, то мое тело вряд ли кто собрал даже по кускам.
        Я понимал все его слова, понимал все, что он говорит и осознавал, что Бог все же был со мной тогда, когда я стрелял поверх его головы. Что тогда произошло со мной, я не знал, но только сейчас я понял, что Господь, вероятно, предвидел эту нашу встречу и поэтому отвел ствол моего автомата в сторону.
        — Расслабься, Крис, тебя никто не будет убивать и семью твою трогать никто не будет. Я не позволю никому сделать это. Ведь мы, Крис, уже совсем близки к нашей победе,  — сказал Василий, улыбаясь.  — Я хочу дать тебе возможность искупить свою вину перед моей Родиной. Ваши пленные солдаты уже восстанавливают нашу страну, поэтому могут обойтись и без тебя. Но у нас теперь другие проблемы. На местах бывших боевых действий осталось очень много оружия, а ваши солдаты и полицаи, да и наши дезертиры и уголовники сбиваются в крупные банды, которые измываются над нашим мирным населением. Я думаю, что ты мечтаешь вернуться в свою Германию?  — сказал Царев, глядя на испуганную и заплаканную Марию.
        — Что я должен делайт?  — спросил я, хватаясь за соломинку, как говорят русские.
        — Я не решаю этого,  — сказал Царев,  — но мое начальство заинтересовано в своем человеке в рядах этих недобитков. Я могу порекомендовать тебя в качестве нашего человека в такой банде. Я уже наслышан от Марии, как ты ловко расправился с полицаем и двумя своими фашистами. Поэтому господин унтер-офицер вы еще и живы. У нас есть директива наркомата НКВД за подписью самого Сталина отлавливать подобных дезертиров и придавать их суду военного трибунала или же в случае малейшего сопротивления расстреливать. Так что, Крис, по закону военного времени ты можешь быть расстрелян. В случае твоего согласия сотрудничать с нами ты будешь освобожден от подобной расправы. Твоя семья будет поставлена на довольствие, как семья военнослужащего.
        В ту минуту в моей голове просто все перемешалось, и я не представлял, какова будет моя роль в этом смертельном спектакле. Я тогда понял, что загнан в угол и мысли о предательстве, предательстве своих же соплеменников крутились в моей голове. Но с другой стороны это уже не были солдаты, это были просто бандиты. Русские ведь тоже охотились за своими дезертирами, полицаями, которые некогда предали свой народ, которому присягали на верность. Выбора у меня не было, и я, немного подумав, сказал:
        — Корошо, я согласен.
        — Вот и прекрасно, Кристиан, давай тогда собирайся. Ты вместе со своей семьей переезжаешь в город Западная Двина. Там располагается наш штаб по борьбе с бандитизмом. Я думаю, мое руководство предоставит тебе и твоей семье даже жилплощадь. Сейчас очень многие твои соплеменники антифашисты работают с нашими органами по агитации и перевербовке пленных немецких солдат. В Красногорске около Москвы мы открыли антифашистский учебный центр, где готовим агитаторов для лагерей военнопленных и для фронта.
        — Я тиебя хотел спрашивайт, как туй ist zu ihr zurucrgehrt? Оу, домой, цурюк нах хаузе?
        — А, понял! Ты спрашиваешь, как я вернулся домой после того, как должен был меня убить?  — переспросил Царев.
        — Ja, ja, ist mir es interessant. Мих, интересант!
        — Я расскажу тебе потом, сейчас нет времени, так что давай собирайся.
        Я видел, что в глазах Василия ко мне не было никакой агрессии. Да и не могло быть, ведь наш замысел по поимке русского снайпера провалился, а возвращать Царева в лагерь к остальным пленным не было смысла, так как не было и самого лагеря. Позже мне Василий рассказал, как очень удивился, когда я отпустил его. Наша тушенка, которую он ел трое суток дала ему силы и он уже к вечеру того же дня вышел к своим. Несколько дней Василия допрашивал СМЕРШ, стараясь выявить в нем предателя Родины, но донесение разведки о том, что он единственный выживший после бомбардировки сняли с него все подозрения.
        Летом 43 года Василий в боях за город Велиж был тяжело ранен, а после госпиталя по ранению был переведен в 27 полк НКВД, который занимался нейтрализацией бандитов. Так в чине старшины он и попал в такую зачистную команду. А уже здесь судьба вновь свела нас, только теперь мы поменялись ролями. Если раньше он должен был стать приманкой в охоте на снайпера, то теперь такой же приманкой должен был стать я. Вот так вот порой резко меняется судьба простого солдата на фронте. Сегодня ты бьешь врага, а завтра уже враг бьет тебя.
        Василий долго смеялся, когда я позже рассказал, как по нашему замыслу он должен был играть роль немецкого полковника, чтобы выманить на себя русского снайпера. Ему необычайно повезло, что нас тогда перебросили в Великие Луки, а Ганс Йорган отказался от подобной охоты. Ему тогда все же довелось убить этого снайпера, доставлявшего нам столько неприятностей и хлопот. Каково же было наше удивление, когда снайпер, за которым Ганс охотился целый месяц, оказался простой русской девчонкой. Не буду скрывать, но этот факт настолько поразил нашего чемпиона, что он даже запил, а его охотничья удача стала не подвигом, а поводом для насмешек наших солдат. Ганс никак не мог пережить, что он тренированный стрелок чемпион Германии столько дней охотился за простой русской девкой, которая наводила ужас на наших офицеров. По всей вероятности, этот случай настолько перевернул сознание Йоргана, что он перевелся в группу армии «Юг», где и погиб в июле 43 года под Курском.
        Разрезая колесами осеннюю грязь, я вместе со своей Марией и ребенком в сопровождении конвоя автоматчиков НКВД ехал в кузове «Студебекера» в город Западная Двина, дальше и дальше удаляясь от линии фронта. Что меня ждало тогда, я просто не знал? Смирившись со своей судьбой, я полностью отдался во власть старшины Царева, рассчитывая на его поддержку и милосердие.
        «Иваны», сидевшие в кузове, смотрели на меня глазами полными ненависти, и я всей кожей, всем сердцем чувствовал то, что каждый из них вполне может всадить в меня весь боезапас своего автомата. Ведь во мне они видели не только пленного, они видели врага, который когда-то посягнул на их мирную жизнь. Который пришел в их страну, чтобы убивать всех, кто попадал навстречу, будь-то старик, женщина или ребенок. Вероятно, я поступил бы точно так же, если бы все произошло наоборот.
        Через несколько часов машина въехала в широкие кирпичные ворота во двор какого-то здания из того же красного кирпича. Ехавшие в машине солдаты выскочили из кузова и выстроились в шеренгу. Старшина Царев вылез из кабины машины и подошел к старшему лейтенанту, стоявшему на высоком кирпичном крыльце. Отдав честь, он кивком головы указал в мою сторону и что-то сказал офицеру.
        По моей спине мгновенно пробежал холодок. Теперь моя судьба была уже в руках этого старшего лейтенанта, так же как и судьба моего сына и Марии. Я еще тогда не знал, что, несмотря на мое согласие в сотрудничестве, Марию с ребенком все же осудят и отправят в лагерь далеко в Сибирь. Пройдут годы, прежде чем она вернется домой и станет в глазах своих односельчан предметом ненависти и странного презрения.
        Сегодня, сегодня я видел её и своего сына последний раз и, глядя на них, по моим щекам потекли настоящие слезы горечи. Не знаю, но за это время, прожитое с этой русской девчонкой на хуторе, я настолько полюбил её, что казалось, от моего сердца сейчас отрывают огромный кусок. Рана, полученная мной в тот день, будет кровоточить еще долго, пока я, вернувшись в Германию, не встречу свою Габриэлу. Но это уже будет почти через десять лет.
        Я сидел на стуле напротив старшего лейтенанта и смотрел в пол глазами полными слез и горечи. Молодой офицер довольно хорошо говорил по-немецки и, задавая мне вопросы, что-то записывал в протокол.
        — Имя, фамилия?  — спросил он, дымя мне в лицо русской папиросой.
        — Кристиан Петерсен,  — ответил я.
        — Воинское звание и должность?
        — Унтер-офицер командир разведроты «109 Вольф» дивизии «Брандербург»,  — ответил я, как по заученному.
        — Воинские награды есть?
        — Почетный знак «За рукопашный бой», почетный знак «За ранение» и «Железный крест первой степени».
        — В каких операциях участвовали?  — спросил строго старший лейтенант.
        — Я с июня 1941 года на восточном фронте. Служил в 257 пехотном полку рядовым. Зимой 1942 года переведен в разведроту бригады полковника Ганса Шиммеля Участвовал в разведывательно-диверсионных рейдах, за что был награжден и произведен в унтер-офицеры. С лета 1942 года по ноябрь 42 года окончил разведывательно-диверсионную школу «Абвера» в городе Цоссен. Зимой 1943 года участвовал в прорыве блокады Великолукского гарнизона, за что был награжден «Железным крестом» первой степени. В марте 43 года участвовал в операции «Тритон» в селе Ильино, где был тяжело ранен. Долгое время находился без сознания. Очнулся в лесу в доме лесника, который выходил меня после ранения.
        — Откуда вы, господин унтер-офицер, знакомы с Василием Царевым?
        — Зимой 1942 года я в сборном пункте в деревне Беляево южнее города Велижа выбрал Василия Царева, чтобы подставить его под русского снайпера в качестве подсадной утки, переодев его в немецкий мундир. Его организм был крайне истощен, и мы в течение нескольких дней его откармливали. Но в один их дней во время русской бомбардировки ваша бомба упала на сборный пункт и там в живых никого не осталось. Мне было приказано Царева расстрелять, но я не смог выполнить этот приказ, старшина ударил меня и, завладев моим оружием, сбежал,  — сказал я офицеру, слегка приврав, зная, что у старшины могут быть неприятности со СМЕРШем.
        Все мои показания старший лейтенант записывал аккуратным почерком, выводя каждую букву.
        — Это правда, Петерсен, что вы убили русского полицейского и двоих немецких солдат из СС?  — неожиданно спросил меня старший лейтенант.
        — Да, это правда, солдат лишенный идеологии и духа победы превращается в бандита и мародера. Немецкий солдат мародером быть не может. Поэтому я их и убил. Старшина Царев видел, где зарыты их тела. Да и Мария может тоже подтвердить это и указать место.
        — Слушай, Ганс, меня не интересует, где лежат их останки. Может быть, ты убил их потому, что они хотели сдаться в русский плен? Может быть и старшина Царев продался вам во время плена, говори, сука!
        Я замолчал и опустил голову, глядя в пол. Мне не хотелось разговаривать с этим молодым офицером, который явно хотел выслужиться. Он что-то кричал, размахивал своим пистолетом, но я чувствовал, что он не уполномочен меня убивать, а срывается по той причине, что он сейчас не на фронте, где враг напротив в окопе. Он был в глубоком тылу, ему видно не очень-то хотелось сейчас разгребать всякое дерьмо, оставшееся здесь.
        В это время в кабинет вошел полковник, и старший лейтенант вскочил по стойке смирно, с трясущимися руками стал застегивать пуговицы на своем воротнике кителя. Полковник подошел к столу и, взяв протокол допроса, стал внимательно его изучать. Затем, держа его в руке, он присел на край стола и, посмотрев мне в глаза, на чистом немецком сказал:
        — Я вижу ты, Кристиан, хороший солдат. Ты хочешь вернуться в свою Германию к своей матери? У тебя, наверное, есть девушка, которая тебя ждет с войны?  — спросил он, довольно спокойным голосом.
        — Да, господин полковник.
        — У тебя очень хороший послужной список и ты, наверное, пользовался хорошим авторитетом среди своих солдат? Я хочу тебе предложить два пути. Первый, ты подписываешь вот эту бумагу и вступаешь в партию антифашистского движения «За свободную Германию». Ты будешь помогать нам отлавливать ваших окруженцев и всяких бандитов из числа русских и белорусских полицаев. За это ты будешь получать продовольственный паёк и денежное довольствие, как строевой солдат. Второй вариант, я сам подписываю уже вот эту бумагу, и ты идешь в лагерь военнопленных далеко на Север, где будешь долго-долго пилить лес. А в Германию ты можешь попасть после того, как отбудешь свой срок. Если конечно выживешь там?
        Я задумался, представив себе эти перспективы. Каждая из них была сама по себе хороша и гарантировала только одно — смерть. Правда, здесь был свой выбор. Или иметь возможность умереть достойно с оружием в руках и с сытым желудком или же умереть полуголодной смертью на валке леса в руках с пилой. Выбор был невелик, но в каждом выборе были свои преимущества.
        — Я, господин полковник, готов выбрать первый вариант. Только у меня есть просьба! Что будет с девушкой, которая спасла мне жизнь? Я её люблю и хотел бы жениться на ней.
        — Время, Кристиан, покажет. А пока я могу тебе гарантировать только одно. Она будет жива и с твоим сыном ничего не случится. Я разрешу тебе сегодня проститься с ней. Возможно, что когда-нибудь судьба сведет вас снова,  — сказал полковник, как бы предчувствуя то, что это случится, но уже тогда, когда жизнь моя будет прожита.
        Вечером того же дня меня временно поместили в подвал. Кирпичные своды напоминали мне о точно таких же подвалах Велижа, в которых мы скрывались от артиллерийских обстрелов и бомбардировок. В углу возле окна с толстыми коваными решетками стояли деревянные нары, сколоченные из досок, покрытые соломой с накинутым на них покрывалом из старого солдатского одеяла. В подвале было сыро и довольно прохладно. Огромные крысы сидели на кирпичах и, не боясь постояльцев этого заведения, грызли соломенные стебли. Они ползали по полу, шуршали соломой, вызывая в моей душе ужасное отвращение.
        Через несколько минут двери в этот подвал загремели кованым металлом, и я увидел, как по лестнице вниз спустилась Мария. Её хрупкое тело, облаченное в старое пальто, выглядело довольно измотанным. В руках она держала сверток из всевозможных тряпок, из которого проглядывался курносая кнопка Матвея.
        Мария присела на край этой кровати и горько заплакала. Крупные слезы катились по её лицу и она, всхлипывая, вытирала их белым платочком. Я в ту минуту тоже не мог выдержать подобного расставания, так как сильно привязался к этой славянке. Я любил, любил её всем сердцем, и от этого на душе было очень больно. Я присел рядом с девчонкой и, обняв её, стал целовать. Её соленое от слез лицо было холодным, и я старался каждым поцелуем высушить его. В ту минуту мне казалось, что мое сердце не выдержит такой боли, ведь я чувствовал, что мы видимся с Марией в последний раз. Взяв на руки своего сына, я также несколько раз поцеловал его в его теплое розовое лицо. Он улыбался и с каждым моим прикосновением весело заливался смехом, еще ничего не понимая.
        В ту минуту и Мария и я чувствовали, что расстаемся, поэтому нам хотелось последний раз побыть вместе и насладиться теплотой своих тел. Положив малого на топчан, я с неописуемым волнением стал расстегивать её пальто. Девчонка, видя мою страсть, сперва не хотела, но сдавшись под напором моих поцелуев, тут же в подвале отдалась мне. В этот раз я был с ней необычайно нежен, несмотря на то, что наше свидание происходило в этих застенках. Она еще не знала, что ждет её впереди, так же как и я не знал о том, что будет с нами уже завтра.
        Напоследок я рассказал ей, где я спрятал дедову жестяную банку, в которой хранились не только ордена её деда, но и личные вещи, и жетоны убитых мной солдат великой Германии. Я просил сохранить их в надежде, что мне доведется вернуться в Германию, и отдать эти вещи их матерям и женам. А сыну своему я завещал небольшой золотой кулончик в виде летящего ангела, который перед самым возвращением на фронт подарила мне моя мать. Она наивно верила, что эта безделица сможет оградить меня от беды и вернуть в отчий дом в целости и сохранности.
        Три часа, проведенные вместе, стали для нас самым счастливым временем. Я никогда в жизни, больше никогда не смогу ощутить подобное счастье, которое свалилось на меня только здесь в этой холодной, но все же прекрасной России. Время свидания подходило к концу, и на кирпичной лестнице уже появился русский солдат в шинели с висящим на шее автоматом. Мария, вытирая слезы, что было сил, поцеловала меня и напоследок сказала:
        — Кристиан, Кристиан, мой милый, я очень тебя люблю! Я найду тебя, если нам будет суждено выжить! Я найду тебя! Я буду ждать!
        Она со всей силы обняла меня и очень крепко поцеловала. Солдат строго посмотрел на неё и что-то, сказав по-русски, дернул за рукав её пальто. Мария взяла ребенка на руки, последний раз молча, взглянула на меня своими прекрасными сероголубыми глазами полными слез. Её взгляд, словно винтовочная пуля, пронзила мое сердце, от чего оно заныло с какой-то нечеловеческой силой. Упав после её ухода на этот топчан, я выл, выл, словно из меня живьем крюками выдирали жилы. Я катался по полу и вновь падал на эти нары, стараясь успокоить свою сердечную боль.
        Продолжалось это до тех пор, пока я, не истратив все свои силы, полон всяких раздумий уснул. Тогда я думал, что, наверное, больше никогда, никогда не увижу таких больших сероголубых и чистых глаз. Я не увижу своей Марии, не смогу прижаться к ней и вспомнить те теплые летние вечера, которые соединили нас навеки.
        Одиночество мое было недолгим, и в железной двери, закрывающей этот подвал, вновь загромыхали ключи. В свете «летучей мыши» я увидел Василия Царева. Он подошел ко мне и присел на край нары. Достав из кармана шинели папиросы, он угостил меня и когда я прикурил, сказал:
        — Ты, Кристиан, не переживай за свою подругу, её специально вывезли подальше отсюда, чтобы люди не знали, что у неё ребенок от немецкого солдата.
        — Я, я их бин понимайт, их ферштеин! Я ист дойче зольдатен! Дойче зольдатен ист кайне херц! Дойче зольдатен нихт, нихт либе руссишь мэдхен! Я, Василий, не хотел эта, дас криг, эта война! У меня ист мутер, майне мутер!  — я тогда так волновался, что забыл по-русски все слова, которым меня за год научила Мария и её дед.
        — Вставай, Кристиан, пошли, тебя ждет полковник,  — сказал старшина.
        Я встал с нар и покорно пошел вслед за Василием. В ту минуту я проклинал всех, проклинал русского полковника, проклинал Гитлера и всю его команду. Я просто тогда ненавидел себя, и ненавидел то, что я немец, ненавидел, что я истинный ариец. Я даже после того страшного ранения, когда все мое тело было собрано по кускам, не испытывал такой боли, которую, я испытывал сейчас, потеряв Марию.
        Мне необходимо было сделать такое, чтобы на меня вновь смотрели все как на настоящего человека, а не на олицетворение немецкого зла. Ради своей любви я готов был на все. Я готов был даже поймать самого фюрера, лишь бы эти люди вновь, вновь приняли меня в общество людей, а не диких зверей.
        Полковник сидел на месте старшего лейтенанта. Он курил. Полы его шинели были раскинуты в разные стороны, обнажив грудь. На ней красовались ордена и медали, указывая на его отвагу и героизм. Возле входа в кабинет по стойке смирно стоял рядовой солдат, у которого на груди висел русский автомат и несколько медалей.
        Я вошел в это помещение с покорностью раба. Мне было все равно, расстреляют меня сейчас или же повесят. Я считал, что моя жизнь, оплаканная моей матерью, уже подошла к концу и это последняя встреча с русским офицером.
        — Садись, пожалуйста,  — сказал мне полковник по-немецки,  — меня звать Анатолий Михайлович Шестаков командир отдельного диверсионного подразделения НКВД.
        Я присел на стул и взглядом полного безразличия взглянул на него.
        — Закуривай, Кристиан Петерсен,  — сказал он и дружелюбно подал мне пачку папирос и спички.
        Я закурил и с жадностью втянул в себя русский ядреный дым. В голове после долгого перерыва слегка закружились мозги и все тело стали покалывать миллионы острых иголочек.
        — Ты, наверное, голоден?  — спросил полковник.
        — Да!  — ответил я, представляя в своей голове, как ем материнский гуляш с вареным картофелем.
        Полковник нажал на кнопку и в кабинет вошел солдат. Офицер ему что-то сказал и уже через несколько минут тот вернулся, держа в руках поднос с горячим чаем, сгущенным молоком и банкой свиной тушенки, из которой торчала алюминиевая ложка.
        — Кушай, кушай, Крис. У нас с тобой будет очень длинный разговор. Ты же хочешь вернуться в Германию?  — спросил меня полковник, лукаво улыбаясь, словно благодетель.
        Я навалился на еду, так как очень давно не ел, и ловко орудовал ложкой, набивая свой рот тушенкой. Опустошив банку с мясом, я впервые попробовал русское сгущенное молоко, которое не только утоляло голод, но и поднимало силы. Запив все это чаем, я почувствовал, что довольно неплохо наелся. Теперь мое отношение к этому разговору совсем стало иным.
        Полковник улыбнулся и вновь подсунул мне пачку папирос. Я блаженно закурил и тогда сказал:
        — Что я должен делать, господин полковник?  — спросил я.
        — По нашим данным близ Великого Новгорода в лесах орудует хорошо вооруженная банда. Командует ей немецкий офицер из «айнзацгруппы В». В банду входят немецкие солдаты, вышедшие из окружения в районе Ленинграда, местные полицаи, наши уголовники, дезертиры и прочая нечисть. Эта банда проводит налеты на деревни и села, которые не попали в полосу военных действий. Они насилуют женщин, грабят и убивают мирных жителей. Если ты подпишешь с нами договор, то я гарантирую тебе жизнь, а после освобождения Германии от фашизма гарантирую возвращение домой в самых первых рядах.
        — Я согласен!  — сказал тогда я, рассчитывая на то, что эта операция даст мне шанс расслабиться и временно забыть о своих сердечных делах.
        — Какова будет моя роль?
        — Твоя роль, Крис, влиться в эту банду, войти в доверие к командиру, а потом помочь нам её уничтожить. Больше всего нас интересуют военные преступники. Полицаи, бывшие эсэсовцы, принимавшие участие в карательных операциях и уголовники, участвовавшие в грабежах и разбоях на оккупированной территории. Пойдешь со старшиной Царевым, вы знакомы и доверяете друг другу. Связь будет осуществляться через наших связных. Царев уже владеет инструкциями по этому вопросу.
        — Меня интересует, что с Марией и сыном?  — спросил я, возвращаясь в разговоре к своей семье.
        — За них можешь не переживать, они находятся в безопасности. На время операции мы постарались их перевести в более безопасную зону.
        Вот тут-то до меня дошло, что моя Мария и Матвей находятся в заложниках у НКВД. Любой мой отказ или срыв операции приведут к их осуждению трибуналом за связь с врагом, а сын, сын всю жизнь будет носить какую-нибудь унизительную кличку.
        — Уже с завтрашнего дня приступаете к тренировкам. Банду вы должны будете найти сами. Место их базирования постоянно изменяется. Привлекать к их розыску и уничтожению армейские силы мы не можем. Наши войска уже довольно близки к победе и сейчас находятся в Польше.
        Впервые я был просто ошарашен такой новостью, когда узнал, что русские продвинулись к самым границам Германии. Видно все же был прав капитан Крамер, когда еще год назад пророчил такую судьбу всей восточной компании Гитлера. Естественно, противиться мне в такой ситуации не имело никакого смысла. Нужно было принимать сторону победителей, которые по окончании войны установят в Германии свой порядок и в корне уничтожат даже упоминание о проклятом фашизме.
        Уже на следующий день мое тело из гражданской одежды деда Матвея перекочевало в форменный мундир немецкого солдата. За год я уже отвык от его зеленовато-серого цвета и само его наличие на себе я уже воспринимал как потенциальную опасность. Царев тоже поменял свой армейский мундир на форму полицая, и по нему было видно, что он не в восторге от подобного переодевания.
        Полковник был очень требователен к нашей «легенде», которую нам пришлось не только заучить, но и воспринять своим существом. Тогда мне было легче, чем моему партнеру. Я был строевой унтер-офицер с отличным знанием всей обстановки на фронте и со своим именем. Не каждому унтер-офицеру фюрер лично вручал награды и этот факт, по мнению русского полковника, должен был изначально придать мне хороший авторитет. Труднее было Цареву. Он даже не представлял, как ему играть роль полицая, когда он ни разу им не был. Переоблачившись по полной выкладке разведывательного подразделения «Абвера», я тут же предстал перед полковником Шестаковым. Он одобрительно взглянул на меня и сказал:
        — А ты, Крис, ничуть не изменился, тебе форма вермахта довольно к лицу. Через час с Василием встречаемся в моем кабинете, это будет ваш последний инструктаж перед операцией.
        Взглянув на Царева, я заметил, с каким пренебрежением он относится к ненавистному мундиру полицейского. Его настроение выдавало в нем чужака и я, взглянув на него, сказал:
        — Василий, туй есть руссишь полицай. Туй униформ никс гуд, это не корошо, нет die Haltung! Как это по-русски…?
        Сзади послышался голос полковника, который перевел на русский язык то, что я хотел сказать:
        — Старшина! Крис прав. В тебе нет добротной немецкой выправки.
        — Я, я, кайне, кайне фыпрафка. Дойче зольдатен, ист гут хальтунг!
        Василий взглянул на висящую на нем мятую шинель полицая и косую потертую портупею, после чего завелся и нервно сказал:
        — Я пьяный русский полицай. Я продал свою Родину, свой народ, я убил сто комиссаров, поэтому я такой непригожий и гадкий! Мне не нужен ваш немецкий хальтунг, я ист руссиш швайн! Пьяный руссишь швайн полицай!
        Полковник засмеялся, а я, видя всеобщее веселое настроение, последовал его примеру. Тут до меня дошло, что я впервые так смеюсь за эти последние годы. Война превратила нас в покорных бездушных солдафонов, лишенных каких-либо чувств. Эта удачная шутка Царева развеселила не только полковника, но и меня тоже. Вот тут я понял для себя, что душа моя и мое сердце еще не очерствели на этой проклятой войне, и я еще был в состоянии любить, шутить и даже смеяться.
        До начала операции меня определили в казарму. В связи с тем, что немецкая форма явно вызывала раздражение у русских солдат, меня переодели в русский мундир, но только без погон и знаков различия. Василий Царев взял надо мной шефство и не отходил от меня ни на шаг, опасаясь, что кто-нибудь из солдат этой группы будет стараться спровоцировать меня на конфликт. Ведь я для них был настоящим и реальным врагом, хотя и плененным.
        Сейчас я ощущал себя в шкуре Царева, который должен был для нас тогда стать приманкой в нашей игре с русским снайпером, а теперь — теперь приманкой был я. Ежедневные изматывающие тренировки напомнили мне диверсионную школу в Цоссене. За год моего «отдыха» я слегка утратил сноровку и только сейчас шаг за шагом я стал возвращаться к своей былой форме. «Иваны», глядя на меня, удивлялись моему умению метать нож, саперную лопатку и стрелять из всех видов оружия. Даже в рукопашном учебном бою мне среди большевиков не нашлось равных, и это умение прибавляло мне авторитета даже среди русских. Уже не было тех косых взглядов, не было той ненависти и холодности и даже многие «Иваны» старались перенять у меня некоторые элементы рукопашного боя. Фактически за неделю я влился в этот русский коллектив и к моменту отправки в лес к бандитам ощутил, как мои новые товарищи по оружию переживают за нас с Царевым.
        К назначенному времени мы с Василием были в полной боевой готовности. Нам предстояло высадиться на парашютах в район предполагаемого местонахождения банды.
        Я фактически был одет в свою же форму с нашивками унтер-офицера, а также со всеми причитающимися мне наградами. Василий Царев по решению командования выглядел наполовину в форме полицая, одетый в цивильное драповое пальто.
        За полчаса до посадки в самолет к нам подошел полковник Шестаков и, пожелав нам успешной посадки, как-то тепло обнял каждого. После чего он, взглянув мне в глаза, напоследок сказал:
        — Запомни, Кристиан, на всю оставшуюся жизнь, которая дается Богом один лишь раз. Неважно, кто ты, немец или русский. Важно то, чтобы в этой жизни мы всегда оставались людьми! Да поможет вам Бог!  — сказал полковник, и я впервые за все эти годы услышал праведные настоящие слова, которые тронули мое сердце.

        Операция «Финляндия»

        Царев подтолкнул меня к самолету и в тот момент его двери захлопнулись за моей спиной. Сейчас в гуле моторов я последний раз задумался над своим предназначением в этой жизни. Всего через несколько месяцев война закончится в пользу русских. На идее Гитлера о мировом господстве будет поставлен крест, и мы воочию убедимся, что война принесла немецкому народу не славу, не богатство, а огромное вселенское горе. Горе быть проклятыми многими народами на долгие-долгие годы. А также нашим национальным позором.
        За гулом самолета я открывал для себя сейчас абсолютно новую страницу своей жизни, страницу настоящего гражданского патриотизма. Ведь кто, как не я познал в этой стране, что такое настоящая любовь и святое христианское всепрощение.
        Желтый огонек над кабиной пилота заставил мое сердце встрепенуться от напоминания операции по деблокированию Великолукского гарнизона. Я, проверив фал, моментально собрался, чтобы уже через минуту увидеть в небе над собой удаляющиеся огоньки самолета. Звенящий зуммер и зеленый огонек возвестили о том, что дверь в преисподнюю открыта и нам осталось сделать последний шаг. Ветер, летящий навстречу, снес мое тело под самый хвост самолета, и я увидел, как следом за мной из его черного чрева вывалился Царев.
        Хлопок, рывок и я повис над черным пространством осеннего леса. Со дня на день должен был пойти снег и четвертая зима в России примет меня в свои холодные объятья. Оглядевшись, я обнаружил, что Василий, висит надо мной в десятке метров. Благодаря отсутствию ветра нас не снесло в разные стороны, и это уже было первой удачей этой рискованной авантюры.
        Потрескивание ветвей под ногами стало предупреждением о приближении земли. Сейчас нельзя было расслабляться, а наоборот, сгруппировавшись, почувствовать внутренним чутьем её близость, чтобы на полусогнутых ногах принять на себя весь удар огромного земного шара. Падение смягчил редкий перелесок, который погасил парашюты и амортизировал удар о землю. Я почти завис в пятидесяти сантиметрах от земли и, расстегнув защелки парашютных лямок, спрыгнул в желтую осеннюю листву. Где-то рядом захрустел Царев, который словно бомба протаранил торчащие ветки, и также как и я, очутился на земле. В сумерках уходящего дня я видел, как он, поднимаясь с земли, перекрестился и шепотом прочитал какую-то молитву.
        Времени расслабляться, у нас не было, и мы с Василием, сдернув парашюты с деревьев, тут же спрятали их под большим вывороченным корнем большой сосны.
        Василий, присев около пня, достал компас и сориентировался в направлении нашего движения. Еще во время подготовки русское руководство этой операцией аналитически вычислило продвижение бандитской группы. По логике их разбоев можно было понять, что группа идет на север в сторону Карелии, чтобы там перейти границу с Финляндией. Естественно, что западное направление в сторону Германии было перекрыто полностью наступающими войсками. Уход в сторону Прибалтики не имел дальнейших перспектив, так как пришлось бы переправляться через море, которое просто кишело русскими военными кораблями и подводными лодками. Судя по количеству совершенных преступлений, в банде насчитывалось более батальона боеспособных солдат, передвигающихся пешком и на лошадях. Нам было необходимо любыми путями выйти на это бандитское формирование и вывести их прямо на русскую засаду.
        — Как ты считаешь, Крис, нам удастся выйти на твоих земляков?  — спросил старшина.
        — Нет, я не знаю!  — сказал я, интригуя Царева.
        — Так может быть ты решил примкнуть к своим недобиткам?  — взвелся Василий, хватаясь за пистолет.
        — Туй ист думкопф, дурной голофа. Дойче золдатен, нихт думкопф, нет дурной голофа. Мы идем нах норд. Север! Эти бандиты нас найдут сами. Туй унд их, геин, идем, нах финланд. Дизе бандитен цайген вир. Будут нас видит и хватайт. Нам надо просто идти.
        — Смотри, Крис, если ты меня обманешь, я тебя убью,  — сказал Царев с подозрением.
        В тот момент я засмеялся. Я видел его недоверие ко мне и понял, что я могу изменить договоренностям с полковником. Только если бы я хотел его убить или сдать в гестапо, я тогда в 42 году не стал бы его отпускать, а просто расстрелял. Подумав об этом, я ему так и сказал:
        — Туй помнит, как мой отпускал Царев? Мой мог Царев гешоссен.
        Мои слова видно убедили Василия и он, успокоившись, спрятал свой пистолет. Двигаясь сквозь леса и болота, мы старались обходить деревни и села далеко в стороне. На третий день нашего движения во время очередного привала мы сидели с Царевым у костра и доедали последнюю банку немецкой тушенки, жаря над углями свиной шпик. Вдруг в это самое время сзади нас хрустнула ветка и я, схватив автомат, направил его в ту сторону и закричал.
        — Выходи, я буду стрелять!
        Из кустов вышел бородатый солдат в камуфлированной разведывательной куртке цейтбан 34. По его внешнему виду было заметно, что он не один месяц скитается в новгородских лесах.
        — Ты кто?  — спросил я по-немецки.
        — Я Лютер Лемке гренадер 177 пехотного полка дивизии «Адольф Гитлер».
        — Унтер-офицер Кристиан Петерсен диверсионно-разведывательная рота «109 Вольф» дивизии «Брандербург».
        — А это что за «Иван» с тобой?  — спросил гренадер, направив на нас свой автомат.
        — Убери солдат автомат, этот полицейский со мной. Мы идем с ним от большевиков в Финляндию, пока там еще находятся наши войска, и они не отступают.
        — У вас есть табак?  — спросил Лютер, присаживаясь к костру.
        — У этого «Ивана» где-то был. Он мужик запасливый и даже не скупится на пулю, когда ему не хотят большевики давать то, что он просит,  — сказал я и тут же обратился к Цареву.  — Эй, ты, «Иван» des Bock die Scnauze (козья рожа). Табак, дафай бистро-бистро.
        Царев улыбнулся и полез в свой солдатский мешок. Порывшись в нем, он достал оттуда кисет и насыпал гренадеру в ладонь табаку. Потом снова улыбнулся и сказал по-немецки:
        — Битте, бите, гутен аппетит, гер официр!
        — Ты, Крис, откуда его волочешь?  — спросил Лютер, скручивая самокрутку из русского самосада.
        — Да так, прибился еще полгода назад. Хочет в Германию попасть, а то его большевики враз или к стенке поставят, или повесят. Тупой, как баран, а шнапс жрет целыми ведрами. На хрена ему наша Германия, я никак не пойму?
        — У нас не лучше. «Иваны» сбились в свою стаю и не хотят покидать своих мест. Им тут вольготно. Ходят по своим деревням по бабам, жрут шнапс, шпик, а нам достается только то, чем они поделятся. Хотя наших солдат и офицеров в три раза больше, чем этих славян ублюдков. Один раз хотели всех порешить, да передумали, они свои места знают хорошо. Да и с патрулями могут объясняться. Вот поэтому и терпим это дерьмо.
        — А кто у вас за командира?  — спросил я в надежде услышать знакомую фамилию.
        — А, это полковник Курт Бенеман и лейтенант Ланг.
        — Бенеман?  — переспросил я, сделав удивленное лицо.
        — А ты, что, Крис, его знаешь?  — спросил гренадер, затягиваясь дымом самокрутки.
        — Я знал одного майора Курта Бенемана, командира 9 роты 183 артиллерийского полка. Мы вместе с ним в 43-ем выходили из блокады Великих Лук.
        — О, да ты, Крис, герой. Я слышал, фюрер наградил тогда всех, кто тогда прорвал блокаду русских.
        Я расстегнул свою куртку и с гордостью показал Лемке «Железный крест», висящий на своей груди, и сказал:
        — Этот крест, Лютер, мне лично повесил сам фюрер. Своей собственной рукой. А еще у меня был отпуск после награждения. Я в этом отпуске такую классную девчонку трахнул! В генеральском санатории в Ордруфе медсестрой работает. Правда, скажу тебе, что хорошая женщина это все же лучше, чем «Железный крест»,  — сказал я, раззадоривая этого солдата,  — её Габриелой звать, и она обещала меня с фронта дождаться.
        — Да ты, Крис, с Тюрингии, счастливчик! А у меня вот только медаль, да знак за ранение. Но ничего, я свое еще наверстаю. Я ведь на фронте всего год и слышал еще дома, что у нашего фюрера есть оружие возмездия. Этим оружием мы точно перебьем хребет этому русскому медведю.
        — Ладно, ладно, Лютер, веди меня к моему старому боевому другу. Я думаю, мы сегодня отметим нашу встречу, если же это он! Эй, руссиш швайн, ком, ком мит миа! Верфлюхтер шайсе,  — сказал я Цареву с фальшивым чувством пренебрежения.
        Василий, видя, что наши переговоры с гренадером прошли успешно в срочном порядке стал собирать наши жалкие пожитки. Я тогда, достав из штанов свой член, обильно оросил мочой костер, который испустил клубы белого зловонного пара. Слегка поднатужившись, я напоследок выпустил из своего организма газы, которые автоматной очередью покинули мою толстую кишку.
        Лютер шел впереди нас, хорошо ориентируясь на местности. Вероятно, что эта банда проживала в этом районе не один день, о чем говорило количестве человеческого дерьма, которое повсеместно располагалось небольшими кучками. Чем было ближе к лагерю, тем меньше дерьма стало встречаться на нашем пути. Подойдя вплотную, я заметил, что повсеместно горели костры, возле которых, укрывшись плащ-палатками сидели солдаты и офицеры. Судя по форме здесь были люди разные. Эсэсовцы, танкисты, летчики, гренадеры, пехота. Все смешалось в этом месте, желая избежать возмездия большевиков. Все мечтали выйти из этой передряги и покинуть эту страну, которая принесла им столько несчастья. Русские находились невдалеке, тоже соединив вместе по нескольку плащ-палаток цейтбан 34, из которых получались неплохие общие палатки. В их лагере играла гармошка, и они горланили подвыпившими голосами свои песни. Было видно, что они вопреки потерявшим боевой дух солдатам вермахта, наоборот находились в хорошем его расположении. Судя по их настроению, «Иваны» явно доминировали в этой компании бандитов.
        Лютер провел меня в землянку, вырытую в земле, из трубы которой шел дым. Спустившись по лестнице внутрь этого помещения, я в свете керосинки увидел знакомое, но изможденное лицо полковника Курта Бенемона.
        Он сидел за столом и разговаривал с одним из «Иванов», одетым в гражданскую одежду. Увидев нас, Курт на мгновение замер. Он разглядывал меня в надежде вспомнить, а опознав, пришел в невиданный, почти детский восторг.
        — Кристиан, дружище, какими судьбами?  — заверещал полковник,  — Ты опять пришел со своим Крамером вытаскивать нас из этого дерьма!?  — спросил он, вспомнив блокаду.
        — Я иду домой,  — сказал я уставшим голосом, снимая с себя сырую экипировку,  — мне надоело воевать в этой дыре. Я уже полгода скитаюсь по этим лесам.
        — А где, где же капитан Крамер?  — спросил меня Курт, надеясь, наверное, на поддержку против сгруппировавшихся русских полицаев.
        — Последний раз капитана я видел в марте 43 года еще под Велижем. Я тогда после операции «Тритон» еле оклемался. Благодаря одному «Ивану» я остался жив после тяжелейшего ранения, он меня почти вытащил с того света. Я взял его с собой, этот парень хочет вырваться и уехать из этой страны. У него ведь руки по локти в крови своих же соплеменников.
        — О-о-о! Нам не хватало еще одного такого «Ивана», а так уже почти полный комплект,  — сказал полковник с негодованием.
        — В чем дело, господин оберст!? Мне Лемке доложил о ваших проблемах с полицаями, я вроде бы так слегка тоже в курсе,  — сказал я, стараясь не нагнетать обстановку.
        — Наше дело, Кристиан — дрянь, многие наши солдаты больны и ранены. Многие устали воевать. Многие хотят даже сдаться в плен к большевикам. Ты не знаешь, где сейчас наши войска? У нас вообще нет никакой связи с нашими основными силами.
        — Я знаю,  — сказал я и косо посмотрел на «Ивана», сидящего с нами за одним столом.
        — О, мой друг, Крис, ты можешь не волноваться по его поводу, это мой человек. Говори же скорее. Мне не терпится узнать настоящую правду.
        — Я могу сказать тебе одно. У нас есть только два варианта. Первый, это прорываться в Финляндию через Синявинские болота и Шлиссельбургскую крепость, что маловероятно. А второй вариант, как ни прискорбно, это сдаться в плен к большевикам. Я недавно узнал от одного надежного источника, что уже в конце сентября русские взяли Польшу и теперь они на границе Германии. Американцы взяли Францию, Голландию и стоят по её другую сторону. Все! Все! Война, мой господин полковник, увы, закончена! Всё! Это полнейший крах нашего тысячелетнего рейха.
        — Я не могу поверить в это! Гитлер же снял с Африки весь корпус Роммеля. С Балкан и Франции тоже были брошены войска на восточный фронт. Неужели это действительно конец? Неужели, когда мы в январе отступали от Ленинграда, все уже было известно. За что, за что я скитаюсь с этим потрепанным войском почти целый год! В январе 44 года, Кристиан, русская вторая ударная армия окружила нас в районе Красного села. Я чудом вырвался из этого ада почти с тысячей наших бойцов. Мы шли на запад, но там везде, везде уже были эти русские. Вот так и бегаем теперь по их лесам, собираем тех, кто хочет вернуться домой.
        — После прорыва из кольца, когда вы, господин полковник, шлепали босиком по русскому снегу, убегая от рассвирепевших «Иванов», мне в начале марта 43 года фюрер в Берлине лично вручил этот «Железный крест». Так вот, упомянутый вами капитан Крамер сказал мне еще тогда в Берлине, что после Сталинграда русские за два года войдут в нашу столицу. И это обязательно случится. Мы сейчас в глубоком тылу, а за нами по следу идут войска НКВД, которые уничтожают такие группы, как мы. Нельзя сейчас сидеть на одном месте, нужно идти, идти на север к финнам.
        — Нас сейчас сдерживают эти пьяные «Иваны». Они не хотят уходить из России. Эти ублюдки полицаи, предатели и уголовники подчищают все, что в свое время мы не успели вывезти. Они даже и думать не хотят о прорыве через Финляндию,  — сказал полковник.
        — Я вот, что предлагаю. Необходимо разделиться на несколько мелких групп и без всяких боев уходить на север в Норвегию в Трондхейм. Там еще вполне вероятно, что осталась наша база. Я думаю, что нам не стоит тащить за собой тех, кому и тут хорошо на их Родине. Необходимо уже завтра собрать всех командиров групп и выработать стратегию. Русские стоят перед Берлином! Они стоят перед своей победой! Сейчас, накануне своего триумфа они вряд ли будут серьезно думать о своих тылах. Они прекрасно знают, что мы все в мешке. Но потом, потом, когда войска вернутся назад в Россию, они вновь пройдут по этим местам и добьют нас. Сейчас пока не поздно нам надо выходить и пользоваться этим обстоятельствами,  — я старался говорить убедительно, как учил меня полковник Шестаков.
        Полковник Бенеман, глазами полного отсутствия оптимизма посмотрел на меня и сказал:
        — Кристиан, я знаю тебя еще тогда, когда ты прикрывал наши задницы, выводя из блокады. Я даже представляю, что мы и на этот раз прорвемся в Финляндию или в Норвегию. А что дальше? Там же нас тоже никто не ждет. А если и ждут, то только для того, чтобы сразу же повесить!
        — Я, полковник, так не думаю. Финны в этой войне были нашими союзниками, да и еще свежа в их памяти оккупация большевиков накануне этой войны. Я думаю, там есть, где спрятаться и дождаться, когда победители разделят свою победу.
        Сам я четко понимал бесперспективность всей этой затеи, но сейчас, сейчас просто было необходимо вселить в этих людей веру в свое спасение. Я прекрасно знал, что тот маршрут, который я указывал, как маршрут надежды, полностью блокирован войсками НКВД. Всего узкая полоска побережья Ладожского озера могла стать полоской веры в спасение, но уже в плену русских.
        Со слов русского полковника Шестакова главной задачей его подразделения была полная нейтрализация предателей, дезертиров и полицаев, служивших Гитлеру. Только они представляли опасность, так как, попробовав крови своего народа, они продолжали свои бандитские вылазки. Разрозненные немецкие войска, скрывающиеся в русских лесах, напоминали скорее жалкие остатки уставших от войны людей. Они просто вынуждены были идти, в надежде на свое выживание, на поводу у своих бывших слуг.
        Сбор младших командиров был намечен на утро следующего дня. Необходимо было принять последнее и правильное решение по спасению более трехсот человек бывших солдат и офицеров вермахта. Русские, несмотря на разногласия, тоже выслали своих представителей на это общее собрание. Чувствуя мою поддержку и еще нескольких русских вместе с Царевым, полковник Бенеман начал собрание:
        — Господа солдаты и офицеры! Обращаюсь к вам с целью сложить с себя полномочия вашего командира. Сейчас каждый из вас, каждый из ваших подчиненных солдат, надеявшихся на прорыв и воссоединение с нашими основными силами, предоставлен сам себе. Каждый из вас в этот ответственный момент должен сам для себя принять свое решение. Русские войска перешли границу Польши и Германии, и война уже через несколько месяцев закончится. Мы обречены на смерть в этих лесах и болотах вдали от своих семей, родных и близких. Шансов прорваться к нашим основным силам, практически нет. В такой непростой ситуации есть только два варианта. Первый, мы всей группой выходим из леса и складываем оружие. Мы сдадимся в плен и сохраним свои жизни. Вариант второй, мы разбиваемся на мелкие группы и выходим на границу с Финляндией, чтобы прорваться в Норвегию на нашу военную базу Трондхейм. Я могу заверить вас, что с нашей стороны еще будут жертвы, не каждый сможет дойти до намеченной цели, но я верю в вас, мои солдаты. Мы с вами прошли всю Европу, так дойдем же и до её конца. А сдаться «Иванам» в плен мы сможем в любое время. Вы со
мной мои солдаты?  — спросил полковник, надеясь на дружное одобрение.
        Правда после его заключительных слов наступила гробовая тишина. Никто не мог себе представить, сколько нужно пройти до Норвегии, и чем закончится этот крестовый поход измученных людей. Я, видя, что агитация полковника не удалась, обратился к солдатам сам:
        — Господа, для нас наступили трудные и даже может быть трагические минуты нашего противостояния с русскими. Однозначно, что прорваться в сторону нашей Родины нам нереально. Концентрация войск там такая, что большевики сидят в своих окопах задница к заднице. Но радует нас только одно, что они сидят к нам спинами, а мы в их тылу щупаем их жен и наслаждаемся их плотью. Пусть, пусть «Иваны» идут к нам. Их ждет там настоящее оружие возмездия. Фельдмаршал фон Лейб еще в 41-м в Шлиссельбурге оставил для нас секретные запасы продовольствия и оружия, которые ждут нас еще со времен блокады Ленинграда. Мне известны эти тайные склады и известно, как к ним подобраться. Кроме этого я знаю, где находятся многие царские сокровища Петергофа, которые должны были быть вывезены в Германию еще в 43 году. Я предполагаю, что Финляндия и Норвегия находятся пока в состоянии войны с Россией. Так что, кто решил сдаться в плен, у вас есть шанс. Истребительные отряды НКВД ждут вас в Синявине с распростертыми объятиями.
        Моя речь, сопровождаемая бредом о сокровищах и тайных продовольственных складах, сделало свое дело, и наши солдаты зашевелились в надежде, что им доведется поживиться и вволю набить свой желудок консервами Рейха. Сейчас для них это было первостепенной задачей, а за сытый желудок они не только могли дойти до Шлиссельбурга, но и до самой Норвегии.
        «Иваны», оценив мои знания, решили выступить впереди нашей группы, чтобы в первых рядах иметь доступ к сокровищам, которые с моих слов собирал знаменитый мародер третьего Рейха Арно Шикеданс.
        Эта изложенная мной информация настолько подняла боевой дух нашим солдатам и русским полицаям, что все пространство леса мгновенно пришло в движение. Снимались палатки, запрягались кони, а телеги укладывались походно полевым армейским скарбом. Было странно, что люди, находившиеся на грани смерти, узнав о сокровищах и огромном изобилии продуктов, мгновенно воспрянули духом. Это дикое воинство напоминало скорее не солдат идущих выполнять свой долг, а толпу золотоискателей времен золотой лихорадки. Каждый норовил вырваться вперед, чтобы, дойдя до финиша, застолбить себе участок для собственных же похорон.
        Я, конечно же, всей душой понимал, что обманул этих людей и бросил их прямо в самые лапы НКВД, обрекая на огромные жертвы. Но ведь можно ли было тогда поступить иначе? Мне было жалко наших немецких солдат и офицеров, которые, попав в столь непростую ситуацию, еще верили в победу немецкого оружия.
        Они были тем пушечным мясом подвиг, которого можно было оценить лишь толщиной русской веревки, обвязанной вокруг их шеи.
        Я тогда в те минуты больше думал о тех простых парнях, которые должны были вернуться домой и своим трудом возродить величие Германии. Русские полицаи, дезертиры и уголовники в то время меня волновали меньше всего, так как их судьба была мне известна. Предатели собственного народа, изуверы и убийцы должны были быть наказаны судом своего государства. Они не попадали ни под один международный договор о военнопленных, а значит, являлись обыкновенными военными преступниками.
        Как мы и предполагали, русские бандиты окончательно отделились от нас и Василий Царев примкнул в их ряды, чтобы самому лично контролировать ситуацию в их стане. Я же, как доверенное лицо полковника Бенемана, остался со своим новым войском, которое как самостоятельная боевая единица уже не существовала.
        — Я, Крис, не могу поверить в то, что ты рассказал нам. Я не думаю, что нам доведется дойти до Финляндии? Это такое же заблуждение, как вся эта война,  — сказал полковник.
        Я, сидя на лошади, ехал рядом с полковникам. Я думал, думал и думал, как убедить его сложить оружие, чтобы в глазах моих солдат не выглядеть предателем и пораженцем. На данный момент это было сделать сложнее. Необходимо было посоветоваться с Царевым, который мог подсказать, да и предложить что-нибудь радикальное в сложившейся ситуации. Придя в себя от этих глобальных раздумий, я сказал:
        — Вы, наверно, знаете, полковник, что американцы и англичане уже взяли Францию и всей своей армией стоят на границе Германии?
        — Ты, Кристиан, каждый раз подкидываешь мне все новую и новую информацию. Я в тылах русских скитаюсь уже больше полугода. Мы за это время вполне могли пройти лесами до Тихого океана и, перебравшись на Аляску, могли бы уже давно водрузить свой флаг над американским Капитолием. Но ты сам видишь, что у меня за войско. Русские еще в самом начале нам подчинялись, но когда увидели, что мы лишены всякой идеи и болтаемся по местным лесам, словно с завязанными глазами, вот тогда они по-настоящему обнаглели. Они знают, что в своей стране обречены, они знают, что их ждет виселица или пуля, вот поэтому они не жалеют даже собственного народа. Ты мог бы, Крис, себе представить, что немецкий солдат пойдет грабить и убивать своих же крестьян?  — спросил меня полковник с каким-то укором.
        — Нет, я не могу.
        — Вот и я не могу. Хотя еще неизвестно, как бы мы повели себя в роли подобных победителей?
        — Известно, полковник, известно! Фюрер считает, что его все предали. Сейчас в Германии идут чистки, и многие наши генералы уже сложили свои головы и это, не считая простых бюргеров, которых на старости лет заставляют брать в руки оружие. Я не хочу быть оптимистом, но я знаю, полковник, что в этой войне уже поставлена жирная точка ценой миллионов жизней. Русские, несмотря ни на что все же возьмут Берлин и тогда они просто перевешают половину Германии, как в свое время римляне вешали войско Спартака.
        — Крис, я понимаю это. Но не понимаю только одного, как мы вырвемся из этой проклятой России?
        — Вы, полковник, еще вчера озвучили эти варианты. Если нам не суждено будет прорваться в Финляндию, можно будет просто сдаться в плен к русским и сдать вместе с нами тех, кто им больше всего нужен.
        — Так ты предлагаешь…
        — Я не предлагаю, я верю в то, что сдав это предательское отребье, нам это зачтется. Мы ведь русским вообще не нужны, потому что мы солдаты, а они преступники. Эта разница, полковник, по-моему, сейчас ощутима, как никогда.
        — Я думаю, Кристиан, ты прав! Наверное, хватит нам этой чертовой войны по самые уши. Если уже наши генералы мечтают скорее её закончить, то нам и подавно нужно сложить оружие.
        — Сейчас, как никогда создается благоприятное условие. «Иваны» рвутся в первых рядах к обещанным сокровищам и провианту, а мы вроде бы, как в арьергарде. Когда они выйдут к Шлиссельбургу, то будут окружены войсками НКВД. Вот мы-то и подстрахуем чекистов, чтобы ни один из них не ушел.
        — Так что ты, Крис…?  — спросил полковник.
        Не дав ему договорить, я тут же прервал его.
        — Курт, дорогой Курт! Война проиграна и это очевидно. Эту неутешительную сводку я лично слышал собственными ушами всего три дня назад. Мне русским командованием даны гарантии, что в случае, если мы сдадим им полицаев и бандитов, то у нас будет реальный шанс вернуться домой.
        — А как же присяга на верность фюреру?  — спросил Курт Бенеман голосом человека, стоящего на грани.  — Мы ведь, Крис, солдаты и присягали Гитлеру на верность.
        — Полковник, а мы не предали свой народ, когда привели к власти этих национал-социалистов? Да и что мы сейчас делаем в этой стране, если все наши братья по оружию прячутся уже в подвалах собственных домов?  — сказал я так убедительно, что в глазах полковника загорелся огонек.
        За день мы прошли лесами на север более сорока километров. В ходе этого рейда наша группа старалась обходить деревни и села, чтобы не вызывать у местного населения нездорового интереса и любопытства. Полицаям тоже был дан наказ не заниматься разбоями, чтобы истребительным войскам НКВД не давать ориентиров на продвижение нашей группы. Первый день рейда прошел в более менее спокойной обстановке и уже к вечеру, разбив палатки, мы встали лагерем.
        Впервые за весь день я увидел Василия, который, подойдя ко мне, предложил произвести рекогносцировку на местности, да поговорить вдали от лишних ушей. Отойдя от лагеря около километра, мы расположились на поваленном дереве близ какого-то ручья. Листья с деревьев полностью покрыли свинцовую воду, которая просматривалась через немногочисленные прогалины упавшей листвы. Царев закурил и, глубоко затянувшись, сказал:
        — Кристиан, через три дня мы должны выйти к месту, обозначенному на карте как место передачи сведений. Ты мог бы рассказать, что говорят и что предпринимают ваши солдаты?
        — Оу, Василий, я понимайт! Дойче зольтатен не хотият война, дойче зольтатен хотият нах хаус, домой. Мой говорил полковник Бенеман, надо идти руссиш Gefangenschaft, плен. Полковник сказал, надо zu Verhaften, дизе полицай. Я не знайт, как по-русски Verhaften!?
        — Это, Кристиан, арест,  — сказал Царев, удивляя меня познаниями нашего языка.
        — Я, я надо арестофать полицай, унд бандитен. Туй, понимайт дойче шпрахе?  — спросил я, удивляясь тому, что Царев довольно хорошо знает немецкий язык.
        — Ты говори мне по-немецки, я хорошо понимаю,  — сказал Царев, предлагая мне свою самокрутку.
        Я взял окурок и, затянувшись, сказал:
        — Ты все это время водил меня за нос, козья ты морда?
        — Я, Крис, должен был знать, стоит тебе доверять или нет. Вот теперь я вижу, что, наверное, стоит. Ты прошел тот рубеж, после которого обратной дороги нет.
        — Знаешь, Иван, я смотрю на тебя и удивляюсь. Неужели ты думаешь, что мы, немецкие солдаты испытываем удовольствие от того, что стреляем в вас, в русских? Ты сам поставь меня на свое место и представь, что это ваш Сталин пришел в нашу Германию. Ты выполняешь приказ и убиваешь, убиваешь, убиваешь немецкий народ. Кто ты — убийца? Или просто солдат, исполняющий приказ своего сумасшедшего правителя? Я ведь не могу один нести ответственность за свое правительство!
        Царев задумался и после недолгой паузы сказал:
        — Я, Кристиан, думаю, что нам всем нужно понять, что мы люди, а не дикие звери. Мы стали заложниками наших руководителей, которых избрали сами.
        — Вот именно, Василий Царев, поэтому ты и жив. Я тогда нарушил приказ о твоем расстреле, зная, что это не ты начал эту войну. Сам Господь тогда отвел мой автомат, предвещая, по-видимому, эту встречу с тобой.
        После такого откровенного разговора все грани нашего недоверия друг к другу были окончательно стерты. Но меня в эти минуты больше волновала судьба моей курносой Марии и моего сына, которые неизвестно куда исчезли. Я был тогда наивен, полагаясь на данное русским полковником слово о том, что ей ничего не будет и она когда-нибудь вернется в свой дом в Ленинград. Но ей тогда за любовь к немецкому солдату пришлось расплачиваться десятью годами на вольном поселении в далекой-далекой Сибири.
        На исходе уже был четвертый день нашего движения. Я своим подсознанием чувствовал, что с каждой минутой нарастает напряжение среди нашего деморализованного войска. Все с минуты на минуту уже ожидали встречи с невиданными запасами продовольствия, спрятанного еще со времен блокады Ленинграда командующим группы «Север» фельдмаршалом фон Лейбом.
        По глазам своих спутников я видел, что уже скоро мой блеф о невиданных богатствах и продуктовых складах будет раскрыт, и тогда можно было представить, что ждет меня и полковника Бенемана после того, как это случится. Спасти меня могло только блокирование нашей группы истребительными отрядами НКВД. Русские полицаи естественно кинутся в драку, так как им нечего терять, но нам не хотелось накануне конца войны терять свои жизни.
        Сейчас время работало против нас, и Царев делал все возможное, чтобы этот криминальный сброд предателей народа продолжал верить в чудо своего спасения. Момент встречи с чекистами наступал с каждой минутой. По донесению Василия Царева, оставленного в условленном месте, блокирование нашей группы должно было состояться уже через пару километров. Русские, как всегда шли впереди в надежде, что им достанутся лавры победителей и несметные богатства царских сокровищ. Но они еще не знали, что, как только они как авангард лицом к лицу столкнутся с регулярными войсками, мы, бывшие солдаты вермахта отрежем путь к отступлению, перекрыв бандитам всякий отход.
        Подобная операция бывших врагов на поле брани станет впервые в истории этой войны совместной операцией по ликвидации предателей и военных преступников.
        Час истины, к которому я вел своих воинов, наступил нежданно. Войска НКВД плотным кордоном перекрыли единственный проход между болотами и сомкнули кольцо, как только в этот мешок попал последний солдат. Русские полицаи и преступники, попав в засаду, решили прорывать это кольцо, несмотря на свои потери. Но наши солдаты, поняв безвыходность своего положения, все же решили сложить оружие. Какое-то мгновение противостояние представляло собой перепалку между командованием истребителей и уголовными элементами, которые нагло угрожали чекистам. В ту минуту, когда со стороны оцепления послышались призывы к сдаче, полицаи открыли шквальный огонь. В ответ послышалась организованная пулеметная стрельба, и прошедшие ужас этой войны немецкие солдаты мгновенно зарылись в землю.
        Я предчувствовал, что с минуты на минуту начнется планомерный минометный обстрел. В минуты такого напряженного противостояния я мгновенно принял на себя командование. Я тогда решил сохранить жизни наших солдат и чувствовал, что смогу это сделать даже ценой собственной.
        Полицаи не ожидали, что во время войны обстановка на поле боя меняется с удивительной скоростью и, не дожидаясь минометного обстрела, мы в последний раз на этой войне вступили в бой. Правда бой этот был не с регулярными войсками, а с предателями и военными преступниками, которых мы ненавидели в связи с их продажностью.
        Мы врукопашную бросились на очумевших русских полицаев и бандитов и в течение нескольких минут заставили их сложить оружие. На всю нейтрализацию этой группы мы потратили не более двадцати минут, чем спасли жизни многим моим товарищам по оружию.
        Царев, держа в руках белый кусок ткани, смело пошел навстречу оцеплению. В такой тяжелой и напряженной обстановке была даже вероятность от своих же получить пулю, но он благополучно вышел из этого смертельного котла.
        Уже через несколько минут из динамика агитационной машины послышались призывы к полнейшей сдаче. Нам было рекомендовано, все оружие держать на поднятых вверх руках и при выходе к месту блокирования складывать его с левой стороны коридора. Полицаи, загнанные в угол, под конвоем наших солдат и офицеров первыми выходили из окружения, заложив руки за голову. Наши бойцы, собрав их вооружение, шли за ними и скидывали все это оружие, как предписывало командование истребительного отряда НКВД. Русские солдаты, держа автоматы наготове, стояли по обе стороны коридора и сурово всматривались в заросшие и истощенные жалкие лица своих бывших врагов. С каждой минутой куча оружия росла прямо на глазах. Винтовки, автоматы, пулеметы, пистолеты, гранаты с грохотом падали в одно место, постепенно создавая смертоносный железный курган.
        Василий вышел навстречу и встретил меня с улыбкой на лице, широко расставив свои руки. Для многих «Иванов», стоящих в оцеплении, такое братание с врагом стало полной неожиданностью. Многие недоуменно переглядывались между собой, видя, как русский старшина лобызается с немецким унтер-офицером.
        Вот тогда в эту самую минуту я вдруг понял, что моя война закончилась навсегда. На душе было странное чувство, ведь мне повезло, необычайно повезло выжить в этой бойне. В отличии миллионов павших на этой войне, я был жив, и теперь имел возможность стать свидетелем возрождения новой Германии.
        Всех полицаев и прочих врагов народа тут же организовали и, посадив в машины, вывезли в Ленинград, где они были заключены в знаменитую тюрьму «Кресты». Нам же судьба даровала более снисходительное отношение, и все солдаты и офицеры вермахта были распределены по лагерям военнопленных.
        Мне в то время выпала настоящая честь и я в отличие от своих соотечественников имел не только свободный выход в город, но и даже был зачислен в партийную школу. Через полгода в мае война закончилась. Правда, от этой победы нашим пленным лучше не стало. Многих из наших солдат и офицеров в те годы осудили военным трибуналом к длительным срокам заключения, а особо отличившихся и к смертной казни.
        В жуткий период начавшихся репрессий Бог прикрыл нашу группу. Трибунал учел те обстоятельства, при которых мы сдали властям всех врагов народа, чьи руки были обагрены людской кровью.
        Почти во всех крупных городах на площадях стояли виселицы, и победивший в этой войне народ старался от души насладиться своей местью к тем, кто когда-то убивал и сжигал их дома. Не миновала месть и тех, кто предал свой народ. Особо рьяных вешали и расстреливали, а тех, кто кровью свои руки не окропил, сослали далеко в сибирские лагеря.
        Со временем, отношение к нам со стороны русских заметно изменилось. Мальчишки перестали бросаться камнями, а русские бабы иногда даже угощали наших пленных молоком и хлебом.
        Постепенно-постепенно великая Россия стала оправляться от последствий войны и уже с 48 года в сторону моей Родины потянулись первые эшелоны с амнистированными пленными. Теперь уже нам предстояло восстановить свою страну, которая точно так же, как и Россия лежала в руинах и развалинах. В те времена о фашизме уже никто не вспоминал и никто тогда не хотел говорить об этом, придав этой теме всенародное табу.
        В свой уютный и тихий Ордруф я вернулся лишь в пятидесятом году, пробыв все это время в русском плену, почти шесть лет. Во время обучения в партийной антифашистской школе в Красногорске под Москвой, нас в течение нескольких месяцев убеждали в пагубности национал-социалистической идеи фюрера и рисовали перспективы новой жизни.
        Из нас, тех, кто вовремя осознал весь кошмар этой войны, всю её пагубность и бесперспективность, в этих школах ковали новые коммунистические кадры для новой социалистической державы.
        В отличие от других пленных, которые нас считали предателями своей Родины, предателями присяги фюреру, мы пользовались преимущественными льготами. Мы свободно передвигались и имели хорошее калорийное питание, имели как никто другой хоть какие-то дальнейшие перспективы в мирной жизни.
        Все это время я не упускал возможности найти Марию. Я никак не мог забыть эту русскую девочку, которая ценой своей свободы сохранила мне жизнь. Не мог забыть её голубые глаза, не мог забыть своего сына, которого она подарила мне накануне нашей разлуки. Все мои поиски были тогда тщетны и мне пришлось вернуться домой, так и не найдя её.

        Возвращение в Германию. 1950 год

        Вернувшись домой, я не мог себе представить, что некогда уютный городок во время войны ничуть не пострадал. Некогда бывшие казармы Карла Вильгельма, построенные еще в 1911 году, на правах хозяев теперь занимали русские войска. А стрельба на полигоне русских танков и артиллерии доносилась до Ордруфа лишь как напоминание о пережитой войне.
        Словно после далекого и страшного путешествия, наполненного всевозможными приключениями, познавший смерть, любовь и предательство, я шел по своему городу, наслаждаясь красотой цветущих каштанов. Мне не верилось, что моя десятилетняя одиссея в России закончилась, и радость спокойной и тихой жизни навсегда поселятся под крышей родительского дома.
        Как и в минуты предчувствия атаки, как в минуты награждения меня фюрером и во время русской бомбардировки, мое сердце билось в предчувствии встречи с матерью и до боли дорогим отчим домом. С каждым шагом, приближающим меня к дому, сердце отбивало ритм полковых барабанов.
        Я проходил по тем мощеным улицам, которые напоминали мне, как мы безусыми юнцами гордо вышагивали в форме гитлерюгенд и совсем не понимали тех последствий, которые несет на себе безмерная и эгоистичная любовь к своему Отечеству, взращенная на ненависти к другим расам.
        Раз от разу к горлу подкатывал комок, и слезы счастья скатывались по моему лицу. Я останавливался, чтобы вытереть их да взглянуть на улицы своего детства. Так шаг за шагом и впереди, сквозь свежую листву, я увидел знакомый поворот с ласковым названием улицы «Поющих синиц».
        Отчий дом, как и в те далекие годы был полностью скрыт зарослями дикого винограда, и только окна просматривались блеском своего стекла среди свежей майской листвы. Поставив на землю свою котомку с нехитрым скарбом пленного, я присел на крыльцо отчего дома и, подперев голову руками, горько-горько заплакал. В те минуты я абсолютно не стеснялся своих слез, которые стекали по моим щекам. До самой глубины души мне было необычайно тяжело, что пришлось пережить этот кошмар и, выйдя из ада, остаться в живых. Мне было горько, что многие из моих друзей так и остались лежать на полях великой России, покрываясь зелеными мхом забвения. Мне было горько за то, что мы простые граждане Германии вовремя не распознали истинное лицо фашизма и за это поплатились миллионами своих соотечественников.
        В самую минуту моего душевного страдания до моего слуха долетел веселый детский смех, доносившийся из двора дома Габриелы. Я тихо прошел в старый отцовский сарай и через щель в его стене взглянул на зеленеющую лужайку возле её дома.
        По ней, гоняясь за вислоухим псом, бегал мальчишка лет шести, одетый в традиционные кожаные шорты. Он, то догонял, то убегал от рыжего спаниеля, при этом весело и счастливо смеялся и радовался.
        Еще больше на моей душе стали «скрести кошки». Я, вспомнив Марию, вспомнив своего сына, вдруг испытал такой шок, что не удержался на ногах и упал на пыльный пол сарая. Всё, словно в калейдоскопе закрутилось вокруг меня и я в отчаянии, обхватив свою голову руками, стал кататься по полу. Я никогда раньше не испытывал такой душевной боли, которая сжала мое сердце. Чувство радости и счастья благополучного возвращения домой сменилось для меня невиданными страданиями. В груди, словно жег нестерпимый огонь, и я, лежа на полу, выл, выл от этого жгущего душу огня и бился в страшных конвульсиях и припадках.
        В одно мгновение перед моими глазами пролетели почти десять лет. Лица погибших друзей сменялись лицами убитых мной русских. Они, тронутые тлением, как-то неестественно хохотали мне в лицо и своими костлявыми руками старались задушить меня. Перед моими глазами всплывали горы замерзших трупов коричневого и синего цвета. Их околевшие от мороза руки тоже тянулись ко мне, стараясь затянуть меня в свою преисподнюю.
        Что тогда произошло со мной, я не помнил. Очнулся я только в своей комнате и первое, что я увидел, это было постаревшее лицо моей матери. Я лежал на спине с широко открытыми глазами и ощущал всем своим телом, всем своим существом, что эта проклятая война никак не хочет покидать меня. Голова кружилась, и в этой страшной круговерти на меня вновь и вновь пикировали русские бомбардировщики, медленно отделяющие от своих тел огромные бомбы. Я видел и слышал, как она, пронзительно воя своими стабилизаторами, летит точно на меня, стараясь всей своей массой загнать меня в русскую землю. Уже на подлете ко мне бомба превращалась в лицо русского разведчика, который отрывал куски мяса от глотки Мартина и с окровавленным лицом улыбался мне, пожирая его. Густая кровь стекала с его открытого рта, и он смеялся, смеялся и смеялся мне в лицо своей окровавленной улыбкой.
        Сколько продолжалось мое противоборство с этой душевной болью, я тогда не знал, но когда все это закончилось, я наконец-то открыл глаза.
        Седая испуганная мать стояла с Габриелой рядом с моей кроватью и смотрела на меня глазами полными слез и нечеловеческого страха. Её белые волосы торчали из-под платка, который я подарил ей тогда, когда был дома в отпуске. Я тогда не знал, что это было, но после подобного нервного шока мое тело и мое больное сознание, как бы заново родились. Окончательно придя в себя, я полной грудью вдохнул воздух родного дома и впервые сказал:
        — Здравствуй, мама, я все же вернулся с этой проклятой войны!
        От этих слов, сказанных мной, она заплакала и, присев рядом с кроватью, стала целовать меня в лоб и щеки. Я же лежал неподвижно и смотрел, смотрел в потолок, стараясь его белизной забелить свою воспаленную память. Мне больше не хотелось возвращаться в прошлое время, и я старался всеми силами вычеркнуть его из своего воспаленного сознания.
        — Здравствуй, Крис,  — сказала мне Габриэла, видя, что я перевел на неё свой взгляд,  — С возвращением тебя, мой любимый!
        — Что это со мной было?  — спросил я, окончательно оклемавшись.
        — Это, сынок, был нервный шок. Ты целую неделю пробыл без сознания.
        — Мама, мама, я очень хочу теплого молока!  — сказал я, вспоминая, как Мария угощала меня им в минуты моей физической слабости.
        Мать мгновенно ушла за молоком, а Габи, подвинув ко мне стул, присела рядом. Она держала меня за руку и гладила её, как бы успокаивая.
        — Я, Крис, все же дождалась тебя. Теперь мы будем вместе с тобой,  — сказала она, прижимаясь от счастья ко мне своей нежной женской щекой.
        В те минуты я еще был слаб и никак не понимал, что же такое происходит со мной. Было такое ощущение, что я очнулся после кошмарного сна и все, что всплывало в моей памяти, было ничем иным, как воспоминанием. В те минуты мне казалось, что все, что я пережил, все, что видел своими глазами, было просто не со мной. Мой организм, как бы очистил мое сознание от тех дьявольских картин, которые раз и навсегда могли перевести в тот параллельный мир, выхода из которого уже не было никогда.
        Все мое тело было разбитым, и я несколько дней подряд спал, просыпаясь лишь для того, чтобы выпить молоко, которое с любовью подносила мне моя мама. Однажды легкое и нежное прикосновение к моей голове чей-то руки разбудило меня. Я, открыв глаза, увидел белобрысого мальчугана, стоящего рядом с изголовьем. Он гладил меня по голове и когда я открыл свои глаза, он тихо и нежно сказал:
        — Здравствуй, папа!
        Эти слова настолько тронули меня, что я впервые за эти дни, даже привстал. Да это был тот мальчуган, который бегал по лужайке, играя с собакой. Да, это бесспорно бы мой сын, так как его глаза, его светлые волосы, напоминали мне самого себя, в то далекое довоенное время.
        — Как звать тебя?  — спросил я, глядя на сына.
        — Питер!  — ответил он, и на мои глаза вновь навернулись крупные слезы.
        — Здравствуй, Питер!  — сказал я и нежно взял его за руку.
        Он смотрел на меня своими детскими доверчивыми глазами, и от этого чистого взгляда мне было необычайно хорошо. Надо мной опять появилось лицо матери и Габриелы, которые так же, как и Питер радовались моему возвращению. Всеобщее ликование по поводу моего выздоровления разделил даже пес Аксиль, который, виляя своим хвостиком, прыгал возле моей кровати и своим теплым и влажным языком лизал мне руку.
        — Всё!  — подумал тогда я.  — Я, наконец-то, вернулся с этой проклятой войны!
        Первые годы моей мирной жизни были для меня борьбой за выживание. Габи стала моей женой, но память о Марии, ни на один день не покидала меня. Я, глядя на Питера, старался представить себе и Матвея, который точно так же, как и Питер нуждался в отцовском внимании.
        Все мои старания найти Марию через Красный крест ни к чему не приводили. Советские власти наложили огромную печать секретности на отношениях немецких солдат с мирным населением. Какие цели преследовали эти запреты, я не знаю. Как не знаю и то, что мы, придя в Россию, не только воевали. Мы искренне мечтали не о мировом господстве, а о простой человеческой любви. Не все из нас, пройдя сквозь эти тернии, сохранили верность своему безумному фюреру. Были и те, кто видел в этой войне скорее избавление от коричневой чумы, которая заразила всю нашу Родину и весь немецкий народ.

        Сын

        Русские офицеры, проживавшие в бывшем военном гарнизоне танковой дивизии вермахта, иногда прогуливались по городу и даже посещали наши рестораны. Правда, возможность общения с ними всегда вызывала подозрение особого отдела их армий.
        Я каждый вечер приходил в ресторанчик «Ко льву» и, сидя в стороне за бокальчиком баварского пива, слушал, как русские офицеры рассказывают об охоте, о семье, о рыбалке, стараясь не затрагивать служебные темы. Мое желание поговорить, и поделится своим сокровенным, всегда воспринималось за провокацию. Я тогда не знал, как мне построить те связи, которые смогут мне помочь отыскать на бескрайних просторах России ту единственную, память о которой до сих пор глодало мое страдающее сердце.
        Наши новые социалистические власти знали о том, что я окончил антифашистскую коммунистическую школу, предлагая мне хорошие должности в своих партийных кругах. Но я, зная, какую цену заплатил за это, на любые их предложения давал отказ.
        За годы войны мне надоели все эти партийные мероприятия, а моя израненная душа нуждалась в обыкновенном спокойствии. Я просто хотел служить Господу. Вера в которого вернула меня домой, не ожесточила мое сердце и дала ту любовь, которая дается человеку лишь однажды.
        В те годы я отошел от всех этих политических дел и устроился простым художником-скульптором в одну из мастерских по статуэткам в городе Эльминау. В начале шестидесятых годов эти статуэтки стали настоящим символом моей дорогой Тюрингии.
        Я каждый день, держа в руке новорожденный образ Господа, молил его за прошлые грехи, и просил даровать мне встречу с Машей. Я каждый день, придя на работу, снова и снова возвращался к своей просьбе, и меня в то время абсолютно не интересовала ни политическая жизнь моей новой социалистической страны, ни всякая коммунистическая возня вокруг нашей власти. Питер иногда приходил ко мне на работу и всегда спрашивал меня:
        — Отец, я вижу, ты каждый день разговариваешь с Богом. Зачем ты делаешь это?
        Я улыбался тогда и отвечал своему сыну:
        — Я, сынок, всю жизнь разговаривал с Богом, я всю жизнь веровал в него и свою веру пронес через ужас прошедшей войны. А теперь я прошу Господа, чтобы ты был счастлив и нашел свое место в этой жизни. В каждую картину художник вкладывает свою душу, вот и я, сынок, вкладываю то, что потом будет греть людские сердца!
        Питер с каждым годом становился взрослей и взрослей, и вот наступил тот день, когда ему исполнилось столько, сколько было мне, когда я вышагивал под барабан и выкрикивал то, что навязывал мне наш фюрер. Я боялся, боялся, что все вернется на круги своя и моему сыну доведется вновь взять в руки оружие и направить его против человечества.
        И вот тогда, в день его совершеннолетия я рассказал Питеру о том времени, про которое молчал все эти долгие годы. Я рассказал ему то, что мне его отцу довелось пережить в своей жизни. Я рассказал о России и о тех людях, которые были для меня не только примером мужества, но и примером христианского милосердия. Я рассказал и то, что у него в России есть брат, а эта связь уже была настоящим кровным родством. К моему удивлению Питер тогда понял, понял все, о чем я говорил ему и был чрезвычайно расстроен, что не сможет поехать в Россию, чтобы найти его. Хоть и была ГДР младшим братом великой России, все же оставались некоторые предрассудки, которые мешали тогда искренности наших отношений. Правда, с каждым годом это отторжение растворялось, словно белая глина под струей чистой воды. И однажды выбор Питера был предрешен. По окончании средней школы, он, успешно сдав экзамены, поступил в военное училище имени Вильгельма Пика.
        Питер мечтал попасть в Россию, чтобы своими глазами видеть то, о чем я ему рассказывал. Он словно одержимый старался найти своего кровного брата, что ради этого даже поступил в военное училище и, пройдя конкурс, в составе нескольких курсантов был направлен в русское Рязанское училище ВДВ. Со временем, правда, его мечта встретиться с Матвеем так и осталось несбывшейся идеей фикс, а время все дальше и дальше приближало меня к тому событию, которое было предначертано мне моей судьбой и господним проведением.

* * *

        Эльминау со своим заводом статуэток стал настоящей Меккой для русских офицеров. Благодаря огромному спросу на нашу работу русские ехали к нам в город со всей восточной Германии, чтобы купить наши маленькие произведения искусства, которые продавались даже и в другие страны. С каждым днем жизнь входила в нормальное русло, а воспоминания о войне все реже и реже всплывали в моем сознании. Фактически, ежедневно мне доводилось разговаривать с русскими, чем я поддерживал не только знание языка, но страстное желание все же найти следы моей Марии.
        В какой-то момент руководство моего предприятия заметило мои способности по общению с русскими офицерами и возложило на меня обязанности переводчика. За эту работу к моему месячному жалованию было добавлено пятьсот марок, которые в те времена были более чем необходимы для моей семьи.
        Вот однажды, в один из дней октября, когда вся Восточная Германия праздновала 25 летие своего образования, на нашем заводе партийным руководством СЕПГ была организована встреча с русскими офицерами, как знак дружбы и солидарности в борьбе с капитализмом и его диким империалистическим ликом.
        Делегация русских офицеров с интересом рассматривала завод, изучая технологию нашего производства, и восхищенно цокала языками при виде очередного шедевра. Наш директор показывал все новые и новые цеха и технологические линии, пока вся эта русскоговорящая делегация не вошла в упаковочный цех.
        Там на полках стояли всевозможные готовые к отправке в торговлю изделия. Вдруг один из русских остановился перед образом девы Марии, которая была сделана специально на заказ в святой собор Санкт-Севери в город Эрфурт. Наши фигуры, изготовленные умелыми руками мастеров, всегда вызывали у людей неподдельный восторг. Но сегодня было нечто особенное!
        Один русский майор, стоя над этим святым образом, словно застыл, как тот замерзший большевик, упершись на свою винтовку. Не скрывая своих эмоций, он стоял, словно вкопанный и по его щеке текли слезы. Да, да, по его щеке текли настоящие живые слезы! А он, словно окаменевший, замер в оцепенении, пока вся делегация этих диких русских оккупантов не проследовала в заводскую столовую. Такие мероприятия всегда проводились с торжественной помпезностью и знанием русского менталитета. Правда, тот майор явно не спешил к столу, накрытому в стиле аля Русь. По всей видимости, он никак не желал расстаться с этой фигурой, наслаждаясь возможно её красотой, а возможно и душей, вложенной в этот кусок холодной глины.
        Я, ковыляя на своей трости, подошел к нему и, тронув за плечо, сказал:
        — Гер официр, вас ждут в зале! Там шнапс, пиво и знаменитые немецкие колбаски.
        Но русский майор стоял, словно окаменев, и даже после моих слов не сдвинулся с места. Я еще раз повторил ему по-русски:
        — Господин офицер, торжественное собрание уже началось. Вам там просто необходимо быть. Вас там ждут!
        В эту минуту, он как бы очнувшись от шока, сказал:
        — Господи, камрад, как она похожа на мою мать! Как она удивительно похожа, будто её лепили с моей матери! Я не могу поверить своим глазам! Камрад, как зовут этот святой образ!?  — спросил он, обращаясь ко мне, как обычно говорили русские, называя всех немцев.
        — Это, гер официр, святая дева Мария,  — сказал я, пока еще ничего тогда не понимая.
        — Я очень хотел бы заказать такую статую, как мне сделать это?  — спросил он, вытирая слезы носовым платком.
        — О, о, о, господин офицер, это очень, очень дорого,  — сказал я ему, зная истинную цену этим творениям.
        — Проблем в деньгах нет, я готов заплатить любую цену, чтобы получить подобный шедевр. Правда, мне нужен настоящий православный образ. Я мог бы на вашем предприятии заказать Матерь Божью, но только в православном исполнении?  — спросил майор, явно заинтересовавшись изделиями нашего завода.
        — Я, уважаемый господин офицер, уже на пенсии и прирабатываю только переводом. Вам, вам нужно обратиться к дирекции завода, я думаю, что они не откажут, ведь между нами есть настоящая дружба. Freundschaft!  — сказал я и проводил майора в здание заводской столовой.
        Как всегда в такие мероприятия столовая была украшена с политическим размахом, кругом висели русские красные флаги вместе с флагами ГДР. Портреты наших государственных руководителей, словно иконы располагались на всех видных местах. Эрнст Тельман и Ленин, Эрик Хонекер и Леонид Брежнев соседствовали рядом, взывая нас к дружбе с русским народом. Надувные цветные шары и всевозможные гирлянды создавали настоящий праздничный антураж. Русские сидели за столиками в своих парадных мундирах, и к ним руководство нашего завода подсаживало молоденьких работниц, которые могли скрасить скучные политические выступления. Они, иногда кокетливо улыбаясь им, слегка флиртовали в достижении своих политических целей. Мы же рукоплескали и делали вид, что довольны своей социалистической жизнью, навязанной нам нашим старшим братом.
        Я переводил все речи наших друзей на немецкий язык и после торжественного часа предложил нашему директору приступить к трапезе. В самый разгар нашего праздника ко мне и подошел этот странный русский майор, спросив:
        — Камрад, как мне поговорить с директором, чтобы заказать статуэтку, как я просил?
        — Eine Moment!  — сказал я по-немецки, зная, что русские это понимают.
        Практически все, кто прослужил в Германии, всегда довольно сносно говорили по-немецки на бытовом уровне так, что мы вполне могли понять друг друга без лишних слов.
        Я взял под руку этого майора и подошел к директору, который в этот момент уплетал консервированные персики. Он обожал эти греческие консервы под броским названием «Олимпия».
        — Гер директор!  — обратился я к нему и сказал.  — Гер директор, этот русский офицер хотел бы сделать заказ. Он хочет сделать статуэтку Божьей матери в православном исполнении. Что мне сказать этому офицеру?  — спросил я, как-то особо не напрягаясь.
        Мне тогда было все равно, закажет русский эту статую или нет! Но пройдет всего десять минут, и я буду готов вывернуться наизнанку, чтобы днями и ночами лепить этот дорогой мне образ.
        — Кристиан, скажи ему, что это очень дорого, может быть он отстанет!?
        Я перевел русскому сказанное моим директором, но тот словно русский танк Т-34 стоял на своем. Он вновь сказал мне, что вопрос о деньгах не стоит. Он готов заплатить любую сумму, сколько бы это ни стоило.
        — Гер директор, русский платит любые деньги, но очень хочет поставить такую статуэтку на могилу своей матери. Что мне сказать ему?
        — Я не знаю, я не знаю, кто на нашем заводе будет лепить этот православный образ? Ты, Кристиан, на пенсии, а лучшего мастера у нас на заводе нет. Все наши шедевры делаются с твоих матриц. Если ты сам возьмешься за это дело, то скажи, что такой заказ будет стоить около пяти тысяч марок!
        — Господин офицер, гер директор, сказал, что это будет стоить пять тысяч марок. Это, наверное, очень дорого!?
        — Послушай, камрад, ты передай своему директору, что я хочу получить такую статуэтку! Я заплачу вам любые деньги. Это же подарок для моей матери и мне для неё ничего не жалко!  — сказал мне офицер, и тогда я понял, что он настолько одержим этой идеей, что нам его не переубедить. Посоветовавшись с директором, мы сдались этому «Ивану».
        — Ладно, ладно, мы оформим этот заказ прямо после торжественной части — сказал он, видя, что у русского офицера глаза налились кровью, что у быка перед тореадором.
        Я видел, что ему явно не хотелось вступать в конфликт с русским командованием, да и политическим руководством нашего города.
        В перерыве между застольем и традиционной дискотекой директор пригласил майора в свой кабинет административного корпуса. Я ковылял следом за ними, опираясь на свою трость. Фронтовые раны под старость начали давать о себе знать, и теперь приходилось мириться с этим, зная, что молодость безвозвратна.
        Войдя в кабинет, директор из сейфа вытащил пачку квитанций заказов и, взяв в руки ручку, спросил майора его имя и фамилию. Я перевел русскому вопрос директора и тот сказал:
        — Матвей Царев!
        В ту минуту меня словно ударило током. Пелена какого-то тумана накрыла мое сознание, а сердце старика чуть не разорвалось от этих знакомых слов. Нет, это была случайность! Я не мог поверить в такое совпадение и от этих мыслей меня стал бить озноб. Я, заикаясь, спросил:
        — В, в ваша мать — Мария?
        — Да!  — гордо сказал русский офицер, удивляясь моей информированности.
        — Странное совпадение,  — сказал я, еще не веря в происки Всевышнего.
        — Какое совпадение?  — удивился майор, глядя на меня с каким-то недоверием.
        — Матерь божья, это ведь тоже дева Мария!  — сказал я, все еще не веря в эту случайность.
        — Вам, господин Царев, необходимо оплатить задаток!  — сказал директор, глядя на Матвея.
        Я вновь перевел пожелания директора и русский офицер, расстегнув парадный китель, достал свой бумажник. На внутренней подкладке его военного кителя я краем глаза заметил приколотые «Георгиевские кресты». В этот самый момент какая-то слабость нахлынуло на мое тело, и я, не удержавшись на ногах, упал без чувств. Я узнал, узнал эти кресты, я узнал Матвея, и от этого душевного волнения провалился в какую-то черную яму.
        Я уже ничего не чувствовал, и в моем сознании я вновь вернулся в те далекие годы. Картинки проскакивали одна за другой. Лицо Марии сменялось лицом деда Матвея, то лицо, в свою очередь, сменялось лицом убитого мной немецкого солдата, который держался за вспоротый живот, из которого на землю свисали зеленые зловонные кишки.
        Очнулся я, лежа на больничной койке. Первое, что я увидел, открыв глаза, это был белый потолок и склонившееся надо мной лицо врача. Он держал меня за руку и спокойным голосом говорил:
        — С возвращением вас, господин Кристиан!
        Осмотрев палату, я увидел стоящую возле меня капельницу и кучу всяких медицинских приборов, а так же проводки, которые тянулись к моему телу. По черному экрану прыгала зеленая нитка, искаженная моим сердцебиением. Она извивалась волнами и убегала за край монитора, создавая замысловатые синусоиды, понятные только врачам.
        Первое, что я тогда спросил:
        — Что со мной было? Я ничего не помню,  — сказал я доктору, надеясь услышать правдивый ответ.
        Доктор, стоящий надо мной, улыбаясь, сказал:
        — У вас был сердечный приступ. В вашем возрасте, гер Кристиан, так волноваться не стоит, тем более после таких жутких ранений. Они ведь теперь всю жизнь будут напоминать вам о себе.
        — Да, доктор, и не только ранения,  — сказал я и закрыл глаза.
        Мне тогда никак нельзя было умирать. Я на это не имел никакого права. Я должен был раскрыть тайну этого загадочного русского майора. Я должен был сделать его заказ и поэтому должен был жить, жить хотя бы ради своей встречи с могилой моей любимой Марии. В эту минуту я думал только об одном.
        Мои молитвы, моя вера в Бога, вот, что было настоящим чудом, которое провело меня через всю свою жизнь, и на последнем остатке своего жизненного пути даровала мне возможность встретить своего сына. Сейчас, лежа на больничной койке, я думал о том, как все же странно устроена человеческая судьба!? Как все же она бывает коварна и непредсказуема. Ведь только сейчас, только тогда, когда моя жизнь была уже почти прожита, я понял, что я бывший немецкий солдат отец русского майора! Это ведь настоящие парадоксы судьбы!
        А сколько было таких солдат, как я, сколько было русских, которые за время своего пребывания в Германии, тоже обзавелись детьми от наших любвеобильных фройляйн?
        Все перемешалось в моей голове, и я понял только одно, мы все в этом мире кровные братья. Пусть наши языки разные. Пусть мы разные по вере и культуре, но кровно — мы едины! Мы можем быть разные по вере, разные по национальности, но мы едины по крови и не можем мы быть чужды друг к другу до такого состояния, чтобы ненавидеть.
        В ту минуту мне стало очень стыдно, стыдно за то, что мы ничего не сделали, чтобы остановить тогда это безумие. Мне стало стыдно, что я бросил свою любовь и не мог ни защитить её, ни отстоять. Сейчас я отдал бы все, чтобы ради неё оказаться там, в том старом сарае. Вспомнив об этом, вспомнив о долге, уже через пару дней я пошел на поправку.
        С этой мыслью я и выписался из больницы. Уже на следующий день я был на заводе и словно одержимый этой идеей, своими руками ваял до глубины души любимый образ. Я, отключившись от реального мира, с головой ушел в прошлое и в памяти своей восстановил тот миг и те минуты, когда я был действительно счастлив. Руки мои скользили по мягкой теплой глине, словно по телу моей Марии, придавая ей её настоящий божественный облик, воплощенный в керамику.
        Впервые за все время работы на заводе я вложил в эту статуэтку столько своей души, что все работники завода были просто поражены. Статуэтка Марии стояла в мастерской в своем непревзойденном великолепии, словно ожившая Сикстинская мадонна. Она словно великое творение Рафаэля спустилась с холста и обрела плоть. Казалось, что если в тот момент вдохнуть в неё душу, она оживет и, улыбнувшись, скажет: " Здравствуй, Кристиан!!!»
        Уже на последнем этапе после обжига, когда раскаленный фарфор, нагретый до тысячи градусов, отдавал свое тепло, её лицо осветилось в жерле печи, словно это был воистину святой дух. Я не мог даже и представить, сколько тепла, сколько души и нежности будет хранить в себе это фарфоровое изваяние моей настоящей любви.
        Оставшись наедине с ней, я как бы заново вернулся в свою молодость и, обняв еще теплую статуэтку, заплакал. Картинками какого-то страшного старого фильма пролетела вся моя жизнь, и я в своей памяти вновь оказался в далекой и заснеженной России.
        Каждый день до приезда русского офицера я, словно влюбленный, гладил образ Марии, мечтая о том, что он однажды оживет. Я разговаривал с ней, словно с живой, и я чувствовал и знал, что она отвечает мне. Порой мне казалось, что я сошел с ума, насколько явно и отчетливо я слышал голос своей славянской возлюбленной.
        В один из дней я заложил в заводскую бухгалтерию за русского майора остаток суммы за эту статую и, выкупив её, забрал к себе домой. Я тогда старался ничего никому не объяснять, ведь это была настоящая тайна, тайна моей единственной любви. Мне хотелось тогда от всей души, от всего сердца, подарить этот образ моей святой Марии моему сыну, но и видеть на его лице простую сыновью благодарность. Я хотел, чтобы он все же знал, что я его отец. Я хотел этого и никак не мог смириться со своими чувствами.
        В точно назначенное время на заводе вновь появился этот русский офицер. Каково же было его удивление, когда директор завода вернул ему залог и, дав мой адрес, отправил ко мне.
        Я каждый день, каждый прожитый мной день, ждал, я ждал приезда своего сына, выскакивая на улицу на любой звук. Вот и в этот день я, услышав скрип тормозов русской военной машины, вышел на улицу, опираясь на свою трость, приветствуя майора. Майор с улыбкой шел мне навстречу и в этот момент я окончательно понял, что это был мой, мой сын. Его лицо, его глаза вдруг напомнили мне самого себя, и это уже был неоспоримый факт нашего родства. Он был очень похож на меня того, когда я в те суровые годы оказался в России.
        — А, камрад, guten tag!  — сказал он мне по-немецки и пожал руку.  — Я хотел бы забрать свой заказ, гер Кристиан.
        — Ваш заказ готов. Проходите в мой дом,  — пригласил я его, ища хоть какой-то повод для задушевного разговора.
        Офицер отказываться не стал, а одобрительно кивнул своей головой и прошел в дом. Естественно, что немецкое жилище у него вызвало огромный интерес и он, словно изучая дом, стал вращать головой.
        В зале на столе стояла под покрывалом готовая статуэтка. Матвей хотел было снять покрывало, но я опередил его, придержав за руку. Я указал майору на стоящее в углу кресло, и когда он сел в него, я не торопясь, снял эту тряпку.
        Первое, что я увидел, это был настоящий шок. Мне показалось, что русский офицер просто не дышит. Он привстал с кресла и почти вплотную подошел к статуэтке. Я видел, как на его глазах вновь навернулись слезы, и он нежно-нежно дотронулся до лица его фарфоровой матери. Несколько минут он стоял и как бы всматривался в её божественный лик. После чего, достав носовой платок, вытер проступившие слезы и сказал:
        — Прости, камрад, я, наверное, очень сентиментален. Но ведь это же моя мама!? Понимаешь, это моя мама!  — стал мне говорить Матвей, совсем не зная, что это моя Мария.
        — Wieviel kostetes? (Сколько это стоит?)  — спросил майор и потянулся за своим бумажником.
        Я взглянул на него с легкой ухмылкой и сказал по-русски:
        — Это, гер официр, не продается!
        В эту минуту в его глазах блеснул огонь и он, не понимая, продолжал доставать деньги, всхлипывая от накативших эмоций.
        — Это не продается!  — повторил я, раскручивая интригу.
        — Почему, я ведь заказывал?  — слегка обидевшись, спросил он.
        — Потому что, гер майор, это мой вам подарок,  — сказал я, глядя на его удивленный вид.
        — Камрад, я не понимаю тебя. За какие заслуги я должен принимать такие дорогие подарки?  — спросил он с металлом в голосе.  — Я заказал, и я хочу заплатить за это.
        В ту минуту мне хотелось рассказать ему, что он мой сын. Мне хотелось его обнять, хотелось прижаться к его груди и поделиться тем, кем для меня была его мать. Но я не мог. Я знал, что подобная информация о том, что его отец немецкий солдат повредит его дальнейшей карьере. Вряд ли особый отдел армии оставит этот случай без внимания. Я думал, что русским контрразведчикам никогда не понять то, что лежит на самом дне моего сердца, и я смолчал, скрипя им, против своей воли сдержал эту тайну под замком, внутри себя.
        — Это мой подарок,  — повторил я.  — Понимаешь, гер майор, я, когда увидел, как ты плачешь перед этой святой мадонной, я подумал, что этот образ очень тебе дорог. Ты говорил, что хочешь поставить памятник своей матери. Вот я и подумал, что это будет подарком от всего нашего завода и жителей нашего Ордруфа. Мне хотелось бы знать, как умерла твоя мать и где её похоронили?
        В те минуты я видел в его глазах полное недоумение. По его выражению лица не трудно было прочитать, что он, столкнувшись с моим подарком, просто боится каких либо провокаций или какого-нибудь подвоха, а тем более вербовки иностранными спецслужбами. Матвей, считая, что в информации о месте захоронения его матери нет ничего секретного и сказал:
        — По просьбе матери её похоронили рядом с дедом, бабкой и братом на деревенском кладбище в тверской области.
        Я не выдержал и как бы невзначай спросил:
        — Это деревня Козье?
        В эту минуту он плюхнулся на диван и, мотая своей головой, вдруг сказал:
        — Эй, камрад, а ты откуда уже знаешь?
        — Я, Матвей, во время войны воевал в том районе. Я лично знал твою мать и твоего деда Матвея.
        Офицер замотал головой, повторяя только одно:
        — Этого не может быть, это какая-то провокация! Ты, наверное, заслан, чтобы завербовать меня? Я Родины не продаю, потому что я есть русский офицер!  — сказал он, задыхаясь от бешенства.
        Если бы он в ту минуту знал, что в его жилах течет не славянская кровь! Если бы он хоть на мгновение мог представить, что его отец бывший фашист, он, наверное, умер бы от позора, как умер бы и я.
        — Нет, майор, это не провокация. Вот смотри,  — сказал я и, сняв с себя одежду, показал ему старый шрам от рваной раны на груди,  — меня от смерти спас твой дед и твоя мать. А чтобы окончательно рассеять твои сомнения, то сейчас на твоей груди висит золотой ангелочек с крылышками.
        После этих слов майора, словно затрясло и он, задыхаясь, расстегнул свой китель, сняв офицерский галстук. Его руки странно дергались, будь-то в припадке эпилепсии, словно после контузии. Он достал пачку сигарет и старался пробовать вытащить хоть одну. Но его руки настолько сильно сдавили эту пачку, что все сигареты в ней переломились пополам. Он с волнением вытаскивал эти обломки и, взглянув на них, нервно укладывал обратно в карман.
        — Я могу закурить?  — спросил он, вытаскивая очередной обломок.
        — Закури, Матвей. Ты выпить не хочешь?  — спросил я, видя, что майору необходимо успокоиться.
        — Я, я, я не возражаю. Мне, пожалуй, пожалуй, надо выпить, а то я что-то ничего не понимаю!
        Я достал из бара бутылку «Вайнбранта» и, налив рюмки, подал ему одну из них.
        — Я хочу выпить за твою мать, пусть земля ей будет пухом. Она была очень хорошей женщиной и я, так же как и ты скорблю по ней,  — сказал я и по-русски залпом осушил эту рюмку.
        А потом я рассказал ему, как произошло наше знакомство.
        — Однажды в марте 43 года нас послали в тыл к большевикам. Нам предстояло взорвать воинский эшелон с боеприпасами. Из всей разведгруппы я один остался в живых. Но тогда я был тяжело ранен и твой дед вместе с твоей матерью приволокли меня на хутор. Полгода я умирал, но благодаря лечебным травам твой дед Матвей выходил меня. Я могу доказать тебе, что я действительно знал их. У тебя, гер майор, есть еще «Георгиевские кресты». На обратной стороне одного креста есть маленькие царапины. Это твой дед сгибал этим крестом на рыбалке крючок летом 43 года. Я тогда почти целый год прожил у вас. Поэтому эту статуэтку постарайся принять, как мой дар в знак благодарности твоей семье.
        Я видел, что даже после третьей рюмки «Вайнбранта» Матвей так в себя и не пришел. Он сидел в кресле, хлопая глазами, и пустым задумчивым взглядом смотрел на статуэтку Марии. Где была тогда его душа, мне было, увы, неведомо! Возможно, он в эту минуту осмысливал сказанное мной, а возможно, что через фарфоровый образ Марии спрашивал дух своей матери, как ему дальше жить!?
        Я подал ему свой семейный альбом, где в маленьких, пожелтевших от времени карточках отражалась вся моя прожитая жизнь. В глазах Матвея блеснула искра, и он с интересом открыл первую тяжелую картонную страницу. Еще молодая, но давно ушедшая мать, улыбалась с картинки, держа меня на своих руках. Каждый лист олицетворял прожитый отрезок времени, располагаясь на своей странице этой жизни и этого старинного альбома.
        Майор с удивлением рассматривал молодого меня, одетого в новую форму Гитлерюгенд и последнюю фотографию в форме солдата вермахта перед самой отправкой на восточный фронт. На ней я стоял и улыбался, словно отправляюсь в отпуск, а не на войну. Дальше были мои фронтовые снимки, повествующие о «победоносном» продвижении наших войск. В его глазах я видел много удивления, но не видел в них ни злости, ни ненависти. Он, как должное воспринимал этот факт, не испытывая отрицательных эмоций.
        Послевоенный период имел довольно длительный пробел. Кроме нескольких фотографий матери до моего возвращения из плена ничего не было. Матвей с жадностью смотрел, смотрел в эти снимки, а я стоял рядом и, вытирая накатившую слезу, наблюдал, как он знакомится со своей родней.
        Что тогда было в его душе, я не знаю, но когда он увидел снимок моего сына Питера в форме офицера народной армии ГДР, он глубоко вздохнул и захлопнул этот альбом. После чего Матвей протянул мне свой штоф и сказал по-немецки:
        — Werden wir einmal wiederholen! (Повторим еще раз!)
        Я вновь налил ему коньяку и мы, чокнувшись рюмками, в унисон сказали друг другу:
        — Zum Wol!
        Матвей, слегка успокоившись, встал с кресла и крепко меня обнял, после чего сказал:
        — Огромное, Кристиан, спасибо!
        Что тогда было со мной, я не знаю. Внутри меня, словно молния ударила в сердце и такая тоска охватила мою душу, что мне вдруг захотелось вновь упасть на пол и выть, выть оттого, что мой Бог дает мне такие испытания и такие душевные страдания. Теперь я точно знал, что он, мой Бог, с которым я когда-то шел в бой, с которым врывался в окопы и убивал русских солдат, этот Бог породнил меня с этим русским майором, чтобы всю оставшуюся жизнь я каялся за грехи своей молодости.
        Матвей, забрав статуэтку, уехал в Эрфурт, где проходил службу. И меня вновь накрыла пелена сильнейшей душевной старческой тоски.

        Возвращение на круги своя

        Через, несколько дней после отъезда Матвея в дверь моего дома кто-то позвонил. Я, опираясь на свою трость, проковылял к двери и открыл её. На пороге моего дома стоял Матвей в цивильной одежде, а рядом женщина и довольно милая белокурая девчонка лет четырнадцати.
        — Guten Abend!  — сказал Матвей и представил мне свое семейство.
        Моя внучка покорила меня с первого взгляда. Она на удивление была похожа на ту, ради которой я в своей жизни перенес столько страданий.
        Я впустил в дом своих новоявленных родственников, которые так нежданно появились в моей судьбе. Матвей внес огромную сумку и, пройдя в комнату, стал выкладывать всевозможные подарки. В те минуты я стоял и наблюдал за этим таинством, но душевное волнение пересиливало мое любопытство. Я волновался точно так же, когда мне Гитлер вручал «Железный крест», но сегодня, сегодня это было особое волнение, которое невозможно описать ни в одних мемуарах.
        Сегодня я просто видел свою новую семью и ту единственную нить, которая связывала меня с моим прошлым и будущим. Мне было жаль, что в этот момент я не смог познакомить с братом Питера и его семью, которая в то время проживала в Ростоке, по месту его службы. Но я верил в то, что это знакомство это все равно рано или поздно произойдет и тогда мои сыновья по-настоящему почувствуют близость своих кровных уз. А пока это был самый лучший подарок судьбы в моей жизни, который, так приятно меня радовал и в то же время волновал.
        Вечер нашего знакомства прошел в довольно милой и теплой обстановке. Никто из семьи Матвея, естественно не упоминал ни о прошедшей войне, ни о том, что они не меньше, чем я удивлены подобным поворотом их судьбы.
        Матвей долго рассказывал о своей жизни и о матери, которая так и не дождалась нашей встречи. Он рассказал, как догадался, что он мой сын и впервые почувствовал себя не обманутым собственной матерью.
        С его слов я узнал, что Мария после ареста была отправлена в Норильск по приговору военного трибунала. Там в холоде и голоде она трудилась на строительстве железной дороги Норильск-Дудинка, где и заболела туберкулезом, свалившим её в самом рассвете своих сил.
        Сам Матвей в те послевоенные годы жил в детском доме и попал к матери лишь после того, как она через десять лет освободилась из лагеря. Вернувшись в Ленинград, она так и не нашла своих родителей, погибших во время этой войны. Они были похоронены на Пискаревском кладбище вместе с блокадниками.
        К счастью её квартира осталась и она не испытывала никаких неудобств с её поиском и пропиской. Всю оставшуюся жизнь Мария, словно предчувствуя нашу встречу очень ждала меня. Обнадеживая своего сына Матвея, она подарила ему эти бесценные награды его деда. С того момента, как она забрала его, он знал, что у него есть отец. Правда Мария ни разу не обмолвилась о том, что его отец немецкий солдат. Вероятно, она очень боялась непредсказуемых последствий, да и гонений со стороны органов. Лишь перед самой смертью она рассказала ему историю нашей любви и завещала похоронить себя на семейном кладбище вместе с дедом, бабкой и братом Сергеем. Вероятность нашей встречи была ничтожно мала, но она состоялась благодаря Господнему проведению.
        Весь вечер пролетел в теплой и трогательной обстановке, я всей душой прикипел к семье сына и впервые почувствовал, что все же Господь ко мне очень благосклонен. Он даровал мне не только жизнь, но и радость ощутить счастье отцовства. И неважно, что твой сын находится далеко от тебя, но он, несмотря на эту даль, все же близок и необычайно любим.
        Уходя, моя внучка поцеловала меня в щеку, а Матвей, пожав руку, оставил в моей ладони два русских «Георгиевских креста», полученных его дедом в пору первой мировой войны с нами. Сейчас они для меня были не просто подарком, это был некий символ примирения и открытия новых отношений между русскими и немцами.
        Прошли годы и русские ушли из Германии, повернув нашу жизнь совсем в другое русло. Германия вновь стала единой, и теперь мы, ранее разделенные Берлинской стеной, стали в своей стране просто чужими друг к другу. Они Веси, а мы Оси! Я знал, что время неумолимо приближается к моему концу и мне в последний раз захотелось попрощаться с Марией и положить цветы на её могилу и туда, где были погребены мои фронтовые друзья.
        Я, пройдя все преграды этой жизни, все же вернулся туда, где прошла моя молодость, опаленная самой кровопролитной войной в истории человечества.
        Стоя над могилой Марии, сквозь пелену времени я вспоминал, как в далеком сорок третьем году именно здесь в этих лесах и болотах я умирал от ран, а простая русская девушка ценой своей жизни вытаскивала меня с того света. До сих пор любовь к ней живет в моем сердце и каждую ночь во снах она приходит ко мне со словами: «Я жду тебя, Крис!»
        Вновь я в своих воспоминаниях возвращаюсь в то далекое время, чтобы перед концом своей жизни отдать ей последний долг. Мне просто было необходимо исполнить волю Господа, который провел меня через все и вернул туда, где и началась моя любовь и так красиво закончится моя жизнь.
        Предчувствуя, что дни мои сочтены, я все же решил вернуться на места боев, где прошел хоть и трудный, но, наверное, самый счастливый период в моей жизни. Туда откуда я пришел домой, оставив в этой стране свое любящее сердце. Сейчас я знал, что впереди меня ждет встреча с тем городом, который когда-то вошел в мое сердце. Встреча с могилой Марии. От этого сердце старалось просто вырваться наружу и покинуть мое тело.
        Весь путь, когда-то пройденный мной в составе немецкой армии за несколько месяцев, сейчас я преодолел всего за пару часов. Добравшись до могил Марии и деда Матвея, я уставший от утомительного пути присел на лавочку. В какой-то миг мысленно я вновь вернулся в эту страшную войну. Хутор исчез, сравнявшись с землей, а на месте бывшего дома некогда приютившего меня рос огромный бурьян жгучей крапивы. Все могилы когда-то близких мне людей были аккуратно ухожены сыном Матвеем.
        На месте захоронения Марии лежала черная каменная плита, в головах которой высился большой гранитный крест. Там, под стеклом в нише стояла та фарфоровая статуэтка славянской мадонны с младенцем на руках, в которую я вложил столько своей души. Я встал на колено и, нагнувшись над могильной плитой, поцеловал её. В этот момент я отчетливо услышал голос моей возлюбленной, исходивший откуда-то из вне. Он, словно когда-то, ласково и нежно звал, звал меня, напоминая мне о тех счастливых минутах, которых у нас было не так уж много. Я обернулся назад, и последний раз взглянул на своих сыновей, стоящих рядом.
        Странно было видеть, как два брата единые по крови, но разные по национальности стоят рядом. Они смотрели на меня, исполняя мою последнюю отцовскую волю. В тот момент что-то жгучее загорелось в моей груди и слезы необыкновенной душевной благодати и странного облегчения потекли по моим щекам.
        Я сжал в руке «Георгиевский крест» деда Матвея и зарыдал. Удивительно, но я был счастлив настолько, что обнял надгробную плиту моей русской Марии, словно это был не холодный камень, а ее теплые нежные плечи.
        Именно тогда я понял — я, бывший солдат и ветеран немецкой армии, больше никогда не вспомню тот ужас, который все эти годы преследовал меня. Я больше не буду вспоминать горящие города и села. Я не буду вспоминать десятки, сотни и тысячи людских тел, убитых во имя торжества зла.
        В этот самый миг я почувствовал, что без всякого страха и сожаления ухожу из этого злого и такого любимого мира. Все эти годы, что я прожил после войны, я мечтал умереть здесь, где прошла моя молодость. Где погибли Уве, Мартин, Вольфганг и капитан Крамер. Здесь в России вдали от Тюрингии вдали от Германии.
        И вот я умираю в этой холодной далекой от моей родины стране. Я умираю рядом со своей первой любовью и теми, кто отдал свою жизнь ради недостижимого мифа величия Германии.
        В последние секунды Марлен Дитрих тихо запела песню где-то в моем мозге, которая для всех без исключения солдат той ужасной войны стал символом любви и верности. Она пела о том, как солдат прощался с девушкой возле казармы у фонаря. Они так любили друг друга, что не могли расстаться. Солдат ушел на войну и там погиб.
          Возле казармы в свете фонаря
          Летят, кружатся листья сентября.
          Ох, как давно у этих стен
          Я ждал тебя. Я ждал тебя,
          О, Лили Марлен!
          О, Лили Марлен!

        Несомненно, это была знаменитая песня Лили Марлен.
        Слезы радости, горечи и необычайного облегчения покатились по моим щекам. Грудь еще сильнее сдавила жуткая боль и в тот самый момент сердце, которое билось все эти годы восемьдесят пять лет подряд, последний раз ударило и остановилось…

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к