Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Шевалье Трейси: " Последний Побег " - читать онлайн

Сохранить .
Последний побег Трейси Шевалье

        Покидая родную Англию вместе с сестрой, Хонор Брайт не представляла, насколько чужой будет для нее Америка. Солнце здесь слишком горячо, грозы — жестоки, люди — не похожи на соседей по квакерской общине. Даже любимым шитьем она не может заниматься по-прежнему — здесь принято не вышивать, а делать аппликации. Что выбрать: стать такой, как все в Огайо, или решиться на последнее бегство…

        Трейси Шевалье
        Последний побег

        Эту книгу я посвящаю молодежному квакерскому лагерю в парке горы Катоктин и Оберлинскому колледжу: двум заведениям, сформировавшим мое юношеское «я».

        Смелая, живая и трогательная книга; характеры героев тщательно прорисованы, местный колорит воссоздан в мельчайших деталях.
    Джоанн Харрис

        Шевалье с головой окунается в описываемую эпоху. Ее исследование как всегда скрупулезно и захватывающе.
    Guardian

        Горизонт

        Она не сможет вернуться домой. Когда Хонор Брайт неожиданно объявила родным, что едет в Америку вместе с сестрой Грейс — когда она разбирала вещи, чтобы оставить лишь самое необходимое, раздавала свои одеяла, прощалась со всеми дядюшками и тетушками, кузенами и кузинами, племянниками и племянницами, садилась в почтовую карету, отправлявшуюся из Бридпорта, когда они с Грейс, взявшись за руки, поднимались по трапу в Бристольском порту,  — Хонор тешила себя мыслью: всегда можно вернуться. Но в глубине души таилось смутное подозрение, что стоит ей только покинуть английскую землю, как ее жизнь изменится навсегда.
        По крайней мере, мысль о возвращении не давала Хонор впадать в уныние, притупляя душевную боль, подобно тому, как щепотка сахара, тайком добавленная в кислый соус, слегка его смягчает. Мысль о возвращении помогала сохранять спокойствие и не плакать по всякому поводу, как расплакалась ее лучшая подруга Бидди, когда Хонор отдала ей одеяло, которое только-только закончила шить. Лоскутное одеяло из коричневых, желтых и кремовых ромбов, соединенных в восьмиконечную «Вифлеемскую звезду», с простежкой по краю в виде орнамента из перистых завитков, на какие Хонор была мастерица. На прощание община сделала ей подарок: подписное одеяло, в нем каждый лоскут был сшит и подписан кем-то из друзей или членов семьи,  — а в дорожный сундук помещалось лишь одно одеяло. Разумеется, Хонор пришлось взять с собой подписное одеяло, хотя ее собственное было красивее и аккуратнее. «Пусть оно лучше останется у тебя, на память обо мне,  — сказала она плачущей Бидди, когда та пыталась отдать ей обратно «Вифлеемскую звезду».  — В Огайо я сошью еще».
        Стараясь не думать о предстоящем морском путешествии, Хонор размышляла о его завершении: в дощатом доме, как ее будущий зять писал Грейс в своих письмах из Огайо. «Это хороший дом, крепкий, хотя и не каменный, как ты привыкла,  — писал Адам Кокс.  — Большинство домов здесь деревянные. Семья строит дом из кирпича, только когда окончательно обоснуется на одном месте и уже вряд ли куда-то уедет».
        «Дом стоит на окраине городка, в конце Мейн-стрит,  — продолжал он.  — Фейсуэлл совсем небольшой, всего пятнадцать семей Друзей Истины. Но, Божьей милостью, городок будет расти. Брат держит лавку в Оберлине. Этот город крупнее, в трех милях от нас. Мы надеемся перевезти лавку сюда, когда Фейсуэлл разрастется и сможет поддерживать торговлю мануфактурой. Здесь ее называют полотняным товаром. Тем, кто решил поселиться в Америке, предстоит обучиться говорить на новый лад».
        Хонор не представляла, как можно жить в деревянном доме, который быстро горит, легко деформируется, постоянно скрипит, стонет и в отличие от домов, сложенных из кирпича или камня, не дает ощущения прочности и защищенности.
        И хотя она очень старалась ограничить свои волнения и тревоги только боязнью жить в деревянном доме, мысли ее вновь и вновь возвращались к путешествию на «Искателе приключений», корабле, на котором им с Грейс предстоит пересечь Атлантику. Как и всякая жительница Бридпорта, Хонор кое-что знала о кораблях. Иногда она сопровождала отца на пристань, когда в порт прибывал груз пеньки, и даже несколько раз поднималась на борт и наблюдала, как матросы убирают паруса, сматывают канаты и драят палубы. Но Хонор никогда не ходила по морю на большом корабле. Однажды, когда ей было десять лет, отец повез все семейство на целый день в Эйп и затеял катание на лодке с детьми. Братья сидели на веслах и наслаждались морской прогулкой. Грейс тоже понравилось в лодке. Она визжала, смеялась и баловалась, притворяясь, будто падает в воду. А Хонор сидела, вцепившись руками в борта и обмирая от страха. Ее пугала не только качка, но и малоприятное ощущение отсутствия твердой земли под ногами. Она смотрела на берег, где мама в темном платье и белом чепце беспокойно расхаживала взад-вперед и ждала возвращения своих детей. С
тех пор Хонор старательно избегала прогулок на лодке.

* * *

        Хонор слышала истории о трудностях трансатлантических переходов, но надеялась, что справится с этой напастью так же, как привыкла справляться с любыми тяготами и невзгодами, а именно: призвав на помощь терпение, кротость и выдержку. Однако против морской болезни не помогли ни смирение, ни твердость духа. Вероятно, ей бы следовало догадаться, что на море ее укачает — уже после первого знакомства с большой водой в день семейной поездки в Эйп. Когда корабль отошел от причала в Бристоле и взял курс в открытое море, Хонор стояла на палубе вместе с Грейс и другими пассажирами, наблюдавшими, как удаляется берег. Для них морская качка была не более чем забавным переживанием с острым привкусом новизны, а Хонор сразу почувствовала дурноту. С каждой минутой ей становилось все хуже и хуже. Движение корабля отзывалось в ней болезненным напряжением во всем теле и тяжестью в животе, словно она проглотила железную фунтовую гирю. Она держалась, сколько могла, но, когда «Искатель приключений» проходил мимо острова Ланди, желудок Хонор вывернуло наизнанку, и ее стошнило прямо на палубу. Проходивший мимо матрос
рассмеялся:
        — Ты гляди, барышне уже дурно, а ведь даже не вышли из Бристольского залива! Вы погодите, сейчас доберемся до океана. Вот тогда будет по-настоящему дурно!
        Хонор тошнило всегда и везде. Выворачивало на плечо Грейс, на ее собственную постель, на пол их крошечной двухместной каюты, в эмалевый тазик для умывания. Рвало постоянно, даже когда тошнить было нечем — ее тело, словно некий кудесник, ухитрялось создавать что-то из ничего. После приступов рвоты Хонор не становилось легче. Когда они вышли в открытый океан и корабль взял курс на Америку, Хонор сделалось еще хуже. Только теперь и сестра тоже свалилась с морской болезнью, и многие другие пассажиры. Однако, как только они привыкли к новому ритму волн, их недомогание сразу прошло. А Хонор так и не смогла привыкнуть; тошнота не отпускала ее целый месяц, на протяжении всего путешествия.
        Когда Грейс не болела сама, она ухаживала за Хонор, стирала ей простыни, опорожняла тазик, приносила бульон и твердые «корабельные» галеты, читала Библию или книги, которые они купили в дорогу: «Мэнсфилд-парк», «Лавка древностей», «Мартин Чеслуит». Пытаясь отвлечь сестру от сиюминутных невзгод, Грейс заводила разговоры об Америке и о том, что их ждет впереди.
        — Ты кого хотела бы увидеть, волка или медведя?  — спрашивала она и тут же сама отвечала на свой вопрос: — Медведя, наверное. Волки — как большие собаки, а медведь ни на кого не похож, только на самого себя. А на чем ты хотела бы ехать дальше: на пароходе или на поезде?
        Хонор застонала при мысли о пароходе.
        — Да, на поезде,  — кивнула Грейс.  — Хорошо, если бы там был прямой поезд из Нью-Йорка в Огайо. Мы бы за сутки добрались. Хонор, только представь: уже совсем скоро мы будем в Нью-Йорке!
        Хонор поморщилась, очень жалея о том, что не может, подобно сестре, рассматривать эту поездку как волнующее приключение. Грейс с детства была непоседой и всегда вызывалась сопровождать отца, когда тому надо было поехать в Бристоль, Портсмут или Лондон. Она даже с готовностью согласилась выйти замуж на скучного человека, намного старше ее, поскольку замужество обещало ей жизнь на другом конце света, вдали от Бридпорта. Грейс знала Коксов, семью из пяти братьев, уже несколько лет. С тех пор, как они переехали в Бридпорт из Эксетера и открыли магазин тканей. Однако она начала проявлять интерес к Адаму, когда тот собрался эмигрировать в Огайо. Один из братьев уже обосновался в Америке, но стал слаб здоровьем, и его жена написала в Англию и попросила кого-то из братьев приехать и помочь с содержанием магазина. Когда Адам уехал, у них с Грейс завязалась регулярная переписка, и постепенно, посредством тонких намеков, сестра подвела его к мысли, чтобы он сделал ей предложение и забрал к себе в Огайо, где они будут держать магазин вместе с Мэтью и Абигейл.
        Выбор Грейс удивил семью Брайтов; Хонор всегда думала, что сестра выйдет замуж за кого-нибудь более жизнерадостного. Но Грейс так мечтала об Америке, что ее, кажется, не смущал даже угрюмый нрав будущего супруга.
        Сестра всегда отличалась терпением, а теперь, вероятно, еще и мучилась чувством вины за то, что подвергла Хонор столь тяжелому испытанию, но даже ее начало раздражать постоянное недомогание Хонор. По прошествии нескольких дней она прекратила попытки заставить сестру хоть что-нибудь съесть, поскольку та все равно не могла удержать в себе пищу дольше пяти минут. Грейс все чаще оставляла Хонор в каюте одну, а сама выходила на палубу, где подолгу сидела с другими женщинами за шитьем и беседой.
        Хонор попыталась пойти вместе с Грейс на молитвенное собрание, организованное другими Друзьями Истины, плывшими на том же корабле, но, сидя в молчании и честно стараясь освободить разум от суетных мыслей, поняла, что не может предаться смиренному ожиданию озарения. Боится потерять контроль над собой из опасения, как бы ее не стошнило прямо на глазах у собравшихся. Вскоре Хонор опять укачало, и ей пришлось спешно покинуть каюту.
        Иной раз, свернувшись калачиком на смятой постели или согнувшись над ночным горшком в очередном приступе рвоты, она думала о маме, стоявшей в белом чепце на галечном пляже Эйпа, и задавалась вопросом: зачем ей было покидать родительский дом?
        Хонор не знала зачем, но понимала почему. Грейс пригласила ее ехать с ней в надежде, что новая жизнь уймет душевную боль сестры. Хонор бросил жених, и хотя у нее никогда не было склонности к приключениям, она приняла приглашение Грейс, лишь бы не оставаться в общине, где все ее жалели. Ей всегда нравилось в Бридпорте, но, когда Сэмюэл расторг их помолвку, в Хонор проснулось желание уехать.
        Все ее платья пропахли кислым мясным духом, не убиваемым никакой стиркой. Хонор избегала пассажиров, включая и собственную сестру: ей было невыносимо смотреть на их лица, на которых жалость смешивалась с отвращением. Она нашла тихое, уединенное место между двумя бочками на палубе с подветренной стороны, где можно было укрыться и от занятых делом матросов, и от любопытствующих пассажиров, и все же достаточно близко к перилам, чтобы добежать, перегнуться и вытошнить за борт, не привлекая внимания. Хонор сидела на палубе даже в холод и дождь, предпочитая соленый воздух тесной каюте с жесткой койкой и провонявшей постелью. При этом она оставалась равнодушной к морскому пейзажу — огромному небу над головой и безбрежным морским просторам, которые так разительно отличались от аккуратных зеленых холмов Дорсета. Пока пассажиры дивились на грозовые тучи и радуги, на лучи солнца, превращавшие воду в расплавленное серебро, на стаи дельфинов, на плеснувший вдали хвост кита, Хонор мучилась дурнотой, и у нее просто не было сил изумляться чудесам и красотам Божьего мира.
        Чтобы хоть как-то отвлечься, Хонор пыталась заняться шитьем. Перед отъездом мама сделала ей подарок: несколько сотен желтых и кремовых тканевых шестиугольников и целую пачку бумажных шаблонов для розеток «бабушкин сад». Хонор надеялась, что успеет сшить целое одеяло до конца путешествия, но из-за качки ей никак не удавалось поймать правильный ритм для аккуратных, крошечных стежков, которыми она славилась среди других мастериц. Даже самая простая работа — прикрепить тканевые заготовки к шаблонам приметочным швом, какую Хонор освоила еще в детстве,  — требовала сосредоточенности, недостижимой при морской качке. Вскоре сделалось ясно, что если она продолжит работу, то буквально каждый кусочек ткани будет навеки испорчен пятнами рвоты или мыслями о подступающих приступах тошноты, что, по сути, одно и то же. Промучившись с розетками несколько дней, Хонор выбрала время, когда поблизости никого не было, и выбросила тканевые шестиугольники за борт — при одном только взгляде на них ее сразу же начинало тошнить. Она знала, что поступает неправильно, небрежно растрачивая ценную ткань. Надо было отдать эти
шестиугольники Грейс или кому-то из женщин на корабле, но Хонор стыдилась запаха рвоты, пропитавшего ткань, как и своей слабости. Глядя на то, как кусочки материи падают в воду и исчезают, она почувствовала, как ее измученный желудок на миг успокоился.
        — Нужно смотреть на горизонт,  — посоветовал один из матросов, наблюдавший за ее судорожными рвотными позывами.  — Встань на носу и гляди прямо вперед. На воду — не надо. Смотри на то, что не движется. И тогда перестанет укачивать.
        Хонор кивнула, хотя знала, что это не поможет. Она уже пробовала. Она испробовала все, что предлагали: имбирь, бутылка с горячей водой, приложенная к ногам, мешочек со льдом, приложенный к шее. Хонор искоса поглядывала на матроса. Никогда в жизни она не видела чернокожего человека так близко. В Бридпорте не было чернокожих, и только однажды, будучи в Бристоле, она заметила на проезжающей мимо карете чернокожего кучера, но не успела рассмотреть его. Сейчас она разглядывала кожу матроса. Кожа была цвета плодов каштана, но не гладкая и блестящая, а шелушащаяся и обветренная. Хонор подумала о спелом яблоке, приобретшем насыщенный красный цвет, в то время как его соседи все еще оставались бледно-зелеными. У матроса был непонятный акцент.
        Тот тоже поглядывал на Хонор с плохо скрываемым любопытством. Возможно, ему нечасто встречались квакеры, или он просто пытался понять, как выглядит Хонор, когда ее лицо не обезображено истощением. Хонор была миловидной девушкой: чистая кожа, гладкий высокий лоб, черные брови вразлет и большие серые глаза. Но теперь ее лицо осунулось и посерело, утратив спокойную, неброскую красоту.
        — Небо такое большое, и меня это пугает,  — неожиданно для себя произнесла она.
        — Пора уже привыкнуть. Там, куда ты направляешься, все большое. А ты зачем едешь в Америку? Хочешь найти себе мужа? Англичане тебе недостаточно хороши?
        «Да,  — подумала Хонор.  — Они недостаточно хороши».
        — Я сопровождаю сестру,  — ответила она.  — Она выходит замуж за одного человека из Огайо.
        — Огайо!  — презрительно фыркнул матрос.  — Держись побережья, красавица. Я тебе так скажу: туда, где не чуешь запаха моря, ехать незачем. Застрянешь в ихних лесах и не выберешься. Ну, вот опять…
        Хонор вновь перегнулась через перила, и матрос ушел.
        Капитан «Искателя приключений» сообщил, что вверенное ему судно еще никогда не пересекало Атлантику так быстро и гладко, как на сей раз. Узнав об этом, Хонор расстроилась еще сильнее. Пошатываясь, она сошла с трапа в нью-йоркском порту, тощая, как скелет, с чувством, что за прошедший месяц извергла наружу все свое нутро, так что осталась лишь оболочка. Ступив на твердую землю, Хонор с ужасом поняла, что земля тоже качается под ногами — как палуба корабля, и ее стошнило в последний раз.
        И вот тогда она и поняла, что, если Господь в своей милости даровал ей самое гладкое и тихое плавание, которое только могло быть, и оно обернулось таким мучением, ей уже никогда не вернуться обратно в Англию. Грейс опустилась на колени прямо на пристани и вознесла благодарственную молитву за то, что они с сестрой благополучно достигли Америки, а Хонор стояла, глотая слезы. Она плакала по Англии и по своей прежней жизни. Теперь между ней и домом лежал неодолимый океан. Она не сможет вернуться домой. Никогда.

* * *

        Гостиница «Особняк»,
        Гудзон, Огайо,
        26 мая 1850 года

        Дорогие мои мама и папа, Уильям и Джордж!
        С болью и тяжестью в сердце сообщаю вам скорбную весть о безвременной кончине нашей нежно любимой Грейс. Господь забрал ее к Себе такой юной, и когда она была уже так близка к своей цели, к новой жизни на американской земле.
        Я пишу из гостиницы в городе Гудзоне, Огайо, где завершился земной путь Грейс. Доктор сказал, это была желтая лихорадка — недуг, очевидно, более распространенный в Америке, нежели в Англии. Я могу лишь принять на веру его диагноз, поскольку сама незнакома с симптомами данной болезни. Но, став свидетельницей мучений, сопровождавших успение сестры, замечу: Дорсет поистине благословен, что избавлен от этой напасти.
        Я уже писала о нашем плавании до Нью-Йорка. Надеюсь, вы получили все мои письма, отправленные из Нью-Йорка и Филадельфии. У меня нет уверенности в здешней почте, и я беспокоюсь, доходят ли письма. По прибытии в Нью-Йорк мы изменили наши первоначальные планы и решили поехать в почтовой карете — до Филадельфии и через всю Пенсильванию до Огайо,  — вместо того чтобы плыть на пароходе. Хотя многие мне говорили, что речные суда весьма отличаются от морских, я все равно не смогла бы заставить себя вновь совершить путешествие по воде. И теперь я боюсь, что Грейс погубили моя нерешительность и слабость духа: если бы мы поехали на пароходе, она бы, возможно, не заразилась желтой лихорадкой. Мне придется жить с грузом этой вины, надеясь на ваше прощение и Божью милость.
        Не считая легкого приступа дурноты, Грейс хорошо перенесла путешествие по морю. Также она была в добром здравии и в Филадельфии, где мы останавливались на неделю у местных Друзей, чтобы прийти в себя после месяца в море. Там же мы посетили собрание в молитвенном доме на Арк-стрит. Я даже не представляла, что собрания бывают такими большими: около пяти сотен Друзей, в зале раз в двадцать просторнее, чем наш зал собраний в Бридпорте. Мне радостно думать, что Грейс удалось посетить это собрание и пережить столь волнующий опыт.
        В Пенсильвании существует немало общин Друзей, где можно остановиться по дороге из Филадельфии в Огайо. И в больших городах вроде Гаррисберга или Питсбурга, и в маленьких поселениях — нас повсюду встречали тепло и радушно, даже когда у Грейс возникли первые признаки лихорадки, через два дня после отъезда из Гаррисберга. Поначалу болезнь проявляет себя жаром, ознобом и тошнотой, подобные симптомы сопровождают практически всякий недуг. Так что в самом начале у нас не было особенных поводов для беспокойства, не считая неудобств, которые Грейс испытывала в почтовых каретах, везших нас по Пенсильвании.
        Мы задержались на несколько дней в Питсбурге, где Грейс вроде бы сделалось лучше, и она настояла на том, чтобы продолжить путь. Теперь я корю себя, что поддалась на ее уговоры и не послушалась голоса своего сердце. А оно подсказывало: Грейс надо как следует отлежаться. Но нам обеим не терпелось скорее добраться до Фейсуэлла. К несчастью, уже через день болезнь вновь проявила себя, но на сей раз — черной рвотой и желтушным оттенком кожи. Как я теперь знаю, это были определенно симптомы желтой лихорадки. С неимоверным трудом мне удалось уговорить возничих не высаживать нас в чистом поле, а все-таки довезти до Гудзона. К сожалению, мне пришлось даже повысить голос и накричать на них, хотя у Друзей так не принято. Остальные пассажиры, боясь заразиться, не позволили нам остаться в карете, и возничий определил нас на крышу, где стоял багаж. Это было опасно, карета тряслась и кренилась на поворотах, но я всю дорогу крепко держала Грейс, прижимая к себе и не давая свалиться вниз.
        В Гудзоне она продержалась всего одну ночь, а утром Господь призвал ее к себе. Она бредила, но уже в самом конце мысли ее прояснились, и Грейс смогла передать вам слова любви. Я хотела забрать ее в Фейсуэлл, чтобы предать тело земле среди Друзей, но ее спешно похоронили в Гудзоне сегодня, поскольку опасались, что инфекция может распространиться.
        Я решила продолжить путь, тем более что от Гудзона до Фейсуэлла всего сорок миль. Это уже не расстояние после пяти сотен миль от Нью-Йорка и тысяч и тысяч миль по океану. Меня огорчает, что Грейс находилась так близко от своего нового дома, но ей уже не суждено оказаться там. Неизвестно, что я буду делать, когда приеду в Фейсуэлл. Адам Кокс пока ничего не знает.
        Грейс много страдала, но стойко терпела все муки, и теперь она на Небесах. Когда-нибудь мы снова встретимся с ней, и это дает утешение.
    Ваша любящая дочь и сестра,
    Хонор Брайт

        Одеяло

        Хонор никак не могла привыкнуть к тому, что теперь ее жизнь стала зависеть от совершенно незнакомых людей, которые давали ей кров и пищу, перевозили с места на место и даже взялись хоронить умершую сестру. В Англии Хонор путешествовала немного: не считая коротких поездок в соседние деревни, она бывала лишь в Эксетере, на ежегодном собрании Друзей, и один раз — в Бристоле, где у отца были дела. Она давно знала всех, с кем общалась, и теперь удивлялась, что знакомиться нужно со всеми и рассказывать о себе. Хонор не любила много говорить, предпочитая молчание, потому что в молчании хорошо думать и наблюдать за тем, что происходит вокруг. Грейс же, напротив, всегда была бойкой и оживленной и часто говорила и за сестру, чтобы той не приходилось говорить самой. Теперь, когда Грейс не стало, Хонор пришлось разговаривать больше — вновь и вновь пересказывать свои обстоятельства незнакомцам, на милость которых она отдалась с той минуты, когда возничий почтовой кареты высадил сестер Брайт у гостиницы в Гудзоне.
        Когда тело Грейс предали земле, Хонор осталась в растерянности, не зная, что предпринять: написать Адаму Коксу и дождаться, когда он приедет за ней, или же ехать в Фейсуэлл самой? Но как это устроить? Однако вскоре она обнаружила, что американцы практичные и предприимчивые люди. Как оказалось, хозяин гостиницы уже договорился с одним человеком по имени Томас, который приехал в Гудзон по делам, а сам жил в Веллингтоне, что в семи милях к югу от Фейсуэлла. Томас, пожилой и степенный, предложил Хонор взять ее с собой на обратном пути. В Веллингтоне она сможет найти кого-нибудь, кто довезет ее до дома Адама Кокса, или же написать ему, чтобы он приехал за ней.
        — Только выехать надо пораньше,  — предупредил Томас.  — Хочу добраться до дома за один день.
        Они покинули гостиницу еще затемно. Хонор села на козлах вместе с Томасом, а ее дорожный сундук поставили в повозку. Сундук был тяжелым: Хонор переложила туда всю одежду Грейс, а сестринский сундук оставила в гостинице, чтобы не слишком нагружать повозку. Пришлось оставить и праздничное одеяло, которое она сшила сестре на свадьбу: полностью белое, с простежкой в виде медальона из роз и геометрическим узором по краю. Всю простежку Хонор делала сама и осталась довольна своей работой. Однако хозяин гостиницы настоял, чтобы они использовали свое собственное постельное белье, а потом, когда все закончилось, доктор велел сжечь одеяло и всю одежду, которая была на Грейс, чтобы избежать распространения заразы.
        Собирая одежду для сожжения, Хонор пренебрегла докторскими предписаниями: она взяла ножницы и вырезала лоскут из коричневого платья сестры. Когда-нибудь она использует эту ткань для одеяла. И если в материи будет зараза, которая ее убьет, значит, на то Божья воля.
        Хотя Хонор не плакала, когда сестра отошла в лучший мир — под конец Грейс пребывала в таком состоянии, что Хонор молилась о том, чтобы Господь скорее избавил ее от страданий,  — но, отдав на сожжение одежду и одеяло, убежала к себе и разрыдалась.
        Похоже, Томас тоже был молчуном, он не задавал вопросов, и впервые с тех пор, как Хонор оказалась в Америке, у нее появилась возможность осмотреться вокруг, не отвлекаясь на любопытных попутчиков и на волнения за сестру. Они выехали затемно, но вскоре солнце взошло над лесом, омыв его мягким светом. С рассветом проснулись птицы, и все наполнилось их неистовым щебетом. Большинство птичьих трелей были Хонор незнакомы. Ее поразило их разноцветное оперение, особенно — красная птица с черной, увенчанной хохолком головой и синяя птица с черно-белыми полосами на крыльях. Их пронзительные, хриплые крики распугали других птиц, поменьше и раскрашенных не столь ярко. Хонор было любопытно, как называются эти птицы, но спрашивать она не стала, не желая нарушать уютную тишину. Ее спутник сидел так тихо, что можно было бы подумать, будто он спит, если бы через каждые две-три мили Томас не притоптывал ногой и не встряхивал поводья, словно напоминая серой кобыле, везущей повозку, что он здесь. Лошадь шла медленно, но ровно.

* * *

        Они ехали по узкой дороге. Такие дороги еще не встречались Хонор. По Нью-Джерси и Пенсильвании Хонор с Грейс путешествовали в почтовых каретах, по широким проезжим трактам, тянувшимся через множество деревень и городов, а также дорожных станций и постоялых дворов, где можно было сменить лошадей и получить еду и ночлег. А эта дорога больше напоминала утоптанную тропинку в густой чаще леса. Изредка среди деревьев мелькал одиноко стоящий хутор, и через несколько миль бесконечного леса без единого признака человеческого присутствия Хонор начала задаваться вопросом: для чего нужна эта дорога? Дома, в Англии, все дороги вели откуда-то и куда-то. А эта будто вообще никуда не вела. Пункт прибытия находился так далеко, что его словно и не было вовсе.
        «Не надо сравнивать Дорсет с Огайо»,  — строго сказала она себе.
        Изредка они проезжали мимо деревянных домов, стоящих у самой дороги, и Хонор ловила себя на том, что каждый раз замирает и сдерживает дыхание, когда вокруг них снова смыкается лес. Сами по себе дома ничего собой не представляли: простые бревенчатые хижины, многие — в окружении пней. Иногда во дворах были люди. Парнишка рубил дрова, женщина вывешивала на проветривание лоскутное одеяло, где-то девочка копалась на овощных грядках. Проезжая мимо, Томас вскидывал руку, но люди просто таращились на него, не отвечая на приветствие. Впрочем, Томаса это, кажется, не огорчало.
        Дорога спустилась к мосту через реку.
        — Кайахога,  — пробормотал Томас.  — Индейское название.
        Хонор не слышала, что он говорит, и не смотрела на реку. Она глядела наверх, на деревянные перекрытия над головой, потому что у деревянного моста была крыша. Томас заметил ее замешательство.
        — Крытый мост,  — произнес он.  — Неужели раньше не видела?
        Хонор покачала головой.
        — Защищает от снега. И чтобы мост не промерз.
        Хонор с детства привыкла к другим мостам: каменным и горбатым. А этот мост был прямым и деревянным. Она даже не представляла, что такие фундаментальные сооружения, как мосты, здесь, в Новом Свете, будут совсем иными.
        Они ехали уже не один час. Наконец Томас остановил повозку, чтобы напоить лошадь и дать ей овса. Сам Томас и Хонор перекусили холодной кукурузной кашей, которую жители штата Огайо обычно едят на завтрак. После трапезы он уединился в густых зарослях у дороги. Пока его не было, Хонор стояла рядом с повозкой и рассматривала деревья на противоположной стороне дороги. Деревья были ей незнакомы. Даже дубы и каштаны, которые она знала по Англии, здесь казались какими-то не такими. Дубовые листья были более заостренными и не такими волнистыми, а листья каштана росли отдельно, а не веерами. Подлесок тоже казался чужим. Он был слишком густым и нетронуто-первобытным, словно предназначенным для того, чтобы не допустить в лес человека.
        Вернувшись к повозке, Томас указал взглядом на заросли у дороги:
        — Тебе бы тоже сходить по нужде.
        — Я…  — Хонор уже собралась возразить, но в его голосе уловила что-то такое, что заставило ее послушаться, как она послушалась бы родного деда. К тому же ей было стыдно признаться, что лес Огайо пугает ее. Когда-нибудь она, наверное, привыкнет. Но сейчас ей было по-настоящему страшно.
        Хонор сошла с дороги и углубилась в густые заросли, осторожно ступая по палым листьям, замшелым камням и упавшим веткам. В лесу витал влажный, землистый запах папоротников и перегноя. Среди деревьев что-то шуршало, и Хонор старательно уговаривала себя, что это, скорее всего, мыши, или белки, или эти похожие на белок зверьки с пушистыми хвостами и черно-белыми полосками на спинках, которые, как она недавно узнала, называются бурундуками. Ей говорили, что в местных лесах водятся волки, пумы, дикобразы, скунсы, опоссумы, еноты и другие звери, которых нет в Англии. Большинство этих животных она не смогла бы узнать с виду — и поэтому они представлялись еще страшнее, чем были на самом деле. И наверняка тут водились змеи. Хонор оставалось только надеяться, что утром на этом участке леса их нет.
        Отойдя от дороги на тридцать шагов, она сделала глубокий вдох и заставила себя повернуться лицом к повозке, а спиной — к лесу, где среди бесконечных деревьев, возможно, прятались страшные хищные звери. Найдя место, где Томас не увидит ее с дороги, она подняла юбки и присела на корточки.
        Шелестели листья под ветром, и пели птицы. Хонор услышала, как Томас приподнял сиденье на козлах, под которым, наверное, был оборудован ящик для всяких вещей. Она слышала его тихий голос — он разговаривал с лошадью, убеждая ее, что поблизости нет ни пум, ни волков. (Ах, если бы кто-нибудь убедил в этом Хонор!) Лошадь отвечала приглушенным ржанием.
        Хонор поднялась и оправила юбки. Она так и не смогла облегчиться: в лесу, в отсутствие привычного уединения у нее внутри все напряглось. Хонор огляделась по сторонам. «Я теперь так далеко от дома,  — подумала она.  — И совершенно одна». Она поежилась и скорее побежала обратно к повозке — единственному островку безопасности.
        Они с Томасом уселись на козлах, старик дважды притопнул ногой, и лошадь медленно тронулась с места. Завтрак, похоже, взбодрил Томаса. Он по-прежнему не заводил разговоров, но начал мурлыкать какую-то мелодию, нечто похожее на псалом. Вскоре тихий напев старика, скрип повозки, дребезжание конской сбруи, шум ветра и птичьи трели вкупе с мельканием древесных стволов и видом дороги, бесконечно тянущейся впереди, убаюкали Хонор. Она не заснула, но впала в спокойное созерцательное состояние, знакомое ей по собраниям. Будто у них с Томасом проходило маленькое — на двоих — собрание, прямо на козлах повозки. Хотя Друзья на собраниях обычно не напевают псалмы. Хонор закрыла глаза и позволила своему телу тихонько раскачиваться в ритме движения повозки. Успокоившись, она погрузилась в себя и стала ждать озарения внутренним светом.
        На молитвенных собраниях не всегда удается сосредоточиться. Очень многое отвлекает. Порой ее мысли продолжают вертеться вокруг мирских повседневных дел, или у нее сводит ногу, или она вспоминает, что забыла выполнить какое-то мамино поручение, или вдруг замечает пятно на белом капоре соседки. Утихомирить свой разум — непростая задача, она требует внутренней дисциплины. Хонор почти всегда удавалось обрести некое подобие покоя, но гораздо труднее бывало достичь истинной глубины внутреннего света, этого дивного ощущения, что Господь пребывает с тобой. Разумеется, Хонор никак не могла ожидать, что озарение наступит посреди дремучего леса в Огайо, да еще в компании старика, который мурлычет псалмы.
        Но теперь, сидя на козлах повозки, увозящей ее на запад, Хонор начала ощущать чье-то присутствие. Словно она не одна. Да, конечно, с ней Томас, но было и что-то еще. Что-то большее: воздух словно звенел, а в душе Хонор поселилась уверенность, что некая высшая сила сопровождает ее на пути в глубь Огайо. Она никогда не переживала подобный опыт столь явственно и ощутимо и впервые в жизни почувствовала внутренний призыв заговорить, хотя раньше никогда не высказывалась на собраниях.
        Хонор уже открыла рот, как вдруг услышала странный звук. Далеко позади раздавался какой-то шум. Но уже в следующий момент стало понятно, что это топот лошадиных копыт, и лошадь мчится во весь опор.
        — Кто-то догоняет нас,  — произнесла она. Это были первые слова, сказанные ей Томасу за весь день. И Хонор собиралась сказать иное.
        Томас обернулся и прислушался. Когда он услышал топот копыт, его глаза, прежде не выражавшие ничего, вдруг сделались напряженными, обнаружив некий сокрытый смысл, который Хонор не смогла разгадать. Томас посмотрел на нее, словно хотел сообщить ей о чем-то без слов.
        Хонор отвела взгляд и тоже обернулась назад. Вдалеке на дороге маячила темная точка. Томас трижды притопнул ногой.
        — Расскажи мне о своей сестре,  — попросил он.
        — Что?
        — Расскажи о своей сестре… которая умерла. Как ее звали?
        Хонор нахмурилась. Ей совсем не хотелось говорить о сестре, когда к ним приближался неизвестно кто, и атмосфера в повозке сделалась напряженной. Но Томас не беспокоил ее расспросами всю дорогу, за что она была ему благодарна.
        — Грейс,  — ответила Хонор.  — Она была старше меня на два года.
        — Она должна была выйти замуж за кого-то из Фейсуэлла?
        Звук приближался, и его уже можно было различить: одна лошадь, идет галопом, одна подкова толще, чем остальные, что создает характерный неровный топот.
        — Он… он англичанин. Адам Кокс. Из нашей деревни. Переехал в Огайо, чтобы помочь брату в лавке. В Оберлине.
        — А что за лавка?
        — Мануфактурная.
        Томас покачал головой. Хонор вспомнила, о чем писал Адам.
        — Полотняных товаров.
        Он оживился:
        — Полотняная лавка Коксов? Я знаю ее. На Мейн-стрит, к югу от колледжа. Один из них что-то совсем занемог.  — Он опять трижды притопнул ногой.
        Хонор вновь оглянулась. Теперь уже всадника было видно: мужчина на гнедом коне.
        — Ну а ты почему с ней поехала?
        — Я…  — Хонор не хотелось рассказывать незнакомому человеку о Сэмюэле.
        — И что ты теперь будешь делать, оставшись одна, без сестры?
        — Не знаю.
        Вопросы Томаса были прямыми и колкими, а последний вошел в ее сердце, точно игла, прокалывающая чирей. Нарыв вскрылся, и Хонор расплакалась.
        — Прошу прощения, мисс,  — прошептал Томас.  — Вероятно, эти слезы нам очень помогут.
        Всадник уже догнал их. Он придержал коня рядом с повозкой, и Томас натянул поводья, останавливая свою серую лошадку. Гнедой жеребец поприветствовал ее тихим ржанием, но та стояла с безучастным видом, не проявляя интереса к ее новому спутнику.
        Хонор вытерла слезы, быстро взглянула на всадника, а потом сложила руки на коленях и опустила голову. Мужчина был очень высоким, с обветренной, дочерна загорелой кожей, какая бывает у тех, кто много времени проводит на свежем воздухе. Мужественное лицо, светло-карие глаза. Его можно было бы назвать красивым, если бы в выражении его лица наблюдалась хоть толика теплоты, но его взгляд был настолько безжизненным и равнодушным, что Хонор невольно поежилась. Она вдруг осознала, что они с Томасом совершенно одни на этой пустынной дороге. И она сомневалась, что у старого Томаса был револьвер — как тот, что висел на поясе у незнакомца, нагнавшего их в лесной чаще.
        — День добрый, Донован,  — обратился Томас к всаднику.
        Тот улыбнулся, но улыбка никак не смягчила его лицо.
        — Старина Томас и девушка-квакерша, как я вижу?  — Он протянул руку и приподнял оборку капора Хонор. Она резко дернула головой, отстраняясь, и он рассмеялся.  — Просто хотел убедиться. А то с квакеров, знаешь ли, станется обрядить негритоску в свои квакерские наряды. Но я давно раскусил этот трюк.
        Донован снял свою старую помятую шляпу и кивнул Хонор, которая смотрела на него во все глаза, озадаченная его словами.
        — Перед квакером не обязательно снимать шляпу,  — произнес Томас.  — Они не верят в такие условности.
        Мужчина усмехнулся:
        — Я не могу забывать о хороших манерах лишь потому, что у девушки-квакерши есть свои взгляды на данный вопрос. Мисс, вы же не возражаете против того, что я сниму перед вами шляпу?
        Хонор опустила голову.
        — Видишь? Она не возражает.  — Донован выпрямился в седле. Его белая рубашка под коричневой безрукавкой была в разводах от пота.
        — Мы тебе можем чем-нибудь помочь?  — спросил Томас.  — Если нет, то тогда мы, пожалуй, поедем. А то путь неблизкий, а время идет.
        — Торопитесь, значит? А куда, кстати?
        — Да вот везу юную барышню в Веллингтон.  — Она приехала к нам из Англии, но потеряла сестру. Та скончалась в Гудзоне. Желтая лихорадка. Видишь, девушка плачет. У нее траур.
        — Так вы из Англии?
        Хонор кивнула.
        — Скажите что-нибудь. Обожаю английский акцент.
        Она замялась, и Донован стал настаивать:
        — Ну, давайте, скажите что-нибудь. Или вы слишком горды, чтобы со мной говорить? Скажите: «Как поживаешь, Донован?»
        Опасаясь, как бы его настойчивость не обернулась гневом, Хонор посмотрела ему в лицо и промолвила:
        — Как поживаешь, мистер Донован?
        Тот усмехнулся:
        — Как я поживаю? Хорошо поживаю, спасибо. Меня сто лет никто не называл мистером Донованом. Вы, квакеры, такие смешные. А вас как зовут, барышня?
        — Хонор Брайт.
        — И ты оправдываешь свое имя, Хонор?[1 - От англ. Honour — честная, благородная.  — Здесь и далее примеч. пер.]
        — Имей совесть! Девушка только что похоронила сестру,  — вмешался Томас.
        — Что там?  — Донован резко переменил тон, указав на дорожный сундук Хонор, стоявший в повозке.
        — Вещи мисс Брайт.
        — Придется туда заглянуть. Размер подходящий, чтобы спрятать какого-нибудь черномазого.
        Томас нахмурился:
        — Не подобает мужчине рыться в вещах юной барышни. Мисс Брайт сама скажет, что там внутри. Ты же знаешь, что квакеры никогда не лгут.
        Донован выжидающе уставился на Хонор. Та озадаченно покачала головой. Она до сих пор не пришла в себя после того, как Донован прикоснулся к ее чепцу. А потом Донован стремительно спрыгнул с седла и оказался в повозке. У Хонор от страха свело живот. Этот мужчина был гораздо крупнее, проворнее и сильнее их с Томасом. И когда Донован обнаружил, что сундук заперт, именно страх заставил ее отдать ему ключ, который она носила на шее на тонкой зеленой ленточке и не снимала на протяжении всего путешествия.
        Донован отпер сундук и достал одеяло, которое Хонор привезла с собой в Америку. Она думала, что он отложит одеяло в сторону, но он развернул его и расстелил на полу повозки.
        — Это что?  — спросил он, прищурившись.  — В жизни не видел надписей на одеяле.
        — Это подписное одеяло,  — объяснила Хонор.  — Друзья и члены семьи вышивают свои подписи на лоскутах, а потом из них шьют одеяло. Прощальный подарок. На мой отъезд в Америку.
        Каждый квадратик состоял из коричневых, зеленых и кремовых ромбов и треугольников, а посередине был пришит белый кусочек ткани с именем того, кто делал именно данный квадрат. Это одеяло начинали делать для Грейс, но, когда Хонор в последнюю минуту решила, что тоже поедет в Америку, квадратики с именами переставили так, чтобы имя Хонор оказалось в центральном квадрате, а в ближайшем его окружении значились имена родных. Квадраты друзей располагались еще дальше от центра, ближе к краям. Узор и расположение квадратов были самыми простыми, и одеяло не отличалось особенной красотой, поскольку работа зависела от мастерства каждой рукодельницы. Сама Хонор сделала бы иначе, но она никогда не смогла бы отдать одеяло кому-то другому: его сшили специально для нее, на память о родной общине.
        Присев на корточки, Донован рассматривал одеяло — рассматривал так долго, что Хонор уже начала опасаться, не сказала ли она чего-нибудь лишнего. Она посмотрела на Томаса: тот сидел с безучастным видом.
        — Мама шила стеганые одеяла,  — наконец произнес Донован, проводя пальцем по имени Рейчел Брайт, одной из тетушек Хонор.  — Но совсем непохожие на это. На ее одеялах располагалась в центре большая звезда, сложенная из маленьких ромбиков.
        — Узор называется «Вифлеемская звезда».
        — Да ну?  — Донован посмотрел на нее, и его взгляд чуть смягчился.
        — Я тоже шила такой узор,  — продолжила Хонор, думая об одеяле, которое оставила Бидди.  — Он достаточно сложный, потому что подогнать кончики ромбов друг к другу непросто. И шить надо тщательно. Твоя мама, наверное, была настоящей искусницей.
        Донован кивнул, потом схватил одеяло и запихал его обратно в сундук. Запер сундук на замок и спрыгнул с повозки.
        — Можете ехать.
        Томас молча встряхнул поводья, и лошадь тронулась с места. Вскоре Донован снова догнал повозку.
        — Ты в Веллингтоне поселишься?
        — Нет,  — ответила Хонор.  — В Фейсуэлле, близ Оберлина. Там живет жених моей покойной сестры.
        — Оберлин!  — Он сплюнул, пришпорил коня и умчался вперед.
        Хонор с облегчением вздохнула, потому что не знала, как бы она выдержала, если бы Донован ехал с ними всю дорогу до Веллингтона.
        Топот копыт гнедого коня еще долго раздавался в лесной тишине, но затем стих.
        — Ну, вот и славно,  — тихо проговорил Томас и встряхнул поводья. Однако он больше не напевал.
        И лишь через несколько миль Хонор сообразила, что Донован не вернул ей ключ от дорожного сундука.

* * *

        Магазин дамских шляп Белл Миллз,
        Мейн-стрит,
        Веллингтон, штат Огайо,
        30 мая 1850 года

        Любезнейший мистер Кокс!
        Сестра вашей невесты, Хонор Брайт, сейчас гостит у меня. С прискорбием сообщаю о безвременной кончине вашей нареченной. Желтая лихорадка.
        Хонор нуждается в отдыхе, но через несколько дней уже сможет отправиться в путь. Вы могли бы приехать за ней в воскресенье, во второй половине дня?
    С искренним уважением,
    Белл Миллз

        Дамские шляпки

        Добираясь до Веллингтона, Хонор спала так много в чужих местах, что, проснувшись, не сразу сообразила, где находится. Ее платье и шаль висели на спинке стула, но она совершенно не помнила, как раздевалась и вешала одежду. Хонор села на кровати, уверенная лишь в одном: сейчас не раннее утро. А ведь обычно она просыпалась с рассветом. На ней была незнакомая ночная рубашка, слегка для нее длинноватая.
        Где бы она сейчас ни находилась, это, вне всяких сомнений, Америка. Здесь даже солнечный свет был иным: более желтым и ярким. Он вовсю лился в окно, согревая Хонор. Поистине, день обещал быть жарким, хотя сейчас было еще свежо, и Хонор радовалась, что у нее есть одеяло. Она провела по нему рукой: в отличие от большинства американских одеял, оно было сшито не из квадратов, напоминавших заплатки. Это было настоящее английское лоскутное шитье, сработанное с большим тщанием, и хотя ткань поблекла, на ней не было ни прорех, ни распущенных стежков. Красные, желтые и оранжевые ромбики складывались в узор в виде звезды, расходящейся от центра. «Вифлеемская звезда» — как на том одеяле, которое Хонор подарила Бидди. И как на одеялах, какие делала мать Донована. Вспомнив про Донована, Хонор невольно поежилась.
        Комната, где стояла кровать, была довольно просторной, однако напоминала кладовку, а не спальню. У стен были сложены рулоны тканей, в основном — белого цвета, но также цветные, клетчатые и с узором в цветочек. В открытых ящиках комодов виднелись перчатки, ленты, мотки проволоки, кружева и перья, выкрашенные в яркие цвета. В одном из углов были свалены в кучу гладкие деревянные плашки в форме овалов и цилиндров, а также большие овальные и круглые кольца, похожие на бублики или колеса, одни — из дерева, другие — из какого-то непонятного твердого белого материала. Хонор наклонилась, чтобы разглядеть их получше. Деревянные плашки отдаленно напоминали человеческие головы. Вчера поздно вечером Томас привез Хонор в какой-то магазин. Она так устала с дороги, что ничего вокруг не замечала, но сейчас сообразила: это был магазин дамских шляп.
        Женщины-квакеры носят не шляпы, а простые белые чепчики и капоры, которые обычно шьют сами. В Бридпорте Хонор лишь несколько раз заходила в шляпный магазин, чтобы купить ленты. Однако, проходя мимо, она частенько заглядывала в витрину и дивилась на новые изделия, выставленные на полках. То было уютное, очень женское место, с полом, выкрашенным в зеленовато-голубой цвет.
        На комоде, заваленном обрезками тканей, стоял фарфоровый кувшин, расписанный розовыми розочками, и такой же, в розочках, таз. Похожие наборы для умывания Хонор видела во многих домах в Пенсильвании. Она умылась, оделась и, пригладив свои темные волосы, убрала их под чепчик. Хотела надеть и капор, но его нигде не было. Прежде чем спуститься вниз, Хонор выглянула в окно, выходившее на шумную людную улицу. После целого дня на пустынной лесной дороге было приятно снова увидеть людей.
        Хонор спустилась по лестнице и оказалась в крошечной кухоньке с печкой, столом и буфетом со скудным набором посуды. На всем лежал налет заброшенности, будто здесь редко готовили пищу. Задняя дверь была распахнута настежь, и ветерок, задувавший с улицы, проникал через кухню в глубь дома. Хонор двинулась туда и вышла прямо в магазин.
        Во многих отношениях веллингтонский магазин дамских шляп мало чем отличался от бридпортской лавки: те же длинные полки с разнообразными шляпами, болванки со шляпами и капорами на столах, стеклянные витрины, в которых выставлены перчатки, гребни и шляпные булавки. Большое зеркало на стене, просторное светлое помещение в два окна. Некрашеные доски пола отполированы до блеска ногами посетительниц. В дальнем углу, на рабочем столе, виднелось несколько шляп на разных стадиях готовности: слои соломки, сушившиеся и принимавшие форму на деревянных шляпных болванках; согнутые овалом поля капоров, ожидавшие своих тулий; горы шелковых цветов и лент, готовых к тому, чтобы ими украсили шляпы. На рабочем столе царил беспорядок, но готовые изделия отличались отменным качеством.
        Однако магазин, как и многие вещи в Америке, был иным. В бридпортской лавке шляпы были расставлены по фасонам, а здесь, похоже, их выкладывали, как Бог на душу положит. Одни полки буквально забиты товаром, другие — пустые. Комната светлая, но окна давно не мыли. Пол вроде бы тщательно подметен, хотя Хонор подозревала, что по углам притаились комки пыли. Магазин производил впечатление нового места, появившегося внезапно, в то время как в бридпортской лавке отоваривалось уже не одно поколение Брайтов: еще прабабушка Хонор покупала там скромные однотонные ленты.
        Капоры и шляпы тоже были диковинными. Хотя Хонор не разбиралась в отделке, поскольку сама не носила шляп, ее поразили некоторые фасоны. Соломенная шляпка с низкой тульей, украшенная розами из клетчатой ткани. Еще одна плоская шляпа с каскадом разноцветных лент, связанных кусочками кружева. Капор с глубокой тульей, похожий на тот, что носила Хонор, только поля, обрамляющие лицо, были украшены не простой белой оборкой, а опушкой из белых перьев. Хонор не смогла бы носить эти шляпы, ведь квакеры не приемлют роскоши и строго придерживаются принципов простоты жизненного уклада, распространяющихся также и на одежду. Но даже если бы ей было можно это надеть, она сомневалась, что захотелось бы.
        И все-таки шляпы, кажется, хорошо продавались: в магазине было полно покупательниц — женщин и молоденьких девушек, перебиравших чепцы с оборками и легкие летние капоры, рывшихся в корзинах с разноцветными лентами и тканевыми цветами, смеющихся и беззаботно болтающих друг с другом.
        Хонор заметила женщину, с хозяйским видом стоявшую за прилавком в глубине помещения. Это была владелица магазина, с ней Хонор познакомилась вчера вечером. Женщина поймала ее взгляд и молча кивнула. Она не походила на шляпную модистку, как их представляют обычно. Высокая, очень худая, с костлявым лицом и скептическим прищуром. Карие глаза немного навыкате, белки желтоваты. Для хозяйки шляпного магазина она носила на удивление простой белый чепчик, из-под него выбивалась короткая светлая челка. Рыжевато-коричневое платье висело на ней, как на вешалке, открывая костлявые, выпирающие ключицы. Она напоминала садовое пугало, подвешенное на деревянной раме. Угловатая, тусклая безыскусность составляла столь резкий контраст с ярким, цветистым товаром, который она продавала. Хонор невольно улыбнулась.
        — Чему улыбаемся, Хонор Брайт?
        Хонор испуганно вздрогнула. Она не заметила, как в магазин вошел Донован. Остальные посетительницы замолчали и сделали шаг назад. Хонор осталась на месте. Ей не хотелось поднимать шум, поэтому она просто сказала:
        — Доброго дня, мистер Донован!
        Он посмотрел на нее долгим взглядом.
        — Проходил мимо, увидел тебя и подумал: «Какого дьявола старина Томас привез барышню-квакершу в лавку Белл Миллз, если барышне все равно нельзя будет носить эти шляпы?»
        — Донован, не груби нашей гостье, а то она вернется в Англию и всем расскажет, что американцы не знают хороших манер.  — Белл Миллз вышла из-за прилавка и подошла к Хонор.  — Ты ведь из Англии? Это сразу понятно, мисс Брайт. По простежке на вырезе. Аккуратные, мелкие стежки, очень простые и крепкие. Такое может придумать лишь английская мастерица. Я в жизни не видела подобного изящного шитья, и уж тем более — на платье квакерши. Ты сама это придумала?
        — Да.  — Хонор посмотрела на отделанный белой каймой вырез своего темно-зеленого платья. Кайма была уже не такой белоснежно-хрустящей, какой при отъезде из Англии. Но по сравнению с домом в Америке все казалось не очень чистым.
        — А ты не привезла с собой какие-нибудь английские журналы? «Дамскую моду» или «Иллюстрированный лондонский вестник»?
        Хонор покачала головой.
        — Жаль. Я копирую оттуда фасоны шляп. Кстати, если ты потеряла свой капор, так он у меня.  — Белл Миллз указала на полку у себя за спиной. Там стояли шляпные болванки, и на одну из них был надет светло-зеленый капор Хонор.  — Он немного помялся. Я освежила его, почистила и подкрахмалила. Еще часок, и он полностью восстановит форму. Он был совсем новый? Ты купила его для поездки?
        — Мама сшила.
        Белл кивнула:
        — Искусная работа. Ты умеешь шить так же?
        И даже лучше, подумала Хонор, но промолчала.
        — Она меня научила.
        — Поможешь мне с шитьем? Обычно после пасхального бума на капоры я бываю свободнее, но сейчас у меня очень много работы. Все почему-то решили, будто им срочно нужны новые капоры или украшения на шляпы.
        Хонор растерянно кивнула. Она не собиралась задерживаться в Веллингтоне: хотела уже сегодня отправиться в Фейсуэлл. До него было всего семь миль, и Хонор надеялась, что ей удастся найти кого-нибудь, кто подвезет ее. Или она могла бы попросить какого-нибудь мальчишку отвезти письмо Адаму Коксу, чтобы тот приехал за ней. Хотя ей было страшно при мысли так скоро увидеть Адама; она не знала, какой прием он окажет ей теперь, когда с ней не было Грейс.
        — Вы, барышни, только об этом весь день и болтаете?  — воскликнул Донован.  — О шляпках и платьях?
        Пока Белл беседовала с Хонор, посетительницы магазина успокоились и вновь принялись рассматривать товары. Но замечание Донована — неуместное в магазинчике дамских шляп — снова заставило их притихнуть.
        — Тебя никто не просил приходить сюда и слушать нас,  — резко произнесла Белл.  — Уходи. Ты пугаешь моих покупательниц.
        — Хонор Брайт, так ты остановишься здесь?  — Донован словно не слышал Белл.  — Ты мне об этом не говорила. Мне показалось, ты упоминала, что едешь в Фейсуэлл.
        — Это не твое дело, куда она едет! Отстань от нее!  — сказала Белл.  — Томас мне рассказал, как ты к ней привязался еще по дороге сюда. Бедняжка столько пережила и не успела перевести дух, как ей пришлось познакомиться с отбросами нашего общества.
        Донован пристально смотрел на Хонор, по-прежнему не обращая внимания на Белл.
        — Ну что ж, Хонор Брайт, думаю, мы свидимся в Веллингтоне.
        — Мистер Донован, могу я получить обратно мой ключ?
        — Только с условием, что будешь звать меня Донованом. Ненавижу, когда меня называют мистером.
        — Хорошо… Донован. Верни мне, пожалуйста, ключ.
        — Конечно, милая.  — Он потянулся к карману, но тут же опустил руку.  — Ой, извини, Хонор Брайт, я его потерял.
        Он смотрел ей прямо в лицо, явно давая понять, что лжет, и зная, что она не сможет обвинить его. Теперь его взгляд был уже не равнодушным, а внимательным и заинтересованным. Хонор стало страшно, но в то же время она ощутила какое-то странное волнение. Чувство было настолько неподобающим, что она покраснела.
        Донован улыбнулся, приподнял шляпу и развернулся, чтобы уйти. Когда он уже приближался к двери, Хонор заметила у него на шее тонкую темно-зеленую ленточку.
        Как только он вышел, посетительницы зашумели, словно курицы, всполошившиеся при виде лисы.
        — Похоже, Хонор Брайт, ты уже заимела поклонника,  — заметила Белл.  — Но это не тот человек, в кого нужно влюбляться, поверь мне на слово. Ой, ты же, наверное, голодная. Вчера вечером ты вообще ничего не ела. И в дороге, сдается мне, тоже не пировала. Дамы и барышни,  — она повысила голос,  — давайте пока разойдемся по домам. Время к обеду, пора накрывать на стол. Я сейчас буду кормить нашу усталую странницу. Если хотите что-либо купить, приходите часа через два. Миссис Брэдли, ваш капор будет готов завтра. И ваш тоже, мисс Адамс. Сейчас у меня есть отменная швея, так что работа пойдет быстрее.
        Хонор наблюдала, как покупательницы послушно потянулись к выходу, и ее переполняли растерянность и смятение. Ее жизнь оказалась в руках незнакомцев, которые все решали за нее: куда ей ехать и где останавливаться, что есть и даже что шить. Похоже, теперь ей придется шить капоры для женщины, с которой она познакомилась вчера. Ее глаза защипало от слез.
        Белл Миллз, вероятно, это заметила, но ничего не сказала — просто повесила на дверь табличку «закрыто» и пошла в кухню, где бросила на сковородку кусок ветчины и выбила туда же несколько яиц.
        — Садись ешь,  — велела она уже через пару минут, ставя на стол две тарелки. Приготовление пищи, похоже, не относилось к числу тех занятий, на какие Белл тратила много времени.  — Вот хлеб, масло. Угощайся.
        Хонор посмотрела на жирную ветчину, на яйца, на плотный кукурузный хлеб, который ей предлагали за каждой трапезой в Америке. Она не была уверена, что сумеет впихнуть в себя хотя бы кусочек такой еды. Но Белл внимательно наблюдала за ней, и поэтому Хонор отрезала крошечный треугольничек ветчины и положила его в рот. Неожиданное сочетание сладкого и соленого вкуса удивило ее и возбудило аппетит. Хонор съела все до последней крошки. Даже кукурузный хлеб, от которого ее уже воротило.
        — Я так и подумала,  — произнесла Белл.  — Вид у тебя бледноватый. Ты давно выехала из Англии?
        — Два месяца назад.
        — А когда умерла твоя сестра?
        — Четыре дня назад.
        Всего лишь четыре дня, а Хонор уже начинало казаться, будто прошла целая вечность. Сорок миль от Гудзона до Веллингтона увели ее так далеко в другой мир, что эти мили казались длиннее, чем все путешествие.
        — Да, милая, неудивительно, что ты изможденная. Томас сказал, ты едешь в Фейсуэлл, к жениху сестры.
        Она кивнула.
        — Я ему напишу. Сообщу, что ты здесь. Напишу, чтобы он приехал за тобой в воскресенье, во второй половине дня. Тебе нужно передохнуть пару дней. Можешь помочь мне с шитьем, если хочешь. Отблагодаришь меня за гостеприимство.
        Хонор не смогла вспомнить, какой сейчас день недели.
        — Хорошо,  — кивнула она, с облегчением переложив всю ответственность на Белл.
        — Давай-ка посмотрим, как ты управляешься с иголкой. У тебя есть свой швейный набор или дать тебе мой?
        — У меня есть. Только он в сундуке, а сундук заперт.
        — Чтоб ему провалиться, этому Доновану! Ну, ничего. Я сумею открыть сундук. Молотком и стамеской. Правда, придется сломать замок. Не возражаешь?
        Хонор кивнула.
        — Тогда вымой посуду, а я займусь сундуком.
        Белл осмотрела стол, задержала взгляд на пустой тарелке Хонор и на своей, почти нетронутой. Она переставила эту тарелку на буфет и накрыла салфеткой. Потом ушла наверх. Через пару минут Хонор услышала звонкий удар и торжествующий вопль.
        — Английские замки не прочнее американских,  — объявила Белл, спустившись обратно в кухню.  — Сундук открыт. Возьми свой набор. А я закончу с посудой.
        Когда Хонор вернулась в кухню со своей шкатулкой со швейными принадлежностями, Белл вытаскивала кресло-качалку на улицу через заднюю дверь.
        — Сядем на заднем крыльце, на свежем воздухе. Тебе что больше нравится: кресло-качалка или обычный стул?
        — Я возьму стул.
        Хонор видела кресла-качалки почти в каждом американском доме, где ей довелось побывать. Они ей не нравились, потому что напоминали о корабельной качке. Кроме того, когда собираешься шить, нужно сидеть прямо.
        Забирая из кухни стул, Хонор заметила, что накрытая салфеткой тарелка исчезла с буфета.
        Магазин дамских шляп располагался в конце ряда зданий, включавших в себя бакалейную лавку, магазин скобяных товаров, кондитерскую и аптеку. На задних дворах этих торговых заведений царило странное запустение, словно ими вообще не пользовались. Хотя при одном магазинчике находился огород, а еще на одном дворе на веревках сушилось белье. Во дворе у Белл не было ничего. Только огромная куча обструганных досок и коза на привязи среди сорняков.
        — К поленнице не подходи,  — предупредила Белл.  — Там змеи. И козу тоже лучше не трогать. Она не моя, а соседская. Злющая — страшное дело.
        Еще во дворе была дощатая уборная и небольшая хозяйственная пристройка, вернее, навес у внешней стены дома, под которым хранились дрова. Но двором Белл Миллз явно не занималась, отдавая все силы шляпному магазину.
        Хонор открыла шкатулку и принялась перебирать свои швейные принадлежности. Это был давний, хорошо знакомый ритуал. Когда-то шкатулка принадлежала бабушке, но у той стало садиться зрение, она отдала шкатулку со всем содержимым лучшей швее среди внучек. Шкатулка была сделана из ореховой древесины, а внутри выложена подбитой ватой материей с вышивкой в виде ландышей в зеленых, желтых и белых тонах. Эту вышивку Хонор знала с самого раннего детства; закрыв глаза, она могла вспомнить ее до мельчайших деталей — и часто так делала, чтобы отвлечься на время плавания на «Искателе приключений». В верхнем отделении хранилась игольница, Грейс смастерила ее сама и украсила вышитыми ландышами, как на крышке шкатулки. Еще там лежали: проволочный нитковдеватель; фарфоровый наперсток, расписанный желтыми розами,  — мамин подарок; подушечка для булавок, которую сшила для Хонор подруга Бидди; несколько наборов булавок, завернутых в зеленую бумагу; маленькая жестянка с пчелиным воском для вощения ниток; и бабушкины швейные ножницы с желто-зелеными эмалевыми рукоятками, в мягком кожаном чехле.
        Белл Миллз с интересом заглянула в шкатулку.
        — Очень красиво. А это что?  — Она указала на плоские металлические фигуры: шестиугольники, ромбы, квадраты и треугольники.
        — Шаблоны для лоскутов. Папа мне сделал.
        — Ты шьешь лоскутные одеяла?
        Хонор кивнула.
        — А что там внизу?
        Хонор приподняла верхний лоток, открывая целую коллекцию катушек с нитками самых разных цветов, уложенных ровными аккуратными рядами. Белл одобрительно кивнула, потом протянула руку и вынула из шкатулки маленький серебряный наперсток, лежавший среди катушек.
        — А он разве не должен лежать наверху?
        — Нет.
        Этот наперсток ей подарил Сэмюэл в самом расцвете их чувств друг к другу. Теперь Хонор никогда не стала бы им пользоваться, но не могла от него избавиться.
        Белл удивленно приподняла брови. Но Хонор не стала ничего объяснять, и Белл положила наперсток на место среди катушек, нарушив их идеальный ряд.
        — Хорошо, Хонор Брайт,  — усмехнулась она.  — У каждого есть свои тайны, а сейчас — за работу. Ты хорошо шьешь по соломе?
        — Я не делала шляпы. Только капоры.
        — Держу пари, их у тебя всего два: летний и зимний. Вы, квакеры, не увлекаетесь модой, как я понимаю. Ладно, начнем с ткани. Я делаю летний капор для миссис Брэдли. Он уже сметан, его нужно просто прошить. Это несложно. Большинство женщин сами шьют себе капоры, но миссис Брэдли почему-то решила, что ей негоже брать в руки иголку. Справишься? Вот тебе нитки. Обычно я использую иглу шестого размера.
        Белл вручила Хонор легкий капор, уже полностью собранный на «живую нитку». По голубой ткани тянулись тонкие желтые и белые полоски. Фасон был довольно простым, только сзади висел широкий и длинный назатыльник: кусок ткани, закрывающий шею от солнца. Таких назатыльников в Англии не носили — английские женщины не любили, когда вокруг шеи хлопает ткань,  — но в Америке солнце гораздо жарче, и, наверное, без подобной защиты здесь не обойтись. В любом случае это был легкий фасон для шитья.
        Хонор взяла катушку и нитковдеватель, быстро вдела нитки сразу в пять иголок, которые воткнула в игольницу, чтобы они были наготове. Она немного стеснялась под пристальным взглядом Белл, но в том, что касается швейного дела, она в себе не сомневалась. Хонор принялась пришивать тулью к полям, используя сдвоенный шов для прочности и присобирая материю тульи маленькими аккуратными складочками. Она всегда шила быстро и аккуратно, хотя с этим капором работала медленнее, чем обычно,  — чтобы быть уверенной, что все делает правильно.
        Белл сидела в кресле-качалке, пришивала полоску кремового шелка к овальным полям соломенного капора и время от времени приглядывала за работой Хонор. Когда та закончила, Белл сказала:
        — Вижу, ты не нуждаешься в присмотре. Посмотри, как я плиссирую ткань, чтобы она ровно ложилась. Вот так, поняла? Сама сможешь? Давай-ка попробуем. Вот, возьми иголку — это специальная шляпная игла, для соломки она удобнее.
        Оставшись довольной результатом работы Хонор, Белл поднялась с кресла и потянулась.
        — Как мне с тобой повезло! Когда закончишь с этим капором, можешь приняться за следующий.  — Она указала на стол, где лежали капоры в разной степени готовности.  — А потом я займусь отделкой. Если возникнут вопросы, то я в магазине. Уже давно пора открывать его.
        Солнце поднялось выше, и на крыльце почти не осталось тени. С тех пор как Хонор приехала в Америку, ей нечасто выпадал случай побыть одной, и сейчас она радовалась, что сидит на теплом майском солнце, в одиночестве и тишине, занимаясь привычной работой. Жаль только, что тут нет сада. Как было бы хорошо, на миг прерывая шитье, смотреть на клумбы с цветами вроде тех, что выращивала ее мама,  — люпины, живокость, аквилегии, чернушки и незабудки. Хонор не знала, растут ли в Америке эти цветы и занимаются ли американцы подобным декоративным садоводством. Скорее всего нет. Разведение цветов для красоты — занятие непрактичное, и особенно здесь, где условия жизни достаточно суровые и все усилия людей направлены на выживание, а не на украшательство. Впрочем, в том, что касается головных уборов — Хонор взглянула на кипу капоров, которые Белл оставила ей на столе,  — женщины Огайо все-таки позволяют себе легкомыслие, разноцветье и яркий рисунок.
        Закончив с кремовым капором, Хонор взяла следующий: светло-зеленый, с набивным рисунком в виде крошечных маргариток, с полями, которые отгибались назад, открывая еще один цвет — в данном случае рыжевато-коричневый. Сама Хонор сделала бы здесь розовый, но ее мнения никто не спрашивал. Она занялась вторым капором, и вскоре знакомый, размеренный ритм шитья захватил ее, наполняя мысли покоем и погружая в созерцательное состояние, как это бывает на молитвенных собраниях. Она почувствовала, как расслабляются ее плечи. Напряжение, не оставлявшее ее всю дорогу из Англии, немного спало. Когда очередная нитка закончилась, Хонор позволила себе минуту отдыха. Положив руки на колени, она закрыла глаза. В тишине, одиночестве и покое так хорошо думалось, вот только мысли были отнюдь не радостными: о Сэмюэле, который признался, что любит другую, и о ее собственном решении уехать из Дорсета; о том, что после смерти сестры она осталась одна в незнакомой, чужой стране. Хонор расплакалась, и эти тяжелые, мучительные рыдания напоминали приступы рвоты, терзавшие ее на «Искателе приключений».
        Слезы принесли облечение, правда ненадолго. И в какой-то момент, между приглушенными рыданиями, у нее вдруг возникло стойкое ощущение — так же, как и по дороге из Гуздона в Веллингтон,  — что она не одна. Хонор оглянулась через плечо, но Белл не стояла в дверях, и в кухне ее тоже не было. Хонор слышала голос шляпницы, доносившийся из магазина. На улице тоже не было никого. А вскоре она услышала, как у нее за спиной, под навесом у дома с поленницы упало бревно.
        «Это, наверное, собака,  — подумала Хонор, вытирая глаза рукавом.  — Или какое-то из тех животных, которых нет у нас: опоссум, енот, дикобраз». Хотя она понимала, что животное вряд ли сумело бы свалить полено. Она знала — хотя не смогла бы объяснить почему,  — что это было присутствие человека. И тогда, на дороге. И сейчас.
        Хонор никогда не считала себя смелой. До поездки в Америку ее мужество ни разу не подвергалось серьезному испытанию. Однако сейчас она поборола в себе желание позвать Белл. Хонор отложила капор, встала со стула и спустилась с крыльца. Она знала, что нерешительность не поможет. Сделала глубокий вдох, на мгновение задержала дыхание и направилась прямо к навесу.
        Солнечный свет проникал под покатую крышу на пару футов, а в глубине было темно. Поначалу Хонор вообще ничего не увидела. Но когда глаза немного привыкли к сумраку, она различила высокую, аккуратную поленницу и узкий зазор между поленницей и стеной. В этом зазоре стоял чернокожий мужчина. Хонор ойкнула от неожиданности, застыла на месте, глядя на этого человека. Среднего роста и среднего же телосложения, с копной курчавых волос и широким лицом. Босой, в грязных лохмотьях. Это все, что она различила. Хонор не могла разобрать, испуган он, или рассержен, или безропотен и смиренен. Для нее он выглядел просто черным.
        Она не знала, что говорить — и надо ли что-нибудь говорить,  — поэтому молча сделала шаг назад, развернулась и опрометью бросилась на крыльцо. Там она покидала обратно в шкатулку свои швейные принадлежности, сгребла со стола капоры и унесла в дом.
        Белл не удивилась, увидев Хонор.
        — Жарковато на солнце, да?  — спросила она, поправляя шляпку на голове покупательницы. Белл слегка сдвинула шляпку набок и заколола ее шляпной булавкой. Обе женщины придирчиво рассмотрели в зеркале полученный результат.  — Так лучше, правда? Вам очень идет.
        — Даже не знаю,  — произнесла женщина.  — Фиалок, по-моему, маловато.
        — Вы так считаете? Ладно, сделаю вам еще. Теперь у меня есть помощница, и дело пойдет быстрее. Пенни за каждый цветок, договорились?  — Белл подмигнула Хонор.  — Закончила капор мисс Адамс? Зеленый? Хорошо. Можешь сесть в уголке у окна — там много света, удобно работать.
        Прежде чем Хонор успела ответить, Белл повернулась к покупательнице, и они принялись обсуждать фиалки.
        Хонор сидела и шила до самого вечера. Постепенно у нее перестали дрожать руки. А вскоре она уже начала сомневаться: а был ли там человек? Может, ей просто почудилось? Из-за жары, из-за яркого света, из-за недавних переживаний у нее разыгралось воображение, и она приняла собаку или енота за человека? Хонор решила ничего не говорить Белл.
        Магазин не пустовал ни минуты. Покупательницы шли одна за другой; и все поглядывали на Хонор, как на какое-то чудо, но свои замечания и вопросы адресовали не ей, а Белл Миллз.
        — Белл, ты зачем выставила квакершу в окно?  — спрашивали они.  — Она откуда? Куда едет? Она здесь зачем?
        И Белл отвечала им снова и снова. К вечеру все женщины Веллингтона знали, что Хонор приехала из Англии и направляется в Фейсуэлл, но задержалась на пару дней в городе, чтобы помочь Белл с шитьем. Та не преминула воспользоваться присутствием Хонор, чтобы сделать рекламу своему магазину.
        — Она настоящая мастерица. Шьет даже лучше, чем я. Если закажете капор сегодня, она успеет пошить его. За всю жизнь не сносите, с такими крепкими швами. Или пока вам не захочется чего-нибудь новенького. И вот тогда вы пожалеете, что заказали один из капоров работы Хонор Брайт… Он не порвется, и у вас не появится повод купить себе новый.
        Ближе к вечеру, когда смеркалось, Белл закрыла магазин и повела Хонор на прогулку по Веллингтону. Городок был не очень большим. Жилые дома и торговые лавки теснились на перекрестках немногочисленных улиц, но сами улицы были широкими, а планировка напоминала решетку. Мейн-стрит в одном месте расширили, и получилась прямоугольная площадь, вокруг нее располагались ратуша, церковь, гостиница и несколько магазинов и мастерских, в том числе и магазин дамских шляп Белл Миллз. Там находились и несколько лавок, торгующих всякой всячиной, сапожная мастерская, ателье, кузница, мебельная мастерская, небольшой кирпичный завод и лавка каретных дел мастера. Большинство зданий были двухэтажными, деревянными, с солнцезащитными тканевыми навесами и огромными окнами, где выставлялись товары. В городе недавно построили школу, а сейчас там вовсю шло строительство станции, поскольку уже этим летом в Веллингтон должны были протянуть железную дорогу.
        — Когда к нам доберется железная дорога, город сразу разрастется,  — сказала Белл.  — Хорошо для торговли. Прекрасно для шляп.
        Гуляя по городу, Хонор испытывала знакомое тревожное чувство, возникавшее всякий раз, когда она проезжала маленькие американские города: их возводили на скорую руку, и разрушить их так же легко, как построить. Страшно даже подумать, что произойдет, если случится пожар или грянет настоящая буря из тех, о которых она столько слышала здесь, в Америке: ураганы, торнадо и вьюги. Фасады домов казались относительно новыми, но уже были изрядно подпорчены солнцем и снегом. Улицы — одновременно сухими и мокрыми, где-то — пыльными, где-то — утопающими в грязи. Доски, разложенные над участками грязи, были буквально усеяны коричневыми плевками. По прибытии в Нью-Йорк Хонор и Грейс изумились тому, что практически все американские мужчины жуют табак и сплевывают прямо себе под ноги, и не только на улице, но даже дома. И что еще поразительно: никого вокруг это не возмущало. Словно так и должно быть.
        Белл кивала всем, кто встречался им по дороге. Несколько раз останавливалась перемолвиться парой слов с женщинами. Большинство горожанок носили скромные будничные капоры, но Хонор заметила несколько дам в шляпах от Белл, с их замысловатой и яркой отделкой. Белл подтвердила ее догадку.
        — Кто-то из наших дам шьет себе капоры собственноручно. Но все шляпы — только мои. В воскресенье увидишь их больше, когда все пойдут в церковь. Никто не осмелится явиться в церковь в шляпе, заказанной где-нибудь в Оберлине. Потому что иначе я просто не стану иметь с ними дело, и они это знают. Я ничего не имею против оберлинских шляпниц, но, если покупаешь у своего мастера, не надо искать себе что-то еще. Правильно?
        Сама Белл была в соломенной шляпе, украшенной цветами, тоже сделанными из соломки, и с широкой оранжевой лентой по краю полей.
        На площади стояла гостиница, на удивление большая для маленького городка: длинное двухэтажное здание с белыми колоннами и балконами по всему фасаду, причем не только на верхнем, но и на нижнем этаже.
        — Постоялый двор Уолсворта,  — пояснила Белл.  — Единственное место в городе, где можно разжиться чем-нибудь горячительным. Впрочем, тебе это неинтересно. Вы, квакеры, спиртного не пьете?
        Хонор кивнула.
        — А я вот пью виски, но только дома. И вот почему.
        Белл указала кивком на дальний конец здания гостиницы, расположенный напротив шляпного магазина на другой стороне площади. Там на широкой веранде был оборудован питейный зал, где сидели несколько мужчин, каждый — со своей бутылкой. Среди них находился Донован. Он развалился на стуле, положив ноги на стол. Увидев Хонор и Белл, Донован поднял бутылку, вытянув руку в их сторону. Потом поднес бутылку ко рту и отпил прямо из горлышка.
        — Прелестно,  — буркнула Белл и, взяв Хонор под руку, повела ее прочь от этого мрачного места.
        Проходя мимо последней пары колонн, Хонор заметила какой-то листок, прикрепленный к одной из них. Ее внимание привлекла даже не надпись большими буквами: «ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ $150»,  — а силуэт человека, бегущего с узелком за плечами. Хонор остановилась, чтобы прочитать объявление:

        Описание было очень подробным. Хонор мысленно нарисовала человека, которого видела за поленницей. Теперь, когда она знала слова, подходящие для его описания — крепкий, африканский, ушлый,  — он представился ей очень живо. Его внимательный, оценивающий взгляд. Широкие плечи. И курчавые волосы, разделенные на косой пробор.
        Донован внимательно наблюдал за ней.
        — Пойдем отсюда!  — Белл опять взяла Хонор под руку и потащила за угол, на Ремесленную улицу.
        Когда они отошли подальше от гостиницы, Хонор спросила:
        — Это Донован повесил плакат?
        — Да. Он охотник за беглыми рабами. Ты и сама догадалась, верно?
        Хонор кивнула. Да, она догадалась, хотя не знала, что у подобного занятия есть название.
        — В Огайо много охотников за беглецами. Многие приехали сюда из Виргинии или Кентукки. Ищут беглых рабов, чтобы вернуть их хозяевам. Негры бегут с юга в Канаду. Через наш штат их проходит немало. Через Огайо тянется множество разных путей. Стой себе где-нибудь на перекрестке и наблюдай. С востока на запад движутся переселенцы в поисках места, где много земли. С юга на север бегут рабы — из неволи к свободе. Никто не рвется на юг и восток. Север и запад — вот куда устремляются все чаяния и надежды.
        — А почему они не остаются в Огайо? Я думала, здесь нет рабства.
        — Некоторые остаются. В Оберлине есть свободные чернокожие. Но гарантированная свобода только в Канаде. Другая страна, иные законы, так что охотники за рабами не имеют там никакой власти.  — Но Донован явно заинтересовался тобой,  — продолжила Белл.  — Хотя обычно он с подозрением относится к квакерам. Любит цитировать чье-то высказывание, что во время войны квакеры не встанут на защиту страны, но в мирное время с большим удовольствием лезут в чужие дела. Плохо, что ты привлекла его внимание. Теперь от него просто так не отделаешься. Он и в Фейсуэлле будет тебя беспокоить. Упрямый сукин сын. Уж я-то знаю.  — Она улыбнулась, поймав озадаченный взгляд Хонор.  — Донован — мой брат.
        Хонор изменилась в лице, и Белл усмехнулась:
        — У нас разные отцы, мы с ним не похожи. Выросли в Кентукки. Но наша мама была англичанкой. Из Линкольншира.
        Так вот в чем разгадка.
        — Это она сшила то одеяло, которое у меня на кровати?  — спросила Хонор.
        — Да. Донован все пытается забрать его. Хоть он и мой брат, но дрянной человек. Мы с ним оба переселились на север, но пошли разными путями. Ладно, пора возвращаться домой.  — Белл встала перед Хонор и посмотрела ей в лицо.  — Послушай, девочка. Я знаю, ты видела кое-что странное у меня в доме, но лучше тебе ничего не знать. Тогда, если Донован спросит, тебе не придется ему лгать. Ведь вы, квакеры, всегда говорите только правду?
        Хонор кивнула. Белл взяла ее под руку и повернулась, чтобы идти обратно.
        — Господи, я так рада, что я не квакер. Никаких тебе виски, и ярких нарядов, и перьев на шляпе, и никогда никому не соври. Что же тогда остается?
        — И мы еще не сквернословим,  — добавила Хонор.
        Белл рассмеялась. Хонор улыбнулась:
        — Мы называем себя «странные люди». Потому что понимаем, какими кажемся со стороны.
        Белл продолжала смеяться, но резко затихла, когда они добрались до бара в отеле. Донована уже не было на веранде.

* * *

        В следующие два дня Хонор шила с утра до вечера. В первой половине дня — у окна в магазине, а после обеда — на заднем крыльце. Белл поручала ей только капоры — те, которые надо было закончить буквально сегодня: пришить к полям одного кружева, к полям другого — двойной ряд рюшей. Третий, темно-зеленый капор следовало украсить тканевыми анютиными глазками и пришить к нему светло-зеленые ленты-завязки.
        — Сможешь наделать еще цветов из готовых лепестков?  — спросила Белл, когда Хонор закончила с капорами.
        Та кивнула. Хотя прежде Хонор не делала цветы из ткани, поскольку квакеры не признают никаких украшательств в одежде, она уже поняла, что такие цветы вряд ли будут сложнее затейливых лоскутных узоров, которые она шила для одеял. Белл вручила ей коробку с лепестками и листьями.
        — Я их вырезала вчера вечером, когда ты легла спать. А я засела в компании виски и ножниц, моих верных друзей.
        Она показала, как делать анютины глазки, фиалки, розы и гвоздики из лепестков и гипсофилы — из мелких обрезков кружева. Хонор очень жалела, что рядом нет Грейс. Ей так хотелось, чтобы сестра увидела ее новые изделия: яркие и искусные.
        Покупательницы продолжали высказывать замечания насчет Хонор — даже те, которые заходили в магазин днем раньше и уже обсудили ее.
        — Боже мой, вы посмотрите! Квакерша шьет цветы!  — восклицали они.  — Еще немного, и ты ее обратишь, Белл!
        Впрочем, если Хонор и привлекала внимание покупательниц, то лишь на мгновение. Высказав замечания, дамы переходили к более интересным делам: принимались рассматривать новые товары и совершать покупки. Они примеряли различные шляпки и капоры, придирчиво рассматривали себя в зеркале, критиковали фасоны и отделку, чтобы сбить цену. Но Белл упрямо держала цены, так что любая покупка сопровождалась изрядной словесной баталией.
        Эти жаркие споры обескураживали Хонор. Ее удивляло, что ценность вещи может меняться в зависимости от того, насколько сильно кому-то хочется купить ее или продать. Из-за отсутствия фиксированных цен качество изделий Белл не то чтобы ставилось под сомнение, но представлялось некоей непостоянной, изменчивой величиной. Квакеры никогда не торгуются, а назначают справедливую, по их мнению, цену за материалы и труд. Каждое изделие имеет свою постоянную внутреннюю ценность, будь то морковь, подкова или лоскутное одеяло, и цена не меняется только из-за того, что многим людям нужны подковы. Хонор знала, что бридпортские купцы тоже любят поторговаться, но они никогда не торговались с ней лично. А споры, какие она наблюдала со стороны, происходили как бы понарошку, словно участники действа препирались друг с другом в шутку, потому что в процессе купли-продажи вроде как принято торговаться. То, что она наблюдала в магазине Белл, было отнюдь не шутливой перепалкой, а по-настоящему жарким спором. Каждая из сторон держалась твердого мнения, что целиком и полностью права, а те, кто с ней не согласен, не просто не
правы, а морально ущербны. Иногда эти споры перерастали в откровенную ругань, и покупательницы уходили из магазина в таком возмущении, что Хонор всерьез начинала задумываться, а вернутся ли они сюда снова.
        Но Белл, похоже, искренне забавлялась и не расстраивалась, если товар оставался непроданным, как в большинстве случаев и бывало.
        — Они вернутся,  — говорила она.  — А куда им еще идти? Я тут одна шляпница на весь город.
        И действительно, хотя никому не удавалось сбить цену, многие женщины все-таки делали заказы. Белл редко снимала мерку. Она знала размеры своих постоянных заказчиц, а новый размер определяла на глаз.
        — Двадцать дюймов у большинства,  — сказала она Хонор.  — У немок головы чуть побольше, но все остальные одинаковые, независимо от того, есть там мозги или нет.
        Фасоны и украшения, которые она предлагала, были весьма необычны, но большинство покупательниц соглашались с ее предложениями, сберегая весь спорщический пыл на обсуждение цены. Хонор заметила, что вкус ни разу не подводил Белл, и даже если она предлагала фасон и цвет, совершенно отличные от того, что обычно носила заказчица, этот цвет и фасон подходили ей как нельзя лучше.
        — Шляпы надо менять, иначе они обезличивают,  — заявила она женщине, которую только что уговорила купить зеленую шляпу, украшенную колосьями, сплетенными из соломки.  — Настоящая женщина должна удивлять. Являть себе с неожиданной стороны. Женщина, постоянно носящая синий капор с кружевами, сама начинает выглядеть, как этот капор, даже когда не надевает его. А яркий цветок, красная лента или загнутые поля сразу выделяют лицо.
        Белл многозначительно покосилась на простой чепчик Хонор, и та невольно пригнулась.
        — Но ты сама каждый день ходишь в одном и том же чепце,  — заметила покупательница.
        Белл провела рукой по своему чепцу, почти такому же скромному, как у Хонор, но с оборкой по краю и веревочкой сзади, которую можно было подтягивать, и тогда ткань на затылке собиралась в складки.
        — Шляпнице у себя в магазине не следует ходить в модных шляпках,  — объяснила она.  — Чтобы не затмевать покупательниц. Здесь вы должны выглядеть потрясающе, а не я. Я надеваю свои шляпы на выход.
        Несмотря на перепалки о ценах, фривольные украшения на грани приличия и возникавшее временами малоприятное ощущение, что она исполняет роль бесплатного развлечения для жительниц Веллингтона, Хонор нравилось работать на Белл. Над чем бы ни трудилась, по крайней мере, она занималась делом, и у нее не было времени предаваться печали о прошлом и страху перед неопределенным будущим.
        Сидя у открытого окна, Хонор дважды видела, как мимо проезжал Донован на своем гнедом коне. Во второй раз он остановился у гостиничного бара, расположенного через площадь напротив шляпного магазина, спешился, поднялся на крыльцо и встал, опираясь на перила и глядя на магазин — а Хонор казалось, будто прямо на нее. Она отодвинулась от окна, но все равно чувствовала на себе взгляд Донована. Ей пришлось перебраться на заднее крыльцо, чтобы спастись от его пристального внимания.
        Белл выдала Хонор еще одну партию капоров, но, прежде чем приступить к работе, она пару минут посидела, прислушиваясь. Из поленницы под навесом не доносилось ни звука, но Хонор чувствовала, что там кто-то есть. Теперь, когда она знала, кто это — и даже знала, как его зовут,  — ей было уже не так страшно. В конце концов, это ему надо было бояться ее.
        Белл рассказывала о беглых рабах, словно это вполне заурядное дело, но для Хонор подобное положение вещей казалось новым и возмутительным. Бридпортские Друзья осуждали американское рабство и клеймили его позором, но это были всего лишь негодующие слова; никто из них в жизни не видел живого раба. Мысль, что один из рабов сейчас прячется буквально в пятнадцати шагах от нее, ошеломляла Хонор.
        Она взяла серый капор с бледно-желтой подкладкой, настолько скромный, что он почти подходил и для женщин-квакеров. Хонор надо было пришить к нему ленты горчичного цвета и желтый шнур для завязок, собирающих в складки ткань на затылке. Сначала подобное сочетание цветов показалось Хонор неудачным, однако к концу работы над капором она согласилась, что бледно-желтый цвет хорошо оттеняет серый, не создавая при этом яркого контраста, и капор не смотрится аляповатым. Хотя горчичную ленту она заменила бы на что-то более спокойное и не бросающееся в глаза. У Белл был весьма своеобразный вкус, но она применяла его умело, и результаты получились впечатляющими.
        Когда в магазине случилось временное затишье, Белл принесла Хонор воды в жестяной кружке. Пока та пила, Белл приблизилась к краю крыльца и встала там, глядя во двор.
        — Там змея, у поленницы,  — сказала она.  — На солнышке греется. Медноголовый щитомордник. В Англии есть щитомордники? Нет? Близко к ним не подходи… они ядовитые. Если укусит — верная смерть.
        Белл ушла в дом и вернулась с дробовиком. Без предупреждения вскинула дробовик на плечо и выстрелила в змею. Хонор вздрогнула и крепко зажмурилась, уронив кружку. Когда она наконец решилась открыть глаза, то увидела обезглавленное тело змеи, лежащее в траве буквально в двух шагах от поленницы.
        — Вот так-то лучше,  — произнесла Белл.  — Хотя, возможно, у них там гнездо. Попрошу кого-нибудь из мальчишек, чтобы пришли и перебили их всех. Мне в дровах змеи без надобности.
        Хонор подумала о человеке, который прятался за поленницей. Уже почти трое суток. На жаре, в тесноте и темноте. Интересно, как получилось, что Белл стала прятать беглых рабов? Когда в ушах отзвенело, она спросила:
        — Ты говорила, что Кентукки — рабовладельческий штат. У твоей семьи были рабы?
        Белл внимательно посмотрела на нее, по-прежнему сжимая в руках дробовик. Хонор снова заметила, что платье висит на Белл, словно на вешалке, и ей только сейчас пришло в голову, что, наверное, Белл страдает каким-то серьезным недугом, и поэтому она такая худая и бледная.
        — Мы были слишком бедны, чтобы иметь рабов. Вот Донован и занимается тем, чем занимается. Белые бедняки ненавидят негров сильнее, чем остальные.
        — Почему?
        — Считают, что чернокожие отнимают у них работу. Да и цена труда падает ниже некуда. Видишь ли, негров ценят значительно выше. Плантаторы платят тысячу долларов за одного чернокожего раба, а белый бедняк — он вообще ничего не стоит.
        — Но ты же их не ненавидишь.
        Белл улыбнулась уголками губ:
        — Да, милая. Я их не ненавижу.
        Над дверью магазина звякнул колокольчик. Белл поспешила в дом, но, уже уходя, проговорила:
        — Донован, кстати, уехал. Сегодня суббота, а по субботам он всегда напивается в салуне у Психа, что в Оберлине. Эту традицию он блюдет свято. Обычно он ближе к вечеру едет, но сегодня, как я понимаю, решил пораньше начать. Можешь больше не прятаться от него. Если хочешь, иди в магазин.

* * *

        Магазин дамских шляп Белл Миллз,
        Мейн-стрит,
        Веллингтон, штат Огайо,
        1 июня 1850 года

        Милая Бидди!
        С глубоким прискорбием сообщаю, что Господь призвал к себе Грейс. Она покинула нас шесть дней назад, став жертвой желтой лихорадки. Я не буду вдаваться в подробности — все они есть в письме, которое я отправляла родителям, и ты можешь прочитать его. Жаль, что тебя нет рядом. Как было бы славно, если ты бы сидела сейчас со мной, держа меня за руку и утешая.
        Думаю, ты удивишься, узнав, где я нахожусь. Сижу на заднем крыльце магазина дамских шляп Белл Миллз, в Веллингтоне, штат Огайо. Крыльцо выходит на запад, и я наблюдаю, как солнце клонится к закату над участком земли, где блестят металлические пути строящейся железной дороги. Ее протянут на юг до Колумбуса и на север до Кливленда. Жители Веллингтона охвачены радостным предвкушением, как это было бы с нами в Англии, если бы железную дорогу провели до Бридпорта.
        Белл — одна из столь многих добрых людей, встреченных мною в Америке. Незнакомых, пожалевших меня и оказавших помощь в дороге. Доброта Белл поистине безгранична. От ее магазина до дома Адама Кокса всего семь миль, однако она не отправила меня туда сразу, как я у нее появилась. Поняла, что мне нужно время, чтобы прийти в себя после смерти сестры, и разрешила остаться на несколько дней в ее доме. В благодарность за гостеприимство я помогаю ей с шитьем, что мне только в радость, поскольку это занятие мне знакомо и позволяет к тому же чувствовать себя нужной, потому что я делаю что-то полезное, а не ем свой хлеб даром, полагаясь на доброту незнакомцев.
        Я до сих пор пребываю в ошеломлении, ведь не прошло и недели с тех пор, как Грейс покинула этот мир. Пространство и время сыграли со мной странную шутку: путешествие морем, как мне представляется, длилось долгие годы, хотя заняло всего месяц, и мне уже кажется, будто Гудзон, где похоронена Грейс, остался так далеко позади, хотя я живу в Веллингтоне лишь три дня. Для человека, чья жизнь была упорядоченной и тихой при полном отсутствии каких бы то ни было неожиданностей, мне пришлось пережить слишком много всего за такое короткое время. Подозреваю, Америка продолжит удивлять меня и дальше.
        Здешние люди приводят меня в замешательство, поскольку совершенно другие. Не такие, как в Англии. Они очень шумные. И говорят все, что думают, к чему я не привыкла. Они знают о квакерах, однако меня тут считают странной. Покупательницы в магазине у Белл прямо так и говорят, причем настолько бесцеремонно, что это задевает. Ты знаешь, я всегда была тихой; а здесь, в окружении американцев, стала настоящей тихоней.
        И все-таки у них есть свои тайны. Например, я почти уверена, что буквально в пятнадцати шагах от того места, где пишу тебе это письмо, прячется беглый раб. Также я начинаю подозревать, что он прятался где-то в повозке, на которой я прибыла в Веллингтон. Но я не решаюсь что-либо выяснять, поскольку беглых рабов ищут, а ты сама знаешь, что я не смогу солгать, если меня кто-нибудь спросит. Дома легко быть открытой и искренней. Мне редко приходилось что-либо скрывать от родителей или от тебя. Лишь разрыв с Сэмюэлем дался мне тяжело. Однако тут мне приходится утаивать свои мысли. Я не хочу никому лгать, но в этой стране очень трудно всегда говорить только правду.
        Но с тобой, самой близкой моей подругой, я могу быть откровенной. Адам Кокс приезжает сюда завтра, и, признаюсь, мне страшно. Он ждал свою будущую супругу, а теперь встретит только меня, без Грейс. Конечно, я знаю его и Мэтью с тех пор, как они поселились в Бридпорте, но они много старше меня, и я не особенно с ними общалась. А теперь это будут единственные знакомые мне люди.
        Пожалуйста, не говори ничего этого моим родителям. Я не хочу, чтобы они за меня волновались. Это не обман, когда человек скрывает свои чувства. Чувства — не поступки, и они постоянно меняются. Надеюсь, в следующий раз смогу написать, что мне хорошо в Фейсуэлле и я себя чувствую там как дома. А пока, милая моя Бидди, думай обо мне и молись за меня.
    Твоя навеки подруга,
    Хонор Брайт

        Молчание

        В воскресенье Хонор проснулась рано. Она знала, что Адам Кокс приедет за ней после обеда, по завершении молитвенного собрания в Фейсуэлле, но беспокойство не дало ей заснуть снова. Она лежала в постели, слушала рассветное пение незнакомых американских птиц, водила пальцем по швам «Вифлеемской звезды» в центре одеяла и тревожилась в ожидании близящихся перемен.
        Белл тоже проснулась рано, хотя просидела полночи с бутылкой. За завтраком — снова яичница с ветчиной и каша из кукурузной крупы, на которой, как говорила Белл, она выросла в Кентукки. Хонор задавалась вопросом: пойдет ли шляпница в церковь? Но Белл, кажется, не собиралась никуда выходить. Убрав со стола, она уселась на заднем крыльце и принялась читать номер «Утреннего вестника Кливленда», днем раньше оставленный в магазине кем-то из покупательниц. Поколебавшись, Хонор достала из сундука Библию и присоединилась к Белл на крыльце.
        Она сразу поняла, что за поленницей никого нет. Что-то неуловимо изменилось и в самой атмосфере, и в поведении Белл, которая выглядела уже не такой напряженной. Белл взглянула на книгу на коленях у Хонор.
        — Сама-то я в церковь почти не хожу,  — произнесла она.  — У нас с пастором разногласия по многим вопросам. Но если хочешь пойти, я тебя отведу. Выбор есть: хочешь — к конгрегационалистам, хочешь — к пресвитерианцам или методистам. Лучше к конгрегационалистам. Они красивее поют. Я их слышала.
        — В этом нет необходимости.
        Белл принялась раскачиваться в кресле-качалке, а Хонор раскрыла Библию и попыталась вспомнить, где остановилась в последний раз, когда читала Писание у постели умирающей сестры. Глаза скользили по строчкам, но она никак не могла сосредоточиться на том, что читает.
        Белл раскачивалась все сильнее и сильнее. Наконец она опустила газету:
        — А вот мне интересно про квакеров…
        Хонор подняла голову.
        — Вы же сидите молчите? Псалмов не поете, молитв не читаете. Проповедей у нас тоже нет. Почему?
        — Мы слушаем.
        — Что?
        — Голос Божий.
        — А голос Божий нельзя услышать в псалмах или молитвах?
        Хонор вспомнила, как стояла у дверей церкви Пресвятой Девы Марии в Бридпорте, через дорогу от дома собраний Друзей. Прихожане в церкви пели что-то красивое, и Хонор на мгновение стало завидно.
        — В тишине нас ничто не отвлекает,  — объяснила она.  — Длительное молчание позволяет услышать, что происходит в душе. Мы называем это ожиданием озарения в молчании.
        — И вы совсем не думаете о повседневных делах? Например, что приготовить на ужин, или о том, что о ком говорят? Я бы, наверное, размышляла о фасонах для новых шляп.
        Хонор улыбнулась:
        — Иногда я думаю об одеяле, которое шью. Нужно время, чтобы освободить голову от суетных мыслей. Получается лучше, когда мы ждем озарения все вместе. И еще хорошо закрыть глаза.  — Она помедлила, подбирая слова, чтобы передать свои ощущения на молитвенном собрании.  — Когда разум очищен от мыслей, ты погружаешься в себя, в более полную тишину. Туда, где мир и покой. И очень сильное, явственное ощущение, что к тебе прикоснулось то, что мы называем внутренним духом или внутренним светом. В Америке у меня пока этого не было.
        — А сколько ты посетила собраний в Америке?
        — Только одно. Мы с Грейс ходили на собрание в Филадельфии. Там все было… иначе. Не так, как в Англии.
        — Но ведь молчание везде одинаковое?
        — Оно бывает разным. Есть просто молчание, а есть молчание глубокое и плодотворное. В Филадельфии я не сумела сосредоточиться. И не обрела мир и покой, который искала в тот день.
        — Я полагала, квакеры в Филадельфии — самые что ни на есть отборные. Квакеры высшего сорта.
        — Мы никогда так не считаем. Но…
        Хонор замолчала. Ей не нравилось критиковать Друзей в присутствии других. Но уж раз начала, надо договорить до конца.
        — Хотя молитвенный дом на Арк-стрит очень большой, но в Филадельфии много Друзей, и, когда мы с Грейс пришли, там осталось не так уж много свободных скамей. Мы с ней сели на свободные места, а нас попросили пересесть. Объяснили, что это скамья для черных.
        — Для кого?
        — Для чернокожих Друзей.
        Белл удивленно приподняла брови:
        — А что, среди квакеров есть цветные?
        — Да. Я тоже об этом не знала. В тот день никто из них не пришел на собрание, и та скамья осталась пустой. А на других скамьях было тесно и неудобно.
        Белл молча ждала продолжения.
        — Меня удивило, что Друзья делят людей на черных и белых.
        — И это тебе помешало обрести Бога в тот день?
        — Возможно.
        Белл усмехнулась и покачала головой:
        — Ты такой нежный цветочек. Если квакеры утверждают, что все люди равны перед Господом, это вовсе не означает, что они равны друг перед другом.
        Хонор опустила голову. Белл пожала плечами и снова взялась за газету.
        — А я вот люблю хороший псалом. По мне, так оно всяко лучше молчания.  — Она принялась напевать простенькую мелодию.
        После обеда Белл попросила соседских мальчишек отнести вниз дорожный сундук Хонор, чтобы все было готово к прибытию Адама Кокса. Белл с Хонор ждали его в магазине. В воскресенье все лавки в городе были закрыты, но люди, прогуливавшиеся по площади, все равно заглядывали в витрины.
        — Спасибо за помощь,  — сказала Белл.  — Теперь я все успеваю. Сейчас у меня все равно затишье до сентября, когда они примутся обновлять свои зимние капоры.
        — Это тебе спасибо, что приютила меня.
        Белл небрежно махнула рукой:
        — Да не за что, милая. Вот что забавно: обычно я предпочитаю, чтобы рядом не было никого, но с тобой очень легко. Ты говоришь немного. Все квакеры такие же молчаливые, как ты?
        — Сестра была вовсе не молчаливой.  — Хонор стиснула руки, чтобы они не дрожали.
        — В общем, приезжай ко мне в гости в любое время, когда захочешь. В следующий раз научу тебя делать шляпы. Кстати, чуть не забыла. У меня для тебя подарок.  — Белл зашла за прилавок и сняла с полки серый с желтым капор, который Хонор дошивала вчера.  — Для новой жизни тебе нужен новый капор. А этому капору нужно приключение.  — Она протянула капор Хонор, а когда та не взяла, насильно вложила его ей в руки.  — Это самое меньшее, чем я могу отблагодарить тебя за работу. И он тебе очень идет. Примерь!
        Хонор неохотно сняла свой старый капор. Ей нравился этот серый оттенок, однако она сомневалась, что ей пойдет желтый цвет на ободке полей. Но, посмотревшись в зеркало на стене, Хонор с удивлением поняла, что Белл права. Бледно-желтый ободок будто светился, и казалось, будто само лицо тоже мягко светится.
        — Вот видишь!  — воскликнула Белл.  — Поедешь в Фейсуэлл настоящей красавицей. И может, более современной барышней. У меня остались обрезки желтого… на подкладку уже не хватит, так что они мне без надобности. А вы, рукодельницы, шьющие одеяла, всегда собираете лоскутки.

* * *

        Сначала Хонор решила, что Адам Кокс был с ней нелюбезен и холоден, потому что ему не понравился ее капор.
        Услышав звук приближающейся повозки, они с Белл вышли на улицу. Хонор так разволновалась, что у нее разболелся живот. Ей было страшно при мысли, что уже очень скоро придется рассказать Адаму о смерти Грейс, стать свидетельницей его горя и вновь пережить свое собственное, однако она с нетерпением ждала встречи. Ей очень хотелось скорее увидеть знакомое лицо. Когда Адам, ехавший медленно и осторожно, остановился перед магазином, Хонор нетерпеливо шагнула ему навстречу — и замерла, наткнувшись, словно на стену, на его жесткий, застывший взгляд. Такой взгляд бывает у человека, который уносится мыслями далеко-далеко и не желает участвовать в том, что происходит вокруг. И еще ей показалось, будто Адам избегает смотреть ей в глаза. Тем не менее она сказала:
        — Адам, я рада тебя видеть.
        Он спустился с повозки. Хонор всегда удивляло, что Грейс выбрала этого человека себе в мужья. Высокий, немного сутулый, как многие лавочники, с висячими усами, в строгом темном костюме и в широкополой шляпе, он подошел к крыльцу и кивнул Хонор, но не обнял по-родственному, как если бы она была членом семьи. Он явно чувствовал себя неловко. И прежде чем произнес хоть слово, Хонор уже поняла, что это будет очень непростое воссоединение. Они были чужими друг другу. Их не связывало ничего, кроме скорбных обстоятельств и памяти о Грейс. Глаза защипало, но усилием воли Хонор все же сумела сдержать слезы.
        — Я тоже рад тебя видеть, Хонор,  — произнес Адам, но в его голосе не звучала радость.
        — Спасибо, что приехал за мной,  — промолвила она.
        Белл наблюдала за ними, скрестив руки на груди. Она уже составила мнение об Адаме Коксе, но, будучи воспитанной, повела себя так, как пристало культурным людям.
        — Смерть невесты — тяжелый удар. Примите мои искренние соболезнования, сэр,  — сказала она.  — Господь не дает нам легкой жизни, уж это точно. Уверена, вы позаботитесь о Хонор. Девушка пережила настоящий ад.
        Адам молча посмотрел на нее.
        — У нее золотые руки. Шьет лучше всех в этом городе,  — добавила Белл.  — Она очень помогла мне. Ну что ж, Хонор, теперь мы с тобой будем видеться нечасто… Оберлин ближе к Фейсуэллу, чем Веллингтон, и за покупками ты станешь ездить туда. С оберлинцами будь аккуратнее… у них обо всем есть свое мнение, и никаких других мнений они не признают. Если тебе это все надоест, возвращайся сюда — здесь для тебя всегда будет работа. Эй, это еще что такое?  — Она увидела, что Хонор плачет.
        Белл обняла ее так крепко, что у Хонор перехватило дыхание. Для такой худощавой женщины шляпница оказалась на удивление сильной.

* * *

        Дорога на север от Веллингтона была шире той, по которой Хонор ехала с Томасом из Гудзона. Ближайшие к дороге деревья вырубили, и лес представлялся не таким угнетающим и давящим. Участки дикого леса все чаще сменялись фермерскими дворами, кукурузными и овсяными полями и обширными лугами, где паслись коровы. Впрочем, по случаю воскресенья дорога была пустынной.
        Уже в пути Хонор узнала, почему Адам Кокс был таким мрачным. Не вдаваясь в подробности, он сообщил ей, что его брат Мэтью скончался три недели назад от чахотки — той самой болезни, из-за которой он, собственно, и позвал Адама в Огайо, поскольку сам не справлялся в лавке.
        — Мне очень жаль,  — тихо промолвила Хонор.
        — К этому все и шло. Давно было ясно, что он не жилец. Я ничего не писал Грейс, чтобы не обременять ее беспокойством.
        — А как поживает вдова Мэтью?
        — Абигейл покоряется Божьей воле. Она сильная женщина и сумеет все преодолеть. Но расскажи мне о Грейс.
        Хонор поведала ему о болезни и смерти сестры. Потом они долго молчали, и Хонор ощущала тяжесть незаданных вопросов и невысказанных замечаний. И самым главным, конечно же, был вопрос: «На что мне сестра, когда нет жены?» Адам Кокс — человек, безусловно, достойный и честный, и он возьмет на себя бремя заботы о своей несостоявшейся свояченице. Но это тяжелое бремя — для них обоих.
        Адам искоса взглянул на Хонор:
        — У тебя новый капор?
        Удивленная, что он обратил внимание на ее наряд, она пролепетала:
        — Да, это… это подарок… от Белл…
        — Ясно. Значит, не ты его сшила.
        — Он плохой?
        — Нет, не плохой. Просто отличается от всего, что ты носишь обычно — что носят женщины из Друзей. Но вообще, нет. Не плохой.  — Было странно слышать его дорсетский акцент так далеко от дома. Адам откашлялся, прочищая горло.  — Абигейл… вдова Мэтью… тебя не ждала. Сказать по правде, я тоже тебя не ждал. Мы не знали, что ты приезжаешь в Огайо. Узнали только на днях, получили письмо от той шляпницы, где она написала, что ты у нее.
        — Ты не получил письмо Грейс? Она написала, что я тоже еду. И сразу отправила то письмо. В тот же день.
        — Письма иногда теряются, Хонор, или приходят с большим опозданием. А когда все же приходят, новости в них будут месячной давности. Ты ведь писала родителям о смерти Грейс?
        — Да, конечно.
        — Они узнают об этом месяца через полтора. А тем временем будут слать тебе письма, в которых станут справляться о здравии Грейс. Это будет непросто, так что лучше заранее приготовься. Опоздавшие письма выбивают из колеи. Живешь и не знаешь, что вся твоя жизнь изменилась.
        Хонор слушала вполуха, потому что уже начала различать на дороге звук, которого ожидала с той самой минуты, как покинула Веллингтон: неровный топот коня Донована, приближающийся к ним сзади. Он догнал их очень быстро.
        — Хонор Брайт,  — сказал он, пахнув на нее виски и табаком,  — ты же не думала уехать из города, даже не попрощавшись? Это было бы невежливо. Не по-дружески.
        Адам Кокс натянул поводья, останавливая повозку.
        — Здравствуй, друг. Ты знаешь Хонор?
        — Адам, это мистер Донован,  — произнесла Хонор.  — Я познакомилась с ним по дороге в Веллингтон.  — Она не стала упоминать, что Донован — брат Белл; Адам и так был не слишком высокого мнения о веллингтонской шляпнице.
        — Понятно. Благодарю тебя за доброту и участие, какие ты выказал Хонор в столь нелегкое для нее время.
        Донован хохотнул:
        — О, Хонор произвела настоящий фурор у нас в городе! Да, душечка?
        Адам нахмурился, не ободряя столь грубой фамильярности. Однако, не зная иных манер, кроме как говорить только правду, он сообщил:
        — Теперь она будет жить в Фейсуэлле, куда мы сейчас направляемся. Мы, пожалуй, поедем.  — Он выжидающе приподнял поводья.
        — И что, теперь ты женишься на ней? Когда не стало ее сестры?
        Хонор с Адамом поморщились и отодвинулись друг на друга. Хонор сделалось дурно, в прямом смысле слова.
        — Теперь я обязан позаботиться о ней,  — сказал Адам.  — Хонор мне как сестра и будет жить в моем доме, со мной и моей невесткой, на правах члена семьи.
        Донован вскинул брови:
        — Две женщины в доме, свояченица и невестка, но без жены? Хорошо человек устроился!
        — Хватит, Донован!  — Резкий тон Хонор ошеломлял ничуть не меньше, чем отсутствие «мистера» в обращении. Адам удивленно моргнул.
        — Ага, она все-таки выпустила коготки. Ладно-ладно, примите мои извинения.  — Донован изобразил шутливый полупоклон в седле, а потом спешился.  — Но мне нужно проверить вашу повозку. Слезайте.
        — А есть ли причина рыться в наших вещах?  — спросил Адам, наливаясь краской.  — Скрывать нам нечего.
        — Адам, дай ему посмотреть,  — прошептала Хонор, спускаясь на землю.  — Так будет проще.
        Тот остался сидеть на месте.
        — Ни у кого нет права рыться в чужих вещах без особой причины.
        Дальше все произошло так стремительно, что у Хонор перехватило дыхание. Вот Адам сидит с вызывающе дерзким видом, выпрямившись на козлах, а уже в следующее мгновение он лежит на земле, в дорожной пыли, стонет, держась за запястье, и кровь течет у него из носа. Хонор подбежала к нему, опустилась рядом, положила его голову себе на колени и принялась вытирать кровь носовым платком.
        А Донован тем временем снова открыл ее дорожный сундук, вытащил вещи и разбросал по полу повозки. На сей раз он ничего не сказал насчет подписного одеяла. Затем перебрался на козлы, поднял сиденье и заглянул внутрь. Закончив обыск, Донован спрыгнул на землю и встал, возвышаясь над Хонор и Адамом.
        — Где черномазый, Хонор? Солгать ты не сможешь, так что давай, говори правду, квакерша.
        Хонор подняла голову.
        — Я не знаю.  — И это была чистая правда.
        Донован долго смотрел ей в лицо. Хотя его взгляд был слегка мутноватым после загула субботним вечером, в нем по-прежнему мелькал живой интерес, и Хонор вдруг поняла, что ее зачаровывает этот взгляд, эти мелкие черные крапинки в карих глазах, похожие на кусочки древесной коры. Он по-прежнему носил на шее ключ от ее сундука — очертания ключа просматривались под рубашкой.
        — Хорошо. Сам не знаю почему, но я тебе верю. Только не вздумай мне лгать и впредь. Я все-таки буду присматривать за тобой. Скоро приеду к тебе в Фейсуэлл, так что жди в гости.  — Донован сел в седло и развернул коня, чтобы ехать обратно в Веллингтон, но на секунду помедлил.  — Капор моей сестры тебе очень к лицу, Хонор Брайт. В детстве у нас с ней было такое же одеяло, таких же цветов.  — Он цокнул языком, и конь сразу взял с места в галоп.
        Хонор было неприятно, что он говорит ей такие слова.
        Далеко на дороге показалась другая повозка. Хонор помогла Адаму подняться, чтобы он не позорился еще больше, лежа в пыли на глазах незнакомцев. Он морщился, держась за запястье.
        — Перелом или растяжение?  — спросила Хонор.
        — Думаю, всего лишь растяжение. Надо только потуже перевязать.  — Адам покачал головой, глядя на вещи Хонор, разбросанные по повозке.  — И что он надеялся тут найти? Он же знает, что мы не везем ни спиртного, ни табака. И вообще ничего ценного.  — Он озадаченно посмотрел на Хонор, которая успела поднять с земли его шляпу и теперь стряхивала с нее пыль.
        Она протянула шляпу Адаму.
        — Донован искал беглого раба.
        Адам глядел на нее до тех пор, пока ему не пришлось отступить в сторону, давая дорогу приближающейся повозке. Он не произнес ни слова, когда они с Хонор снова усаживались в повозку и когда Хонор перевязывала ему руку одной из своих шейных косынок. И только когда они двинулись дальше, Адам откашлялся и произнес:
        — Похоже, ты быстро осваиваешься в Америке.  — И его голос звучал недовольно.

        Фейсуэлл, Огайо
        5 июня 1850 года

        Дорогие мои мама и папа!
        Путешествие из Бридпорта в Фейсуэлл было долгим. И самое лучшее, что ожидало меня в конце пути — ваше письмо. Адам Кокс говорит, что оно дожидалось меня две недели. Как получилось, что оно прибыло раньше меня, хотя должно было проделать такой же путь? Увидев твой почерк, мама, я не смогла сдержать слез. И хотя письмо было написано через неделю после моего отъезда, я читала все новости с истинным наслаждением, потому что мне чудилось: я по-прежнему дома и принимаю живое участие в жизни общины. Но дата, проставленная в письме, послужила мне напоминанием, что все, о чем ты тут пишешь, происходило два месяца назад. Подобная задержка смущает разум.
        С глубоким прискорбием вынуждена сообщить, что Мэтью Кокса больше нет с нами; месяц назад он скончался от чахотки. Это означает, что та семья в Фейсуэлле, к которой я теперь принадлежу, нынче разительно отличается от того, что предполагалось вначале. Вместо двух супружеских пар остались мы трое, связанные друг с другом весьма непрочными узами неубедительного родства. Все это очень неловко, хотя я тут недавно, и надеюсь, со временем все утрясется, я стану своей в этом доме, где пока чувствую себя гостьей. Адам и Абигейл, вдова Мэтью, приняли меня радушно. Но известие о смерти Грейс стало большим потрясением для Адама, он с нетерпением ждал приезда будущей супруги. Мой приезд также стал для него неожиданностью, поскольку письмо с сообщением, что я еду в Америку вместе с Грейс, до него не дошло.
        Я часто задумываюсь о том, как бы Грейс справилась с обстоятельствами, как она сгладила бы все острые углы своим смехом и добрым юмором. Я попробую ей подражать, но это непросто.
        Дом Адама в Фейсуэлле — или, наверное, следовало бы сказать «дом Абигейл», поскольку он принадлежал ей и Мэтью,  — отличается от всего, к чему я привыкла. Находясь в доме, я испытываю странное ощущение, что даже воздух здесь иной. Не такой, каким я дышала в Англии. Может ли здание так влиять на человека? Дом совсем новый, построен три года назад из сосновой доски и до сих пор пахнет смолой. Мне все чудится, будто он ненастоящий — как кукольный домик. Нет в нем твердости и основательности, что создает ощущение защищенности, как было в нашем каменном доме на Ист-стрит. Дом постоянно потрескивает и скрипит: дерево отзывается на дуновения ветра и влажность. Тут вообще очень сыро, и, говорят, летом будет еще хуже. За исключением моей крошечной спальни, дом большой и просторный. В Америке много земли под строительство. В доме два этажа, и, когда кто-нибудь идет по лестнице, всем остальным это слышно, потому что ступеньки скрипят. Внизу располагается общая комната, кухня и помещение, которое американцы называют лечебницей,  — это отдельная спальня, смежная с кухней, туда помещают занедуживших членов
семьи, чтобы ухаживать за ними. Очевидно, американцы так часто болеют, что им действительно необходима такая комната — и это очень меня беспокоит, особенно если принять во внимание, что стало с Грейс.
        Наверху, на втором этаже, располагаются три спальни: большая, ныне вдовая Абигейл прежде делила ее с мужем, средняя — та, которую Адам надеялся разделить с Грейс, и совсем крошечное помещение, предназначавшееся для ребенка, если бы он появился. Пока меня поселили здесь, в этой крошечной «детской». Возможно, это лишь временное обустройство, и таким оно ощущается. Впрочем, я совершенно не представляю, куда еще мне можно переселиться. Хотя места в комнате мало — кроме кровати, уже ничего толком не поставишь,  — я не возражаю. Ведь теперь у меня есть отдельная комната, свой уголок, где можно закрыться от всех. Мебель неплохая, правда, как во многих американских домах, где мне довелось побывать, предметы мебели тоже производят впечатление временности, словно их сколотили на скорую руку, чтобы было хоть что-то, пока не появится возможность смастерить что-нибудь более основательное. Садясь на стул, я всегда опасаюсь, как бы он подо мной не сломался. Ножки стола все в «занозах», потому что их не обработали должным образом. Мебель в основном делают из клена и ясеня, и я очень скучаю по нашей добротной
дубовой мебели, сработанной на века.
        Кухня мало отличается от нашей кухни на Ист-стрит: печка, очаг, длинный стол, стулья, сервант для посуды, кладовая для продуктов — здесь ее называют чуланом. Но ощущения в кухне иные, чем на Ист-стрит. У тебя в кладовой, мама, все аккуратно расставлено по местам. Помнишь, как ты меня учила? «У всего должно быть свое место, и все должно быть на своих местах». Абигейл так не умеет. Дрова складывает как попало, и они плохо сохнут; не убирает метлу в уголок, а оставляет ее так, что она не дает подойти к помойному ведру; не выметает упавшие на пол крошки, и те привлекают мышей; и никогда не расставляет тарелки по одинаковым стопкам. Камины и печи топят дровами, а не углем, поэтому в кухне пахнет древесным дымом, а не земляным духом горящих углей. Нам не приходится убирать угольную пыль, но уборка древесной золы — дело не менее утомительное, и особенно с такой неуклюжей хозяйкой, как Абигейл.
        К несчастью, наше с Абигейл знакомство началось не очень удачно. В первый день, когда я только приехала в Фейсуэлл, она приготовила на ужин мясной пирог: мясо было сухим и жестким, а тесто — твердым. Разумеется, я ничего не сказала и постаралась доесть свою порцию, но Абигейл это смутило. А на следующее утро она дала мне на завтрак прокисшее молоко, отчего еще больше сконфузилась. Надеюсь, со временем я помогу ей наладить хозяйство, действуя мягкостью и убеждением.
        Я уже выходила в город — хотя «город», наверное, слишком громкое название для ряда домов вдоль разъезженной дороги. Бридпорт, наверное, в сто раз больше. А тут всего десять домов, да еще магазин всякой всячины, кузница, свечная лавка и молитвенный дом. Есть поблизости и фермерские хозяйства. Община включает в себя около полутора десятка семей, большинство перебрались сюда из Северной Каролины — подальше от рабства, укорененного в тамошнем обществе. Я пока не посещала местное собрание, но люди, с какими я встречалась, приветливы и дружелюбны, хотя и поглощены собственными проблемами — как, впрочем, и многие американцы, с кем мне доводилось общаться. Американцы в отличие от англичан не практикуют культуру общения, а говорят все напрямую, и их прямота часто граничит с грубостью. Может, что-нибудь изменится, когда я лучше узнаю людей.
        Здесь повсюду леса, а поля и луга разбивают на вырубленных участках. До приезда в Америку я даже не подозревала, как это трудно — освободить землю под пашни среди лесов. В Англии все упорядоченно настолько, что кажется, будто Господь сам назначил всему свое место: тут быть лесам, там — лугам. И поля тоже, кажется, были всегда, и никто их специально не разбивал. А здесь, в Америке, иначе. Из окна моей спаленки виден лес, и, когда я смотрю на него, у меня возникает тревожное чувство, будто он подбирается к городу, пилы и топоры если и остановят его, то лишь временно. Ты знаешь, мама, я всегда любила деревья, но тут их так много, что они создают ощущение угрозы.
        Выбор товаров в местном магазине невелик. Есть лишь самое необходимое для жизни, а за всем остальным надо ехать в Оберлин, что в трех милях отсюда. Оберлин — довольно большой город с населением в две тысячи человек и со своим колледжем. Я еще не была в Оберлине, хотя там находится лавка Адама, и он сам ездит туда почти каждый день. Со временем, если Фейсуэлл разрастется, Адам хочет перенести лавку сюда и вести торговлю прежде всего с Друзьями, но если это и произойдет, то очень не скоро. Адам сказал, что я могу помогать в лавке в самые оживленные дни. Это будет мне в радость, потому что хочется быть полезной.
        По сравнению с Англией местная жизнь кажется не столь надежной. Если чего-то вдруг не было в Бридпорте, его всегда можно было найти в Дорчестере или Уэймуте. В американских селениях и городах, где мне уже довелось побывать по дороге сюда, и особенно здесь, в Фейсуэлле, люди должны уметь полностью обеспечивать себя, не полагаясь на помощь других. Большинство жителей сами выращивают овощи — так же, как и у нас,  — но здесь не пойдешь и не купишь салат-латук, если кролики съели латук у тебя на грядке, как это случилось с Абигейл. Человеку приходится обходиться вообще без салата. Также многие держат коров. У Абигейл с Адамом нет коровы, правда, есть куры. Молоко и сыр мы покупаем на дальней ферме.
        Я описала Фейсуэлл очень кратко. У меня нет своего места здесь, но надеюсь, что с Божьей помощью и при поддержке Друзей у меня оно скоро появится. Пока же хочу сообщить, что я благополучно прибыла в Фейсуэлл, и тут обо мне хорошо заботятся. У меня есть и крыша над головой, и пища, и люди, которые ко мне добры. И Бог пребывает со мной. За это я благодарна судьбе, у меня нет причины роптать. И все же я часто думаю о вас. Сейчас лето и жарко, а я все равно застелила кровать подписным одеялом, и каждое утро и каждый вечер я прикасаюсь к именам всех, кто мне дорог.
    Ваша любящая дочь,
    Хонор Брайт

        Аппликация

        Она не сможет остаться здесь. Хонор поняла это сразу, буквально через полчаса после того, как впервые вошла в дом Адама и Абигейл. И дело не в грязной кухне, где посуда, оставшаяся с обеда, до сих пор громоздилась в раковине, и не в пыли на полу в прихожей, и не в малосъедобном ужине, и не в дымящей печке. Дело не в мышином помете, обнаруженном Хонор в кладовке, и не в клочьях паутины по углам, и не в тесной спаленке, где ее поселили,  — такой крошечной, что там могла встать только кровать, а дорожный сундук с вещами пришлось поставить в коридоре. Со всем этим Хонор могла бы смириться.
        Она не останется тут, потому что Абигейл этого не хочет. Высокая женщина с широким лицом и темными колючими глазами, широкоплечая, с толстыми запястьями и лодыжками, Абигейл обняла Хонор при встрече, но в объятиях не было теплоты. Сконфуженная приготовленным ею невкусным ужином, она выдала целый список оправданий, когда водила Хонор по дому. «Тут осторожнее, на ковре. Его надо прибить, да, Адам?» «Эта лампа обычно не чадит, но ты приехала так неожиданно, я просто с ног сбилась… Вот и не успела подкрутить ее». «Я решила сегодня не мыть полы. Подумала, что ты со своим сундуком все равно нанесешь грязи, и придется снова все мыть». Абигейл умела представить все так, что в ее неумении вести хозяйство виноват кто угодно, только не она сама. Хонор начала чувствовать себя виноватой за то, что вообще здесь появилась.
        Ее с детства учили, что в душе любого человека есть доля божественного света, и хотя она может быть разной, каждый должен стараться жить сообразно отпущенному ему свету. Она подумала, что в Абигейл доля света мала, и она не старается соответствовать даже этой малости. Да, Абигейл приходилось несладко в последнее время. Она ухаживала за больным мужем, а потом похоронила его, так что ее мрачность простительна и понятна. Однако Хонор подозревала, что Абигейл вообще была хмурой и неприветливой.
        Адам Кокс не пытался защитить Хонор и помочь ей освоиться в новом доме. Он еще глубже ушел в себя и угрюмо молчал, ошеломленный, как поняла Хонор, двойной утратой — смертью брата и невесты. Хотя Адам ухаживал за Грейс в основном в письмах, наверняка он с нетерпением ждал приезда жизнерадостной красавицы жены. А судьба навязала ему тихоню-свояченицу и невестку с тяжелым характером.
        Он слегла оживился, когда после ужина они уселись на переднем крыльце, и Абигейл заговорила о решении Хонор приехать в Огайо.
        — Адам рассказывал мне о семье Грейс,  — сказала она, раскачиваясь в кресле-качалке. Она не взяла с собой рукоделия, для шитья было уже темновато.  — Он говорил, ты собиралась замуж. Так почему вместо замужества приехала сюда?
        Адам выпрямился на стуле, словно только и ждал, когда Абигейл заведет беседу на эту щекотливую тему.
        — Да, Хонор, что у вас произошло с Сэмюэлом? Я думал, у вас все решено.
        Хонор поморщилась, хотя знала, что рано или поздно ей пришлось бы ответить на этот вопрос. Она постаралась ответить как можно короче:
        — Он встретил другую.
        Адам нахмурился:
        — Кого?
        — Женщину из Эксетера.
        — Я сам родом оттуда и знаю почти всех местных Друзей. Кто она?
        Хонор тяжело сглотнула.
        — Она не из Друзей.
        — Что?!  — воскликнула Абигейл.  — Он женился на ком-то не нашей веры?
        — Да.
        — Полагаю, бритпортское собрание от него отреклось?  — спросил Адам.
        — Да. Он уехал жить в Эксетер и примкнул к англиканской церкви.
        Это было тяжелее всего. У Хонор почти получилось смириться с мыслью, что Сэмюэл больше не любит ее. Но он по собственной воле отказался от веры, составлявшей основу всей жизни Хонор,  — и это стало для нее ударом, от которого она, похоже, не оправится никогда. И смущение в глазах родителей Сэмюэла, когда она с ними встречалась на улице, и всеобщая жалость… Все это было невыносимо. И когда Грейс спросила, не хочет ли Хонор поехать в Америку, та сразу согласилась.
        Хонор поймала себя на том, что сидит, сцепив руки в замок и сжимая их крепко-крепко. Она сделала глубокий вдох и попыталась расслабить руки, но костяшки пальцев так и остались белыми. Да, мысли о Сэмюэле давались ей нелегко.
        Абигейл покачала головой.
        — Ужасно,  — произнесла она чуть ли не радостно, но тут же нахмурившись. Видимо, вспомнив, что именно из-за этого прискорбного случая у них и появилась незваная гостья. Она бросила на Хонор такой тяжелый, недобрый взгляд, что та вновь почувствовала себя виноватой.
        У себя в спальне Хонор легла в кровать и, хотя ночь была теплой, закуталась в подписное одеяло, ища утешения.

* * *

        Позже Хонор призналась себе, что недостаточно тщательно скрывала разочарование своим новым домом, и Абигейл могла принять это за оскорбление. Ощущение всепроникающей неосновательности и небрежности не покидало Хонор не только в доме, но и во всем Фейсуэлле. Когда Адам привез ее из Веллингтона, она подумала, что скопление немногочисленных зданий — просто окраина какого-то более крупного поселения. Но на следующее утро, когда Абигейл повела ее на прогулку, поняла, что ошиблась. Лил дождь, дорога перед домом раскисла и превратилась в грязь, однако Абигейл все-таки вытащила Хонор на улицу. Складывалось впечатление, что она просто боится остаться с Хонор наедине — Адам с утра пораньше уехал в Оберлин. Хонор предложила подождать, пока не закончится дождь, но Абигейл нахмурилась и надела капор.
        — Я слышала, в Англии постоянно льют дожди,  — сказала она, туго затягивая завязки под подбородком.  — Ты должна была к ним привыкнуть. Ты же не собираешься надевать этот свой серый с желтым капор? Для Фейсуэлла он слишком цветистый.
        Еще вчера Хонор решила спрятать подаренный Белл капор подальше. Она сомневалась, что появится случай надеть его. Будь на ее месте Грейс, она бы запросто ходила в этом капоре. Даже тут, в Фейсуэлле.
        Хонор плелась по грязи следом за Абигейл, переступая с доски на доску, которые положили для пешеходов. Но и их тоже покрывала грязь. Они прошли мимо нескольких домов — таких же, как дом Адама и Абигейл,  — но не встретили ни души. В магазине тоже не было никого, кроме хозяина. У него было открытое, честное лицо, и он поприветствовал Хонор с искренним радушием. Сам магазин оказался небольшим, и продавались там самые необходимые продукты питания: мука, тростниковый сахар, кукурузная крупа и патока. Несколько полок отвели под товары для дома: свечи, шнурки для ботинок, стопку писчей бумаги, посудное полотенце и ручную метлу,  — будто разносчик, поставлявший товар, убедил хозяина магазина взять по одному экземпляру каждой вещи на случай, если они вдруг кому-нибудь понадобятся.
        Оглядывая магазин, Хонор вежливо улыбалась и старалась скрыть свои мысли: бочки с продуктами и полки со скудным ассортиментом обозначали границы ее новой жизни. Металлическое ведро, набор швейных игл, банка с карболовой кислотой — кроме этих печальных вещей, таких одиноких на полупустых полках, в Фейсуэлле не было ничего. Никаких соблазнительных сластей и красивых тканей, никаких других магазинов на чистой, а не затопленной грязью улице, никакой зеленовато-голубой краски на досках пола. Адам не врал Грейс в своих письмах, но, как оказалось, явно приукрашивал фейсуэллскую действительность. «Город совсем небольшой, но он быстро растет,  — писал Адам Кокс.  — Уверен, его ждет процветание». Наверное, надо более критически относиться к словам Адама, когда тот говорит о будущем.
        Они вернулись домой, и Хонор принялась помогать Абигейл по хозяйству: вымыла посуду, отскребла кастрюли и сковородки, вытрясла овальные тряпичные коврики, разбросанные по всему дому, принесла дров про запас, вычистила из печки золу и высыпала ее в отхожую яму — в уборной, располагавшейся во дворе. Перед тем как браться за очередную работу, Хонор справлялась у Абигейл, что и как нужно делать, чтобы не обидеть хозяйку дома. Если сделать что-то по-своему, Абигейл решит, будто ей указывают на то, что она никудышная хозяйка.
        Хонор совершила ошибку, подметая кухню и кладовую.
        — А разве у вас нет кошки?  — спросила она, сметая в кучку мышиные катышки. Она надеялась, что ее мягкое предложение будет встречено благосклонно, и это решит проблему с мышами.
        Абигейл швырнула на стол нож, которым чистила картошку.
        — Нет у нас кошки! Я от них чихаю.
        Она сходила в кладовку и принесла банку с каким-то красным порошком, пересыпала его в непонятную штуку, похожую на маленькие кузнечные мехи, и принялась распылять по углам, сопровождая свои раздраженные, резкие движения тяжелыми вздохами. Хонор пыталась не смотреть на банку, оставшуюся на столе, но любопытство все-таки победило.
        — Что это?  — спросила она, взяв банку в руки.
        — Красный перец. Отпугивает грызунов. Вы в Англии им не пользуетесь?
        — Нет. У нас кошка.
        Хонор не стала добавлять, что их кошечка Лиззи — замечательный мышелов. Когда Хонор садилась шить, Лиззи пристраивалась рядом и тихонько урчала. Вспомнив о кошке, она почувствовала, как у нее защипало глаза, и вновь принялась подметать, чтобы Абигейл не заметила ее слез.
        Вечером, когда Адам вернулся домой, Хонор услышала, как Абигейл что-то шепчет ему на крыльце. Хонор старалась не прислушиваться, но все было понятно по тону Абигейл. Та говорила:
        — Она не сможет остаться. Но куда ей идти?

* * *

        На следующий день, когда Абигейл решила, что на сегодня с домашней работой можно закончить, она уселась в кресле-качалке на переднем крыльце, взяв с собой недошитое лоскутное одеяло и миску с вишней, которую собрала с дерева за домом, пока ее не склевали сойки. Хонор тоже взяла свою швейную шкатулку и присоединилась к ней. В последний раз она шила лоскутное одеяло на борту «Искателя приключений» — потом ей было не до того, а у Белл она занималась капорами.
        Хонор выбросила в океан шестиугольные лоскуты, которые для нее вырезала мама, но у нее еще оставались привезенные из дома кусочки ткани, несколько уже сметанных заготовок и фигур, вырезанных по шаблонам. У большинства рукодельниц, шьющих лоскутные одеяла, всегда есть недоделанные работы, ожидающие подходящего момента, когда их закончат. Хонор перебрала готовые розетки и звезды и стала размышлять, к чему их приспособить. Цвета и фигуры — коричневые с зеленым розетки, сделанные из старых платьев Хонор и Грейс, и только начатая «Вифлеемская звезда» в разных оттенках желтого — напомнили ей о Дорсете. Под ярким солнцем Америки они казались совсем чужими. Хонор решила, что у нее не получится сделать из них нечто такое, что подходило бы к жизни в Огайо. Однако она была не готова придумывать новый узор: время не пришло. Для этой работы нужно вдохновение и ясная голова.
        Хонор взглянула на одеяло Абигейл. Будь это мама, Грейс или Бидди, Хонор предложила бы помощь, раз уж у нее нет настроения трудиться над собственным одеялом. Но предлагать помощь Абигейл она не решилась — та наверняка воспримет это неправильно. Тем более что Абигейл шила свое одеяло в технике, которую Хонор не признавала: аппликация из красных цветов и зеленых листьев на белом фоне. Хонор всегда предпочитала лоскутное шитье аппликации, чувствуя, что в этом есть что-то нечестное и лукавое, когда ты просто берешь кусочки ткани и пришиваешь их на другую ткань. Простой и «ленивый» способ по сравнению с кропотливой работой с отдельными лоскутками, когда сшиваешь друг с другом сотни кусочков, подбирая цвета, чтобы из них получился единый и цельный узор. Строгое геометрическое построение и предельная аккуратность, необходимая для лоскутного шитья, приводили в отчаяние рукодельниц, но для Хонор подобная работа всегда была в радость. Ей нравилось пробовать свои силы и оттачивать мастерство. В Америке одеяла с аппликациями — обычно в красно-белых тонах, иногда с добавлением зеленого — были повсюду. Яркие,
радостные и безыскусные. Некоторые из них были очень красивыми. Особенно узоры из перьев или виноградных лоз, иногда даже с подстежкой, так что узор получался объемным. Красивые — да, но все равно не во вкусе Хонор.
        Американское лоскутное шитье было опрятнее. Одеяла, выполненные в таком стиле, состояли из нескольких больших квадратов, сшитых из мелких квадратиков и треугольников, собранных в узоры с названиями вроде «Медвежья лапа», «Гаечный ключ», «Летящие гуси» или «Кыш, муха». Это была более сложная техника по сравнению с аппликациями, но для Хонор все равно слишком простая. Она предпочитала свои шаблоны.
        Однако она не привыкла сидеть без дела и, чтобы хоть чем-то заняться, решила собрать из кусочков фигуры, которые можно использовать позже — когда в голове прояснится и когда у нее появится больше времени. Хонор принялась вдевать нитки в иголки. Воткнула в подушечку пятую иголку с ниткой и вдруг почувствовала на себе пристальный взгляд Абигейл.
        — Что ты делаешь?  — спросила та.  — Зачем так много иголок?
        — Я готовлюсь заранее, чтобы потом не отвлекаться, когда закончится нитка,  — объяснила она. Белл Миллз не удивилась, увидев, что Хонор готовит сразу несколько иголок. Но Белл и сама являлась искусной швеей.
        — Да, это удобно,  — произнесла Абигейл таким тоном, словно удобство в работе было вовсе не тем, к чему стоит стремиться.
        Хонор скрепила булавками два шестиугольника, уже приметанных к шаблонам — зеленый и коричневый,  — и принялась пришивать их друг к другу «потайным» швом. Она всегда шила белыми нитками, независимо от цвета ткани. Дойдя до конца одной стороны, приложила к готовой фигуре еще один шестиугольник.
        Абигейл снова уставилась на нее:
        — Как у тебя получается шить так быстро?
        — Я шью короткими нитками.
        Хонор заметила, что Абигейл отмерила нитку длиной с ее руку.
        Абигейл взяла одну из готовых розеток, сшитых Хонор.
        — Какие стежки!  — воскликнула она, растянув розетку в руках.  — Ровные и аккуратные. Такого я не видела давно. С тех пор, как была совсем маленькой, в Пенсильвании. У нас соседка была — настоящая мастерица.  — Она смяла один лепесток.  — Что там, бумага?
        — Да. А разве вы не пользуетесь бумажными шаблонами?
        — Нет.
        — Мы в Англии шьем фигуры по бумажным шаблонам. Получается аккуратнее, и фигуры точно подходят друг к другу, когда собираешь их в одеяло.  — И Хонор протянула Абигейл несколько бумажных шестиугольников.
        — Но ведь одеяло будет шелестеть!
        — Мы потом вынимаем бумагу, когда сшито все полотно.  — Хонор всегда нравилось вынимать бумажные шаблоны. Нравилось, как жесткий узор, укрепленный бумагой, становится мягким и уютным.
        Абигейл вертела в руках бумажные шаблоны.
        — Десять фунтов муки,  — прочитала она вслух.  — Одна голова сыру. Я не хотел… далеко от Дорчес… скоро вернусь…
        Хонор застыла. Это было письмо от Сэмюэла — коротенькая записка, в которой он сообщал ей, что поехал навестить родственников в Эксетере и вернется через неделю. Тогда это письмо не казалось важным, и Хонор пустила его на шаблоны. Но теперь оно преисполнилось нового значения. В Эксетере Сэмюэл встретил женщину, на которой женился.
        Хонор приподняла свою швейную шкатулку, чтобы Абигейл положила шаблоны на место. Но та продолжала рассматривать исписанные листы бумаги, пока Хонор молча ждала. Наконец Абигейл убрала шаблоны в шкатулку.
        — Я все-таки предпочитаю аппликации,  — произнесла она, разгладив у себя на коленях квадрат из белой, красной и зеленой ткани.  — Шить несложно, а получается красиво.
        Хонор видела, что стежки у Абигейл грубые, неаккуратные, разной длины.
        Неудивительно. Чтобы шов получался ровным, швея должна быть внимательной и настроенной на работу. Также ей следует позаботиться о том, чтобы работать было удобно. Абигейл же сидела, сгорбившись над шитьем — пальцы напряжены, нитка постоянно путается. Сделав два-три стежка, Абигейл отвлекалась, бросала иголку, смотрела на улицу, а то и вовсе вставала и шла пить воду. Хонор знала беспокойных, вертлявых работниц — такие встречались даже среди квакеров, и некоторых она сама учила шить. Она всегда думала, что ее собственное умение делать ровные стежки происходит от долгих периодов молчания на собраниях. Когда в твоих мыслях царит покой, то и рука твердая. А чем тверже рука, тем аккуратнее шитье. Хотя, похоже, молчание действует так далеко не на всех, кто берется шить.
        Хонор не пыталась учить Абигейл, подсказывать, как лучше держать иголку и закреплять нитку двойным швом назад вместо того, чтобы просто завязывать узелок. Не советовала ей сесть прямо и пользоваться наперстком, чтобы не колоть себе пальцы и не пачкать кровью белую ткань. Ей было достаточно того, что у нее есть возможность сидеть рядом с кем-то еще и заниматься знакомым делом — тем, которым она занималась всю жизнь.
        — Когда люди увидят, как ты умеешь шить,  — сказала Абигейл,  — им сразу захочется, чтобы ты сделала им одеяла.

* * *

        Постепенно Хонор знакомилась с жителями Фейсуэлла. Люди подходили знакомиться, когда Абигейл с Хонор сидели на переднем крыльце. Абигейл взяла Хонор в поездку на ферму за городом, где продавали молоко и сыры, и там она познакомилась с фермерами и с несколькими покупателями. В день, когда должно было состояться собрание, зарядил дождь, и Абигейл объявила, что она никуда не пойдет в такую погоду. Поэтому Хонор впервые попала на фейсуэллское собрание Друзей лишь через неделю после приезда.
        Молитвенный дом в Фейсуэлле состоял из одной комнаты с белеными стенами и окнами на всех четырех сторонах. Размером был примерно с бридпортский молитвенный дом, но поскольку Друзей в Фейсуэлле было меньше, помещение казалось гораздо просторнее, чем дома. Скамейки стояли рядами у всех четырех стен, а посередине оставалось пустое пространство, где располагалась печка — сейчас не растопленная,  — с изогнутой трубой, уходящей в дыру в потолке. Одна из скамеек, как выяснила Хонор, предназначалась для старейших членов общины, к которым все остальные Друзья обращались за наставлением и советом.
        Она с нетерпением ждала дня собрания. В последний раз она была на собрании еще в Филадельфии, и ей не хватало ощущения покоя и умиротворения, какое обычно испытывала на молитвенных встречах. Тишина и молчание, которые так нравились Хонор, воцарялись на собраниях не сразу. Подобно пыли, поднятой при уборке, они должны были «улечься». Люди ерзали на скамьях, пытаясь сесть поудобнее, шебуршились и покашливали — физическое беспокойство отражало состояние их мыслей, занятых повседневными заботами. Но постепенно, один за другим, они прекращали вспоминать о делах, об урожае, о хлебе насущном, о недовольствах и обидах — и сосредотачивались на внутреннем свете, ведь он, как они знали, был проявлением Божественного в человеческом сердце. И сама тишина обретала новое качество, и в какой-то момент начинало казаться, будто воздух сгустился, пронизанный безмолвием. И хотя не бывало никакого особого знака, сразу же становилось понятно, что люди, отринув земные заботы, соприкоснулись с чем-то глубоким и светлым. Именно в эти мгновения Хонор погружалась в себя. Словно уходила в некое место, пронизанное
беспредельным умиротворением. Она могла оставаться там долго-долго. И судя по открытым лицам сидящих рядом Друзей, они испытывали то же самое.
        Иногда кто-нибудь из них чувствовал внутренний призыв заговорить и выступал с проповедью, будто ему открылась истина свыше. Они говорили продуманно и прочувствованно, цитируя отрывки из Библии. Выступить с речью мог любой член общины, но чаще всего выступал кто-нибудь из старейшин. Хонор ни разу не заговаривала на собраниях. То, что она переживала, пребывало вне слов. И не стоило даже пытаться описать это словами.
        И все же, хотя собрание в Фейсуэлле практически не отличалось по форме от бридпортских, Хонор так и не сумела очистить свой разум от суетных мыслей. Место было чужое. Свет, запахи, воздух — все чужое. И столько новых, незнакомых лиц. Да еще за окном стрекотали сверчки и кузнечики. Здесь они были громче, чем в Англии. Намного. И отгородиться от шума было непросто.
        Это мешало сосредоточиться. Хонор приходилось бывать на незнакомых собраниях — в Эксетере, Дорчестере и Бристоле,  — и там у нее получалось обрести внутреннюю тишину, как в Бридпорте. Однако в Фейсуэлле она постоянно осознавала, что находится в новом месте, которое теперь должна считать домом, и это мешало расслабиться и очистить разум от посторонних мыслей. Когда в зале воцарилось молчание, Хонор не смогла присоединиться к нему. Она думала о Грейс, о ее последних ужасных днях; об Абигейл, расположившейся рядом, и об Адаме, сидевшем напротив, на мужской скамье; о напряженной атмосфере в доме, где она теперь жила; о взглядах, какими Адам и Абигейл обменивались постоянно и которые Хонор старалась не замечать; о чернокожем беглеце, скрывавшемся за поленницей во дворе Белл Миллз; о нездоровой желтоватой коже Белл и ее удивительных шляпках; о Доноване, который рылся в ее вещах и смотрел на нее со странным блеском в глазах. Через несколько дней после прибытия Хонор в Фейсуэлл Донован проехал по Мейн-стрит городка. Хонор с Абигейл развешивали во дворе постиранное белье, и он остановился рядом с их домом,
приподняв шляпу. Абигейл была в ужасе.
        Хонор заметила, что Абигейл постоянно ерзает, переставляет ноги, сморкается, вытирает пот с шеи. Сама Хонор всегда сидела почти неподвижно — на собраниях она могла просидеть два часа, не меняя позы. Но почувствовать, что кто-то выпал из общего молчания, можно даже тогда, когда этот «кто-то» сидит неподвижно. Видимо, Абигейл чувствовала, что Хонор не может сосредоточиться, и это ее раздражало.
        Хонор закрыла глаза и попробовала еще раз. Не помогло. Она открыла глаза и попыталась найти вдохновение в чьем-нибудь сосредоточенном лице. На каждом собрании можно было увидеть кого-то — как правило, женщину — с таким открытым и просветленном лицом, что смотреть на него казалось едва ли не кощунством, поскольку начинало казаться, что своим взглядом ты оскверняешь великое таинство личного единения с Богом. И все же подобные лица служили хорошим примером того, что должен чувствовать человек на собрании Друзей.
        Здесь, в Фейсуэлле, Хонор нашла такое лицо на скамье для старейшин, стоявшей перпендикулярно скамье, где сидела она сама. Это была пожилая женщина, с седыми волосами под простым белым чепцом и сияющими глазами, сосредоточенными на какой-то далекой точке за пределами зала — где-то в пространствах, куда проникал ее мысленный взор. Изогнутые брови придавали лицу изумленное, открытое выражение. Она слегка улыбалась, погруженная в свои мысли. Хонор украдкой поглядывала на нее, заставляя себя не смотреть слишком пристально. Хотя и прекрасное в своей внутренней сосредоточенности, лицо женщины было суровым и даже жестким. Такими людьми восхищаются, но их скорее уважают, чем любят. Глядя на это лицо, Хонор так и не сумела достичь желанной сосредоточенности.
        Какой-то мужчина поднялся с места и процитировал отрывок из Священного Писания. По крайней мере, это дало Хонор тему для размышления, пусть даже она не достигла внутреннего озарения.
        После собрания ее представили многим Друзьям, но она не удержала в памяти длинный список ничем не примечательных фамилий: Карпентер, Уилсон, Тейлор, Мейсон. Запомнилось лишь несколько необычных: Гудбоди, Гринграсс, Хеймейкер[2 - В дословном переводе с английского эти фамилии означают «Хорошее (здоровое) тело», «Зеленая трава», «Косарь».] Хеймейкеров Хонор уже знала. Это были фермеры, у которых Абигейл покупала молочные продукты. А женщину с просветленным, но жестким лицом, сидевшую на скамье для старейшин, звали Джудит Хеймейкер. Когда собрание завершилось, лицо Джудит стало не таким суровым, но Хонор все равно было трудно выдерживать пристальный взгляд ее колючих бледно-голубых глаз. С Джудит была ее дочь, Доркас — ровесница Хонор. Она послушно улыбнулась, когда их представляли друг другу, но, похоже, не заинтересовалась потенциальной новой подругой. На самом деле, не только Доркас. Фейсуэллская община приняла Хонор вполне радушно, однако никто не задал ей ни одного вопроса. Хонор это не расстроило — ей не хотелось вновь пересказывать историю смерти Грейс,  — но ее новые соседи, похоже, не
интересовались ничем, кроме собственных дел.
        Джудит Хеймейкер кивнула в сторону молодого человека, стоявшего поодаль в компании других мужчин:
        — Мой сын Джек.
        Словно услышав свое имя, Джек обернулся и очень внимательно посмотрел на Хонор — не так, как остальные мужчины. Светлые пряди в его растрепанных каштановых волосах походили на стебельки соломы. У него были губы матери, но не такие суровые, как у нее. И от этого улыбка казалась мягче.
        Сообразив, что слишком долго смотрит на Джека, Хонор поспешно отвела глаза и тут же поймала на себе пристальный взгляд Доркас Хеймейкер. В отличие от остальных членов своей семьи, Доркас не улыбалась. Она постоянно хмурилась, напоминая Абигейл. Хонор опустила голову. Неужели все американские женщины такие недружелюбные и озлобленные?
        Нет. Хонор мысленно поблагодарила судьбу за встречу с Белл Миллз.

* * *

        Фейсуэлл, Огайо
        14 июня 1850 года

        Дорогая Бидди!
        Пишу письмо, сидя на переднем крыльце дома Адама и Абигейл в Фейсуэлле. Это одно из преимуществ американских домов: у большинства есть большое крыльцо, где можно и дышать свежим воздухом (что особенно приятно, когда есть ветерок), укрывшись от солнца в тени навеса. Здесь очень жарко, жарче, чем у нас в Дорсете. Говорят, в июле и августе будет еще хуже. Изнуряет не столько жара, сколько высокая влажность. Ощущение такое, что постоянно находишься в облаке пара. Платье вечно сырое, волосы вьются от влажности, и иногда мне бывает трудно дышать. В такую жару трудно найти в себе силы заняться работой. Я часто думаю о тебе и жалею, что мы так далеко друг от друга. Будь ты здесь, мы бы с тобой разговаривали, смеялись и вместе шили. Тогда мне было бы не так одиноко в этом чужом, странном месте. Если бы со мной находилась Грейс, все было бы иначе. Она превратила бы нашу жизнь в удивительное приключение, какое пророчило название корабля, что привез нас сюда. А без нее моя жизнь — суровое испытание. Мне бы очень хотелось написать тебе, что новая жизнь в Огайо приносит только радость. Я знаю, ты именно этого
мне и желаешь, да я и сама не желала бы себе иного. Но честно признаюсь тебе, Бидди, если бы я могла еще раз пережить путешествие морем, я бы немедленно вернулась домой. Тут меня ничто не держит.
        Я не хочу показаться неблагодарной. Адам Кокс принял меня радушно, хотя его явно смущает, что я живу в его доме без Грейс, которая оправдала бы мое присутствие. Возможно, он сам не знает, что думать по этому поводу. Подозреваю, что за него будет думать Абигейл.
        Я пытаюсь быть справедливой. Абигейл тоже приняла меня хорошо, по-своему. Когда я только приехала, она обняла меня, как это принято у американских женщин; мне пришлось замереть и не морщиться. Потом она расплакалась и сказала, что ей очень жаль Грейс, и она надеется, мы с ней будем как сестры. Однако с тех пор вела себя вовсе не по-сестрински. Иногда я замечаю, как Абигейл смотрит на меня украдкой — и в ее взгляде нет дружелюбия,  — хотя она и пытается скрыть свою неприязнь: спрашивает о моем самочувствии, предлагает чашку чаю или вдруг начинает кашлять. За всем, что она говорит и делает, ощущается несгибаемый стержень непреклонного духа. Какими бы ни были ее планы в связи с приездом Грейс, теперь они нарушены. А Абигейл не любит, когда что-либо расстраивает ее планы.
        Это, конечно же, нелегко, когда неожиданно приезжает совершенно чужой человек и поселяется у тебя в доме, особенно если в доме царит беспорядок, как у Абигейл. У нее нет никакого домашнего распорядка; я до сих пор не понимаю, когда у них, например, банный день. Или в какой день недели она печет хлеб. Больше всего меня поражает, что кухня — вовсе не центр уюта в доме. У мамы в кухне я всегда ощущала, что нахожусь в чистом, теплом и светлом, а главное — счастливом месте. В маминой кухне все горести отступают, даже когда у тебя есть повод для грусти. А кухня Абигейл, напротив, темная, мрачная, душная. Производит впечатление некоего временного пристанища. Нельзя чувствовать себя как дома в месте, которое буквально пронизано неустроенностью. Мне бы хотелось вычистить эту кухню, проветрить ее как следует и разложить все по своим местам. Я пыталась навести порядок — очень тактично, чтобы не обидеть Абигейл,  — но у меня не получилось. Она ничего не говорит, когда я подметаю или мою полы, но, когда я однажды расставила посуду в буфете по-новому, чашки — к чашкам, тарелки — к тарелкам, на следующий день
вся посуда снова стояла в беспорядке. И каждый раз, когда Абигейл что-то делает в доме, она стонет, кряхтит и гремит всем, что под руку попадется, мне сразу хочется заткнуть уши.
        Может, тебе будет проще понять, что собой представляет Абигейл, если я скажу, что она шьет одеяла из больших лоскутов, причем шьет с изнанки, пряча неаккуратные стежки в швы между кусками ткани. В последний раз мы с тобой шили нечто подобное, когда только учились держать иголку!
        Но я напрасно злюсь. У Абигейл тоже есть свои горечи и печали. Она недавно потеряла мужа, он умер от чахотки, а до этого долго болел. Они с Мэтью были женаты три года, но Бог так и не дал им детей. Абигейл, наверное, страдает. Хотя, разумеется, мы с ней об этом не говорили.
        Вероятно, все дело во мне. Я чувствую себя неприкаянной с тех пор, как покинула родной дом — а до этого, сказать по правде, предательство Сэмюэла потрясло меня до глубины души. Вот почему все вокруг видится мне в мрачном свете. Мы являем собой странную троицу: я, Абигейл и Адам,  — нас держат вместе не узы родства, а узы долга. Вот почему мне неуютно в их доме. Мое положение здесь шатко. Прожив двадцать лет в любящей семье, теперь я осталась совсем одна, в растерянности и страхе.
        Фейсуэлл — крошечный городок, грязный и неухоженный. Не скажу, что Адам намеренно лгал в своих письмах, но когда он называл это место «городом», то явно преувеличивал. Местные жители любят хвалиться, что эта часть штата Огайо окультурена и густо населена по сравнению с тем, что было десять лет назад, но по моим ощущениям, это самая беспросветная глушь, где дома разбросаны среди диких земель. Ты бы наверняка удивилась, увидев лавку, которую здесь именуют универсальным магазином: тесное помещение с практически пустыми полками и таким скудным выбором товаров, что его, можно сказать, и нет вовсе. Лавка стоит у дороги, по которой проедет не всякая почтовая карета. Даже фермерские фургоны нередко увязают в грязи, а дороги такие ухабистые, что проще пойти пешком, чем ехать в повозке.
        Однако молитвенный дом просторный и светлый, а члены общины добры и радушны. Не знаю почему, но я пока не сумела достичь внутреннего успокоения на собрании. Меня это печалит, ведь обычно я нахожу много радости в общем молчании, сейчас и мне было бы полезно обрести покой в сердце. Я понимаю, что следует быть терпеливой, и путь к свету откроется вновь.
        Я пока плохо знаю других жителей городка и не уверена, кто подружусь с ними. Женщины прямодушны и откровенны: и в разговорах, и в нарядах, и даже в походке,  — а ступают тяжело и нисколечко не изящно. Ты сейчас улыбнешься. По крайней мере, теперь ты можешь быть спокойна. Тут нет никого, кто занял твое место моей ближайшей подруги.
        Но мне следует прекратить критиковать свою новую страну. Надеюсь, мое следующее письмо будет не таким унылым.
    Твоя навеки подруга,
    Хонор Брайт

        Одуванчики

        Через две недели после приезда Хонор в Фейсуэлл Адам Кокс попросил ее помочь ему в оберлинской лавке. Обычно ему помогала Абигейл, в тот день ей нездоровилось. Была суббота, а по субботам торговля шла бойко — фермеры со всей округи съезжались в город за покупками, магазины и лавки в Оберлине работали допоздна. Хонор обрадовалась возможности уехать из Фейсуэлла хотя бы на день. Она уже начала уставать от однообразия и скуки местной уединенной жизни. Да и провести целый день вдали от Абигейл тоже было неплохо. В последнее время та очень озлобилась.
        Обычно Адам ездил в Оберлин верхом, а когда было время, мог пройтись и пешком. Но для Хонор он позаимствовал у соседей коляску. Когда они проезжали мимо универсального магазина, оттуда вышла Джудит Хеймейкер с мешком муки. Хонор очень надеялась, что у Джудит не настолько острое зрение, чтобы разглядеть издали ее серый с желтым капор. В Фейсуэлле Хонор ни разу не надевала подарок Белл Миллз, но рассудила, что для Оберлина капор вполне подойдет — пусть он был и наряднее, чем у остальных, однако не настолько, чтобы смотреться вызывающе. Безусловно, наряд не имеет большого значения. Неважно, во что ты одета. Главное, чтобы было опрятно и скромно. Но Хонор все же заботилась о своем внешнем виде. И ей очень нравилась эта бледно-желтая отделка на внутреннем поле, она словно подсвечивала лицо, и оно сразу выделялось на сером фоне капора. Да, Хонор любила красивые вещи. И обшила вороты всех своих платьев тонкой белой каймой. Это смотрелось красиво и аккуратно — и подчеркивало ее индивидуальность. Однако Хонор подозревала, что Джудит Хеймейкер не одобрит ее капор. Даже Адам удивленно приподнял брови, когда
Хонор вышла во двор в этом сером капоре. Впрочем, он ничего не сказал.
        В ответ на кивок Адама Джудит Хеймейкер приподняла руку. И неподвижно стояла на крыльце магазина, пока Адам и Хонор не проехали мимо.
        Они выехали из Фейсуэлла, и дорога сразу нырнула в лес. Хонор тяжело сглотнула слюну, пытаясь подавить приступ паники. Она не знала, сможет ли когда-нибудь привыкнуть к диким лесам Огайо. Здесь ей так не хватало моря — не морских путешествий, а побережья, что суша четко отделена от воды, а пространство открыто до самого горизонта. Однако лес быстро закончился, дорога вывела их на широкий тракт, который тянулся сквозь поля кукурузы, и Хонор вздохнула свободно, вырвавшись из-под давящей сени деревьев. Вдоль дороги росли полевые цветы. Цикорий, дикая морковь и рудбекия волосистая. Движение было достаточно оживленным: коляски, повозки и всадники, ехавшие в ту же сторону, что Адам с Хонор, и в противоположную сторону, в Веллингтон.
        — А почему все дороги идут прямо на север, юг, запад или восток?  — спросила Хонор.
        Еще во время поездки с Томасом из Гудзона в Веллингтон ее удивили прямые американские дороги. В Англии дороги следуют за очертаниями ландшафта, что, разумеется, далеко не всегда совпадает с прямым направлением по компасу. Адам хохотнул:
        — Можно пойти прямиком, вот и идут прямиком. В этой части Огайо — сплошные равнины, нет никаких природных препятствий, и огибать ничего не надо. Кроме излучины Черной реки в нескольких милях к югу отсюда, эта дорога идет по прямой, все десять миль от Оберлина до Веллингтона. Те города, что поменьше, расположены более-менее равномерно. Через каждые пять-шесть миль во все стороны. Как на решетке.
        — А Фейсуэлл не на решетке?
        — Да,  — мы стоим особняком.
        — А почему города строят так равномерно?
        — Наверное, те, кто контролирует эти земли, пытаются привнести хоть какой-то порядок на территории, которые, как они чувствуют, не особенно-то подчиняются их контролю.  — Адам помолчал и добавил: — В Дорсете все по-другому.
        Хонор впервые услышала, чтобы Адам сравнивал Огайо с Англией.

* * *

        Прежде чем направиться в лавку, Адам провез Хонор по Оберлину. Это был красивый город, гораздо ухоженнее Фейсуэлла, а размером примерно в два раза больше, чем Веллингтон. Здания были крепкими и добротными и в отличие от фейсуэллских не производили впечатления временных построек. Хонор даже заметила несколько домов, сложенных из кирпича. В центре города располагалась большая площадь, ограниченная пересечением четырех улиц. Половину площади занимало здание колледжа, а другую половину — сквер с молодыми дубами и вязами, высаженными диагональными рядами. Хонор было отрадно увидеть знакомые деревья, и к тому же стоящие в определенном порядке — такие отличные от сплошной стены дикого леса, окружавшего Фейсуэлл.
        Другие здания колледжа стояли еще на двух из четырех улиц, образующих площадь. Сидя в коляске, Хонор наблюдала за серьезными молодыми людьми, которые с деловым видом переходили из одного здания в другое. Среди них были и девушки, и даже чернокожие.
        — Они все студенты?
        Адам кивнул.
        — Оберлин основали люди, чьи принципы очень похожи на принципы Друзей. Он возник как религиозная община. И весьма строгих правил. В городе не продают ни спиртного, ни табака.
        — Значит, здесь все не заплевано.
        — Да.  — Он усмехнулся.  — Удивительно? Но вот что забавно: человек ко всему привыкает. Я, когда езжу в Кливленд, уже и не замечаю плевков под ногами.
        Оберлинские магазины располагались в основном на Мейн-стрит. После Фейсуэлла подобное разнообразие буквально ослепило Хонор: несколько бакалейных лавок, две мясные, сапожная мастерская, цирюльня, зубоврачебный кабинет, галантерея, два книжных магазинчика и даже салон дагеротипов. Улицы были значительно шире и чище, чем в Фейсуэлле, хотя во время дождя и они превращались в разливы грязи. Однако вдоль магазинов тянулись дощатые тротуары.
        Полотняная лавка Коксов тоже находилась на Мейн-стрит, но казалась более чем скромной по сравнению с магазином, который братья Адама держали в Дорсете. Там рулоны тканей лежали в открытых шкафах высотой до самого потолка, была лестница на полозьях, ее можно было передвигать по всему магазину, чтобы добраться до тканей на верхних полках. Здесь помещение было больше, но товаров — значительно меньше. Все они были разложены на длинном столе в центре комнаты. Из-за болезни брат Адама не успел поставить дело на широкую ногу. Сам Адам справлялся неплохо, но торговля шла не особенно бойко. Вероятно, устои местного общества привлекали сюда квакеров — не зря же Мэтью открыл тут лавку,  — но именно эти устои не давали деловым начинаниям развернуться в полную силу. Первые жители Оберлина придерживались строгих ограничений во всем и не одобряли одежды из дорогих тканей. И хотя сейчас в городе жило немало людей, не подчинявшихся этим правилам, все равно почти никто не покупал мягкий бархат и яркий атлас — весьма прибыльные товары, которые Коксы продавали не квакерам в Бридпорте. На самом деле в лавке Адама было
мало такого, чего Хонор не смогла бы надеть сама. При достаточно большом выборе бумажных тканей и ситца здесь почти не было камчатого полотна и канифаса для штор и покрывал. А самыми яркими товарами в магазине были обрезки материи, которые Адам держал специально для рукодельниц, шьющих лоскутные одеяла. Насчет цвета ткани для одеял ни у квакеров, ни у оберлинцев не было никаких строгих правил. Можно было использовать даже яркие желтые, зеленые и красные цвета, которые Хонор (и любая другая женщина из квакеров) никогда бы не выбрала для своих платьев.
        В первый час в магазине Адам не отпускал от себя Хонор: учил ее, как отмерять ткань по отметинам на краю стола, как надрезать материю и отрывать ровный кусок полотна, как заворачивать покупки в коричневую бумагу и завязывать сверток бечевкой. Хонор часто покупала ткани и видела, как работают продавцы — одинаково и в Оберлине, и в Бридпорте. По крайней мере, хоть в чем-то Америка и Англия были похожи. Убедившись, что Хонор все поняла и вполне справится самостоятельно, Адам отпустил ее обслуживать покупателей. Он сам занимался расчетами и присматривал за парнишкой, которого нанял точить ножницы и иголки — в надежде, что эта услуга привлечет покупателей и будет способствовать процветанию лавки.
        Хонор радовалась возможности пообщаться с новыми людьми. Жизнь в общине Друзей была ей знакома, и Хонор всегда нравилась такая жизнь, но через пару недель в Фейсуэлле, среди одних и тех же лиц — день за днем,  — Хонор начала уставать от монотонного однообразия, и ей захотелось чего-то нового. Дома, в Англии, она общалась не только с квакерами: поскольку Бридпорт — портовый город, там всегда находилось на что поглядеть и чему подивиться. Занимаясь с покупателями в лавке Адама, Хонор присматривалась к их одежде и прислушивалась к разговорам: о политике, о погоде, об урожае, о глупых шалостях, учиняемых оберлинскими студентами. Она наблюдала, как мальчики бегают с обручами, и улыбнулась, увидев маленькую девочку, тащившую за собой на веревке игрушечную деревянную собачку. Она держала младенца, пока его мать выбирала ткани, проводила старую женщину до коляски, ожидавшей ее за углом. Здесь она чувствовала себя нужной людям, не была незваной гостьей, как в доме Абигейл.
        В магазин заходили и чернокожие женщины. Хонор старалась смотреть на них не слишком пристально, но ничего не могла с собой сделать: они были словно экзотические птицы, непонятно как оказавшиеся среди стаи обычных воробьев. Для Хонор они все казались на одно лицо. С коричневой, как отполированный дуб, кожей, высокими скулами, широкими носами и очень темными, серьезными глазами. Держались женщины солидно и даже чопорно. Мельком взглянув на Хонор, они подходили к Адаму, терпеливо дожидались своей очереди, если он занимался с другой покупательницей, после чего обращались к нему, спрашивая о тканях или давая ему ножницы на заточку. Они словно решили для себя, что Адам — человек проверенный и надежный, и им нет нужды обращаться к Хонор. Они точно знали, чего хотели, быстро выбирали ткань, платили и уходили. С Адамом они говорили мало, а Хонор вообще не сказали ни слова. Никто из них точно бы не попросил ее подержать их детей на руках.
        Когда в магазине выдалось затишье, Хонор решила выйти из душного помещения на улицу и немного пройтись. Через пару домов после кондитерской располагалась продуктовая лавка, рядом с ней стояли чернокожие женщины. Они собрались в кружок, о чем-то беседовали и смеялись. Дверь в лавку была открыта, и Хонор увидела, что за прилавком стоит чернокожий мужчина. Он продавал мятные леденцы и ледяную стружку — и явно был тут хозяином. Хонор удивилась. Она не думала, что у негров могут быть собственные магазины. Донован прав: Оберлин — город радикалов.
        Хонор привыкла, что многие считают ее странной, и чувствовала себя посторонней почти везде. Понимала, что чернокожим женщинам удобнее общаться в своем кругу, как ей самой удобнее общаться с квакерами. Люди даже самых широких взглядов все равно тянутся к тем, кто такой же, как они сами. А если ты отличаешься от других, к тебе относятся в лучшем случае настороженно. К тому же у негров имелись причины опасаться белых, ведь среди них даже в одной семье могут появиться очень разные люди, как Донован и Белл Миллз. Наблюдая за чернокожими женщинами, которые сейчас чувствовали себя свободно и непринужденно — чего не было в лавке Адама Кокса,  — Хонор вдруг поняла, что ей очень обидно и больно. «Я изгой даже среди изгоев»,  — подумала она.
        Ближе к вечеру, когда Хонор перекладывала на столе рулоны ткани, она услышала, как кто-то тихонько откашлялся.
        — Прошу прощения, мисс. Сколько это за ярд?
        Хонор подняла голову. Рядом с ней стояла чернокожая женщина и указывала на рулон ткани у нее в руках: кремовый хлопок в мелких рыжеватых ромбиках. Женщина была одного роста с Хонор, но значительно старше. Морщинки на ее гладких блестящих щеках напоминали линии на ладони. Она носила очки и соломенную шляпку, украшенную одуванчиками, поникшими от жары.
        Хонор оглянулась на Адама, но он отсутствовал. Видимо, ушел в заднюю комнату.
        — Я вас обслужу,  — сказала она, довольная, что к ней обратились. Ткани были намотаны на деревянные плашки, и на одном из концов этих плашек Адам написал цены. Хонор перевернула рулон и прочитала вслух: — Шестьдесят центов за ярд.
        Женщина поморщилась.
        — Мне хватит, да.  — Она достала из сумки кружевной воротничок, пожелтевший от времени, но очень красивый. Приложила его к ткани и разгладила длинными пальцами с аккуратными светлыми ногтями.  — Он сюда подойдет?  — Это было скорее утверждение, чем вопрос, и Хонор не знала, нужно ли отвечать. Воротничок вполне подходил к ткани, но лучше было бы выбрать что-нибудь типа шелка. Но Хонор решила этого не предлагать, поскольку шелк стоил намного дороже.
        — Это ты для себя?  — спросила она.
        Женщина покачала головой.
        — Свадебное платье для дочки. Надо что-то такое, что можно будет носить и потом. На каждый день или в церковь.
        Она такая же, как все женщины, подумала Хонор. Хочет, чтобы дочка выглядела красивой на собственной свадьбе, но чтобы платье было практичным.
        — Тогда это очень хороший выбор,  — произнесла она.  — Сколько ярдов?
        — Шесть… нет, пять, пожалуйста. Она маленькая, невысокая.
        Трясущимся руками Хонор отмерила и разрезала ткань — внимательнее, чем для всех остальных покупателей в этот день. Заворачивая отрез ткани в бумагу, она подумала: «Я в первый раз обслужила чернокожую покупательницу».
        Она почувствовала на себе пристальный взгляд и подняла голову. Женщина внимательно изучала желтую отделку ее капора.
        — Откуда у тебя капор? Не из Оберлина?
        — Из Веллингтона. Из магазина Белл Миллз.
        Сегодня уже несколько женщин спросили Хонор о ее капоре, и все были страшно разочарованы, что за такой красотой надо ехать в Веллингтон.
        В глазах чернокожей женщины вспыхнула искорка узнавания. Она в упор посмотрела на Хонор сквозь стекла очков. Похоже, собиралась что-то сказать, но тут в зал вернулся Адам.
        — Добрый день, миссис Рид. Хонор тебя обслужила как надо?
        Миссис Рид повернулась к нему:
        — Да, обслужила как полагается. А где Абигейл?
        — Ей с утра нездоровилось.
        — Какая досада.  — Миссис Рид поджала губы и отдала Адаму деньги за ткань. Всем своим видом она давала понять, что ей есть, что сказать, но она предпочитает держать язык за зубами, и только глаза выдавали ее. Она взяла со стола сверток.  — Спасибо. Хорошего дня.  — Она направилась к выходу, не оглянувшись.
        Хонор свернула рулон и убрала его на место, ощущая в душе странную пустоту. Было очевидно, что эта встреча значила для миссис Рид намного меньше, чем она значила для самой Хонор.

* * *

        Фейсуэлл, Огайо,
        5 июля 1850 года

        Дорогие мои родители!
        Я была вне себя от радости, получив нынче утром ваше письмо — первое после того письма, что ожидало меня по приезде в Фейсуэлл. Читая его, я явственно слышала ваши родные голоса и представляла, как мама пишет письмо, сидя за столиком в уголке, и смотрит в окно, пока думает, какие новости мне сообщить.
        Радость мою омрачала лишь боль от того, что в письме вы обращаетесь и к Грейс тоже. Сейчас, когда я пишу эти строки, вы еще не знаете о ее смерти. Это поистине странное ощущение — понимать, что столь важные вести приходят с отсрочкой почти в два месяца. Когда вы получите письмо, может случиться еще много чего, о чем вы не будете знать. Так же и новости, которые вы сообщили мне в этом письме, уже давно потеряли свою новизну за вереницей других событий. Я могу лишь надеяться и молиться о том, чтобы в нашей жизни не происходило ничего такого, о чем близким следует знать неотложно.
        За то время, что прошло после моего предыдущего письма, я успела познакомиться с остальными жителями Фейсуэлла и теперь помогаю Абигейл лучше, чем вначале. Я уже не пытаюсь организовывать дом по-своему, поскольку любое мое предложение Абигейл воспринимает как критику в свой адрес. Разумеется, я не поучаю ее, а просто стараюсь установить в доме такой порядок, чтобы его было легко поддерживать. Но Абигейл очень обидчива и любое невинное замечание воспринимает с обидой. Адам предпочитает не вмешиваться. Он лишь попросил меня уважать мнение Абигейл — поскольку в доме хозяйка она, здесь все будет организовано по ее слову. Пришлось отступиться.
        Однако мне все-таки удалось кое-что сделать по-своему. Абигейл не любит работать в огороде — тут очень жарко, гораздо жарче, чем в Англии, и вдобавок влажно и душно. Можно было бы предположить, что Абигейл, как человек, с детства привыкший к подобным условиям, должна переносить жару легче, чем я. Но у нее сразу краснеет лицо, и она начинает жаловаться так горько, что мне становится ее жаль. Постоянная битва с вредителями отнимает у Абигейл силы. Когда я предложила взять огород на себя, она впервые за все время, что я живу у них в доме, посмотрела на меня с искренней благодарностью. Одно это стоит того, чтобы терпеть духоту и жару.
        Мы выращиваем те же овощи, что и в твоем огороде, мама: картофель, фасоль, морковь, латук, помидоры и тыквы. Но они не такие, к каким я привыкла. Картофелины крупнее, и у них больше глазков. Морковь тоньше и более заостренная — но такая же вкусная. Фасоль более гладкая, латук растет гораздо быстрее. А тыквы желтые!
        Большая часть огорода отведена под кукурузу. Дома мы выращиваем кукурузу только на корм скоту, но, кажется, тут это основной продукт, более распространенный, чем пшеница или овес. Кукуруза растет повсюду, и хотя она еще не созрела и ее нельзя есть сырой, все говорят, что она нежная и сладкая. Однако я ела немало кушаний, приготовленных из кукурузной муки. Даже чересчур много, как мне кажется. Абигейл настаивает на том, что готовить будет она, хотя разрешает мне чистить и резать продукты и мыть посуду. Без кукурузы здесь не обходится ни одна трапеза: кукурузная каша на завтрак, кукурузный хлеб к обеду, кукурузное масло, на каком жарится рыба, и даже кукурузные кексы, которые мы запиваем кофе. Разумеется, я не ропщу и с благодарностью принимаю любую пищу. Просто из-за этого вездесущего сладковатого привкуса вся еда кажется одинаковой.
        В огороде работы много. Абигейл и Адам все посадили, как надо, но в такую жару огород требуется поливать постоянно. И сорняки растут даже быстрее, чем любое культурное растение. И потом, есть еще кролики и олени, птицы, улитки и слизни, и саранча, и другие вредители, которым я даже не знаю названий. Кролики лезут к нам постоянно. Они очень умные, роют ходы под забором. Видимо, американские кролики гораздо умнее английских, и иногда я всерьез задумываюсь о том, чтобы ложиться спать прямо в огороде. Может, это их отпугнет? Теперь, когда Абигейл препоручила мне свой огород, она только и делает, что критикует мою работу, и при этом не предлагает ничего дельного. К счастью, кукуруза не требует особенного ухода. Пишу «к счастью», потому что всякий раз, когда захожу в кукурузу, я натыкаюсь на змей. В жизни не видела столько змей; каждый раз мне приходится сдерживать крик. Большинство из них не ядовито, но ядовитых тоже немало.
        Говорят, что к Четвертому июля[3 - День независимости Америки.] кукуруза должна вырасти по колено. Кукуруза у нас в огороде уже значительно выше, чем мне по колено, и я думала, что она уродилась на славу, но мне объяснили, что имеется в виду «по колено всаднику, сидящему в седле». Здесь столько слов и выражений, которых я не понимаю, и мне порой кажется, что американский английский — такой же чужой язык, как, к примеру, французский.
        Вчера было Четвертое июля. Американцы очень гордятся своей независимостью от Британии. Я не знала, чего ждать в этот день, хотя слышала, что во многих местах будут праздновать. Однако ни в Фейсуэлле, ни в Оберлине никаких празднеств не было, поскольку праздник учрежден в поддержку Декларации независимости — документа, который, как мне говорили, не включает негров в число равноправных граждан. Некоторые из фейсуэллских Друзей отправились в Оберлин, там в сквере при колледже собирались противники рабства. Хоть мы и взяли с собой еду, но не для того, чтобы праздновать, а просто для общего пикника. В целом жители северной части Огайо не одобряют рабства, а оберлинцы пользуются репутацией самых ярых противников рабовладения.
        В кои-то веки день выдался не слишком жарким, и ветерок разогнал духоту. Еды было столько, что деревянные столы, выставленные прямо в сквере, буквально ломились от яств. Американцы очень серьезно подходят к устройству своих пикников. Дома, в Англии, мы обставляем все скромно, а тут считается важным показать всем свое хлебосольство — и съесть по возможности больше. Впечатление такое, что все похваляются друг перед другом, стараясь друг друга перещеголять, и я никогда бы не подумала, что фейсуэллские Друзья станут участвовать в подобном состязании тщеславия. Что касается манер и нарядов, они столь же скромны, как и бридпортские Друзья. Однако они выложили на стол столько еды, сколько мы никогда бы не съели за раз — и особенно много домашней выпечки. Впрочем, в том, что касается выпечки, отличились и оберлинцы, как я сумела заметить, когда мы с Абигейл прогулялись по площади. В жизни не видела такого количества пирогов.
        С большим интересом я наблюдала за небольшой группой негров, которые тоже устроили пикник в сквере. Мое путешествие по Америке проходило по штатам, где рабство запрещено, но чернокожих я видела мало. Обычно они работали в доках или в кухне и на конюшне в гостиницах. Я ни разу не видела, как они отдыхают в свободное время. Я смотрела краешком глаза, украдкой; и видела, что они, в сущности, не отличаются от нас. Их стол так же ломился от яств, хотя сами блюда, наверное, были другими: многие негры, живущие в Огайо, родом с Юга, где, как я слышала, кухня острее, чем наша. Чернокожие женщины одеваются ярко, носят платья со множеством оборок, какие мы, квакеры, никогда на себя не наденем. Однако ткани у них не такие добротные, как у нас. Мужчины были в темных костюмах и соломенных шляпах. Их шумные дети носились по скверу и играли с мячами, вертушками и воздушными змеями, как белые дети, но вместе они не играли.
        Речи противников рабства были пламенными и долгими. Честно признаюсь, я мало что поняла. И дело не только в американских акцентах, которых тут множество, и некоторые я разбираю с трудом. Просто, похоже, что даже те, кто выступает за отмену рабства, не согласны друг с другом в том, как именно оно должно закончиться. Кто-то выступает за немедленное всеобщее освобождение, но им возражают, что столь радикальное действие обрушит экономику страны, и освобождение рабов следует производить постепенно. Также они говорили о законе о беглых рабах, обсуждавшемся в конгрессе — как я поняла, это американский орган власти, соответствующий нашему парламенту,  — и люди буквально кипели от ярости и обзывали последними словами политиков, о которых я даже не слышала. Однако их речи дали мне пищу для размышлений.
        Потом кузнец из Фейсуэлла прочитал стихотворение, очень прочувствованно, и все ему рукоплескали. Позже я спросила, что это за стихотворение. Это были «Стансы к времени» Джона Гринлифа Уиттьера. Я записала несколько строк:
        И тот, кто духом не оскудел,
        За правое дело бороться станет.
        Стремиться к свободе — вот наш удел,
        Если мы граждане и христиане.

        Когда стемнело, студенты колледжа развесили на деревьях бумажные фонарики. Скрипачи играли мелодии, которые я не знала. Все было очень красиво, и у меня в душе воцарился покой — возможно, в первый раз с тех пор, как я покинула Англию.
        И лишь одно омрачило чудесный день. Я пыталась найти на столе хоть одно блюдо без кукурузы и невольно подслушала, как Джудит Хеймейкер — женщина с фермы, где мы покупаем молоко и сыр, и одна из старейшин на фейсуэллских собраниях — сказала Адаму: «Так не должно быть, чтобы мужчина жил в одном доме с двумя молодыми женщинами, ни одна из которых ему не сестра, не жена и не дочь». Я не слышала, что ответил Адам, но вид у него был мрачный.
        Меня не удивило ее замечание. Она высказала вслух мысли, донимавшие меня с первого дня в Фейсуэлле. Ни Адам, ни Абигейл не заговаривали об этом, но иногда у нас в доме возникает весьма ощутимое напряжение, которое — я это знаю — происходит от нашего необычного общежития. Но, пожалуйста, не беспокойтесь за меня. Вероятно, к тому времени, когда вы получите письмо, мы найдем способ, как разрешить эту странную ситуацию ко всеобщему удовольствию.
    Ваша любящая дочь,
    Хонор Брайт

        Лес

        На следующий день после Четвертого июля к Хонор приехала гостья. Хонор сидела на крыльце вместе с Адамом и Абигейл, сонная и слегка нездоровая после воскресного обеда, основным блюдом которого была жирная, пересоленная ветчина. Хонор в жизни не ела столько свинины. И очень скучала по рыбе и молодой баранине — блюдам простым, вкусным и легким.
        — Сейчас я буду с тобой ругаться, Хонор Брайт!
        Она вздрогнула и открыла глаза. Перед домом остановилась легкая коляска, которой правила Белл Миллз. Она перекинула поводья через ограду из кольев, выкрашенных в белый цвет, и спрыгнула на землю.
        — Как я понимаю, с твоей подачи ко мне косяками идут оберлинские дамы. «Хотим такой же серый с желтым капор, как у той юной квакерши». И как я справлюсь со всеми заказами без твоей помощи?  — Белл кивнула Адаму и Абигейл.  — Ты Абигейл? С Адамом мы уже встречались. Я Белл Миллз, хозяйка шляпного магазина в Веллингтоне. Не знаю, что Хонор вам обо мне говорила… возможно, вообще ничего. Она у нас девушка неразговорчивая. Вы пригласите меня в тенек? А то на солнце жарковато.
        Хонор встала со стула. Она ждала, что Абигейл, как хозяйка дома, пригласит гостью подняться на крыльцо. Но та удивленно уставилась на головной убор Белл: соломенную шляпку с широкими полями, украшенную белыми кружевами поверх красной ленты и вишнями, сделанными из шелка.
        Не дождавшись ни слова от Абигейл, Хонор обратилась к Белл:
        — Я очень рада, что ты приехала. Поднимайся к нам.
        Белл поднялась на крыльцо и уселась в кресло-качалку, которое ей пододвинул Адам.
        — Ох, хорошо-то как! А то по дороге я вся растряслась,  — сказала она, стягивая кружевные перчатки.
        В Веллингтоне Хонор ни разу не видела, чтобы Белл носила перчатки, даже когда выходила в город. Эти изящные кружевные перчатки смотрелись на ней как-то странно, и особенно, когда она их сняла, обнажив крупные руки с короткими, квадратными ногтями. Перчатки и нарядная шляпка никак не вязались с костлявой фигурой Белл, ее большим ростом и широкими плечами. В те времена в моде были невысокие пышечки с покатыми плечиками и ярко выраженными округлостями в определенных местах. Если женщинам полагалось выглядеть нежными голубками, то Белл Миллз была среди них канюком.
        — Абигейл, наша гостья, возможно, захочет попить с дороги,  — произнес Адам.
        — Ой, да!  — та убежала в дом, пристыженная, что ей напомнили о ее обязанностях хозяйки.
        — Да, это что-то,  — заметила Белл, глядя по сторонам.  — Я здесь еще не была. И это весь Фейсуэлл?  — Она кивнула в сторону магазина.
        — Есть несколько удаленных ферм. Но это весь Фейсуэлл,  — ответил Адам.  — Однако он быстро растет. Новые семьи переезжают сюда постоянно.
        — И все они квакеры? Не представляю, чтобы кто-то еще стал по собственной воле ездить по такой дороге. Как здесь проехать, когда идет дождь? Даже тракт между Веллингтоном и Оберлином превращается в сплошную грязь.
        Абигейл вернулась на крыльцо с четырьмя стаканами, бутылкой с каким-то темным напитком и кувшином воды.
        — Неужели ежевичный сок?  — воскликнула Белл.  — Удивительно, как вам удалось его сохранить с прошлого лета. Я бы весь выпила уже к октябрю.
        Абигейл принялась молча разливать сок по стаканам.
        — Милая, это был комплимент,  — добавила Белл.  — Только очень хорошая хозяйка знает, как сохранить лучшее угощение, чтобы у нее было, чем встретить гостей.  — Она повернулась к Хонор: — Я надеялась увидеть тебя в Веллингтоне, на праздновании Четвертого июля. Хотя путь неблизкий.
        — Мы не празднуем Четвертое июля,  — заметил Адам.
        — Правда? А что, квакерам не нравится веселиться?
        — Мы не празднуем подписание документа, каковой не включает в себя всех людей в качестве полноправных граждан страны.
        — Мы ездили в Оберлин слушать речи против рабства,  — сообщила Хонор.
        — Мне следовало бы догадаться, что квакерам интереснее слушать речь аболиционистов, чем стрелять в воздух. А мне так нравится пострелять. Как идет торговля в Оберлине?
        — Помаленьку,  — ответил Адам.  — Конечно, хотелось бы, чтобы она шла побойчее.
        — Готова поспорить, вы продаете не так уж много атласа и бархата?
        — Совсем мало.
        Белл усмехнулась.
        — Да, оберлинцы не стремятся украшать себя. Я бы там не смогла держать шляпную мастерскую — не сделаешь ничего ярче, чем капор Хонор.  — Она взглянула на простые платья Абигейл и Хонор, на рубашку без воротника и подтяжки Адама.  — Ты в Кливленде закупаешься тканями? А у какого поставщика?
        Абигейл закончила разливать сок, Хонор раздала всем стаканы. Белл обсуждала с Адамом деловые вопросы так легко и непринужденно, что Хонор стало немного завидно. Правда, Белл постоянно общается с покупательницами, она должна уметь хорошо говорить. Отчасти это ее работа. Однако Хонор все равно поражала способность Белл объединять искренний интерес к людям с легким юмором и даже бесцеремонностью.
        — У тебя такой же акцент, как у Хонор,  — заметила Белл.  — Вы с ней из одного города?
        Адам кивнул, и Белл принялась расспрашивать его о Бридпорте. Пока они беседовали, Абигейл со скучающим видом раскачивалась в кресле, а потом резко остановилась.
        — Еще соку налить?  — спросила она, поднявшись с кресла.
        — Да, спасибо.  — Белл протянула ей свой стакан и украдкой подмигнула Хонор, пока Абигейл наливала сок.  — А ты, Абигейл, где родилась?
        — В Пенсильвании.
        — Да, все мы приехали сюда из каких-то других мест. Вот такой он, Огайо.
        — А ты откуда?  — спросил Адам.
        — Из Кентукки. Разве не слышно по моему акценту? Мы перебрались сюда, когда мой супруг решил податься в Кливленд, работать в пароходной компании на озере Эри. Я подумала, что в Кливленде будет интереснее, чем в нашей дыре в Кентукки. И я, в общем, не ошиблась.
        — Ты была замужем?  — удивилась Хонор.
        — Я до сих пор замужем. Но муж, мерзавец, сбежал — с подачи моего братца, как ни прискорбно. Эти двое вечно друг с другом грызлись. Я даже не знаю, где он сейчас. Ну и ладно, муж-то он был никудышный, и я была дурой, когда за него выходила, но все-таки я предпочла бы выгнать его сама, а не предоставлять эту честь Доновану. Сукин сын.  — Белл на секунду замолчала.  — Прошу прощения, что ругаюсь. Это хорошо, что он сбежал. Скоро тут проведут железную дорогу, и пароходы вообще никому не будут нужны. В Кливленде я научилась делать шляпы. Шляпная мастерская — одно из немногих деловых начинаний, которыми женщина может заняться сама. Я переехала в Веллингтон и открыла магазин. Думала и об Оберлине, но там не любят ни перьев, ни ярких цветов. А я вот люблю.  — Она допила сок и повернулась к Хонор: — Ну что, покажешь мне Фейсуэлл? Я отдохнула, теперь могу и пройтись. И надень свой серый капор — хочу посмотреть на него.
        Все еще ошеломленная мыслью, что у Белл Миллз есть муж, Хонор побежала к себе за капором. Она сама никогда бы не надела его для прогулки по Фейсуэллу, но не могла отказать мастерице, изготовившей этот капор.
        Когда они вышли на улицу, Белл взяла Хонор под руку. Соседи, сидевшие на верандах домов, во все глаза таращились на Белл в ее яркой шляпе и на Хонор в капоре и даже не всегда отвечали на приветственные кивки. Белл этого, кажется, не замечала. А если и замечала, то не придавала значения.
        — Донован тебя не беспокоил с тех пор, как ты здесь поселилась?  — спросила она.
        — Пару раз он проезжал через Фейсуэлл, но не останавливался.  — Хонор не стала говорить о том, что Абигейл и Адам морщились всякий раз, когда Донован ей улыбался и махал рукой.
        — Хорошо. Только не обольщайся. Он просто так не отстанет. Донован любит навязывать свое внимание тем, кому оно нежелательно.
        Они прошли мимо кузницы, потом — мимо универсального магазина. Белл заглянула в витрину, хотя магазин был закрыт.
        — Выбор, смотрю, невелик,  — заметила она.  — Сколько семей тут живет?
        — Пятнадцать, включая тех, кто на фермах.
        — Господи, в Кентукки мы жили в такой же дыре. Я знаю, что это. И как нам вытащить тебя из этого дома?
        — Ты о чем?
        Белл остановилась и сжала локоть Хонор.
        — Ты же не собираешься оставаться у них? Я заметила, как на тебя зыркает Абигейл. Видела, как она напряглась, когда вы с Адамом заговорили об Англии? Чуть с кресла не грохнулась! И каждый раз, когда она чувствовала, что про нее забывают, она сразу встревала в беседу.
        — Но…
        Белл рассмеялась.
        — Она ревнует Адама к тебе. Неужели не замечаешь? Ты такой светлый, невинный человечек. Тебе бы подобное и в голову не пришло… В общем, она страшно ревнует. Хочет заполучить Адама, и ей не нравится, что у нее на пути стоит другая… которая моложе, добрее и красивее. И лучше шьет, готовит и ведет хозяйство. Черт, она, кажется, и ко мне ревновала, пока я не упомянула мужа.
        Они двинулись дальше, в направлении фермы Хеймейкеров, и Хонор рассказала Белл, что Джудит Хеймейкер говорила Адаму о неподобающей ситуации у них в доме.
        Белл усмехнулась:
        — Неудивительно. В Веллингтоне о вас говорили бы точно так же, а мы все-таки не такие суровые, как вы, квакеры.
        — Вот ее ферма, где мы берем молоко,  — произнесла Хонор, понизив голос.  — А это сама Джудит Хеймейкер.
        Вместе со своими двумя детьми Джудит сидела на крыльце большого белого дома с зелеными ставнями. Дом стоял далеко от дороги, так что Белл с Хонор не было необходимости подходить ближе, чтобы поздороваться. По правилам вежливости следовало просто кивнуть и помахать рукой. Джек Хеймейкер кивнул в ответ. Доркас уставилась на них во все глаза, Джудит невозмутимо раскачивалась в кресле-качалке. Хонор с Белл пошли дальше, и Хонор буквально физически ощущала, как три пары глаз впились взглядом в ее капор. Дорога тянулась вдоль сада Хеймейкеров. Вишни уже созрели, а сливы и персики — пока нет.
        Хонор думала о том, что Джудит Хеймейкер уже второй раз видела ее в этом капоре. И им предстоит пройти мимо нее на обратном пути.
        — Хорошая ферма,  — заметила Белл.  — И стадо тоже хорошее.  — Она кивком указала на коров, пасущихся на лугу за амбаром. Хонор их не заметила.
        Они дошли до конца сада, за которым начинался лес. Дорога превратилась в тропинку, уводящую в глубь чащи, куда Хонор боялась заходить. Для нее этот лес был воплощением Дикого Запада, незнакомого и недоброжелательного. Даже Белл, которая, кажется, вообще ничего не боялась, остановилась на опушке леса и не предложила идти дальше. В основном здесь росли буки и клены, но иногда попадались вязы, ясени и дубы — только у этих дубов были странные ровные листья без фигурных краев. В Америке даже дубы — символ крепости, несгибаемости и верности — преобразились во что-то чужое. Вглядевшись в сумрак среди деревьев, Хонор заметила енота, метнувшегося в заросли. Впрочем, зверек не убежал далеко, а взобрался на клен и повернул к женщинам свою любопытную мордочку в темной маске. Грейс обрадовалась бы, увидев енота так близко…
        — Белл, я не знаю, что делать,  — сказала Хонор.
        Та поправила вишни у себя на шляпке.
        — Ты о чем?
        — Я живу в этом доме на птичьих правах.
        — Ладно, задам тебе прямой вопрос: ты хочешь выйти замуж за Адама Кокса?
        — Нет!
        — Тогда оглянись по сторонам. Есть в Фейсуэлле мужчина, который тебе нравится?
        Хонор сразу вспомнила Джека Хеймейкера. А потом — Донована. Как он улыбался ей. И как зеленая лента, на которой он носил ее ключ, потемнела от пота у него на шее.
        — Все просто, Хонор Брайт. Ты должна сделать выбор,  — продолжила Белл.  — Вернуться домой в Англию или остаться здесь. Если останешься, тебе надо найти мужа. Главное, выбрать того, кто тебе не противен.
        Хонор невольно поежилась, а Белл рассмеялась:
        — Да уж, такого найти непросто. Пойдем, милая.  — Она взяла Хонор под руку.  — Пройдемся разок мимо этих Хеймейкеров, пусть подивятся на наши шляпки. А чтобы не нервничать, смотри на бархатцы у них перед домом. Они там высажены рядами!

* * *

        Фейсуэлл, Огайо
        11 июля 1850 года

        Дорогая Бидди!
        Я была счастлива получить от тебя письмо с новостями из дома, пусть даже они устарели на полтора месяца. Когда я читала его, мне представлялось, будто мы с тобой вместе — гуляем по нашему городу, по знакомым улицам, и останавливаемся перемолвиться парой слов со знакомыми. С большим интересом я прочитала о том, как ты съездила в Шерборн и познакомилась там с новыми людьми. Жаль, что я не могла поехать с тобой!
        Сейчас уже вечер, прохладно, я сижу на крыльце. Это мое любимое место, где я шью и пишу письма. Адам и Абигейл остались в доме: сказали, что в сырости налетят комары. Я согласна терпеть укусы, если это дает мне возможность хотя бы какое-то время побыть одной. После обеда началась гроза. Летом грозы бывают чуть ли не каждый день. Они здесь сильнее и страшнее, чем те немногие грозы, которые мы наблюдали в Бридпорте, да и то издалека. Тут гроза налетает внезапно, и синее небо буквально за считаные минуты становится угрожающе черным. Дождь льет стеной, иногда даже с градом, он может побить посевы, если идет долго. Дороги вмиг превращаются в жидкую грязь. В один из дней на прошлой неделе небо сделалось зеленым, и Абигейл сказала, что это признак приближающегося торнадо. Мы спрятались под столом, хотя я не думаю, что он бы нас защитил, если торнадо прошел через Фейсуэлл. Я слышала, что торнадо может смести целый дом и поднять его в воздух.
        Но после грозы воздух становится чистым и свежим, и настает благословенная прохлада. Я слышала, что в Огайо бывает жарко, но не представляла, что настолько. Жара такая, что иной раз нет сил просто пошевелиться, и даже ночь не приносит облегчения. Вот почему мне так нравятся грозы.
        У меня неожиданная новость: на сегодняшнем собрании Адам и Абигейл объявили о своем желании вступить в брак. Бракосочетание состоится через десять дней. Я считала, что оглашение имен будущих супругов происходит за три недели до предполагаемой свадьбы, чтобы у общины было время обдумать услышанное, но здесь, как я понимаю, принято все делать быстро.
        Адам с Абигейл ничего мне не сказали, и я узнала об их помолвке на собрании, как и остальные Друзья. После собрания их все поздравляли, хотя, как мне показалось, поздравления звучали формально, не от души. Не ощущалось той радостной атмосферы, что обычно царит на собраниях, когда там оглашают имена будущих супругов. Адам и Абигейл слегка смущались. Возможно, с их стороны это был просто практичный шаг для скорейшего разрешения неловкой ситуации, сложившейся в нашем доме.
        Грейс умерла полтора месяца назад. Мне хотелось напомнить об этом Адаму. Весь день он не решался посмотреть мне в лицо. На самом деле они с Абигейл избегали меня, да и я, честно сказать, не искала с ними встречи. Хотя днем было жарко и душно, я ушла в огород полоть сорняки. Вернулась в дом, когда началась гроза.
        Женщины быстро сорганизовались и назначили на завтра то, что они называют «швейным штурмом», чтобы помочь Абигейл с лоскутными одеялами для супружества. Дома мы с Грейс и мамой втроем шили одно одеяло за несколько дней, а здесь женщины иногда собираются всей общиной и шьют одеяло за день. Я с нетерпением ждала, когда меня позовут на такой «штурм», но мне бы хотелось, чтобы это не было связано со свадьбой Абигейл; мне нет радости в том, чтобы ей помогать.
        Я знаю, тебе интересно, как все это пройдет. Я тебе обязательно расскажу. Прямо в этом письме.

        Итак, продолжаю:
        «Швейный штурм» проходил на ферме Хеймейкеров, где мы покупаем молочные продукты. Хеймейкеры — хорошие, надежные люди, хотя мать семейства — жесткая, а угрюмая дочь временами напоминает мне Абигейл. Мы принесли окорок, вишневый пирог и обнаружили, что там уже было четыре вишневых пирога и два окорока. Одеяло, над которым нам предстояло работать, растянули на деревянной раме. Я думала, это будет настоящее одеяло невесты с вышивкой, но это была аппликация: цветы в вазах и фрукты в чашах. Основные цвета — красный и зеленый на белом фоне. Типичная для Огайо расцветка. В последние пару недель Абигейл шила основу для этого одеяла, но вообще она не особенно часто берет в руки иголку, так что, наверное, мне следовало бы догадаться, почему женщины из общины решили устроить этот «швейный штурм». Техника аппликации очень популярна. На мой взгляд, это очень простое, «ленивое» шитье — словно швея не дает себе труда продумать будущее изделие, а попросту вырезает из ткани рисунки, которые ей по нраву, и пришивает их на основу. Сшивание узоров из лоскутов требует сосредоточенности и аккуратности. Поэтому мне и
нравится лоскутное шитье, хотя кое-кто говорит, будто оно слишком геометрическое и холодное.
        Джудит Хеймейкер разметила одеяло мелом, разделив его на квадраты, надо было простегать ромбами и нашить на них цветы и листья. За основу Абигейл взяла ту же синюю ткань, какую рукодельницы из Друзей используют и в Англии; некоторые товары, как и переселенцы, пересекли океан и обрели новый дом в Новом Свете. Однако подкладка была из ватина, а не из шерсти, как мы привыкли. Насчет происхождения ваты (ее получают из хлопка) возникали сомнения: не выращен ли этот хлопок рабами? Джудит Хеймейкер уверила нас, что ватин ей продал Адам Кокс, а он закупает товары у торговца из Кливленда, который ведет дела только с теми плантаторами, кто не использует рабский труд. Я слышала про магазин в Цинциннати, его держит один из Друзей. В том магазине гарантированно не бывает товаров, произведенных рабским трудом. Но не знала, что подобный магазин есть и в Кливленде. Я была рада, что фейсуэллским Друзьям небезразличны такие вещи.
        Мы шили несколько часов кряду, и, как нередко бывало раньше даже у нас в Англии, многие поражались, как быстро и аккуратно я шью. И особенно всех поразило, что я шью в две иголки двумя руками. Большинство женщин направляют иголку одной рукой, и им было трудно за мной угнаться. На самом деле я шила быстро, потому что мне приходилось меняться местами с теми, кто за мной не поспевал. Некоторые даже забирались под раму, чтобы посмотреть на мои изнаночные стежки. Ты знаешь, мне всегда удавалось шить ровно с обеих сторон. Я пишу об этом не для того, чтобы похвастаться, а чтобы ты поняла: я чувствую себя здесь чужой, даже когда выполняю знакомую и приятную мне работу. Вместо того чтобы похвалить мое мастерство, все таращились на меня, как на какой-то диковинный овощ, неизвестно какими судьбами оказавшийся на их местном рынке. Похвалы в Америке часто звучат чуть ли не агрессивно, будто люди пытаются оправдать свое неумение вместо того, чтобы просто порадоваться достижениям ближних. Однако Джудит Хеймейкер попросила меня сделать простежку на цветах и фруктах, поскольку на них сосредоточено основное
внимание. В своем роде это была похвала.
        За работой женщины говорили без умолку, а я молчала и открывала рот, когда ко мне обращались с прямым вопросом, что случалось нечасто. Все они были милы и приятны в общении, хотя — честно признаюсь — за исключением темы о происхождении хлопка их разговор показался мне скучным. Только не думай, что я становлюсь нетерпимой и категоричной. Возможно, если бы кто-то из них сидел за шитьем вместе с нами в Бридпорте, им тоже было бы скучно слушать наши разговоры о людях, которых они не знают, и местах, где они не бывали. Надеюсь, со временем я познакомлюсь и с этим людьми, и с этими местами, и беседы о них станут мне интересны. Но в основном я заметила, американские женщины интересуются только собой и своими делами. Видимо, это объясняется тем, что местная жизнь — будто борьба за выживание, и женщинам не хочется думать ни о чем другом, кроме текущих, повседневных дел.
        Никто не сказал ни слова о грядущем замужестве Абигейл, однако чувствовалось, что все испытывают облегчение от того, что поистине странная ситуация в нашем доме скоро изменится. Никто не спросил меня, что я теперь собираюсь делать. Но я сама лишь об этом и думаю. Не хочу оставаться в их доме, но пока не вижу других вариантов.
        К вечеру мы закончили одеяло, с работы вернулись мужчины. Все вместе мы сели ужинать. Кроме окороков, была еще жареная говядина, картофельное пюре, запеченный сладкий картофель — он оранжевый и по вкусу напоминает тыкву,  — зеленая фасоль, свежая кукуруза и кукурузный хлеб, а также всевозможные домашние соленья и множество пирогов, большей частью вишневых, поскольку вишня как раз созрела. Я обрадовалась крыжовнику — не знала, что его выращивают в Америке. Ароматный и свежий вкус ягод напомнил мне о нашем саде под летним солнцем.
        Я рада, что попала на «швейный штурм», ведь мне всегда нравилось шить одеяла. Меня успокаивает монотонная работа с иглой. Конечно, было бы приятнее сидеть за шитьем, если бы рядом находился кто-то, с кем я могла бы подружиться. Там были две девушки моего возраста: Доркас Хеймейкер, дочь хозяйки дома, и еще одна — Каролина. Но они не проявляли ко мне дружелюбия. Завидовали мне и боялись, что по сравнению с моим шитьем их работа покажется неумелой. А я лишний раз убедилась, как сильно мне не хватает тебя.
        Прости меня, Бидди. В каждом письме мне приходится извиняться за то, что я жалуюсь и осуждаю людей, среди которых живу. Удивляюсь, почему мне так трудно приспособиться к новой жизни на новом месте. Я думала, все будет проще. Правда, я никогда не уезжала далеко от дома и никогда не пребывала в такой растерянности, не зная, что мне готовит грядущий день. И конечно, я думала, что со мной будет Грейс, у которой я всегда нашла бы поддержку и утешение.
        Обещаю, что в следующем письме не стану жаловаться на трудности и напишу о том, как замечательно я живу в Америке.
    Твоя навеки подруга,
    Хонор Брайт

        Кукуруза

        Джек Хеймейкер был для Хонор, словно потянутая мышца, которую чувствуешь при каждом движении. Она постоянно ловила себя на том, что, приходя на ферму Хеймейкеров за молоком, ищет взглядом, где Джек. Обычно он не попадался ей на глаза, и его отсутствие было одновременно и разочарованием, и предвкушением будущей встречи. Но иногда она его видела издалека — как он выходит из хлева, или присматривает за коровами на пастбище, или впрягает лошадей в повозку, нагруженную излишками молока, предназначенного на продажу на рынке. Когда Хонор удавалось увидеть Джека, она смотрела на него, как смотрят на солнце: не прямо, а мельком, стараясь не выдавать, что творится у нее в душе. И каждый раз, когда она на него смотрела, он улыбался — даже когда не смотрел на нее. Похоже, Джек всегда знал, что привлекает ее внимание.
        На собрании Хонор было трудно сосредоточиться, и она уже начала опасаться, что ей никогда не удастся обрести внутреннее озарение, пока в том же зале сидит Джек Хеймейкер и она ощущает его присутствие. После собрания, когда все вышли на улицу и, разбившись на группки, стали разговаривать, Хонор стояла сама не своя и надеялась, что Джек не подойдет к ней, Адаму и Абигейл. У них была слишком маленькая община, и ни один шаг и жест не оставался незамеченным. Видимо, он это понял, потому что остался стоять в компании молодых парней, смеясь вместе с ними и переминаясь с ноги на ногу в сухой грязи, так что его белая рубаха очень скоро покрылась налетом пыли. Хотя Джек не смотрел в ее сторону, Хонор чувствовала его интерес и боялась, как бы кто-нибудь ни заметил невидимую, звенящую нить, протянувшуюся между ней и Джеком.
        Он был не особенно хорош собой: с достаточно плоским лицом и маленькими, близко посаженными глазами,  — но всегда был чисто выбрит, и это нравилось Хонор гораздо больше, чем бороды, которые носили большинство мужчин-квакеров. Однако больше всего Джек привлекал Хонор тем, что его самого влекло к ней. Чужой интерес может быть мощным стимулом для развития чувств. Когда Джек смотрел на нее, она почти физически ощущала давление этого взгляда.
        На «швейном штурме» в доме Хеймейкеров у Хонор было занятие, отвлекавшее от посторонних мыслей. И она этому радовалась. Но все равно помнила, что вечером Джек Хеймейкер придет сюда и они сядут ужинать за один стол. Будучи опытной швеей, она знала, как надо работать, чтобы нарастающая усталость не влияла на качество ее стежков, но под конец дня у нее разболелись запястья и поясница, а плечи буквально сводило от напряжения. Вкупе с изнуряющей жарой, к которой Хонор пока не привыкла, все это закончилось головной болью. Когда Джек и остальные мужчины вернулись с работы, Хонор уже почти ничего не различала перед собой — из-за боли, пульсирующей в висках, и светящейся пелены перед глазами.
        Когда крыльцо и общая комната начали наполняться людьми, Хонор ускользнула в кухню, вышла во двор через заднюю дверь и, спотыкаясь, направилась к колодцу. Она подняла ведро и, прислонившись к каменной кладке, зачерпнула воду жестяной кружкой. Выпив воды, Хонор сделала несколько глубоких вдохов и подняла глаза к небу, на котором уже показались первые звезды. Вечерело, но было по-прежнему жарко и душно. В траве мерцали светлячки. Хонор наблюдала за ними, удивляясь тому, что насекомые могут светиться сами по себе.
        — Ты хорошо себя чувствуешь?
        Конечно, он вышел следом за ней, хотя она не давала ему понять, что хочет остаться с ним наедине.
        — Просто мне стало жарко.
        — Да, от жары даже на улице нет спасения. Странно, что они по собственной воле набились в гостиную.  — Джек Хеймейкер говорил, слегка растягивая слова.
        Светлячок, пролетавший мимо, присел на рукав Хонор суть выше локтя и пополз вверх по руке. Его брюшко все еще слабо светилось. Хонор вытянула шею, стараясь получше рассмотреть его, а Джек улыбнулся.
        — Не бойся. Это всего лишь светящийся жук.
        Он поставил палец на пути светлячка. Хонор замерла, стараясь не думать о его прикосновении. Когда светлячок заполз на палец Джека, тот поднял руку, и насекомое улетело — крошечной искоркой в темноту.
        — У нас в Англии нет светлячков,  — произнесла Хонор.
        — Почему?
        — Там все по-другому.
        — Например?
        Хонор огляделась по сторонам.
        — Земля более… упорядочена. Поля зеленее и разделены рядами деревьев или кустов. Там не так жарко, и меньше лесов.
        Джек сложил руки на груди.
        — Похоже, тебе у нас не очень нравится.
        — Я…  — Хонор уже пожалела о том, что завела разговор об Англии. Лучше было бы промолчать.  — Я не это имела в виду.
        — А что ты имела в виду?
        Она мысленно перебрала фразы, которые только что произнесла, и поняла, что совершила ошибку, представив Англию в более выгодном свете. Надо было хоть как-то похвалить Огайо. Американцы любят, когда их страну превозносят.
        — Мне нравятся… светящиеся жуки,  — сказала она.  — Они милые и дружелюбные.
        — В отличие от людей?
        Хонор вздохнула. Джек опять переврал все, что она говорила. Это всегда ее поражало. Вот почему она часто молчала.
        — Наверное, нелегко жить с Абигейл и Адамом,  — продолжил Джек.
        Хонор нахмурилась. Конечно же, ей не хватало сочувствия близких людей, но она знала Джека не так хорошо, чтобы принимать от него сочувствие. Ей было приятно, что он рядом, но не нравилось то, о чем он говорит.
        — Пожалуй, пора возвращаться в дом,  — промолвила она.
        — Я с тобой.
        Они прошли через кухню и оказались в переполненной гостиной. Доркас Хеймейкер и ее подруга Каролина обернулись в их сторону. Хонор заметила, какие красные щеки у Каролины, и сразу же заподозрила, что та натерла их коровяком, как делала Грейс, когда считала, что выглядит слишком бледной. «Квакерские румяна» — так посторонние называют коровяк.
        Джек словно и не заметил подругу сестры.
        — Будешь есть?  — обратился он к Хонор.  — Когда целый день шьешь, аппетит разыгрывается не на шутку.
        Хонор не поняла, насмехается он над ней или нет. Американцев трудно понять: они смеются над тем, что самой Хонор вовсе не кажется смешным, и не проявляют никаких чувств к тому, что представляется ей забавным и вызывает улыбку. Она промолчала, просто шагнула к столу, который ломился от яств. Хонор надеялась, что Джек не увяжется за ней следом и звон у нее в ушах прекратится. Она не знала, почему на нее так действует присутствие Джека Хеймейкера. Ее обескураживали его непринужденные манеры — впрочем, как и сама Америка. Хонор привыкла к спокойной, упорядоченной жизни, но с тех пор, как она покинула Дорсет, в ее жизни не стало ни упорядоченности, ни покоя. Джек Хеймейкер являлся частью американского хаоса, который так пугал Хонор.
        Она оглядела еду на столе. Все было вполне предсказуемо: окорок, жареная говядина, горы картофельного пюре, зеленая фасоль, кукурузные лепешки, пироги. Хонор тяжело сглотнула, подавляя приступ тошноты. Ей так не хватало сдобных булочек с маслом, паштета из копченой скумбрии, отбивных из баранины, клубники со сливками — простой и легкой еды, которую подают нормальными порциями, а не сваленной в кучу. Она хотела отойти от стола, но вдруг заметила миску со свежим крыжовником.
        Как только она потянулась к миске, люди, стоявшие вокруг стола, разом примолкли и расступились, освобождая дорогу Джудит Хеймейкер. Та несла огромное блюдо с початками кукурузы, испускающими густой пар.
        — Кукуруза готова!  — объявила хозяйка дома. Ее лицо раскраснелось от жары и предвкушения.
        Хонор в первый раз видела, чтобы Джудит Хеймейкер улыбалась по-настоящему. Женщины принялись торопливо переставлять тарелки и миски, чтобы Джудит могла поставить блюдо с кукурузой в центр стола.
        — Первая кукуруза сезона,  — объяснил Джек, когда все устремились к столу, чтобы взять кукурузу.  — Початки еще не такие большие, как в августе, но мягче и слаще. Где твоя тарелка? А то сейчас все расхватают.  — Он протянул руку и поднял с блюда початок, держа его двумя пальцами.  — Быстрее, а то горячо!
        Хонор пришлось взять тарелку, и Джек положил на нее сразу два кукурузных початка.
        — Ее можно есть с маслом. Видишь тарелку с кусками масла? Это специально для кукурузы. Но мне кажется, что самую первую кукурузу надо есть без всего. Она и так сладкая. Попробуй.  — Он подвел ее к скамейке, стоящей вплотную к стене. Подождал, пока Хонор усядется, протянул ей тарелку и сам расположился рядом.
        Хонор чувствовала, что на них смотрят — и не только Доркас и Каролина, но и Адам с Абигейл, Джудит Хеймейкер и кузнец Калеб Уилсон. Каролина глядела на них в упор, и ее глаза странно блестели.
        Хонор склонила голову и уставилась на початок кукурузы у себя на тарелке. Каждое зернышко походило на полупрозрачный, подсвеченный солнцем зуб. Джек уже ел свой початок, вгрызаясь в него с громким чавканьем — будто конь или олень пробирался сквозь густой подлесок во влажном лесу. Братья Хонор и даже Адам Кокс никогда так не чавкали за едой. Джек Хеймейкер ел радостно, самозабвенно и по-мужски грубо.
        Джек положил объеденный стержень початка на их с Хонор общую тарелку и поднялся, чтобы взять еще, но тут заметил нетронутую кукурузу Хонор.
        — Ты что, не любишь кукурузу?
        Она смутилась:
        — Я ее никогда не ела просто вареную.
        — Ясно.  — Он улыбнулся.  — Значит, тебе предстоит настоящее лакомство. Я должен это увидеть.
        Хонор смутилась еще больше, сообразив, что Джек никуда не уйдет, а так и будет стоять и глядеть на нее — с этой широкой улыбкой, и растрепанными волосами, и зернышком кукурузы, прилипшим к подбородку. Теперь на Джека и Хонор смотрели все присутствующие. Хонор густо покраснела, готовая провалиться сквозь землю. Но она понимала: выбора у нее нет. Если и дальше сидеть в нерешительности, это лишь привлечет больше внимания. Она взяла кукурузу с тарелки и принялась вертеть в руках, будто пытаясь решить, с какого места начать кусать.
        — Давай, Хонор!  — подбодрил Джек.  — Смелее!
        Она закрыла глаза, вонзила зубы в початок… и в изумлении распахнула глаза. Никогда в жизни она не пробовала ничего столь же освежающего и сладкого. Это было совсем не похоже на блюда из кукурузы, какие ей доводилось попробовать. Это была кукуруза в чистейшем виде — вкус самой жизни. Хонор ела, ела и никак не могла остановиться, и съела все до единого зернышка.
        Джек рассмеялся:
        — Смотрю, тебе пришлось по душе. Добро пожаловать в Огайо, Хонор. Принести еще?
        На следующий день после «швейного штурма» Джек Хеймейкер явился в лавку Адама Кокса. Он пришел перед закрытием, когда поток покупателей уже схлынул. Хонор раскладывала ткани по местам, а Адам подсчитывал выручку за день. Хонор разволновалась и даже слегка испугалась, когда в магазин вошел Джек, но постаралась этого не показать. Она поприветствовала его и продолжила скатывать ткань в рулон — ту самую кремовую с рыжими ромбиками ткань, какую миссис Рид купила для своей дочери месяц назад. Хонор потом спросила у Адама, можно ли ей отрезать маленький кусочек ткани. Она хотела использовать этот кусочек для будущего одеяла вместе с лоскутами от коричневого платья Грейс и желтым шелком, который ей подарила Белл.
        Адам перестал писать и положил перо поверх раскрытой счетной книги.
        — Я отвез партию сыра в колледж,  — сказал Джек,  — и подумал, может, я подвезу Хонор домой, если она тебе больше не нужна. Она целый день на ногах и, наверное, устала.
        Адам перевел взгляд с Джека на Хонор, и облегчение, написанное у него на лице, было красноречивее всяких слов. Хонор все поняла: Джек ухаживает за ней, и Адам дает свое молчаливое благословение. Ее жизнь, такая неопределенная и тревожная в последние несколько месяцев, теперь стала подобна лоскуту ткани, над которым уже занесли иголку, чтобы пришить его на место. Однако Хонор не чувствовала себя в безопасности. Наоборот: у нее возникло ощущение, будто земля раскачивается и дрожит под ногами — как в тот день, когда Хонор спустилась с трапа «Искателя приключений» в нью-йоркской гавани.
        — Да, конечно,  — ответил Адам.  — Я сам управлюсь.  — Он вновь взялся за перо.
        Хонор потянулась за шалью — явно лишней в такую жару; но женщина никогда не выходит из дома без шали. Шаль висела на колышке над стене прямо над столом Адама, и, потянувшись за нею, Хонор невольно заглянула в счетную книгу. Заточка игл: 11 шт. по 1 центу за штуку — 11 центов. Заточка ножниц: 5 шт. по 5 центов за штуку — 25 центов. 3 ярда бязи,  — писал Адам. С того места, где стояла Хонор, ей была хорошо видна плешь у него на макушке.
        В тот день дождя не было, и жара не спадала даже под вечер. Когда Хонор и Джек сели в повозку и поехали по Мейн-стрит, вдали прогремел гром. Небо на западе затянули черные тучи.
        — Не бойся. Гроза еще далеко,  — произнес Джек.  — Я привезу тебя раньше, чем она доберется до нас.
        — Я не боюсь,  — сказала Хонор, хотя все же боялась немного.
        Американские грозы были яростнее и страшнее тех, которые она наблюдала в Англии. Воздух словно сгущался, пропитываясь напряжением, но далекие громы и молнии обещали скорое освобождение. Из громоздящихся черных туч проливались потоки дождя, молнии били так близко, что казалось, их можно коснуться рукой, и земля сотрясалась от грохота грома. Да, здешние грозы были свирепыми — настоящее буйство стихий. Гроза ни разу не заставала Хонор на улице, и ей не хотелось попасть под грозу сейчас. Коляска Адама намного быстрее повозки Джека. Или грозу можно переждать в магазине. Но она не могла попросить Джека повернуть назад.
        Когда они проезжали по Мейн-стрит, Хонор заметила миссис Рид. Чернокожая женщина посмотрела на Хонор и Джека, кивнула, но не улыбнулась. Сегодня ее соломенную шляпу украшали соцветия крошечных белых цветов, которые Хонор видела уже не раз, но не знала, как они называются. Обычно они росли вдоль дорог.
        — Ты с ней знакома?  — В голосе Джека звучало недовольство.
        — Иногда она заходит в магазин. А что за цветы у нее на шляпе?
        — Посконник. Раньше им лечили лихорадку. А что, в Англии нет посконника?
        — Есть. Но здесь цветы выглядят по-другому, даже если у них одинаковые названия.
        Джек усмехнулся. Вдалеке снова прогрохотал гром, на сей раз — громче.
        Сидеть рядом с Джеком в повозке — это было удивительное ощущение. Совсем не то, что сидеть рядом с Адамом или со старым Томасом, который привез ее в Веллингтон; и совсем не похоже на то, что Хонор испытывала рядом с Сэмюэлом, когда они вместе гуляли по городу. И дело не только в том, что от Джека пахло свежескошенным сеном, даже когда он вспотел и измазался в грязи после целого дня работы. Между ними установилась некая странная безмолвная связь, и окружавший их воздух, казалось, звенел электрическим напряжением. Для Хонор это было ново и удивительно. Она очень остро осознавала присутствие Джека. Каждый его вдох и выдох, каждый наклон головы, каждое движение рук, держащих поводья,  — все отпечатывалось в ее сердце. Она смотрела на его руку, открытую закатанным рукавом. Все светлые волоски у него на коже лежали в одном направлении, как колосья пшеницы, согнувшиеся под ветром.
        Это и есть похоть, подумала Хонор, покраснев от стыда. С Сэмюэлом она не чувствовала ничего подобного. Хонор знала Сэмюэла с детства, и он был ей скорее как брат. Возможно, то, что он чувствовал к той женщине из Эксетера, было похоже на то, что Хонор испытывала сейчас к Джеку. Впервые после расставания с Сэмюэлом Хонор смогла осознать, что он чувствовал и почему сделал то, что сделал.
        — Кукуруза растет,  — произнес Джек, когда они проезжали мимо кукурузных полей, расположенных между лесами рядом с Оберлином и Фейсуэллом.
        Джек вообще говорил мало. Только периодически подбадривал Хонор, уверяя, что гроза еще далеко. А потом продолжал мурлыкать себе под нос какую-то песенку.
        Абигейл, сидевшая на крыльце, уставилась на них, раскрыв рот. Хонор поблагодарила Джека, и он помог ей спуститься с повозки, задержав руку на ее локте на мгновение дольше, чем позволяли приличия.
        — Мы все-таки обогнали грозу,  — улыбнулся он.
        Под конец рабочего дня в магазине Хонор сильно устала, и ей очень хотелось есть. Но в тот вечер она не притронулась к ужину и долго-долго не могла заснуть. Гроза обошла Фейсуэлл стороной, и на следующий день было так же жарко и душно, как накануне.

* * *

        В субботу Джек снова явился в магазин и предложил подвести Хонор до дома.
        — Кукуруза уже почти выросла,  — сказал он по дороге.  — Но пока не готова.
        Когда же Джек в третий раз подвозил Хонор, то остановил повозку на краю кукурузного поля. Они сидели и смотрели на кукурузу, которая выросла уже выше человеческого роста: початки набухли, длинные кисти походили на нити шелка, стебли тихо шелестели.
        — Хонор, кукуруза готова. Ты согласна?
        Она тяжело сглотнула. Это американский ритуал ухаживания? Один разговор за столом, три поездки в повозке и совокупление на кукурузном поле? После этого их имена огласят на собрании, и они станут мужем и женой: их проводят в супружескую постель менее чем через два месяца после знакомства. В Америке даже время коробилось и сгибалось, то растягиваясь, то сжимаясь. Ровный ход времени, к которому Хонор привыкла дома, здесь был нарушен. Иногда время мучительно замедлялось: на борту «Искателя приключений», в ожидании писем из дома, в долгие жаркие вечера с Абигейл на крыльце. А порой мчалось во весь опор: смерть сестры, бракосочетание Адама и Абигейл, планы Джека на их совместное будущее. У нее перехватило дыхание, а перед глазами все поплыло.
        — Хонор!
        Был ли у нее выбор? Она могла бы сказать ему «нет», и Джек встряхнул бы поводья и довез бы ее до Фейсуэлла, но уже никогда не предложил бы подвезти до дома и не улыбался ей, кроме как по-соседски. И ей придется и дальше жить у Адама и Абигейл. Они поженились неделю назад, но Хонор все равно чувствовала себя неловко в их доме.
        Она всегда думала, что выйдет замуж за человека, которого знает давно, с кем у нее много общего. Правда, это еще не гарантирует крепости чувств. Когда Сэмюэл бросил Хонор, для нее это было так же неожиданно, как и теперешние ухаживания Джека. И симпатия, рожденная из давнего знакомства, не означает вообще ничего, если не сопровождается физическим влечением. К Джеку, по крайней мере, ее влекло. И это было уже кое-что.
        — Да,  — наконец проговорила она.  — Кукуруза готова.
        Джек спрыгнул с повозки и протянул руку Хонор. Он повел ее в глубь кукурузного поля, созревшие, набухшие початки качались у них над головой, листья царапали Хонор щеки и как будто хватали и дергали за рукава. Хотя они шли по прямой, Хонор очень скоро утратила всякое ощущение направления: все утонуло в шелесте кукурузы под жарким сумеречным небом.
        Джек уложил ее на сухую землю между двумя рядами кукурузы. На мгновение замер, внимательно глядя на Хонор, словно желая убедиться, что она не переменила свое решение. Он не стал целовать ее сразу. Сначала снял с ее шеи белую косынку и провел губами вдоль ключицы, легонько прикусывая выступавшую косточку. У Хонор перехватило дыхание. Ни один мужчина не прикасался к ней так — на самом деле, вообще никак не прикасался. Самое большее, что они позволяли себе с Сэмюэлом,  — держаться за руки и целоваться в щечку. И иногда, когда они сидели рядом, Хонор прислонялась к его плечу. Прикосновение губ Джека пробудило в ней нечто такое, о чем Хонор даже не подозревала.
        Повсюду стрекотали сверчки, выпевая свою бесконечную песню. Хонор задышала быстрее, когда Джек стянул платье с ее плеч и еще ниже, так что белая лента, пришитая к вороту, стала как пояс на талии. Теперь Джек целовал ее грудь, и Хонор закрыла глаза, полностью отдаваясь этому новому для себя ощущению. Но когда он задрал ей юбку и принялся ласкать бедра, Хонор вдруг поняла, что представляет себе Донована: его карие, в желтую крапинку глаза, пристальный взгляд, уверенные, дочерна загорелые руки на ее белой коже. Она открыла глаза, но отступать было поздно. То, что они начали с Джеком, было уже невозможно остановить. Джек осторожно раздвинул ей ноги и вошел в нее. Но, несмотря на потрясение и боль, Хонор почти бессознательно начала отвечать заданному им ритму. Она откуда-то знала, что надо делать, хотя это происходило впервые. Все быстрее и настойчивее, все настойчивее и быстрее — Хонор уже не могла сдерживать свои эмоции, смесь возбуждения, восторга и боли захватила ее целиком, и она потерялась в этом всепроникающем ритме, сотрясавшим все ее существо. Джек вздрогнул всем телом, на мгновение замер,
шумно втянув в себя воздух, а потом упал на нее. Хонор обняла его и прижала к себе, уткнувшись носом ему в шею. Так они и лежали, пока их дыхание не выровнялось. Хонор повернула голову, чтобы вдохнуть воздух, и снова услышала стрекот сверчков, и почувствовала, что лежит на твердой земле, а в спину больно вонзается камешек. Затуманенным взором она смотрела на темные ряды кукурузы и задавалась вопросом: нет ли поблизости змей? Все было тихо и неподвижно, но вскоре что-то зашуршало среди высоких стеблей, и Хонор увидела золотисто-коричневую змейку, показавшуюся из зарослей.

* * *

        На следующий день на собрании их имена были оглашены как имена будущих супругов. Утром, перед тем как выйти из дома, Хонор увидела, что Абигейл выворачивает наизнанку на заднем дворе. Когда та разогнулась, Хонор стоило лишь на нее посмотреть, чтобы сразу понять, в чем тут дело. Она видела такие лица у других женщин, и поняла, что Абигейл носит под сердцем дитя — а ведь она только что вышла замуж. Когда Абигейл объявила, что ей нездоровится и она не пойдет на собрание, а останется дома и будет лежать, Хонор не сказала ни слова. Но подумала: «Все происходит так быстро. Чересчур быстро».
        По дороге к молитвенному дому Хонор сообщила Адаму о своем решении выйти замуж за Джека Хеймейкера. Тот молча кивнул. Даже если он был доволен, то никак этого не показал.
        Джек тоже все рассказал своей матери еще до начала собрания, поскольку Джудит Хеймейкер, будучи одной из старейшин, должна была заранее знать о готовящемся оглашении. Хонор не хотелось бы находиться рядом с Джеком, когда тот сообщал матери данную новость. Она представляла, как Джудит Хеймейкер восприняла это известие. Насколько Хонор успела узнать Джудит, та была здравомыслящей, принципиальной женщиной строгих взглядов. Наверняка у нее имелись определенные планы насчет того, как должна строиться жизнь сына, и вряд ли ее представления о его будущем включали в себя дочь торговца пенькой, непривычную к фермерскому труду, робкую, молчаливую, тоскующую по дому.
        Когда Хонор вошла, мать и дочь Хеймейкеры уже сидели на местах: Доркас — на женской скамье, Джудит — на скамье старейшин. Джудит смотрела прямо перед собой, ее лицо, как обычно, было суровым и сосредоточенным. Доркас хмурилась. И только Джек, расположившийся на мужской скамье, улыбнулся Хонор, которая вдруг почувствовала себя одинокой и беззащитной. И впервые пожалела о том, что рядом с ней нет Абигейл.
        Хонор уселась на место, опустила голову и застыла как изваяние. Словно пытаясь укрыться в своей неподвижности. Однако она никак не могла сосредоточиться. Даже когда в комнате воцарилось молчание, у Хонор не получилось погрузиться во внутреннее безмолвие и успокоить тревожные мысли. Ей постоянно что-то мешало: в комнате было жарко и душно, спина затекала, нос чесался, струйки пота щекотали шею. Так она промучилась два часа и под конец молчаливой молитвы была еще более взбудоражена, чем вначале.
        Оглашение предстоящего бракосочетания присутствующие встретили удивленным шепотом. Хонор густо покраснела и вздрогнула, услышав приглушенные рыдания Каролины — подруги Доркас, которая так странно смотрела на нее на «швейном штурме». Хонор почти ничего не знала о Каролине. Знала только, что та дочь какого-то фермера. В таком маленьком городке, как Фейсуэлл, с женихами было негусто, и у всякого молодого мужчины, годного в мужья — а Джек Хеймейкер, безусловно, к таким относился,  — наверняка должна быть потенциальная невеста, какую ему определили семья и община. Теперь Каролине придется либо поспешно выходить замуж за другого — скорее всего за кого-то из ближайшей квакерской общины, например, из Гринвича в двадцати милях отсюда,  — или переезжать еще дальше на запад, в Айову, Висконсин или Миссури. Хонор закрыла глаза, не в силах смотреть на убитое лицо Каролины. «Прости меня,  — подумала она, надеясь, что это мысленное послание как-то дойдет до несчастной.  — Прости, но замужество для меня — это единственный способ закрепиться здесь и обрести свое место. Иначе я так и погибну в открытом море, не
зная, в какой стороне земля».
        Когда собрание завершилось и все поднялись со скамей, Каролина опрометью выбежала из комнаты. Доркас рванулась за ней, но Джудит Хеймейкер удержала ее. Хонор буквально физически ощущала, что все на нее смотрят — на нее и ее будущую свекровь, которая уже направлялась к ней и тащила за собой Доркас. Не зная, куда девать руки, Хонор сложила их на груди и подняла голову. Она очень робела, но понимала, что не должна прятать взгляд. Скоро она войдет в эту семью — и нельзя жить всю жизнь, глядя в пол. Джудит была в темно-сером платье и простом белом капоре, туго завязанном под подбородком белой лентой. Несмотря на жару, она, похоже, совсем не потела. Как и у Доркас, у Джудит были широкие плечи, почти как у мужчины, а руки бугрились крепкими мышцами, как у сельских женщин, которые всю жизнь доят коров. Она, как всегда, улыбалась, но Хонор уже сообразила, что в этой улыбке нет тепла.
        — После обеда ждем тебя вместе с Адамом,  — сказала Джудит.  — Нам нужно многое обсудить.
        Хонор молча кивнула, отметив, что Джудит не пригласила их на обед. Хотя это и к лучшему. Кусок все равно не полез бы ей в горло в присутствии будущей свекрови.

* * *

        Похоже, прежде всего Джудит хотела обсудить одеяла.
        Хонор и раньше бывала на ферме Хеймейкеров: несколько раз — с Абигейл, когда они приходили за молоком, и на «швейном штурме» пару недель назад. Но она даже не представляла, что когда-нибудь станет здесь жить. Когда они с Адамом шли по дороге, тянувшейся на запад от Фейсуэлла, у Хонор возникло ощущение, будто каждый сделанный шаг уводит ее все глубже в дикие земли — все дальше и дальше от цивилизации и привычного ей уклада. Приблизившись к ферме, Хонор взглянула на нее по-новому. Ферма Хеймейкеров, как и остальные фермы в Огайо, отличалась от фермерских хозяйств в Дорсете: те были намного старее и будто сливались со своим природным окружением, а американские фермы сразу выделялись на фоне пейзажа, дерзко и беззастенчиво. Постройки располагались не как попало, а по четкому плану, и были не каменными, а деревянными. Границы обозначались не каменными стенами, а изгородями из жердей, и вместо зеленых лугов, невысоких холмов и небольших редких рощ территорию фермы окружал густой дикий лес. Двухэтажный, обшитый досками дом стоял вдалеке от дороги, а на переднем дворе была разбита лужайка — настоящий
зеленый газон, большая редкость в Америке, поскольку подобный газон нуждается чуть ли не в ежедневной заботе и поливке. Причем сначала надо выкорчевать все пни, а потом непременно завести собаку, чтобы она охраняла лужайку от кроликов и оленей. Впрочем, на ферме Хеймейкеров была собака: умная староанглийская овчарка, пес по кличке Дружок. Когда Адам с Хонор приближались к дому, Дружок с лаем бросился им навстречу. А ведь он никогда не лаял, если Хонор приходила за молоком. Пес словно почувствовал, что этот визит отличается от всех прочих. За домом располагались хозяйственные постройки, среди них выделялся огромный амбар — намного больше жилого дома,  — выкрашенный красной краской, поблекшей от времени и непогоды, с покатой крышей и земляной насыпью перед входом. Двери амбара были распахнуты настежь, и Хонор увидела, что он заполнен связками сена, громоздившимися чуть ли не до стропил.
        Хеймейкеры ждали их на переднем крыльце. Джудит Хеймейкер держала на коленях Библию, Доркас — рубашку, которую зашивала, а Джек просто сидел с закрытыми глазами и как будто дремал, хотя сразу вскочил, услышав собачий лай. Пока Доркас ходила в дом, Джудит пригласила Адама и Хонор присесть на жесткие стулья с прямыми спинками. Сама Джудит сидела в кресле-качалке. Хонор поняла, что в этом кресле может сидеть только хозяйка дома — первое из многих правил в семье Хеймейкеров, которые ей предстояло узнать и принять. Дружок улегся у ног Джудит. Стало ясно, кого он считает хозяйкой. Хонор знала, что пес никогда не придет и не ляжет у ее ног. Возможно, ей повезет больше с пятнистой кошкой, которая только что пробежала через лужайку и скрылась в цветочной клумбе сбоку от крыльца. С виду кошка была диковатой, непохожей на ласковых домашних английских кошек.
        Адам и Джек завели разговор о будущем урожае, о том, как идут дела в лавке Адама, о новом законе о беглых рабах, который сейчас обсуждают в Конгрессе и о котором кузнец Калеб Уилсон говорил на собрании. Хонор хотела послушать, но слишком нервничала, и ей было трудно сосредоточиться. Она принесла с собой заготовку для будущего одеяла — коричневые и зеленые шестиугольники — и принялась собирать в розетку, скрепляя накладным швом. Шитье всегда успокаивало Хонор. Где бы она ни находилась — в чужом месте, среди незнакомых людей,  — у нее всегда оставалась возможность заняться знакомой, привычной с детства работой.
        Как всегда, Хонор работала быстро, и шов получался аккуратным и ровным. Джудит внимательно наблюдала за ней.
        — Такое шитье отнимает немало времени,  — заметила она.  — Ты совсем не делаешь аппликаций? Так намного быстрее. Даже если сшивать лоскуты в узоры вроде «Кыш, мухи», или «Летящих гусей», или «Звезды Огайо», все равно будет быстрее, чем то, что делаешь ты.
        — В Англии мы всегда шьем только так.
        — Ты уже не в Англии.
        Хонор склонила голову.
        Когда Доркас вернулась с кувшином воды и стаканами, Джудит перестала раскачиваться в своем кресле, а мужчины прервали разговор.
        — Мне хотелось бы знать, что принесет Хонор в дом мужа,  — объявила Джудит, пока ее дочь наполняла стаканы водой.
        В тишине было слышно, как край кувшина позвякивает о края стаканов.
        — Она принесет очень мало, Джудит,  — произнес Адам.  — Тебе известны ее обстоятельства. У Хонор нет ничего, кроме себя самой.
        — Знаю. Но неужели совсем ничего? А, например, одеяла?  — Джудит повернулась к Хонор.  — Сколько у тебя готовых одеял?
        — Одно.
        — Одно? Я полагала, что ты мастерица по лоскутному шитью. Своими глазами видела, как быстро ты шьешь. Да вот прямо сейчас наблюдаю.  — Она протянула руку и прикоснулась к розетке, которую шила Хонор.  — В Фейсуэлле с тобой никто не сравнится. Что же ты делала в Англии?
        Хонор поняла, что стояло за этим вопросом. Как дочь торговца пенькой проводила время? В праздности или в трудах? И чем она будет полезна Хеймейкерам?
        — У меня было больше одеял,  — объяснила Хонор,  — но я их раздарила перед отъездом. Они слишком громоздкие, их неудобно везти. Мы в Грейс привезли каждая по одному одеялу, но свадебное одеяло сестры пришлось сжечь. Оно могло быть заразно.
        Она опустила голову. Ей было стыдно, что у нее нет одеял для приданого. Хонор вовсе не собиралась замуж — во всяком случае, не так скоро — и была не готова. Она должна благодарить судьбу, что Джек захотел взять ее в жены.
        — Но ведь твоя сестра собиралась замуж за Адама. И привезла только одно одеяло?
        — Она не думала об одеялах. Вернее, думала, но рассудила, что сошьет их уже на месте.
        Джудит нахмурилась:
        — Тогда напиши в Англию тем, кому отдала одеяла, пусть вернут их обратно. Объясни свои обстоятельства, попроси прислать одеяла сюда. Это займет несколько месяцев, но зато у тебя будет хоть что-то. Сколько ты сможешь вернуть одеял?
        Хонор замешкалась с ответом. Она считала, что это невежливо: просить подарки обратно. Она перебирала в уме всех знакомых, пытаясь решить, кто меньше обидится.
        — Наверное, три.
        — Не знаю, как принято в Англии,  — продолжала Джудит,  — но у нас девушке полагается подготовить к замужеству дюжину одеял, а тринадцатое шьют перед свадьбой, из цельного белого полотна. Возможно, Адам с Абигейл тебе этого не говорили, но у них у обоих — уже второй брак, и там другие традиции. Если ты выдашь ей белую ткань,  — теперь Джудит обращалась к Адаму,  — «швейный штурм» можно устроить в конце недели. Сейчас мы все заняты на полях, пришла пора собирать урожай, но мы выкроим время. И мы дадим тебе три одеяла Доркас. Итого, будет восемь, считая три одеяла из Англии.
        Доркас, чьи щеки пошли красными пятнами, с такой силой грохнула о стол кувшином, что тот не разбился только чудом.
        — Ткань я, конечно же, дам,  — произнес Адам.  — Спасибо, что принимаешь Хонор к себе в семью. Если все упирается в одеяла, тогда не следует спешить со свадьбой. Хонор может остаться у нас, пока не сошьет все одеяла, какие нужны.  — Но его голос звучал неуверенно.
        — Слишком долго получится,  — заметила Джудит.  — Чтобы сшить пять одеял надлежащего качества…
        — Восемь!  — вставила Доркас.  — Чтобы заменить три моих.
        — Чтобы сшить восемь одеял, ей понадобится два года. И то — с нашей помощью.
        Адам испуганно уставился на Джудит. Он удивился, что шитье одеял отнимает так много времени. Хотя Адам торговал тканями, он рос среди братьев, а не среди сестер, шьющих лоскутные одеяла.
        — Хотя если бы она делала аппликации вместо того, чтобы сшивать лоскуты, то работа пошла бы быстрее.  — Джудит указала на лоскутную розетку в руках у Хонор.  — Пора отложить это в сторонку и освоить узоры Огайо.
        Хонор прекратила шить и сложила руки на коленях. Это было не так уж и сложно — отложить шестиугольники и освоить простые узоры Огайо. Если нужно, Хонор могла бы шить одеяла и с аппликациями. Просто она всегда думала, что, когда дело дойдет до ее свадебного одеяла, у нее будет достаточно времени, чтобы придумать узор и проследить за шитьем, пусть даже, согласно обычаю, сама невеста не принимает участия в изготовлении своего свадебного одеяла. Она бы выбрала себе в помощь одну, в крайнем случае, двух самых искусных рукодельниц, и те сшили бы все аккуратно. На «швейный штурм», который организует Джудит Хеймейкер, соберется почти вся женская часть общины, а ведь каждая женщина шьет по-своему, и не все они в равной степени хорошо владеют иглой. На фоне пестрого лоскутного шитья неровные швы не так сильно бросаются в глаза, а на одеяле, сшитом из однотонного цельного полотна, будет видно, что над простежкой работало много рук. Семейная жизнь Хонор с Джеком начнется под одеялом сомнительного качества. Не самое благоприятное начало.
        «Я не заплачу,  — подумала Хонор.  — Мне нельзя плакать». Чтобы сдержать слезы, она обвела взглядом двор в поисках чего-то такого, что отвлечет ее от грустных мыслей. И вдруг увидела странное крошечное существо, как бы зависшее в воздухе рядом с вьюнками, обвивавшими колонны крыльца. Хонор моргнула. Это была птица размером чуть больше пчелы, с длинным клювом-иголочкой. Она так быстро махала крыльями, что их было почти не видно. Хонор наблюдала, как птичка пьет нектар, вонзив клювик в чашечку цветка.
        Джек проследил за ее взглядом.
        — Это колибри,  — объяснил он.  — Ты ни разу не видела колибри? Или в Англии их тоже нет, как светлячков?
        Хонор покачала головой. Птичка испуганно метнулась прочь, но почти сразу вернулась к цветам.
        — Нет.
        — Мы уже дважды скосили сено,  — продолжила Джудит, сердито хмурясь. Она была недовольна, что ее перебили.  — И до конца лета скосим еще раз. Овес созрел, сейчас собираем. В сентябре соберем кукурузу. И овощи в огороде. Мы не ждем, что Хонор станет работать в полях. Но она может готовить еду, следить за садом, доить коров и продавать сыр. Конец лета — время тяжелое, а нас всего трое. Вчетвером будет полегче. Если мы рассчитываем на ее помощь, то они с Джеком должны пожениться как можно скорее.  — Она сокрушенно покачала головой.  — Но восемь одеял к свадьбе? Никогда о таком не слыхала.
        Хонор заметила, что говорит только Джудит, а Джек вообще не участвует в обсуждении. Наверное, он думал, что уже сыграл свою роль — на кукурузном поле. Однако когда Джудит замолчала, он тут же вызвался показать Хонор и Адаму ферму. И только тогда Хонор осознала, как сильно изменится ее жизнь. Дом Абигейл и Адама, по крайней мере, стоял в поселке, в окружении других домов, где жили люди. И рядом находился магазин, пусть даже с весьма ограниченным выбором товаров. Хотя ферма Хеймейкеров располагалась всего в четверти мили от Фейсуэлла, Хонор не покидало тревожное ощущение, будто она оказалась в дремучей глуши, удаленной от цивилизации. Землю расчистили, чтобы устроить усадьбу, огород, сад и пастбище для коров, однако ферма стояла посреди дикой местности, а на западе граничила с лесом, который так пугал Хонор. Она с детства любила деревья, но буки в роще, где любили играть ее братья, яблони в родительском саду и каштаны, плоды которых они собирали каждую осень, казались смирными и ручными по сравнению с неукротимыми кленами, ясенями и дубами здешних лесов.
        — Это лес Виланда. Назван в честь моего отца,  — сказал Джек и добавил, поймав вопросительный взгляд Хонор: — Он умер. В Северной Каролине. Сгорел на пожаре.
        Она не стала расспрашивать, как это произошло. По лицу Джека поняла, что не надо.
        Не меньше лесов Хонор страшили животные. Брайты держали восемь кур-несушек, чтобы дома всегда были свежие яйца, а мясо и молоко покупали в лавках. У Хеймейкеров было восемьдесят кур: двадцать несушек и шестьдесят — на убой. Плюс к тому два коня, два вола, которыми Хеймейкеры владели на пару с еще одним фермерским хозяйством, восемь коров («Каждый год мы прибавляем к стаду одну корову»,  — с гордостью сообщил Джек) и четыре свиньи — огромные и такие вонючие, что Хонор чуть не стошнило. Ферма буквально пропахла животными. Хонор не представляла, как она будет здесь жить. Однако Джек хотел показать ей и Адаму всех животных, какие имелись. Во время прогулки по ферме Адам держался учтиво и проявлял вполне искренний интерес, а Хонор ужасалась все больше и больше. Она никогда не смогла бы гордиться коровой. В Бридпорте Хонор жила вдалеке от полей и амбаров, но вблизи магазинов, где можно было купить все, что нужно. А здесь ей придется производить все своими руками. Хонор никогда не боялась тяжелой работы, но ее пугала такая жизнь, разительно отличавшаяся от всего, что она знала и к чему привыкла,  — жизнь
в чужом месте, с чужими запахами и звуками и совершенно чужим укладом. В подобном окружении даже Джек вдруг показался чужим и далеким; ей придется привыкнуть и к нему тоже.
        Единственным местом на ферме, не ввергавшим Хонор в ужас, был сеновал. Сладковатый, будто слегка пропыленный аромат свежего сена перебивал запах мочи и навоза. И здесь было тихо. Хонор уже поняла, где можно скрываться, выкроив пару минут для себя. Вязанки сена от нового урожая громоздились до самого потолка, и только солома в одном углу едва прикрывала пол.
        — Как соберем овес, так и пополним запасы соломы,  — сказал Джек.
        Хонор подняла с пола соломинку — сухую и мертвую по сравнению со свежим сеном. Когда-то она была стеблем, несущим зерна, а потом ее обмолотили, отобрав зерна, а вместе с ними и жизнь.
        Дом был все-таки не таким чужим и незнакомым, как все остальное. Хонор побывала во многих американских домах и знала, чего ожидать. Квадратные комнаты с большими окнами, простая добротная мебель из вяза, ясеня и сосны, овальные тряпичные коврики на полу. Джудит разложила их в комнатах, включая кладовку и холодильную рядом с кухней, где изготавливали сыры. Хонор удивилась, когда Джудит провела их с Адамом наверх и показала спальни, обставленные очень скромно, не считая ярких красно-зелено-белых одеял на кроватях. Хонор не ожидала, что ей станут показывать спальни. Дома, в Англии, она никогда бы не пригласила посторонних людей к себе в спальню, поскольку спальня — это все-таки очень личное. Украдкой взглянув на Адама, она поняла, что он не удивлен. В Гудзоне и Филадельфии люди, у которых Хонор останавливалась на ночлег, тоже без всякого стеснения показывали ей все комнаты в доме, словно хотели, чтобы она знала, как они живут и что у них есть за душой. В Англии подобное поведение посчитали бы хвастовством, но здесь это было естественно и нормально. К тому же, напомнила себе Хонор, она уже не совсем
посторонняя в доме. Очень скоро она станет членом семьи. И ей предстоит научиться считать этот дом своим.

* * *

        Фейсуэлл, Огайо
        4 августа 1850 года.

        Дорогие мама и папа!
        Пишу, чтобы сообщить вам, что сегодня я выхожу замуж за Джека Хеймейкера. Мы будем жить с его матерью и сестрой на молочной ферме неподалеку от Фейсуэлла.
        Да, все решилось внезапно, но я надеюсь, что вы дадите нам свое родительское благословение и станете думать о нас с нежностью и любовью.
        Мама, пожалуйста, попроси Бидди, чтобы она вернула одеяло с «Вифлеемской звездой», которое я подарила ей, и перешли его мне сюда вместе с теми двумя одеялами, что я отдала Уильяму и тете Рейчел. Они мне очень нужны. Мне неприятно об этом просить, но семья мужа требует, чтобы я вошла в его дом, имея достаточное количество одеял, как положено по обычаю. Надеюсь, вы все понимаете.
    Ваша любящая дочь,
    Хонор Брайт

        Лихорадка

        Свою первую брачную ночь Хонор провела не в постели Джека Хеймейкера. Не в их общей постели — как ей теперь предстоит научиться думать. После свадебного собрания и общинного пира, устроенного Хеймейкерами, когда последние гости разошлись по домам, а в небе зажглись первые звезды, Джек повел Хонор наверх, в их спальню.
        — Здесь будет удобнее, чем в поле,  — сказал с улыбкой он, подводя Хонор к кровати, застеленной белым свадебным одеялом, которое женщины общины сшили на «швейном штурме» за несколько дней до свадьбы. Сшили торопливо и не сказать, чтобы очень качественно.
        Хонор пошатнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за стойку кровати. Джек опустил подтяжки и снял рубашку.
        — Ты собираешься раздеваться?  — спросил он.  — Давай я тебе помогу.
        Джек протянул руку, чтобы расстегнуть пуговицы у нее на платье (оно застегивалось на спине), но сначала приложил ладонь к ее шее.
        — Да ты вся горишь!  — Он развернул Хонор лицом к себе, внимательно поглядел на ее разгоряченные щеки, потом усадил на кровать и потрогал ей лоб.  — И давно у тебя такой жар?
        — Я не знаю… сегодня жарко.
        День выдался жарким и душным, и Хонор была уверена, что испарина на лбу и общая слабость — влияние погоды. Джек пошел звать мать и сестру, а Хонор, которая держалась весь вечер исключительно на силе воли, упала на кровать.
        Джудит и Доркас помогли Хонор спуститься вниз и уложили ее в лечебнице — маленькой комнате для больных, примыкавшей к кухне. Там стояла узкая кровать, деревянный стул и шкафчик, в котором держали ночной горшок, а также таз и кувшин для умывания. Над шкафчиком висела закрытая полка с аптечкой, где хранились льняные бинты и бутылочки с камфарой, горчицей и другими лекарствами, незнакомыми Хонор. Кровать была застелена старыми льняными простынями. Серое одеяло из грубой шерсти ужасно кололось — даже сквозь простыню. Джудит открыла окно, выходившее на задний двор. Дверь оставили приоткрытой, чтобы помещение хоть немного проветривалось. Впрочем, это не помогло. В комнате все равно было душно.
        В первые дни болезни Хонор металась в бреду. Ее бросало то в жар, то в холод, а в краткие периоды прояснения сознания раздирали противоречивые чувства: порой ей хотелось, чтобы рядом с ней кто-нибудь находился, а иногда — чтобы ее оставили в покое. Временами она притворялась спящей, когда к ней заходила Доркас или когда Джек сидел у ее постели. Хонор не могла разговаривать — даже слушать чьи-то разговоры не было сил, тем более что темы этих разговоров не вызывали у нее интереса. Она не привыкла к обстоятельным беседам о погоде, коровах и урожае, о том, кто из соседей заходит в гости, как быстро молоко скисает на жаре и что пишут родственники и друзья. Когда Джек сидел с ней, или Джудит Хеймейкер кормила ее с ложки бульоном, или Доркас топталась в дверях, они тоже как будто терялись, не зная, о чем говорить — и в итоге либо общались друг с другом, либо находили себе занятие: уносили горшок на помывку, даже когда он был чистым, поправляли простыню, открывали или закрывали окно и подметали уже сто раз подметенный пол.
        Оставшись одна, Хонор лежала и смотрела, как меняется свет на стене. Она была слишком слаба, чтобы шить или читать. Временами в комнате становилось так жарко, что Хонор переставала ощущать границу между собой и воздухом — все сливалось в единое горячее марево. Даже в бреду она понимала, что так не бывает, и радовалась приходу Хеймейкеров или Адама (он навестил ее пару раз), которые напоминали ей, кто она и где находится.
        Кроме морской болезни, сразившей ее на «Искателе приключений», Хонор никогда не болела так долго и тяжело. Она пролежала в постели неделю, прежде чем смогла сесть, и еще неделю — прежде чем смогла встать хоть на пару минут.
        Хеймейкеры окружали ее вниманием и заботой, но их словно не тревожило, что она так серьезно болеет.
        — Это малярия,  — сказала Джудит Хеймейкер, когда Хонор спросила, почему она до сих пор не выздоровела.  — Она долго проходит. Тут все ею болеют.
        Болезнь Хонор совпала с уборкой овса, хотя к тому времени ей уже стало получше, и ее можно было оставить одну на весь день. Хонор жалела, что не помогает Хеймейкерам в поле — она надеялась, что, если пойдет убирать урожай вместе со всеми, это поможет ей влиться в жизнь фермы. Она сказала об этом Джеку, когда он пришел к ней под вечер первого дня уборки.
        — Будут еще урожаи. И на следующий год, и потом,  — ответил он и заснул прямо на стуле.
        Окно лечебницы выходило на задний двор, на пятачок между амбаром, каретным сараем и курятником, и Хонор часами смотрела на него. Поначалу там не происходило вообще ничего, но вскоре она замечала то желто-черную бабочку, то листья, несомые ветерком, то сдвиги тени по пыльной земле.
        Однажды, когда все Хеймейкеры были в поле, Хонор лежала и наблюдала, как два бурундука гоняются друг за другом вокруг колодца в центре двора, а пятнистая кошка потихоньку подкрадывается к ним. Впрочем, ей не хватило проворства, и бурундуки благополучно сбежали. Чуть позже кошка прошла через двор, а за ней по пятам топали три подросших котенка. Котята остановились посреди двора и затеяли драку. Кошка-мать равнодушно наблюдала за ними. Колодец уже не отбрасывал тени — наступил полдень. На каменной стенке колодца стояла жестяная кружка. Хонор моргнула, а когда снова открыла глаза, то поняла, что заснула, потому что теперь тень у колодца была. Хонор моргнула еще раз. Кружка исчезла.
        Одна из куриц как-то сумела выбраться из курятника и ходила теперь по двору, беззащитная перед лисами, поскольку Дружок тоже находился в поле. Хонор задумалась, как поступить, если лиса стащит курицу. Хотя лиса вряд ли пришла бы во двор днем. Хонор уже вставала с постели и даже могла сделать пару шагов по комнате, но сомневалась, что у нее хватит сил выйти во двор и спасти курицу.
        Она смотрела на тень от колодца и думала, что у нее, видимо, снова начался бред, потому что тень была странной — не в форме колодца, а скорее в виде мешка с картошкой. У нее на глазах из тени протянулась рука и тихо поставила кружку на стенку колодца. Если бы Хонор смотрела куда-то в другую сторону, то не услышала бы, как жесть звякнула о камень.
        Хонор осторожно села на постели, стараясь не шелестеть простынями. При мысли, что кто-то прячется за колодцем, а она совершенно одна — на ферме, окруженной дремучим лесом, у Хонор скрутило живот от страха. Она очень хотела закрыть глаза — а когда откроет их снова, за колодцем уже никого не будет. Хонор сделала глубокий вдох и попыталась заглянуть себе в сердце и обрести твердость духа. «В каждом из нас есть частичка Бога,  — напомнила она себе.  — Даже в том человеке, который прячется за колодцем». Но ее все равно била дрожь. Она соскользнула с кровати и встала на колени у окна.
        Хонор надеялась, что свет солнца ослепит человека, и он ее не увидит. Но когда она посмотрела на темную фигуру, то сразу почувствовала ответный взгляд. Человек сидел неподвижно, и курица, бродившая по двору, подошла совсем близко к нему. Хонор тоже застыла, боясь пошевелиться. Она чувствовала, как пот течет у нее по спине. А вскоре темнота всколыхнулась, поднялась и обратилась молодой чернокожей женщиной, босой, в желтом платье. Волосы она подвязала полоской ткани, оторванной от подола платья. Курица убежала, но женщина осталась стоять на месте. Она протянула руку в сторону Хонор. Этот жест допускал самые разные толкования, но Хонор сообразила, что он означает, и страх мгновенно исчез. «Помоги мне». Этот жест как бы связал их друг с другом. Хонор выросла в убеждении, что рабство — это плохо и с ним надо бороться. Но это были всего лишь слова и мысли. А теперь ей предстояло действительно что-то сделать, хотя она пока не понимала, что именно.
        Чернокожая женщина опустила руку и затаила дыхание. Мир словно застыл. Курица убежала. Ветер стих. Даже кузнечики не стрекотали в траве. Хонор не представляла, что в Огайо бывает такая всепоглощающая тишина.
        Она поднялась — очень медленно, чтобы не закружилась голова. Вышла в кухню, держась за стену, чтобы не упасть. Проходя мимо разделочного стола, подхватила горбушку, оставшуюся от буханки хлеба. Вышла на заднее крыльцо, на мгновение замерла в нерешительности, а потом осторожно спустилась во двор. Ее ослепил яркий солнечный свет. Хонор остановилась, прищурилась и прикрыла глаза рукой, но свет все равно был слишком ярким. Глаза слезились. В последний раз она выходила на солнце две с половиной недели назад.
        Чернокожая женщина не двинулась ей навстречу, а осталась стоять у колодца. Хонор подумала, что она напоминает овечку, к которой следует приближаться медленно и осторожно, чтобы не вспугнуть. Хотя Хонор знала, что это почти невозможно — подойти и погладить овечку. Когда Хонор была маленькой, ей удалось приблизиться к ягненку и положить руку ему на шею. Она думала, он убежит. Но ягненок не убежал. Ему, кажется, даже понравилось, что его гладят. Но эта женщина у колодца… Она не ягненок. Одно неосторожное движение — и она убежит со двора.
        Хонор пыталась придумать, что сказать женщине, чтобы та ее не боялась. Но потом сообразила, что слова не нужны. Она шагнула к ней и протянула горбушку. Чернокожая женщина молча кивнула, протянула руку и взяла хлеб, но не стала есть его сразу, а убрала в карман платья. Она была очень высокой, почти на голову выше Хонор, с длинными тонкими ногами и руками. Платье было ей коротковато — его явно шили для кого-то значительно ниже ростом. Оно было грязным и рваным, словно его носили, вообще не снимая, уже не одну неделю. Лицо женщины блестело от пота, нос был в прыщах. В уголках глаз скопился засохший гной, а белки отдавали нездоровой желтизной. Хонор подумала, не пригласить ли несчастную в дом, чтобы та немного помылась, но женщина вряд ли бы согласилась. Ей нужна была быстрая, реальная помощь, а не горячая ванна.
        Прежде чем Хонор успела хоть что-то сказать, женщина дернула головой и прислушалась. Хонор тоже прислушалась и различила вдалеке топот лошадиных копыт. Глаза женщины вспыхнули, и Хонор прочла в них глубокое отчаяние человека, который был уже близок к свободе, но его поймали буквально в шаге от цели. Она сделала глубокий вдох и попыталась собраться с мыслями, хотя яркий солнечный свет мешал сосредоточиться, а перед глазами плыли круги. Хонор пошатнулась и поняла, что сейчас упадет. Ноги действительно подкосились, но она все же успела сказать:
        — Беги в холодильную. Рядом с кухней.
        Когда Донован въехал во двор, Хонор лежала в пыли у колодца. Он быстро спешился, подбежал к ней, обхватил за плечи и помог сесть.
        — Что случилось? Кто-то здесь…  — Он оглядел пустой двор, потом внимательно всмотрелся в ее изможденное, бледное лицо.  — Да у тебя лихорадка! Тебе надо лежать в постели. Ты что здесь делаешь, глупая женщина?
        Запах его пота был отвратительным и зверским. Хонор не вырывалась из объятий Донована исключительно потому, что не хотела его обидеть.
        — Я… курицы выбрались из курятника. Их нужно поймать и вернуть на место.
        Во всяком случае, она сказала правду. Словно услышав ее, сбежавшая курица, вышла на середину двора и принялась возмущенно квохтать, словно негодуя на присутствие Донована.
        — Я сам поймаю. Но сначала отнесу тебя в дом. И не спорь со мной.  — Он подхватил ее на руки, как куль с мукой, и понес в дом.  — А где все?  — спросил Донован, оглядев пустую кухню.
        — Убирают овес.  — Хонор указала на дверь лечебницы.  — Сюда, пожалуйста.
        Он уложил ее на кровать — на удивление нежно и бережно для такого жесткого, грубого человека.
        — Хонор Брайт, что ты тут делаешь, черт побери?  — воскликнул Донован, усаживаясь на стул рядом с кроватью.  — Я не видел тебя уже много недель. Думал, ты прячешься от меня в доме того квакера, а ты вот где, оказывается!  — Вид у него был обиженный и сердитый, будто Хонор поступила с ним не по-дружески, не сообщив о своем переезде.
        Она глубоко вздохнула.
        — Пожалуйста, позови моего… моего мужа. Джека Хеймейкера. Он сейчас в поле, к югу отсюда. Чуть западнее по дороге. Пожалуйста.
        Донован на секунду нахмурился, а потом ухмыльнулся.
        — Значит, муж. Ясно. Кто-то уже подсуетился. Шустрый малый, да?
        Хонор просто смотрела на него. Наверное, ей должно быть страшно с ним наедине. Но она не боялась. Она должна презирать его за то, чем он зарабатывал себе на жизнь. Но она его не презирала. «В нем тоже есть частичка света,  — думала она,  — если бы я только могла ее разглядеть».
        — Ты чего-нибудь хочешь?  — Донован заглянул в стоявший на тумбочке у кровати глиняный кувшин, накрытый кружевной салфеткой, чтобы в него не лезли мухи.  — Хочешь холодной воды? Могу принести из колодца. Или из холодильной, если она у них есть.
        — Нет.  — Хонор пришлось постараться, чтобы не выпалить это слово, а произнести его нормальным тоном.
        — Мне вовсе не трудно.  — Донован в кои-то веки проявил великодушие. Причем именно тогда, когда оно было совершенно не нужно.
        — У меня одна просьба.  — Хонор надо было отвлечь Донована, чтобы он не зашел в холодильную, где пряталась чернокожая женщина.  — Помнишь мое подписное одеяло? Оно лежало в моем сундуке, когда мы впервые встретились.
        — Да.
        — Сможешь принести его? Оно наверху. В сундуке, в спальне. А то одеяло, которое у меня, очень колючее.
        — Да, сейчас.  — Донован быстро вышел из комнаты, явно довольный, что у него появилось какое-то конкретное дело.
        Хонор слышала, как он поднимается по лестнице и ходит наверху. Она молилась, чтобы женщина, прятавшаяся в холодильной, сидела тихо и не ударилась в панику.
        Донован принес одеяло. Укрывая им Хонор, он на мгновение замер, а потом присел на корточки рядом с кроватью и разгладил одеяло, медленно проведя рукой по телу Хонор. Его глаза ярко сияли на дочерна загорелом лице. Хонор вспомнила, как лежала с Джеком на кукурузном поле, представляя Донована, и почувствовала, как кровь прилила к лицу. «Это все из-за болезни, у меня опять жар»,  — твердила она себе, хотя знала, что болезнь здесь ни при чем.
        Донован заметил, что она покраснела, и тоже залился краской.
        — Черт возьми, Хонор! Ты не оставила никому ни единого шанса.
        Она тяжело сглотнула. Хонор даже представить не могла, что у них с Донованом получится такой разговор.
        — Друзья заключают браки только с Друзьями,  — сказала она.  — Иначе нам придется покинуть общину. И потом, я никогда не смогла бы… общаться с охотником за беглыми рабами.
        — Но мы же общаемся сейчас.
        Хонор поежилась и беспомощно посмотрела на Донована.
        — Пожалуйста, позови Джека,  — прошептала она.
        Упоминание о муже его всколыхнуло. Он резко поднялся.
        — Сначала поймаю сбежавших куриц, пока их не утащили лисы.
        — Не беспокойся о курицах. Джек сам поймает.
        — Нет уж, лучше я. И заодно посмотрю, что там и как. Собственно, я за этим сюда и приехал. Пытаюсь найти кое-что. Но я даже не представлял, что увижу здесь тебя.  — Донован помолчал.  — А как они вообще выбрались из курятника?
        Хонор пожала плечами. Донован пристально посмотрел на нее.
        — Хорошо, Хонор Брайт. Еще увидимся.
        Он вышел на улицу. Она наблюдала, как он идет через двор. Жестяная кружка, стоящая на стенке колодца, сверкала на солнце, словно маленький маячок. Теперь, когда Донован упомянул про воду, Хонор захотелось пить. Она закрыла глаза. Слышала, как Донован что-то насвистывает на ходу, потом он открыл дверь амбара, и свист затих. Но возобновился уже через пару минут, сопровождаемый квохтаньем кур, которых Донован загонял в курятник.
        Вскоре Хонор услышала топот копыт, удалявшийся в направлении овсяных полей. Вероятно, она ненадолго заснула, а проснувшись, ощутила чье-то присутствие. В комнате никого не было, но на тумбочке рядом с кроватью стояла кружка с холодной водой, как будто только что зачерпнутой из колодца. Никогда в жизни Хонор не пила такой вкусной воды.

* * *

        Она не ожидала, что Донован вернется на ферму вместе с Джеком. Но Джек, похоже, встревожился и согласился, чтобы охотник за рабами подвез его. Он ворвался в лечебницу, упал на колени рядом с кроватью и положил руку Хонор на лоб. Донован остался стоять в дверях, держа шляпу в руках. Он поглядел на кружку с водой — единственное, что изменилось в комнате за последние полчаса. Хонор смотрела на Донована. Она думала, он разозлится. Но Донован улыбнулся, даже с некоторым восхищением, словно Хонор только что разыграла мастерскую карточную комбинацию. Он погрозил ей пальцем и обратился к Джеку:
        — Хеймейкер, ты бы рассказал жене про закон о беглых рабах. Я слышал, что президент очень скоро одобрит его. И когда его примут, я буду уже не таким снисходительным к ней… и к тебе. Может, я и вас привлеку помогать мне ловить негров.
        Джек поднял голову. Напряжение между мужчинами ощущалось настолько явно, что Хонор не выдержала:
        — Уходи, Донован. Пожалуйста.
        Тот усмехнулся.
        — Поздравляю, Хеймейкер. Жена у тебя боевая. Ты приглядывай за ней получше. Ну и я, со своей стороны, присмотрю.  — Он подмигнул Хонор, надел шляпу и вышел из комнаты.
        Хонор закрыла глаза. Она надеялась, что чернокожая женщина успела найти себе более надежное место, где спрятаться. Джек принялся расспрашивать Хонор еще прежде, чем Донован выехал со двора:
        — Он… этот человек, Донован… он сказал, что тебя знает. Где ты с ним познакомилась?  — Он старался сохранять невозмутимое лицо, но это лишь подчеркивало его ревнивую подозрительность.
        — В Веллингтоне.  — Хонор потянулась за кружкой.
        Джек уставился на нее.
        — Он принес тебе воду?
        Она молчала. Так ей не придется лгать, а Джек пусть думает, что хочет. Хонор отпила воды и поставила кружку обратно на тумбочку.
        — Но как… как ты вообще познакомилась с таким человеком?  — продолжил Джек.  — С охотником за рабами?
        Хонор закрыла глаза, чтобы укрыться от его пристального взгляда. «Мне нечего скрывать»,  — напомнила она себе.
        — Он брат владелицы шляпного магазина в Веллингтоне.
        — Что он здесь делал? Приехал тебя навестить?
        — Нет.
        — Спрашивал о беглеце? Он…  — Джек замолчал и прищурился.  — Сюда приходил чернокожий и просил тебя о помощи? И ты ему помогла?
        — Нет.  — Хонор даже не пришлось лгать, ведь Джек спрашивал о мужчине.  — Да и зачем бы кому-то из беглецов приходить на ферму?
        — В Огайо стекается много беглых рабов. Здесь у них установленные маршруты, и дома, где их приютят, и люди, которые им помогают и переправляют на Север. Станции на маршрутах постоянно меняются, чтобы ввести в заблуждение охотников за рабами. Все это вместе называют подземной железной дорогой.
        Раньше Хонор не слышала этого выражения.
        — Большинство беглецов проходит через Оберлин,  — добавил Джек.  — Но иногда кто-то сбивается с пути и идет в нашу сторону. Наверное, что-то такое произошло, и поэтому Донован явился сюда. Если на ферму придет кто-либо из беглых рабов, не пускай их сюда. Покажи им дорогу на Оберлин.
        — А если они голодны? Или им хочется пить?  — Хонор не решилась посмотреть на кружку.
        Джек пожал плечами:
        — Конечно, дай им воды, если нужно. Но больше с ними не связывайся. А то навлечешь на себя — и на всех нас — беду.
        Вскоре Хонор заснула. Вернувшись с поля под вечер, Джек опять заглянул к ней.
        — Донован поймал чернокожую женщину в лесу Виланда,  — сообщил он.  — Он проезжал с ней мимо фермы, но ты, наверное, спала.
        Он внимательно смотрел на Хонор, и та очень старалась не выдать себя.
        — Я доволен, что ее поймали.
        Хонор замерла.
        — Почему?
        Джек присел на краешек кровати.
        — Было бы лучше для всех, если бы Донован не рыскал по округе, не беспокоил честных людей и не пугал женщин.
        — Ты считаешь, что рабы не должны пытаться сбежать?
        — Хонор, ты знаешь, мы не одобряем рабства. Оно противоречит нашим убеждениям, что все люди равны в глазах Божьих, однако…
        — Что?
        Джек тяжело вздохнул.
        — Это сложно объяснить человеку, который приехал из страны, чьи устои никогда не опирались на рабство. Осуждать рабство легко, но надо думать и о последствиях.
        — Каких именно?
        — Экономических. Если завтра рабство отменят, Америка рухнет.
        — Почему?
        — Один из главных продуктов страны — хлопок и ткани из хлопка. Его выращивают в южных штатах, на плантациях, где работают рабы. В трех северных штатах из хлопка ткут ткани. Одно зависит от другого. Если не будет рабов, труд на плантациях подорожает, цены на хлопок взлетят, и ткацкие фабрики придется закрыть.
        Хонор задумалась над его словами. Но перед глазами все плыло, мысли путались, и она не сумела придумать достойный ответ.
        — Я знаю, английские Друзья — принципиальные противники рабства,  — продолжил Джек.  — И мы тоже его не приветствуем. Но мы, наверное, более практичные люди. Отстаивать свои убеждения на деле гораздо труднее, чем проповедовать принципы равенства и добра. Вот ты шьешь одеяла… Подумай, сколько хлопчатобумажных тканей на них ушло. И большинство этих тканей — даже те, что ты привезла из Англии,  — сделаны из хлопка, выращенного рабами. Мы пытаемся по возможности покупать ткани, непричастные к рабскому труду, но это непросто. Потому что их очень мало.  — Он провел пальцем по прямоугольнику из зеленого ситца на подписном одеяле Хонор.  — Вероятно, эту ткань сделали в Массачусетсе из хлопка с южных плантаций. И что, ты теперь выбросишь одеяло?
        Хонор вцепилась руками в край одеяла, словно боялась, что Джек отберет его.
        — Ты считаешь, что мы не должны помогать беглым рабам?
        — Они нарушают закон, и я не хочу этому попустительствовать. Я их не выдам, но и не стану помогать им. За это могут оштрафовать, посадить под арест… и еще хуже.  — Джек стиснул зубы, и его лицо сделалось непроницаемым.
        «Он что-то недоговаривает,  — подумала Хонор.  — Разве у мужа могут быть секреты от жены?»
        — Джек…
        — Меня просили помочь подоить коров.  — Он выбежал из комнаты, не дав Хонор договорить.
        Оставшись одна, Хонор расплакалась. Она плакала о чернокожей женщине, которая принесла ей воды и не сумела скрыться от Донована.

* * *

        На следующий день, когда Хонор проснулась далеко после полудня, рядом с ней сидела Белл Миллз. Хонор моргнула, удостоверяясь, что это не сон. Хотя это было понятно и так. Ни в каком даже самом бредовом сне ей бы не приснился капор, надетый на Белл: с широкими овальными полями, кружевными кудряшками по бокам и ярко-оранжевой лентой, завязанной бантом под подбородком. Впрочем, капор Белл был ей не к лицу. Он лишь подчеркивал желтизну ее кожи. И хотя сам по себе капор был очень женственным, лицо Белл — с выступающим подбородком и большими глазами навыкате — в таком обрамлении казалось еще более мужеподобным.
        — Хонор Брайт, как же так? Ты вышла замуж и мне не сообщила? Я только от брата узнала, а я ненавижу узнавать новости от него. Между прочим, я обиделась. И вовсе не собиралась приезжать к тебе. Но Донован сказал, ты болеешь, и я должна была убедиться, что за тобой здесь ухаживают как надо. В твоей новой семье. И я не вижу, чтобы они проявляли внимание и заботу. Их вообще нигде нет.
        — Они убирают овес,  — пробормотала Хонор.  — Завтра ожидаются грозы, и нужно успеть все собрать.
        Белл усмехнулась:
        — Душенька, ты послушай себя. Уже заговорила об урожае. А дальше ты мне расскажешь, сколько заготовила банок персикового повидла.  — Она положила руку на лоб Хонор, и та удивилась, что у кого-то бывают прохладные руки во время жуткой жары. Жест напомнил ей о маме. Хонор на мгновение закрыла глаза, благодарная Белл за ее человеческую доброту.
        — У тебя жар,  — объявила та.  — Но не смертельный. Жить будешь. Я очень рада, что ты послушалась моего совета и вышла замуж. Неудивительно, что ты выбрала Джека Хеймейкера, с такой-то фермой. Если бы к ней еще не прилагалась свекровь! Я помню, как она смотрела на нас. Милая, что с тобой? Успокойся. Не надо плакать.
        Но Хонор уже не могла остановиться. Слезы текли по лицу, словно горячие ручейки. Увидеть Белл Миллз в этой дремучей глуши — все равно что найти спелую, сочную сливу в миске с незрелыми плодами.
        — Не плачь.  — Белл обняла Хонор за плечи и держала до тех пор, пока та не успокоилась. Не стала расспрашивать, почему Хонор плачет.
        — Угадай, что теперь в Веллингтоне?  — воскликнула она, когда Хонор затихла.  — К нам ходит поезд из Кливленда! Когда он пришел в первый раз, весь город собрался смотреть. И, разумеется, по этому случаю дамы решили обзавестись новыми шляпками. Я ж говорила, что, когда до нас доберется железная дорога, это сразу подстегнет торговлю.
        — Я бы хотела посмотреть на него.
        — Огромный, черный и громкий. И пышет дымом. Знаешь, какая у него скорость? Пятнадцать миль в час. Пятнадцать! Вся дорога до Кливленда — два с половиной часа. Я собираюсь прокатиться на нем. В самое ближайшее время. Выздоравливай, и вместе поедем.
        Хонор улыбнулась.
        — Ой,  — спохватилась Белл,  — я тебе привезла свадебной подарок. Ты же не думала, что я приеду с пустыми руками?
        — Мы не… вовсе не обязательно было… спасибо… я очень тебе благодарна… мы с Джеком тебе благодарны.  — Хонор несколько раз поправляла себя, пока не подобрала правильные слова. Обычно квакеры не дарят друг другу подарки, потому что не придают значения материальным благам и убеждены, что ни одна вещь не должна почитаться ценнее другой. Но Белл сделала подарок от чистого сердца, и Хонор не хотела обижать ее. Поэтому она с благодарностью приняла плоский бумажный сверток, перевязанный синей лентой.
        — Давай, открывай! Вовсе не обязательно дожидаться, когда муж вернется домой. Я проделала такой путь не для того, чтобы гадать, понравится тебе или нет.
        Хонор развязала ленту и развернула бумагу. Внутри оказались две льняные наволочки, отделанные тонким кружевом. Они были необычайно красивы. Хонор знала, что не должна прикипать сердцем к вещам, однако сразу решила, что это будут ее любимые наволочки.
        — Я вот что думаю,  — сказала Белл.  — Что бы ни происходило в жизни, если у тебя есть крыша над головой и красивая наволочка на подушке, значит, все хорошо. Теперь у тебя есть свой дом. Есть, куда преклонить голову, Хонор Хеймейкер. Жизнь определенно налаживается.

* * *

        Фейсуэлл, Огайо
        27 августа 1850 года

        Дорогая Белл!
        Пишу тебе, чтобы сказать «спасибо». Мне было очень приятно, что ты навестила меня, когда я болела. Мне уже лучше, хотя пока чувствую слабость.
        Большое спасибо за чудесные наволочки, что ты подарила нам с Джеком. Мне еще никогда не дарили такой красоты. Я буду беречь их и дорожить ими, как я дорожу твоей дружбой.
    Твоя верная подруга,
    Хонор Хеймейкер

        Ежевика

        Через несколько дней, когда в голове у Хонор прояснилось и она начала потихоньку вставать и ходить по дому, она нашла ответ на довод Джека о рабстве и хлопке. Ответ сложился настолько отчетливо и был таким очевидным, что ей захотелось скорее поделиться своими мыслями, пока они не утратили остроту. За ужином, к изумлению всех троих Хеймейкеров, Хонор впервые заговорила сама, не дожидаясь, пока к ней обратятся. Ей очень хотелось высказать свои соображения, но она не привыкла быть лидером в разговорах и поэтому начала говорить без предварительных объяснений. В тишине — Хеймейкеры, как правило, не разговаривали за столом — она произнесла:
        — Может, нам всем нужно платить за ткани чуть больше, чем мы платим сейчас. И тогда у хлопковых плантаторов появятся лишние деньги, чтобы платить рабам. И это будут уже не рабы, а работники.
        Хеймейкеры уставились на нее.
        — Я бы согласилась платить лишний пенни за ярд, если бы знала, что он поможет упразднить рабство,  — добавила Хонор.
        — У тебя есть лишние пенни?  — усмехнулась Доркас.
        Джудит Хеймейкер передала сыну тарелку с ветчиной.
        — Если Адам Кокс поднимет цены на ткани, ему придется закрыть магазин,  — сказала она.  — Сейчас у людей нет лишних денег. К тому же южане скорее вообще перестанут выращивать хлопок, чем согласятся платить рабам. Натура у них такая, и она не изменится в одночасье.
        — «Пришлец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя».  — Хонор слышала эту фразу множество раз, но не сумела произнести ее с надлежащей значительностью.
        Джудит нахмурилась:
        — Нет нужды приводить мне цитаты из Книги Левит, Хонор. Я знаю Писание.
        Хонор опустила голову, пристыженная своей неуклюжей попыткой завести важный разговор.
        — Мы сами из рабовладельческого штата,  — продолжила Джудит.  — Перебрались в Огайо из Северной Каролины десять лет назад. Тогда многие из Друзей переезжали в другие места, потому что уже не могли жить среди рабства. Мы знаем, какой у южан склад ума.
        — Прошу прощения. Я не пыталась кого-либо судить.
        — На Юге есть фермеры, которые отпустили рабов на свободу или позволили им выкупить ее,  — произнес Джек.  — Но таких очень мало. И освободившимся неграм очень непросто найти работу. Многие вольноотпущенники уходят на Север, чтобы обосноваться в городах вроде Оберлина, где люди гораздо терпимее. Но даже в Оберлине они живут отдельной общиной, и беглецам все равно угрожает опасность. Вот почему мы поддерживаем колонизацию. Как нам кажется, это более правильное решение.
        — Что такое колонизация?
        — Изначально негры происходят из Африки, значит, в Африке им будет лучше. В своей собственной новой стране.
        Хонор задумалась над услышанным. Интересно, откуда Джек знает, где неграм лучше? Он у них спрашивал?

* * *

        На следующей неделе у нее появилась возможность спросить самой. Джек отправился в Оберлин, повез в мастерскую сломавшийся очиститель для кукурузных початков, и Хонор поехала вместе с ним. Еще дней десять назад у нее не было сил, чтобы пройтись по комнате, не говоря уж о том, чтобы ехать в город. Но когда жар унялся, она очень быстро поправилась и с нетерпением ждала дня, когда можно будет посетить Оберлин. Адам пообещал ей, что, когда сезон жатвы закончится, он будет просить ее помогать в магазине. Хонор не знала, как к этому отнесется муж: возможно, скажет, что ей надо учиться доить коров, а не разбираться в тканях. Джудит говорила, что Хонор пора начинать доить коров самостоятельно. А Хонор ужасно боялась коров, они казались огромными и чужими. Из-за болезни ее не особенно нагружали делами. Она следила за домом и огородом и не сталкивалась с животными, с их вечным навозом. Хотя от запаха было не скрыться.
        Каждый раз, когда в жизни Хонор что-то менялось, она начинала отчаянно тосковать по тому, что было раньше: сначала — по Бритпорту, потом — по шляпной мастерской Белл Миллз и вот теперь — по магазину Адама Кокса. Но какой смысл печалиться о том, что было? Это не поможет. Хонор заметила, что американцы не задумываются о прошлом и не рассуждают о том, что могло бы быть, да не сложилось. Они не боялись менять свою жизнь. Многие перебрались в Америку из Англии, Ирландии или Германии. В Огайо жили переселенцы из других штатов: с Юга или из Новой Англии и Пенсильвании; многие собирались отправиться дальше. Хонор точно знала, что по окончании жатвы две семьи из Фейсуэлла переедут на запад. А на их место явятся другие люди. Дома здесь пустуют недолго. Огайо — беспокойное место, тут всегда происходит какое-то движение. Это постоянное беспокойство ощущалось и в Фейсуэлле, и в Оберлине. Сначала Хонор этого не замечала, но теперь поняла, насколько здесь все изменчиво и текуче. И никого это не беспокоит. Никого, кроме нее.
        В центре города Хонор и Джек разделились. Он пошел в кузницу, она — в магазин тканей, чтобы поздороваться с Адамом и подобрать ткань для нового одеяла, которое шила для Доркас. Мальчик, затачивавший ножницы и иголки, сидел на своем месте. Когда Хонор вошла, он даже не поднял головы. В магазине была только одна покупательница: Адам Кокс обслуживал миссис Рид. Сегодня ее шляпку украшали яркие рудбекии. Хонор кивнула обоим и по привычке приблизилась к столу с тканями и принялась перекладывать рулоны. Глядя на все это разноцветье, она вспомнила разговор за ужином несколько дней назад. Хонор всегда нравились ткани, их цвета, и узоры, и какие они на ощупь. Глядя на ткани, она всегда представляла, что из них можно сделать. Отрез новой ткани таил в себе десятки возможностей. Но теперь она сознавала, что это не просто неодушевленный предмет, а результат несправедливого притеснения и компромисса с совестью. Джек говорил, что найти ткань, никак не причастную к рабскому труду, очень непросто; и все же Хонор не могла отказаться от хлопка. Иначе ей пришлось бы носить только шерсть под палящим солнцем Огайо или
ходить голышом.
        — У меня сдачи не будет. Надо пойти разменять,  — говорил Адам миссис Рид.  — Хонор, присмотришь за магазином? Я буквально на пять минут.
        — Да, конечно.
        Пока они ждали Адама, Хонор продолжала раскладывать ткани, а миссис Рид ходила вдоль столов, трогая рулоны.
        — Можно задать тебе один вопрос?  — Хонор все же решилась.
        Миссис Рид нахмурилась.
        — Что… мэм?
        Хонор не носила обручальное кольцо. У Друзей это не принято: в общине и так все знают, кто на ком женат. И все же миссис Рид откуда-то знала, что она замужем.
        — Пожалуйста, называй меня Хонор. Мы не пользуемся обращениями «мэм»… или «мисс».
        — Хорошо, Хонор. О чем ты хотела спросить?
        — Что ты думаешь о колонизации?
        От удивления миссис Рид открыла рот.
        — Что я думаю о колонизации?  — переспросила она.
        Хонор уже жалела, что задала этот вопрос. Миссис Рид фыркнула.
        — Ты аболиционистка? Среди квакеров их немало.  — Она оглядела пустой магазин и, похоже, приняла какое-то решение.  — У аболиционистов есть много теорий, но я-то живу в реальности. С чего бы мне вдруг захотелось уехать в Африку? Я родились в Виргинии. И мои родители там родились, и бабка с дедом. Я американка. И я не желаю, чтобы нас всех переправили в какое-то место, которого мы даже в глаза не видали. Или белым так хочется от нас избавиться, чтобы мы не мозолили им глаза? Но я вот что скажу. Здесь мой дом, и я никуда не поеду.
        Хонор даже не заметила, как в лавку вернулся Адам.
        — Какие-то проблемы, миссис Рид?
        — Нет, сэр. Никаких проблем.  — Миссис Рид взяла сдачу и кивнула Адаму: — Доброго дня.  — Она ушла, даже не взглянув на Хонор.
        — Хонор, ты не должна говорить о политике с покупателями,  — произнес Адам, понизив голос.  — Американцы любят рассуждать о политике, но ты должна оставаться нейтральной.
        Она кивнула, сдерживая слезы. У нее возникло ощущение, будто ей дали пощечину. Причем дважды.

* * *

        Через несколько дней Хонор и Доркас отправились собирать последнюю в этом году ежевику на опушке леса Виланда. Лето близилось к концу, и, хотя днем по-прежнему было жарко, вечера становились прохладнее.
        Общаться с сестрой мужа Хонор было почти так же сложно, как с Абигейл. Доркас передразнивала акцент Хонор, обижалась, если та предлагала ей помощь, и никогда не пыталась вовлекать ее в разговор. Хонор пыталась жалеть Доркас. Наверное, той было непросто смириться с тем, что в их доме поселился чужой человек — особенно если учесть, что, по мнению Доркас, на месте Хонор должна была быть Каролина, ее подруга. Как Хонор и предполагала, Каролина объявила о том, что собирается ехать на запад. На прошлой неделе Хонор переселилась из лечебницы в спальню, которую делила с Джеком. Эта спальня соседствовала с комнатой Доркас, и та знала, что происходит за стенкой. Хотя они с Джеком не шумели, выполняя супружеские обязанности, их ритмичные движения сотрясали кровать и стену, и иногда Джек тихонько стонал. Справившись с первым потрясением, Хонор начала находить удовольствие в том, чем они с мужем занимались по ночам.
        Однако когда Хонор с Доркас оставались наедине, та вела себя дружелюбнее. За сбором ягод они мило болтали о том, что надо бы набрать ежевики побольше, чтобы ее хватило на пироги для угощения на «швейном штурме» — последнем, который у них намечается перед тем, как начнется сбор кукурузы и овощей. Очень скоро у них не будет времени на всякие пустяки, вроде походов по ягоды.
        Ежевика в Огайо отличалась от той, к какой Хонор привыкла дома: ягоды были крупнее и слаще, но не такие вкусные, как в Англии. Чрезмерная сладость перебивала их своеобразный фруктовый привкус. Хонор надеялась удивить Хеймейкеров, приготовив ежевичную халву — очень густой джем из протертых ягод. У него, когда он хорошо настоится, появляется легкий ореховый привкус. Но теперь она решила, что эти ягоды лучше пустить на желе или сок.
        Доркас болтала без умолку, и в какой-то момент Хонор перестала вникать в смысл того, о чем она говорит. Однако насторожилась, когда Доркас вдруг замолчала. Подняв голову, Хонор увидела, что невестка стоит неподвижно, прижав руки к бокам и растопырив пальцы. А вокруг нее вьются осы. Хонор застыла в испуге и беспомощно наблюдала, как осы набросились на Доркас.
        — Ой!  — тихо вскрикнула та, а потом завопила во весь голос. Ее лицо начало опухать.  — Прогони их скорее! Хонор, помоги!  — кричала она, отчаянно размахивая руками.
        Хонор никогда не кусали осы. В Дорсете, на давно обжитой земле, самое страшное, что могло с ней приключиться на загородной прогулке,  — случайно обжечься крапивой. Природа в Америке была совсем дикой и таила в себе больше опасностей и нежданных угроз. Люди противодействовали ей: в домах обустраивали подвалы, где можно было укрыться от торнадо, волков и медведей отстреливали, гусениц отпугивали дымом костров. Белл пристрелила змею у себя во дворе, словно то было обычное дело. Как отмахнуться от мухи или шугануть кроликов из огорода. Хонор понимала, что нельзя просто стоять и смотреть. Она должна помочь Доркас. Но она никогда в жизни не видела столько ос сразу и не знала, как поступить. Когда атаки рассерженных ос поутихли, Хонор все же хватило присутствия духа, чтобы схватить Доркас за руку и увести прочь от гнезда, на которое та наступила. Несколько ос полетели за ними следом, и одна даже ужалила Хонор в руку.
        Хонор растерянно остановилась, не зная, что делать дальше. И тут у нее за спиной раздался тихий голос:
        — Отведи ее к ручью и помоги раздеться. Пусть ляжет в воду. Потом приложи мокрую грязь к укусам.
        Хонор испуганно обернулась. Под кустом ежевики сидел на корточках молодой чернокожий мужчина. Он настороженно поглядывал то на Хонор, то на Доркас, лицо у которой распухло так сильно, что она вообще ничего не видела. Лицо мужчины блестело от пота, а в глазах мелькал страх. По его настороженной позе было ясно, что он готов в любую секунду сорваться с места.
        — К ручью?  — прошептала Хонор.
        — Ручей там.  — Он указал рукой в чащу леса.  — От холодной воды и грязи опухоль быстро спадет.  — Он посмотрел Хонор в лицо. У него был серьезный и ясный, но в то же время испуганный взгляд.  — Не подскажешь, куда мне идти? Ночью я шел по Полярной звезде, а днем заблудился.
        Хонор помедлила, вспоминая, как Джек советовал поступать в подобных случаях, а потом указала рукой в сторону Оберлина.
        — Иди в Оберлин, вон туда. Это недалеко, мили три. Когда придешь в город, спроси у любого из негров, где живет миссис Рид. Она тебе поможет.  — Хонор не знала, помогает ли миссис Рид беглым рабам, но рассудила, что та вряд ли прогонит его.
        Он молча кивнул и неожиданно улыбнулся, словно они здесь в лесу просто играли в прятки. Хонор так удивилась, что улыбнулась в ответ. Наблюдая за тем, как чернокожий мужчина бежит по лесу — на север, к Оберлину и свободе,  — она жалела лишь о том, что у нее с собой не было ничего из еды, чтобы дать ему в дорогу.
        Она сделала глубокий вдох и решительно вошла в лес, увлекая за собой Доркас. Хонор ни разу не бывала в лесу с тех пор, как Томас вез ее из Гудзона в Веллингтон. Влажная земля пружинила под ногами, ветки кустов цеплялись за рукава. Хонор с удивлением поняла, что ей не страшно. Лес оказался не таким густым и темным, как она его представляла. И потом, когда у тебя есть какая-то цель, о страхе забываешь.
        Они прошли через высокие вязы и выбрались к ручью.
        — Тебе надо раздеться,  — сказала Хонор.  — Я помогу.
        Она расстегнула пуговицы и помогла Доркас снять платье и нижние юбки. Из одежды посыпались осы. Некоторые — раздавленные, но были и живые, очень сердитые. Впрочем, Хонор отогнала их. Без одежды Доркас выглядела хрупкой и уязвимой. Она была очень худая. Кости на бедрах выпирают наружу, ключицы — словно куриные крылышки, голова на таком щуплом тельце кажется несообразно большой. Хонор подумала, что Доркас похожа на отбившуюся от стада корову, отощавшую после долгой зимы. На руках, на ногах и на туловище краснели раздувшиеся волдыри от укусов.
        — Тебе надо лечь в воду,  — произнесла Хонор.
        — Она ледяная!  — завизжала Доркас, ложась в мелкий ручей.
        Хонор опустилась на колени, зачерпнула полную пригоршню грязи и прилепила ее на спину и плечи Доркас. Та снова расплакалась, на сей раз — не от боли, а от стыда.
        — Я хочу домой,  — простонала она.
        — Сейчас пойдем. Потерпи.  — Хонор размазала грязь по лицу Доркас и еле сдержала улыбку. Сейчас невестка напомнила ей гравюры, изображавшие аборигенов Австралии.
        Чернокожий мужчина сказал правду: холодная вода и грязь сняли отеки. Минут через пять Доркас выбралась из ручья, и Хонор помогла ей одеться. Им обеим не нравилось, что одежду придется испачкать в грязи, но не могла же Доркас идти домой голышом.
        По дороге они не сказали друг другу ни слова. Хонор подхватила обе корзинки с ежевикой, которые они бросили на опушке. Над кустами по-прежнему кружили осы. Чернокожего человека и след простыл. Доркас ничего про него не спросила. Возможно, в тогдашнем ее состоянии она вообще не заметила, что он был. Хонор очень на это надеялась.
        Когда они вернулись на ферму, Джудит сидела на крыльце. Увидев их издалека, она бросилась им навстречу. Доркас снова расплакалась. Джудит усадила дочь в холодную ванну и смазала все укусы кашицей из размоченной соды. Всего девятнадцать укусов — о чем Доркас объявила Джеку, когда он вернулся домой под вечер. В течение нескольких следующих дней всем, кто приходил на ферму за молоком, приходилось выслушивать волнующий рассказ о том, как Доркас храбро сражалась с полчищем ос. Она уже позабыла и слезы, и боль, и смущение и упивалась своим приключением. Ни разу не упомянула о том, что с ней находилась Хонор. Также после этого случая в лесу все дружелюбие Доркас сошло на нет. Хонор не обижалась. Пусть рассказывает, что хочет. Главное, чтобы не упоминала о чернокожем мужчине, встреченном ими в лесу.

* * *

        Когда Хонор в следующий раз встретилась с миссис Рид, та как будто дожидалась ее. Хонор приехала в город вместе с Хеймейкерами, им надо было купить банки для домашних солений. Пока они выбирали банки, Хонор решила зайти в магазин Адама, а потом немного пройтись по скверу у колледжа. И вот там, в сквере, под сенью вязов, чьи листья уже начинали желтеть, Хонор услышала тихий голос у себя за спиной:
        — Глупость ты сделала. Так вот прямо взяла и послала его ко мне. И назвала мое имя! Ты еще совсем глупенькое дитя. Зачем лезешь не в свое дело?
        Хонор обернулась. Ее взгляд сразу упал на ярко-желтые бутоны и похожие на папоротниковые листья, обернутые вокруг тульи соломенной шляпы. Хонор знала эти цветы. Пижма. Мама заваривала чай из пижмы, когда у кого-то болело горло. Цветы еще источали аромат, словно миссис Рид сорвала их пару минут назад.
        Чернокожая женщина поджала губы, сердито глядя на Хонор.
        — Не стой на месте, иди вперед,  — велела она.  — Не хочу, чтобы кто-нибудь заметил, как ты тут стоишь, словно безмозглый мул. Иди за мной.  — Миссис Рид двинулась вперед по деревянному настилу, кивая на ходу многочисленным чернокожим прохожим. Хонор последовала за ней, приподняв юбку, чтобы она не зацепилась за гвозди, торчавшие из досок. Она надеялась, что Хеймейкеры еще выбирают банки. Хонор не представляла, как они отнесутся к тому, что она прогуливается по парку в компании миссис Рид.
        — Он мог бы спросить обо мне не у того, кого надо. И у меня возникли бы крупные неприятности,  — продолжила миссис Рид.  — Сочувствующих здесь немало. Но не так много, как тебе кажется. И с виду их не отличишь. Поэтому надо быть осторожнее. В следующий раз говори им, чтобы искали свечу в окне, выходящем на задний двор. В красном доме на Мельничьей улице. Если свеча горит, значит, можно входить. Если сигнал поменяется, я тебе сообщу.  — Миссис Рид ускорила шаг, и Хонор с трудом поспевала за ней.
        — Больше всего беглецов весной. Зимой слишком холодно, а летом они работают на плантациях, где за ними надзирают хозяева. Но этой осенью у нас ожидается наплыв пассажиров, потому что, похоже, закон о беглых рабах все-таки примут. Те, кто думал, что тут безопасно, теперь подумают дважды и, наверное, переправятся в Канаду. Даже здесь, в Оберлине, цветные живут в постоянном страхе. Но только не я. Я никуда бежать не собираюсь. Отбегала свое.
        Донован упоминал о законе о беглых рабах, но тогда Хонор было не до того, чтобы уточнять, что это означает. Она хотела спросить миссис Рид про закон, и почему осенью появится много беглецов, и кто им помогает. Но миссис Рид явно была не из тех, к кому можно пристать с расспросами. Но один вопрос Хонор все-таки задала:
        — Что еще я могу сделать?
        Миссис Рид покосилась на нее и провела языком по сморщенным губам.
        — Раздобудь старый ящик и поставь его кверху дном у себя за курятником. Положи сверху камень, чтобы звери не залезли под ящик. А под ним положи что-нибудь из съестного. Лучше всего хлеб или сушеное мясо. Когда будут яблоки, можно яблоки. Вы делаете персиковые ириски?
        Хонор кивнула, вспомнив, как перемешивала в кастрюле горячее персиковое пюре, обжигавшее руки. Когда оно остывало и подсыхало, из него получались твердые конфеты, размягчавшиеся во рту.
        — Вот что-то типа того. Любую еду, какая долго хранится. Даже засохшая кукуруза лучше, чем ничего. Я передам верным людям, которые направляют к нам беглецов, чтобы они знали, где и что искать. Только впредь ты со мной не заговаривай на эту тему.
        На них уже поглядывали с любопытством. Не враждебно, как это было бы в любом другом городе, но все-таки удивленно. Обычно белая и чернокожая женщины не разговаривают друг с другом на публике. Хонор только сейчас заметила, что они приблизились к церкви — большому кирпичному зданию на углу площади. Миссис Рид тряхнула головой, словно давая понять, что их беседа закончена, и направилась вверх по ступенькам. Хонор осталась стоять на месте, потому что квакеры не заходят в церкви, которые они называют домами со шпилем. Вероятно, миссис Рид знала об этом.
        — Дочке понравилось свадебное платье?  — окликнула она чернокожую женщину, когда та уже собиралась войти внутрь.
        Суровое лицо миссис Рид озарилось улыбкой.
        — Очень понравилось, да. Она в нем просто красавица.

* * *

        Когда беглец в следующий раз появился на ферме, Хонор была к этому готова. Вечером, когда все Хеймейкеры сидели на крыльце после ужина, мимо дома проехал Донован. Джек опустил газету, которую читал. Доркас прекратила зашивать прореху на юбке. Хонор тоже замерла, даже не завершив очередной стежок на аппликации из красной ткани, которую готовила для нового одеяла. Только Джудит Хеймейкер продолжала невозмутимо раскачиваться в своем кресле-качалке, словно не замечая Донована. Он приподнял шляпу и улыбнулся Хонор, но не остановился — проехал мимо и скрылся в лесу.
        — Наверное, там где-то беглец,  — сказал Джек.  — Иначе зачем бы ему приезжать в наши края.  — Он покосился на Хонор, словно желая убедиться, что именно так и есть.
        — Говорят, Гринвичи, помогавшие беглецам, больше им не помогают. Из-за закона о беглых рабах,  — заметила Доркас.  — И теперь, когда тот участок подземной железной дороги разрушен, кто-то из беглецов пойдет здесь, а не через Норуолк.
        — Гринвичи — разумные люди,  — заметила Джудит.  — Хотя, сдается мне, кто-то быстро займет их место.
        — А что это за закон?  — спросила Хонор.
        — Загон о беглых рабах. Он означает, что такие, как этот…  — Джудит кивнула в ту сторону, куда уехал Донован,  — …смогут требовать, чтобы мы им помогали ловить беглецов. Иначе нас оштрафуют на тысячу долларов и посадят в тюрьму. А мы потеряем ферму.
        — Конгресс вот-вот примет закон,  — добавил Джек.  — Калеб Уилсон затеял его обсуждение на собрании, когда ты болела, Хонор. Поэтому ты ничего не знаешь. Решили, что в этом вопросе: помогать беглым рабам или же подчиниться закону — каждый поступает так, как подсказывает ему совесть.
        Хонор закрепила стежок, затянула узелок потуже и откусила нитку.

* * *

        Утром, когда Хонор пошла в курятник собирать яйца, их было на две штуки меньше обычного, а курицы казались встревоженными. Хонор сказала Джудит, что наступила на яйца, и они разбились. Ей было очень неприятно, что приходится врать, тем более что Джудит не поверила.
        После завтрака, оставшись в кухне одна, Хонор отрезала ломоть кукурузного хлеба, намазала его маслом и завернула в носовой платок. Потом вышла во двор и спрятала сверток под ящик, который еще раньше взяла в сарае, где Джек хранил фермерский инвентарь. На ящик она положила тяжелый камень, как советовала ей миссис Рид. Камень был еще и сигналом, что внутри что-то есть. Это было рискованно: ящик могли обнаружить Хеймейкеры или Донован, если он станет обыскивать ферму. Следующим утром, когда Хонор отправилась собирать яйца, хлеба под ящиком не оказалось, а ее платок лежал аккуратно сложенный. Вечером она положила под ящик несколько кусочков бекона, но утром они остались на месте, облепленные муравьями. Хонор рассудила, что беглецы, видимо, не задерживаются подолгу на одном месте, иначе их заметят.
        Она стала внимательнее наблюдать за тем, что происходит вокруг, и очень скоро научилась выявлять признаки присутствия беглецов: шорохи в лесу, лай Дружка ночью; беспокойство коров в амбаре. Но самое главное, Хонор начала чувствовать, когда рядом с фермой появлялся беглец. Будто у нее внутри вдруг заработал барометр, измеряющий изменения в атмосфере — как человек чувствует напряжение в воздухе перед грозой. Изменения были настолько явными, что Хонор удивлялась, почему больше никто этого не замечает. В ее восприятии человеческие существа излучали нечто подобное холодному теплу. Очевидно, это как раз и было то, что Друзья понимают под внутренним светом.
        Хонор обычно не видела беглецов и могла быть уверена, что они приходили, только тогда, когда из-под ящика пропадала еда. Она жила в постоянном страхе, что Хеймейкеры обнаружат ее тайник и уличат во лжи. Но никто не заходил за курятник, разве что Джек пару раз брал мотыгу и отправлялся уничтожать змей, живших в норах и воровавших яйца. Но обычно он заранее объявлял, что сегодня пойдет «рубить змей», и Хонор успевала спрятать ящик. К ее удивлению — а иногда и стыду,  — она легко научилась обманывать, воровать и скрывать свои действия. Это было не в ее характере и противоречило квакерским принципам честности и открытости. Но с тех пор, как Хонор приехала в Америку, ей с каждым днем становилось все труднее не лгать и ничего не скрывать. Дома, в Англии, ее жизнь была искренней, простой и открытой, и даже разрыв с Сэмюэлом проходил на глазах у семьи и общины. Все знали о ее горестях и печалях. В семье Хеймейкеров все было иначе. Хонор пришлось научиться держать рот на замке, даже когда хотелось высказаться, и делать непроницаемое лицо, чтобы не выдавать свои мысли и чувства.
        Хонор ничего не говорила и уже примирилась с тем, что придется подстраиваться под Хеймейкеров, однако не могла согласиться с их точкой зрения на рабство и беглецов. Поэтому она наблюдала, и прислушивалась к себе, и, когда чувствовала, что где-то поблизости есть беглец, старалась помочь ему, не привлекая к себе внимания. Никто не должен заподозрить, что она делает что-то такое, что не одобряет семья ее мужа.
        Ей было непросто скрывать свои действия. На ферме все работают сообща, постоянно что-то обсуждают, и человек редко остается совсем один. Если Хонор работала в огороде — а она там трудилась часто, поскольку ей это было знакомо,  — то Джудит или Доркас в это время возились в кухне, окна которой выходили на огород. Или же вытрясали ковры, или взбивали масло на заднем крыльце, или развешивали во дворе выстиранное белье. После утренней дойки Джек отводил коров на пастбище, а потом возвращался на ферму и чинил покосившийся забор, рубил дрова, выгребал из свинарника навоз, чистил лошадей. Иногда он до вечера работал в поле или вез в город сыры и другие молочные продукты. Джек постоянно был чем-то занят, и никогда нельзя было предугадать, чем он займется сегодня.
        Постепенно Хонор научилась выбирать время, когда можно остаться одной. Она не стремилась помогать с коровами, которых побаивалась до сих пор, но с готовностью взяла на себя обязанность ухаживать за курами. Каждое утро Хонор их кормила и собирала яйца, а раз в неделю чистила курятник. В это время Джек с Доркас доили коров, а Джудит готовила завтрак, так что у Хонор была возможность проверять ящик. Когда она ходила в уборную во дворе, где на всякий случай всегда стояло ведро с чистой водой, она могла потихоньку наполнить водой старую кружку и оставить ее под ящиком или на опушке леса. Хонор делала все, что могла, и при этом жила в постоянном страхе, что когда-нибудь все обнаружится. И что тогда?
        Пока было тепло, беглецы, проходившие мимо, оставались в лесу Виланда и заходили на ферму, чтобы забрать еду из-под ящика. Хонор их ни разу не видела и ничего про них не знала, если только их не ловил Донован или какой-то другой охотник за рабами. Донован всегда сообщал Хонор о своих успехах, специально делая крюк, чтобы заехать на ферму Хеймейкеров. Порой с ним находился пойманный беглец — связанный или закованный в кандалы, сидевший позади Донована и еле державшийся на коне.
        Однажды вечером, когда Хеймейкеры сидели на крыльце, Донован въехал к ним во двор, приподнял шляпу и столкнул с коня чернокожего беглеца, сидевшего у него за спиной. Тот с глухим стуком упал на землю. Хонор вскочила, но Джек схватил ее за руку и удержал на месте.
        — Не вмешивайся, Хонор. Он только и ждет, чтобы ты вмешалась.
        — Но ему нужна помощь. Вдруг он ударился?
        Беглец лежал лицом вниз и отчаянно дрыгал ногами, пытаясь перевернуться на бок.
        — Донован будет очень доволен, если ты к нему подойдешь.
        Хонор нахмурилась.
        — Делай, что говорит тебе муж,  — произнесла Джудит Хеймейкер.  — И не смотри на меня так.
        Хонор, задетая приказным тоном свекрови, поглядела на Джека, надеясь, что он как-то смягчит резкость матери. Но тот вообще не смотрел в ее сторону. Он не сводил глаз с Донована.
        — Хеймейкер, давай-ка ты мне поможешь,  — сказал Донован.  — А то что-то я притомился, пока за ним бегал.  — Джек остался стоять на месте, и Донован усмехнулся: — Ну что, напомнить тебе текст закона? Мне не трудно. «Всем добрым гражданам надлежит всячески помогать и содействовать исполнению данного закона всюду, где это потребуется». Видишь, я даже выучился читать по такому случаю. Так что могу и цитировать, и разъяснять текст закона, если кто-то вдруг не понимает. Ну что, собираешься всячески помогать и содействовать? Или будем привлекать тебя как нарушителя? Неужели хочешь сесть в тюрьму и расстаться со своей прелестной супругой?
        Джек стиснул зубы. Выхода у него нет, подумала Хонор. Точно так же, как выхода нет у нее самой. Интересно, что хуже: когда у тебя нет вообще никаких принципов или когда они есть, но соблюдать их невозможно?
        Стоя на крыльце, она наблюдала, как ее муж помогает Доновану водрузить чернокожего беглеца на коня. Лицо беглеца было избито, одежда разорвана, но, когда Донован развернул коня, чернокожий мужчина взглянул на Хонор, и на мгновение их взгляды встретились. Донован этого не увидел, но Джек заметил. Он пристально посмотрел на жену, и та опустила голову. Даже взгляды таили в себе опасность.

* * *

        Фейсуэлл, Огайо
        30 октября 1850 года

        Дорогая Бидди!
        Я давно собиралась написать тебе, но каждый раз засыпала прямо за столом. Сбор урожая в самом разгаре, и я так выматываюсь за день, что сил уже ни на что не хватает: только поесть, помыться и сразу спать. А утром надо вставать на рассвете и доить коров. Да, теперь я умею доить коров! Джудит настояла, чтобы я освоила эту премудрость. Да я и сама понимаю, что, раз я вошла в эту семью, мне нужно учиться всему, что умеют они.
        Честно признаюсь, поначалу я очень боялась коров. Они такие огромные, тяжелые и своевольные. Совершенно меня не слушались. Постоянно топтались и толкали меня. Мне было страшно, что они отдавят мне ноги, поэтому я вечно дергалась. Даже когда Джудит определила мне самых спокойных коров, я все равно еле-еле справлялась. Руки у меня маленькие и слабые. (Руки у Джудит и Доркас такие же крепкие и толстые, как столбы ограды!) Пока я возилась с одной коровой, любой из Хеймейкеров успевал подоить двоих. А поскольку я нервничала и дергалась, то проливала чуть ли не треть всего молока. Думаю, Хеймейкеры были в отчаянии, что им досталась такая неумеха.
        Когда прикасаешься к коровьему вымени — это такое странное ощущение. Я не знала, как за него взяться, и думала, что коровам будет неприятно. Но потом Доркас научила меня плевать на руки, чтобы они скользили и не натирали коровам вымя. Мало-помалу у меня начало кое-что получаться, и страх исчез. За прошедшую неделю я не пролила ни капельки молока. Наверное, руки у меня стали сильнее, потому что теперь я справляюсь с одной коровой за пятнадцать минут. Это все равно медленнее, чем у Хеймейкеров. У них уходит по десять минут на корову. Но я стараюсь. Знаешь, мне даже понравилось доить коров: есть в этом занятии нечто умиротворяющее. Иногда у меня возникает то же самое ощущение, которое посещает меня на собраниях: словно мир исчезает, и ты погружаешься в себя.
        Рада, что от меня есть какая-то польза и я могу помогать своей новой семье. На самом деле я и должна помогать им во всем, если нам хочется, чтобы ферма росла. Каждый год Хеймейкеры стараются прибавлять к стаду по одной корове, если у них заготовлено достаточно сена, чтобы прокормить еще один рот. Джек очень доволен, что летом у нас получилось собрать целых три урожая сена. Это значит, что мы можем оставить теленка, родившегося в прошлом месяце.
        Представляю, как ты улыбаешься, читая мои рассказы о коровах и урожае сена. Я тоже не представляла, что когда-нибудь стану жить такой жизнью. Если бы ты увидела местную кладовую, то удивилось бы, сколько здесь солений и маринадов. Фасоль, горох, огурцы, помидоры и тыквы, заготовленные на зиму. Подвал тоже набит под завязку картофелем и репой, морковью и свеклой, яблоками и грушами. Из вишни мы наварили сиропа, а часть ягод засушили. А сейчас мы занимаемся яблоками, сушим их и варим. Делаем яблочный соус и яблочное повидло.
        Конечно, дома у мамы тоже есть сад и огород, но они не такие огромные, как на ферме. Мы заготовили разнообразных солений и сладких варений, наверное, в пять раз больше, чем делает мама. Трудились с утра до вечера. Я вся пропахла рассолом и уксусом и не раз обжигалась горячим сиропом и воском, которым запечатывали банки. Вспоминала, как просто было в Бридпорте: идешь в магазин или на рынок и покупаешь все необходимое. Но тут все иначе. У нас нет лишних денег. К тому же Хеймейкеры — и не только Хеймейкеры, а вообще все — очень гордятся тем, что могут сами себя обеспечить. И, конечно же, это приятно, когда кладовая заставлена до отказа. Сена хватит до следующей весны, зернохранилище доверху наполнено сушеной кукурузой. Свиньи растут и жиреют, через месяц можно будет их забивать. Куриц тоже забьют, мясо замаринуют (представь, здесь курятину маринуют и хранят в банках!), а Джек скоро пойдет охотиться на оленя. В общем, ферма готова к зиме, а зимы здесь, говорят, очень долгие и холодные. Меня это не пугает — уж лучше снег и мороз, чем изнуряющая жара. А вот осень мне нравится. Дни теплые, хотя по ночам
холодает, и две недели назад были заморозки. Но больше всего меня радует разноцветье осенних листьев. В Англии я не видела таких ярких цветов. Ярко-красные и оранжевые клены, которых очень много, золотые березы, багряные дубы. Неимоверная красота!
        Отношения с Джудит и Доркас постепенно налаживаются. Они видят, что от меня есть реальная польза, и относятся ко мне лучше. Я всегда спрашиваю у Джудит, что и как надо делать, потому что, когда я пытаюсь сделать что-то по-своему, она тут же дает мне понять, что все делаю не так. Я во всем следую ее наставлениям. Это утомляет, но я поняла, что так проще. И теперь, когда я во всем слушаюсь Джудит, у меня появилось больше свободы, ведь она уже не надзирает за мною, как раньше. Да и Джеку легче, ему уже не приходится разрываться между матерью и женой. А то раньше у нас из-за этого случались если не ссоры, то напряженные моменты. Это очень непросто — войти в чужую семью.
        А вот с готовкой я оплошала. Им не нравится, как я готовлю; они говорят, слишком нежная пища, они к ней не привыкли. Да и продукты здесь не такие, как дома. Они совершенно меня не слушаются. Когда я пытаюсь варить поссет, молоко не створаживается, а пригорает. Мука слишком грубая, вся моя выпечка распадается на куски. Говядина жесткая, и я не представляю, как сделать ее сочной и мягкой наподобие нашей английской баранины. Здесь баранину не едят, и овец не разводят — только коров и свиней. Ветчина и бекон очень соленые, и их почти невозможно есть. Котелок нагревается слишком сильно, и у меня все всегда пригорает. И что бы я ни пыталась готовить, во всем ощущается привкус кукурузы, даже когда я ее не использую. В общем, больше меня не подпускают к плите. В кухне я делаю только то, что велит мне Джудит: чищу и режу овощи, мою посуду.
        Но больше всего меня ценят за мое умение шить. Теперь в доме Хеймейкеров шитьем занимаюсь я. Джудит решила, что это будет моей обязанностью, чему я была только рада. На нескольких «швейных штурмах» меня просили прошить центральную часть, которая первой бросается в глаза, когда одеяло лежит на кровати.
        Сейчас я шью одеяло для Доркас — на замену тому, что она отдала мне на свадьбу. Это первое из трех одеял, которые я ей должна. Доркас захотела узор аппликаций, его тут называют «Президентским венком». Это повторяющиеся круги из красных цветов и зеленых листьев на белом фоне. В центре — венок из цветов, вокруг него — листья, а вокруг листьев — опять цветы. Цвета смотрятся ярко и сочно, они усиливают друг друга и выделяются на белом фоне. Получается красиво, но, на мой взгляд, чересчур броско. Мы с тобой привыкли к иным оттенкам, более светлым и нежным. Я нарисовала узор на бумаге, чтобы Доркас посмотрела, нравится ей или нет. Она меня просто замучила: то ей нужны темно-зеленые листья, то светло-зеленые, то большие венки, то поменьше, то только ромашки, а то ромашки вперемежку с тюльпанами. И вот мы вроде бы все решили, и я уже вырезала заготовки, но у Доркас возникла очередная идея. Я думала, мне придется выбросить все лоскутки (а их было немало) и прослыть расточительной и бесхозяйственной, однако в кои-то веки мне на помощь пришла Джудит. Она сказала Доркас, чтобы та меня не донимала, и я сама
знаю, как лучше сделать. Хоть в чем-то я сама себе хозяйка.
        Мне удалось убедить Доркас, что ткань можно использовать не только однотонную, но и узорчатую. Поэтому на красном рассыпаны крошечные синие точки, а на зеленом — желтые, и аппликация смотрится не такой плоской. Это была моя маленькая победа, и теперь я охотнее берусь за работу. К тому же техника аппликации намного проще лоскутного шитья, и я уже скоро закончу первое одеяло. Возможно, когда я примусь за следующее, у меня получится договориться с Доркас, что это будет лоскутное одеяло. Хотя по времени получится намного дольше.
        Иногда я задумываюсь: а почему бы не сшить одеяла себе и, когда они будут готовы, просто отдать Доркас обратно ее одеяла? Мы ими не пользовались. Мы с Джеком спим под моим подписным одеялом и под белым свадебным одеялом, которое нам сшили здесь. Но я ничего не сказала Джудит. Мне кажется, ей и Доркас не понравится такой вариант. Мои одеяла все равно будут качественнее, и Доркас захочет забрать их себе при условии, что я шью узоры, какие она выбирает сама. Мне очень хочется сшить именно лоскутное одеяло, поскольку Доркас не очень знает такое шитье, и я смогу выбирать узоры, которые нравятся мне. Наверное, я стану делать края с простеганными перышками, хотя это достаточно сложно и трудоемко. Тогда, может, за всеми этими красно-зелеными венками и цветами еще будет видно мое настоящее шитье.
        Наверное, мама уже попросила тебя вернуть мне одеяло с «Вифлеемской звездой», которое я отдала тебе, уезжая в Америку. Мне было стыдно об этом просить, но я знаю, что ты, моя лучшая подруга, поймешь меня и не обидишься. В силу обстоятельств мне пришлось выйти замуж гораздо раньше, чем я ожидала. И я была к этому не готова — и в том, что касается одеял, и во всем остальном. Надеюсь, когда-нибудь я сошью новое одеяло и отправлю его тебе.
    Твоя навеки подруга,
    Хонор Хеймейкер

        Полярная звезда

        Когда начало холодать, Хонор забеспокоилась о беглецах, спящих на улице. На тех немногих, кого она видела мельком, было совсем мало одежды. И никаких теплых вещей. Большинство беглецов проходили через ферму по ночам. Они просто брали еду, какую им оставляла Хонор, и исчезали. Но иногда они являлись при свете дня и прятались в лесу Виланда. В октябре уже были заморозки, а в ноябре пошел снег, и Хонор размышляла, где можно прятать беглецов, чтобы им было тепло. Ответ напрашивался сам собой: на сеновале. Но это было слишком очевидно. Охотники за рабами сразу пойдут обыскивать сеновал. Плюс к тому, у амбара постоянно кто-то есть. Они с Джудит и Доркас дважды в день доят коров, и Джек каждый день поднимается на сеновал, чтобы взять сена на корм животным и свежей соломы для их подстилок. Однако ничего лучше Хонор придумать не смогла. В курятнике никого не спрячешь — куры сразу поднимут шум. Коровы, свиньи и лошади тоже станут проявлять беспокойство, если поблизости окажется кто-либо чужой. В сарае, где стоит повозка, холодно и неуютно. Дровяной сарай расположен слишком близко к дому. К тому же Хонор
всегда нравился сеновал. По ее собственным ощущениям, это было самое лучшее место на ферме: спокойное, тихое и безопасное. Место, где можно укрыться от всех.
        Первым беглецом, которого Хонор спрятала на сеновале, был мальчик лет двенадцати. Она нашла его за курятником, когда пришла собирать яйца. Он так замерз, что едва смог пошевелиться. Хонор дала ему кусок хлеба, который был у нее с собой, и сказала:
        — Дождись, пока мы не уйдем на собрание… в церковь.  — Потом спрячься в амбаре, на сеновале. В соломе в дальнем углу. Не шевелись, если туда кто-либо зайдет. Я тебя позову, когда приду сама.
        Хонор знала, что, поскольку сегодня воскресенье, день отдыха, Джек не будет менять соломенные подстилки, а только покормит животных.
        Вечером начался дождь, холодный ноябрьский дождь со снегом. Хонор сказала Джеку, что ей нужно в уборную. Она честно дошла до уборной, оставила там фонарь и вслепую бросилась к амбару.
        — Это я,  — тихо промолвила Хонор, поднявшись на сеновал. Она услышала, как мальчик выбрался из-под соломы, но не увидела его в темноте. Лишь почувствовала запах его пота и страха, когда он приблизился.  — Вот, возьми.  — Хонор протянула ему кусок холодной говядины и две вареные картофелины.
        Их руки соприкоснулись, когда он взял еду.
        — Спасибо.
        — Тебе нельзя здесь оставаться. Сегодня ночью ты должен уйти. Иди в Оберлин, это в трех милях к северу. В Оберлине найдешь Мельничью улицу. Там есть красный дом. Если увидишь свечу в окне, выходящем на задний двор, значит, можно входить.
        Хонор ушла, не дожидаясь ответа, потому что боялась, что ее хватятся дома. Даже снизу ей было слышно, как мальчик с жадностью набросился на еду.
        На следующий день Джек уехал продавать сыр, а Джудит с Доркас принялись варить яблочный джем. Хонор вызвалась покормить свиней, собрала в ведро яблочные очистки и вышла во двор. Она хотела удостовериться, что мальчик не оставил никаких следов, но с удивлением обнаружила, что он никуда не ушел. Когда она поднялась на сеновал, он сладко спал на соломе. Хонор разбудила его, и он вскочил, готовый бежать.
        — Ты почему еще здесь?  — нахмурилась Хонор.  — Тебе нельзя тут оставаться. Это опасно.
        Мальчик пожал плечами и лег обратно на солому.
        — Там очень холодно, а здесь тепло. Мне давно не было так тепло. Утром кто-то сюда заходил покормить животных, но я лежал очень тихо, и меня не заметили. Дашь мне что-нибудь съесть?
        Вместо того чтобы обругать мальчика, Хонор дала ему яблочной кожуры и пообещала, что попробует принести еще что-нибудь. В отличие от остальных беглецов, которых ей доводилось встречать, этот мальчик был словоохотлив. За едой он рассказал Хонор о своем путешествии из Виргинии. Хонор узнала, что он шел вместе с еще одним человеком, постарше. Но они разделились на востоке Огайо, когда убегали через лес от охотника за рабами. Мальчик не знал, что случилось с его спутником.
        — Я так думаю, надо двигаться дальше на север, в Канаду. А не куда-нибудь в Пенсильванию или Нью-Йорк,  — сказал он.  — Там все равно слишком опасно. В Канаде лучше. Мне по пути много кто помогал, и особенно квакеры. Ты тоже из квакеров?
        Хонор кивнула.
        — Ты уже почти на месте,  — произнесла она.  — Еще несколько дней — и доберешься до озера. А оттуда тебя переправят в Канаду.
        — Да,  — кивнул мальчик, но вид у него был равнодушный.
        «Он шел слишком долго,  — подумала Хонор.  — Так долго, что успел позабыть, куда идет».
        Перед тем как уйти, она забросала мальчика соломой, чтобы его не было видно. Если он станет лежать неподвижно, его не заметят. Но мальчик был слишком юным и беспокойным. Хонор еще не успела уйти, как он заворочался, дернул ногой и переменил положение, зарываясь глубже в солому. Оставалось надеяться, что, если в амбар заглянет Донован или какой-то другой охотник за рабами, мальчик оцепенеет от страха и не выдаст себя.
        Однако Донован не появился на ферме, а ночью мальчик ушел. Хонор молилась о том, чтобы он благополучно добрался до Канады.

* * *

        Через пару недель Хонор спрятала еще одного беглеца, вернее беглянку. Однажды утром, выйдя во двор вместе со всеми — Хеймейкеры вставали чуть свет и сразу спешили доить коров,  — она вновь ощутила чье-то присутствие. Кто-то находился совсем рядом, в лесу Виланда, и поэтому Хонор вела себя осторожно и ни разу не взглянула в ту сторону. Лужи за ночь замерзли; Хонор невольно поежилась, подумав, что кто-то провел ночь в лесу в таком холоде. Чуть позже, когда она собирала в курятнике яйца, ощущение чьего-то присутствия не проходило.
        Ближе к вечеру Джудит позвали в Фейсуэлл. У кого-то из женщин начались роды, и требовалась помощь знающей повитухи. Доркас уехала вместе с матерью, а Хонор осталась на ферме, чтобы помочь Джеку доить коров. В отсутствие матери Джек сразу утратил свою обычную серьезность и впал в игривое настроение. Он объявил, что коров можно доить и в четыре руки. Когда Хонор села рядом с первой коровой, он сам уселся с другой стороны, но вместо того, чтобы сцеживать молоко в ведро, принялся обрызгивать им Хонор, пока она не рассмеялась и не велела ему прекратить.
        Какое-то время они работали молча. Хонор прислонилась лбом к теплому боку коровы и думала о беглеце в студеном лесу.
        — У кого-то родился ребенок,  — проговорил Джек.  — У нас тоже будет ребенок. Скорее бы уже.  — Он схватил руку Хонор и прижал ее к влажному вымени.  — Можно прямо сейчас и начать. Наверху, в сене. Там хорошо.
        — Давай закончим доить,  — произнесла Хонор, улыбаясь в коровий бок.
        Но прежде чем они успели закончить, на ферму примчался человек из Фейсуэлла и попросил, чтобы Джек срочно ехал за доктором в Оберлин — роженица истекала кровью. Джек предложил Хонор подбросить ее по дороге к Адаму и Абигейл, но та сказала, что не боится оставаться одна.
        — Со мной Дружок. Коров надо доить. И вообще, много всего надо сделать.
        Пес по-прежнему не проявлял к ней симпатии, но Хонор знала, что в случае необходимости он защитит ее.
        Когда Джек уехал, она заперла Дружка в доме, а сама побежала к опушке леса. Подняв фонарь над головой, крикнула в темноту:
        — Выходи! Я тебя спрячу!
        Сердце Хонор бешено билось к груди. В других обстоятельствах она никогда бы не подошла так близко к темному лесу. Но сейчас надо было действовать безотлагательно и решительно. Впрочем, она все равно не смогла бы заставить себя войти в лес.
        К счастью, ей не пришлось туда заходить. От кленов, росших на краю леса, отделилась бесшумная темная тень. Когда она вышла на свет, Хонор увидела, что это женщина. Она была в шали и теплом капоре, но дрожала от холода. Хонор провела ее через сад к амбару. Она слышала, как запертый в доме Дружок заливается лаем. А потом уловила топот копыт, приближавшийся к ферме со стороны Фейсуэлла. Этот звук Хонор узнала сразу. Это был конь Донована.
        Хонор задула фонарь и побежала, предполагая, что женщина все поймет и последует за ней. Она направлялась не к переднему входу в сарай, а к маленькой задней двери — запасному выходу на случай пожара. Хонор рассуждала так: если они сейчас примутся открывать тяжелые передние двери, Донован может услышать. И он точно заметит, что сарай не заперт на засов.
        Внутри было темно. Так темно, что Хонор не видела свою руку, вытянутую вперед. Времени на раздумья не оставалось. Хонор схватила женщину за руку и потащила в дальний угол сеновала, где лежала солома. Они с головой зарылись в солому и замерли в ожидании. Им было слышно, как Донован въехал во двор и спешился. Его прохождение по двору сопровождались самыми разными звуками: курицы всполошились в курятнике, скрипнула дверь сарая для инвентаря, хлопнула дверца уборной. А потом стало тихо. Хонор и чернокожая женщина затаили дыхание.
        До сегодняшнего дня Хонор не встречала людей, способных сидеть так же тихо и неподвижно, как она сама.
        Хонор всегда втайне гордилась тем, как тихо она сидит на собраниях. Расположившись на скамье, сдвинув ноги и положив руки на колени, она могла просидеть, не шелохнувшись, два часа. Все вокруг постоянно ерзали и меняли позы, чтобы облегчить тяжесть в ногах. Они поводили плечами, чесали головы, тихонько откашливались, сплетали и расплетали пальцы. Джек был особенно беспокойным. В тех редких случаях, когда он вставал произнести речь, у Хонор всегда возникало подозрение, что к этому его побуждает не Божественный дух, а простое человеческое желание размять затекшее тело. Если ты квакер, это еще не значит, что ты от природы спокойный и тихий.
        Чернокожая женщина, съежившаяся в соломе рядом с Хонор, сидела так тихо, словно ее там и не было. Хонор специально прислушивалась, стараясь уловить хотя бы единственный шорох соломы, но слышала лишь мышей, скребущихся где-то внизу. Женщина моргнула, и в такой всепоглощающей тишине даже беззвучное движение век показалось почти оглушительным. Хонор и чернокожая беглянка словно соревновались друг с другом, кто из них самый тихий.
        Вскоре Хонор услышала скрип кожаных сапог и напряглась. Донован тоже играл в «кто тише», хотя проигрывал обеим женщинам. Беглянка не шелохнулась, только отлепила язык от пересохшего неба с тихим, едва уловимым щелчком.
        Донован не мог его слышать, но все равно — звук словно послужил сигналом. Раздался лязг отодвигаемого засова, а потом двери амбара распахнулись настежь, и Донован шагнул внутрь. После непроницаемой темноты свет его фонаря был слепящим, как солнце. Хонор с трудом поборола искушение броситься наутек. Но она знала, что им от него не убежать. Они должны оставаться на месте и не только сидеть тихо, но и как будто исчезнуть, чтобы Донован не почувствовал их присутствия. Это было намного труднее, чем сохранять неподвижность. Это означало, что необходимо как-то сдержать и убавить внутренний свет.
        Хонор закрыла глаза, хотя интуиция подсказывала, что этого делать нельзя. Ей следовало наблюдать за Донованом, который водил фонарем из стороны в сторону, освещая все углы. Но если крепко зажмуриться и унестись мыслями далеко-далеко, тогда, возможно, она сумеет ослабить свое присутствие здесь. Хонор попыталась представить, что она сейчас в Англии. Стоит вместе с мамой и сестрой на Колмерском холме неподалеку от Бридпорта и смотрит на океан.
        — Хонор Брайт!  — Донован произнес ее имя так, словно знал, что она где-то здесь.
        Его голос вернул Хонор к реальности. Она не открыла глаза, но все равно почувствовала на себе его взгляд, даже через солому, которая ее укрывала. Все ее существо тянулось к нему, пусть даже он воплощал в себе все, что она ненавидела и чему сопротивлялась. Даже воздух будто сгустился, переполнившись напряжением.
        Беглянка никак не отозвалась на перемену, лишь еще раз моргнула. Все трое застыли. Наконец Донован прочистил горло.
        — Ладно, на сей раз будет по-твоему, Хонор. Даже не знаю, почему я такой добрый. Но больше этого не повторится, не сомневайся.
        Хонор ждала еще четверть часа, пока топот копыт не стих вдали, и только потом выбралась из-под соломы и размяла затекшие ноги.
        — Все хорошо,  — сказала она.  — Он ушел.
        Чернокожая женщина даже не шелохнулась.
        — Я никогда не встречала таких тихих людей,  — призналась Хонор.  — Из тебя получился бы хороший квакер.
        Когда они вышли наружу, Хонор прошептала:
        — Ты знаешь, куда идти?
        По-прежнему не говоря ни слова, женщина указала на звезду в северной части неба: на Полярную звезду. Однажды Сэмюэл объяснил Хонор, что все звезды на небосводе вращаются вокруг этой скромной звезды. Поскольку она остается на месте и всегда указывает направление на север, по ней легко ориентироваться. Хонор всегда поражалась, что в небе, где все пребывает в движении, есть одна неподвижная точка. Словно точка опоры.

* * *

        Фейсуэлл, Огайо
        20 декабря 1851 года

        Дорогая Бидди!
        Сегодня у меня большая радость. Пришло сразу несколько писем: от мамы, от тети Рейчел, от тебя. Столько новостей из дома! Столько тепла и любви! Это радостно и приятно. Словно солнышко выглянуло из-за туч и оживило серое однообразие зимних дней. Также с сегодняшней почтой пришли одеяла, о которых я спрашивала у тебя, у Уильяма и тети.
        Когда я развернула одеяла и разложила их на нашей кровати, то даже всплакнула, глядя на знакомые цвета и узоры. Я очень благодарна тебе, что отдала мне свое одеяло, проявив столько отзывчивости и понимания — тем более что, если судить по последним письмам, в которых ты постоянно упоминаешь о сыне Шерборнов, тебе самой в скором времени понадобятся одеяла! Спасибо, Бидди. Свекровь довольна, что одеяла прислали, хотя они озадачили ее. Ни она, ни Доркас даже не пытались скрыть разочарования, когда рассматривали одеяла. Как я понимаю, наше английское лоскутное шитье совсем не в их вкусе.
        Я думала, что с приходом зимы у меня появится больше времени, чтобы писать письма. Времени действительно стало больше. Сейчас, когда все завалено снегом и на земле ничего не растет, мы почти не выходим из дома: только чтобы подоить коров, покормить животных и сходить в Фейсуэлл на собрание. Да, времени стало больше, но писать не о чем. Ничего не происходит. Каждый день похож на предыдущий. Иногда меня одолевают апатия и скука. Я не помню, чтобы так было в Дорсете: зимы там мягче, снега значительно меньше, и в городе нет ощущения, будто все погрузилось в глубокий сон. Мы с тобой или с Грейс постоянно куда-то ходили, общались с людьми, что-то придумывали и делали и часто бывали на свежем воздухе. А здесь я целыми днями сижу вместе с Джудит и Доркас в кухне (это самое теплое место в доме), где воздух такой же несвежий и спертый, как наш разговор. Несколько раз я порывалась написать тебе, но, честное слово, писать не о чем. Надеюсь, ты меня извинишь. Но сегодня я получила твое письмо и одеяла, и у меня появился повод взяться за перо.
        Я улыбаюсь, когда вспоминаю, как писала тебе в прошлом письме, что с нетерпением жду холодов. Теперь мне хочется лета! В середине декабря были сильные снегопады, и с тех пор снегу все прибавляется и прибавляется. Он лежит чуть ли не вровень с окнами на первом этаже. Джек расчистил дорожку до курятника, амбара, колодца и уборной. Он регулярно ездит в Фейсуэлл, доставляет молоко и другие продукты, и каждый раз лошадям и повозке приходится прокладывать путь по дороге, которую тоже заносит снегом. Но больше всего нас донимают морозы. Когда я выхожу утром доить коров, у меня так мерзнут руки, что пальцы не гнутся, и приходится греть их о коровьи бока. Лошадям и коровам хотя бы тепло, их дыхание согревает воздух в амбаре. А вот курам совсем плохо. Они мало несутся, а несколько куриц и вовсе замерзли до смерти. Когда такое случается, нам приходится их съедать. Меня это всегда огорчает, потому что несушки не предназначены для того, чтобы пускать их на мясо.
        Сейчас мы питаемся тем, что заготовили летом и осенью. Возникает странное ощущение, когда проедаешь запасы, на которые положил столько труда. Хотя, конечно же, мы для того их и делали, чтобы съесть. Каждый день в кладовой убывает по банке, а то и по две. Раз в неделю мы забиваем курицу. В декабре Джек зарезал свиней, мы заготовили ветчину и бекон, но не знаю, насколько их хватит. Картофеля и моркови в подвале становится все меньше и меньше. Гора сена в амбаре уже превратилась в холм. Кукурузы в зернохранилище пока много, но она, вместе с овсом, идет на корм лошадям. Когда я задумываюсь о том, как истощаются наши запасы, о непроходимых снегах, о холодах, выстудивших землю, мне становится страшно, что у нас не останется пищи и мы будем голодать. Конечно, Хеймейкеры пережили уже не одну долгую зиму, и у них больше уверенности в завтрашнем дне. Они привыкли полагаться только на себя и самостоятельно производить все, что нужно для жизни. Хотя я замечаю, как Джек и Джудит каждый день делают подсчеты и пытаются сообразить, как растянуть наши запасы подольше. Вчера Джудит взяла из кладовки несколько
кусков ветчины, которые собиралась пожарить на ужин, а потом отнесла один кусок обратно. Вроде бы мелочь, но меня она насторожила. Впрочем, еды у нас много, и еще не случалось такого, чтобы кто-нибудь встал из-за стола голодным. Я уговариваю себя, что у меня нет причин для беспокойства. Хеймейкеры знают, как пережить зиму. Наверное, когда-нибудь я научусь не тревожиться понапрасну и стану такой же уверенной и беззаботной, как Доркас, которая уж никак не страдает отсутствием аппетита и ест за троих. Однако она мне призналась, что, когда они переселились в Огайо из Северной Каролины, она не сразу привыкла к здешним суровым зимам.
        Я скучаю по свежей пище — все фрукты и овощи либо засолены, либо засушены, кроме картофеля, моркови и яблок. Но тут есть одна удивительная еда, о какой я раньше не знала. Однажды вечером Джек сунул в огонь лопату с горкой сухих кукурузных зерен. Поджарившись, зерна набухли и раскрылись, словно белые цветы. Я в жизни не ела ничего вкуснее этой «воздушной кукурузы». Джек очень обрадовался, что она мне понравилась, и готовил ее для меня три дня, пока Джудит не отругала его.
        Я уже писала тебе, что помогаю доить коров. Каждый день, утром и вечером. Мне стало гораздо легче, когда коровы приняли меня, а я — их. Я всегда думала, что коровы одинаковые — тупые животные, целыми днями жующие траву,  — но теперь знаю, что у каждой есть свой характер, как у людей. Просто им нужно было привыкнуть к новым рукам, которые к ним прикасаются. Как собаки и лошади, коровы чувствуют человеческую неуверенность и сразу же этим пользуются — начинают шалить и показывать характер. Я научилась проявлять с ними твердость, и они стали тихими и послушными. Ты бы очень удивилась, увидев мои руки. У меня наросли мышцы, руки стали заметно толще, а плечи — уже не такими покатыми, как прежде. Конечно, все это тщеславие и суета, и мне не следует переживать о таких вещах, но странно смотреть на свое тело. Оно кажется мне чужим. Впрочем, Джек ничего не имеет против. Крепкие руки доярок ему привычны.
        После утренней дойки мы садимся завтракать. Затем я убираюсь в кухне, а Джудит с Доркас занимаются изготовлением сыра и масла из утреннего молока. Закончив с уборкой, я сажусь очищать зерна с сухих кукурузных початков. Нужно начистить полбушеля зерен на корм лошадям. Это моя самая нелюбимая работа, потому что пальцы ужасно болят. На обеих ладонях под большими пальцами у меня уже образовались бугры, а кончики пальцев покрылись сеточкой мелких шрамов. Еще немного — и ты меня вообще не узнаешь! Порой мне кажется, будто я занимаюсь напрасным трудом: сотрешь все пальцы, пока начистишь ведро кукурузных зерен, а их тут же съедят. И так повторяется изо дня в день. Запертые на зиму в амбаре животные только и делают, что едят и пачкают свои стойла — словно какие-то механизмы по переработке корма в навоз. Я буду рада не меньше коров и лошадей, когда наступит весна и они наконец смогут выйти на пастбище.
        Закончив все утренние дела, Джудит начинает готовить обед, а мы с Доркас садимся у печки и шьем или вяжем. Я уже сделала первое одеяло для Доркас и сейчас шью второе. Опять красно-белые аппликации. Мне не удалось уговорить Доркас на настоящее лоскутное одеяло. Наверное, оно и к лучшему. Теперь мне даже понравились аппликации. Они простые, но яркие и радостные, что особенно ценно в сером мареве зимних дней. Однако работа идет очень медленно. В доме душно, и я постоянно хожу как вареная. Каждый день мы занимаемся одним и тем же, это однообразие отупляет. Даже когда я сажусь за шитье, мысли еле ворочаются в голове, и у меня нет желания сделать за день как можно больше. Я постоянно ошибаюсь, и приходится все распарывать и перешивать заново. Даже осенью, когда у нас было столько работы, я шила больше, чем шью сейчас. Видимо, все дело в том, что мы никуда не выходим, сидим взаперти и общаемся только друг с другом. Временами это становится невыносимым. Я себя чувствую замурованной в доме, вмерзшей в эту бесконечную зиму — вместе с семьей, где я до сих пор ощущаю себя чужой.
        Я скучаю по лугам Дорсета, которые остаются зелеными даже зимой. Оценила их только сейчас, узнав, что такое бесцветная зима, когда в мире нет других красок, кроме белой, серой и коричневой. Теперь мне кажется, будто ярко-красочное разноцветье осенних листьев было последним подарком Господа, воспоминание о нем поможет нам пережить блеклые зимние месяцы.
        Мы почти никого не видим — все сидят по домам, пережидают зиму. Изредка кто-нибудь приходит на ферму за молоком или сыром, не побоявшись мороза и снежных завалов. И один раз ко мне в гости приехала Белл Миллз, шляпница из Веллингтона. Представляешь, она приехала на салазках! (В Америке так называют сани. Мне пришлось выучить много новых слов.) Помнишь того попугая, которого мы с тобой видели у моряков на бридпортском причале? Когда Белл приехала в Фейсуэлл, она была словно тот попугай — сплошные яркие перья среди унылых снегов. Джудит и Доркас не сказали ни слова. Увидев Белл, я так обрадовалась, что расплакалась. А она принялась подтрунивать надо мной, потому что я каждый раз плачу, когда ее вижу. Белл — единственный человек в Огайо, ставший мне настоящим другом. Но ты все равно остаешься самой близкой моей подругой, и вы с Белл очень разные, как птицы зарянки в Англии и Америке. Здесь зарянки крупнее и нахальнее, их грудки раскрашены ярче по сравнению с теми скромными, нежными птичками, каких ты знаешь.
        Белл подарила мне несколько шелковых лоскутов очень красивого рыжевато-коричневого оттенка. Я собираюсь использовать их для лоскутного одеяла и возьмусь за него, как только закончу все одеяла для Доркас. Предвкушаю, как буду шить именно то, что мне нравится — весной, когда все опять оживет.
    Твоя навеки подруга,
    Хонор Хеймейкер

        Кленовый сироп

        Наконец наступила оттепель. Зима разжала свой студеный кулак, отпуская мир — а вместе с ним и Хонор — на свободу. Еще недавно казалось, будто морозы вообще никогда не закончатся, но однажды утром Хонор вышла во двор и сразу почувствовала перемену: было по-прежнему холодно, но уже не так зверски, как прежде.
        Хонор почти закончила одеяло для Доркас. Осталось сделать простежку. Обычно для этого созывается «швейный штурм», но сейчас было не самое лучшее время для общего праздника, поскольку запасы еды подходили к концу, и их следовало поберечь. Хонор пришлось делать простежку самой. Чтобы было удобнее шить, она натягивала часть одеяла на деревянную рамку для вышивания. Она как раз прошивала очередной кусок и вдруг с удивлением поняла, что уже не мерзнет, сидя на одном месте. А ближе к вечеру услышала, как Доркас рассмеялась. Впервые за всю зиму Хонор услышала чей-то смех. Значит, все остальные тоже почувствовали перемену. Зима отступает.
        В ту ночь, лежа в постели и прижимаясь к теплой спине Джека, она прислушивалась к себе — к другим переменам, происходящим в глубине ее тела,  — и вдруг услышала за окном долгожданный звон капели. А еще через день дорога на Фейсуэлл превратилась в реку размокшей, густой грязи, и пробираться по ней было не легче, чем по глубокому снегу. По пути на собрание Хонор оступилась и провалилась в грязь по колено. Джеку, Доркас и Джудит пришлось вытаскивать ее. При этом она потеряла башмак, и Джек вынужден был бежать за лопатой и выкапывать его из грязи.
        На следующей день Джек пошел в лес Виланда сверлить стволы кленов и ставить трубки и ведерки для сбора сока на сироп. Из американской еды Хонор больше всего нравилась свежая кукуруза и кленовый сироп. Он был очень сладким, но одновременно и терпким, и освежающим. Хонор не знала, как описать этот вкус в письмах родным. Возможно, когда-нибудь она отошлет им посылку с кленовым сиропом, чтобы они сами попробовали его.
        После утренней дойки Джек предложил Хонор пойти с ним в лес собирать сок для первой партии сиропа. Чтобы из кленового сока получился сироп, его нужно варить целый день, поэтому лучше начать пораньше и поскорее собрать весь сок, который успел натечь за ночь. Хонор с радостью согласилась: ей нечасто выпадал случай побыть с мужем наедине, не считая ночей в супружеской постели. Всю зиму Хеймейкеры провели в тесном семейном кругу, сбившись в кучу — в прямом смысле слова,  — и временами это так раздражало Хонор, что хотелось кричать. Вероятно, теперь она сможет почаще бывать с Джеком без давящего присутствия Джудит и Доркас. Хорошо еще, что за всю зиму Донован ни разу не нагрянул на ферму с нежданным визитом. Миссис Рид оказалась права: зимой беглецов мало, так что у Донована не было повода наезжать в эти края. И, конечно же, глубокий снег и мороз тоже не способствовали дальним поездкам.
        В лесу Хонор с Джеком сразу взялись за работу. Они переходили от клена к клену и переливали сок из маленьких ведерок, закрепленных на стволах, в большие ведра, который принесли с собой. Зимой, когда деревья стояли голыми, а густой подлесок полностью вымер, лес Виланда уже не казался Хонор жутким, как прежде, и она не боялась заходить туда. Сейчас у нее на душе было спокойно и хорошо, и Хонор решила сообщить мужу новость, которая обрадует его. Она молчала, когда было серо и холодно, но оттепель, разбудившая природу от долгого зимнего сна, всколыхнула и сердце Хонор.
        — Джек…  — начала она.
        Но тут из-за ближайшего дуба вышел чернокожий мужчина. Джек с Хонор вздрогнули от неожиданности.
        — Не хотел вас пугать, сэр, мэм.  — Он снял шляпу и пригладил всклокоченную бороду.  — Я слышал, тут где-то поблизости живут квакеры, которые не оставят человека в беде.
        — Мы не…
        — Тебе нужно идти в Оберлин,  — перебила Хонор мужа.  — Это в трех милях отсюда. В той стороне.  — Она указала на север.  — Когда доберешься до города, иди на Мельничью улицу. Там отыщешь красный дом, рядом с мостом через речку. Если увидишь свечу в окне, выходящем на задний двор, значит, можно стучаться. Тебе там помогут.
        Джек в изумлении уставился на нее. Чернокожий мужчина кивнул:
        — Спасибо.  — Он натянул шляпу на уши, поплотнее запахнул суконную куртку, на которой не было ни одной пуговицы, и побежал в ту сторону, куда указала Хонор.
        Джек продолжал удивленно смотреть на жену.
        — Откуда ты все это знаешь?
        Хонор опустила голову. Она смотрела вниз, на прозрачную жидкость в ведре. Бесцветный кленовый сок, но, если его очень долго варить, он превратится в густой коричневый сироп.
        — Мы замечали, что ты оставляла для них провиант. Но не знали, что ты общаешься с ними и даешь им подробные указания… и, видимо, общаешься с теми, кто работает на «подземной железной дороге».
        Хонор подняла голову.
        — Ты знал, что я прятала для них еду?
        — Разумеется. Утаить что-то от фермера сложно. Как я понимаю, ты еще и прятала беглецов?
        — Всего пару раз.
        — Я так и думал.
        Хонор обрадовалась, что больше ей не надо ничего скрывать.
        — И вы ничего мне не сказали?
        — Мать собиралась сказать, еще в самом начале. Она пришла в ярость, узнав, что ты ее не послушалась. И из-за тебя нас могут оштрафовать. И к нам зачастил этот охотник за рабами. Тоже, как она считает, из-за тебя.  — Джек подхватил одно ведро и направился к следующему клену.  — Но я попросил, чтобы тебя оставили в покое.
        Хонор двинулась следом за ним.
        — Почему?
        Он снял с дерева маленькое ведерко и перелил сок в большое ведро. Потом обернулся и посмотрел на жену долгим, печальным взглядом.
        — Я хотел, чтобы ты была счастлива, Хонор. Видел, как ты страдаешь. И подумал, что если я сделаю так, чтобы ты могла жить согласно своим убеждениям, то ты не станешь жалеть о том, что вышла за меня замуж.
        Хонор растерянно посмотрела на мужа. Она даже не подозревала, что он так старался порадовать ее. Она протянула руку, но Джек уже отвернулся и направился к следующему дереву. Ей надо было окликнуть его, сообщить ему новость, но слова застряли комом в горле. Момент был упущен, и теперь Хонор не знала, с чего начать — тем более что Джек старательно отворачивался от нее, давая понять, что разговаривать он не хочет.
        Собрав весь сок, натекший за ночь, Хонор с мужем вернулись на ферму. Джек заранее соорудил во дворе временный навес. Во время кипячения кленового сока образуется так много пара, что дом превращается в баню. Вот почему сироп варят на улице. Джудит и Доркас разожгли огонь и повесили над ним чугунный котел. Сок будет кипеть в котле весь день, и они все по очереди будут перемешивать его, пока он не уварится в темный густой сироп.
        Хонор надеялась, что Джек промолчит, но он тут же объявил, что они видели беглеца в лесу Виланда, и повторил слово в слово все, что Хонор сказала этому человеку.
        Джудит Хеймейкер посмотрела на сына, потом перевела взгляд на невестку.
        — Прекращай это дело,  — жестко проговорила она, забирая у сына ведро и выливая сок в котел.  — Я ничего тебе не говорила, потому что так хотел Джек. Но больше я молчать не стану. Уверена, он со мной согласится, что ты не должна подвергать риску всех нас. Эти твои благоглупости могут стоить нам фермы. Не желаешь думать о ферме, так подумай о вашем с Джеком ребенке. Хочешь, чтобы он родился нищим? Что его ждет в этом мире, если мы лишимся фермы?
        Хонор густо покраснела.
        — Что?!  — воскликнул Джек.
        Джудит улыбнулась, но от этого ее лицо не стало добрее.
        — Хонор, неужели ты думала, что я ничего не вижу? Уж кого-кого, а меня в этом деле не проведешь. У тебя на лице все написано, да и по походке понятно. Ты мужчина,  — она повернулась к Джеку,  — и поэтому не замечаешь подобного. Я ничего тебе не говорила. Ждала, когда Хонор скажет сама. Прошу прощения, что все так получилось, но ты должен знать. И повлиять на жену, чтобы она поняла, что стоит на кону, если она будет упорствовать в своих глупостях.
        Джек повернулся к Хонор.
        — Это правда? Ты ждешь ребенка?
        Она кивнула.
        Весь гнев Джека растаял, как снег на солнце. Он обнял Хонор за плечи.
        — Я рад.
        — Ты должна пообещать, что больше не будешь помогать беглецам,  — продолжила Джудит.  — Это незаконно, опасно, и мы, Хеймейкеры, больше этого не потерпим. Мы достаточно настрадались.
        — Что… что ты хочешь сказать?
        Джудит тяжело вздохнула.
        — Один раз мы уже потеряли ферму. В Северной Каролине. Нам пришлось заплатить большой штраф. За то, что прятали беглеца. Это было до закона о беглых рабах, но людей все равно штрафовали. А новый закон, он еще требовательнее и жестче.
        — И поэтому вы переехали в Огайо?
        — Да,  — кивнул Джек.  — После того, что случилось, мы не могли там оставаться.
        — Я думала…  — Хонор замолчала.
        Сейчас было не самое подходящее время напоминать Джеку, что он говорил совершенно другое. Мол, Хеймейкеры переехали на Север из принципа, потому что они категорически не одобряют рабовладение, как и многие квакеры, переселившиеся в Огайо из южных штатов и основавшие Фейсуэлл. Возможно, принципы и убеждения — не самые главные побудительные мотивы. И особенно по сравнению с потерей земли и денег.
        Доркас, перемешивая сироп, нахмурилась и принялась водить ложкой еще быстрее.
        — Мама еще не сказала…  — начала она, но Джудит остановила ее, покачав головой.  — И что, теперь мне придется мешать все одной? Как я понимаю, Хонор в ее положении лучше не перетруждаться.
        — Не говори ерунды. Она же не хрупкая ваза,  — произнесла Джудит.  — Перемешивать будем все вместе, по очереди. Надеюсь, Хонор, ты меня понимаешь? И обещаешь, что больше не будешь помогать беглым рабам?
        — Да,  — тихо промолвила Хонор.
        — Вот и славно. А теперь можешь заняться соком. Доркас, отдай ей ложку.

* * *

        Фейсуэлл, Огайо
        24 февраля 1851 года

        Дорогие мама и папа!
        У меня хорошая новость для вас и всей нашей родни: я жду ребенка. Это стало понятно еще в январе, но я ничего не сообщала, потому что хотела убедиться, что не ошиблась. Я точно не знаю, когда родится малыш. Наверное, в сентябре или октябре. Хеймейкеры, конечно же, рады. Хотя, по-моему, Джудит не очень довольна, что ко времени жатвы от меня будет немного пользы — к началу осени я буду уже на сносях. А если ребенок уже родится, все равно не смогу от него отойти ни на шаг.
        Теперь, когда ношу дитя, я стала быстрее утомляться, но в остальном чувствую себя хорошо. Меня совсем не тошнит, как это бывает со многими женщинами в начале беременности — и не только в начале, как у Абигейл. Она до сих пор мучается тошнотой, хотя ей уже скоро рожать. (По ее утверждениям, в мае, но все знают, что это будет значительно раньше. Наверное, уже через месяц.) Зимой мы с ней почти не виделись. И с Адамом тоже — и это неправильно. Я очень надеялась, что иногда буду помогать ему в магазине, но Хеймейкеры заявили, что я нужна им на ферме, и вообще никуда меня не отпускают. Я рада, что рядом есть человек, которого я знала дома, и я думала, что мы подружимся. Но, вопреки ожиданиям, мы с Адамом так и не стали друзьями. Наверное, нужно какое-то время, чтобы неловкость, возникшая между нами вначале, исчезла.
        Я очень довольна, что снег наконец растаял, и я больше не чувствую себя запертой в доме, как в клетке. По ночам еще холодно, но днем солнышко пригревает, и уже появились подснежники и даже нарциссы. На ивах распускаются почки. Первая зелень радует взор. Через пару недель уже можно будет заняться садом и огородом.
        Может, это глупо с моей стороны, но я надеюсь, что когда-нибудь вы увидите своего внука (или внучку). Все в руках Божьих.
    Ваша любящая дочь,
    Хонор Хеймейкер

        Молоко

        Хонор решила больше не помогать беглецам, но они все равно приходили на ферму. Зима закончилась, беглецов стало больше. И оказалось, что это совсем не просто: отказывать в помощи людям, которые в ней нуждались.
        В первый раз это было нетрудно. Чернокожий беглец выступил из-за кабинки, где была оборудована уборная, в тот момент, когда Хонор вышла оттуда. Он молча посмотрел на нее. Она указала взглядом на огород, где Джудит рыхлила землю. Теперь свекровь стояла, опираясь на грабли, и наблюдала за ней и беглецом. Хонор произнесла слова, которые мысленно репетировала все последние дни — как раз для такого случая:
        — Мне очень жаль, но я ничем не могу помочь.  — И добавила, понизив голос: — Иди на север, в Оберлин. Это в трех милях отсюда. Там найдешь красный дом на Мельничьей улице и попросишь о помощи. Иди с Богом.
        Она рассудила, что эти слова вряд ли можно расценивать как помощь. Впрочем, Хонор подозревала, что Джудит все равно этого не одобрит. Чернокожий мужчина кивнул, развернулся и скрылся в лесу.
        Хонор думала, что, отказав человеку в помощи, она будет чувствовать себя ужасно. Но все оказалось не так уж и страшно. Она ждала, что Джудит что-нибудь скажет, но та просто вернулась к прерванной работе.
        В следующий раз на ферму явилась старая негритянка. Хонор удивилась: большинство беглых рабов были молодыми и крепкими, способными справиться с тяготами сложного пути. Она обнаружила негритянку, услышав, как за курятником лает и рычит Дружок. Беглянка сидела на земле, обхватив руками колени и испуганно глядя на беснующегося пса. Ее лицо покрывала сеть глубоких морщин, но глаза были ясными — и золотисто-коричневыми, как у кошки.
        — Доченька, дашь мне поесть?  — попросила она, когда Хонор прогнала Дружка.  — Умираю от голода.
        — Мне очень жаль, но я ничем не могу…  — Хонор не закончила фразу, которую долго репетировала.
        — Всего лишь кусочек хлеба и капельку молока. И я сразу уйду.
        — Подожди здесь.
        Хонор побежала в дом, волоча за собой Дружка. Она закрыла его внутри, а сама поспешила в кухню. Хорошо, что на ферме не было никого. Джудит и Доркас ушли в магазин в Фейсуэлле, а Джек развозил молоко. Хонор отрезала по куску хлеба и сыра и налила молока в жестяную кружку. При этом пыталась придумать, что сказать Джудит в свое оправдание: «Я ее не прятала. Просто дала ей поесть. То же самое я сделала бы для любого прохожего, кто попросил бы его накормить».
        Она наблюдала, как беглянка ест, и поглядывала на дорогу, не возвращаются ли Хеймейкеры. Старуха жевала медленно, поскольку зубов у нее почти не было. Выпив молоко, она причмокнула губами.
        — Вкусное молоко. Видать, хорошие у вас коровы.  — Она поднялась и поправила тряпки, намотанные на ноги вместо обуви.  — Спасибо.
        — Ты знаешь, куда идти?
        — Да. На север.  — Старуха указала пальцем в сторону Оберлина и ушла.
        За обедом Хонор дождалась паузы в разговоре и объявила:
        — Сегодня, пока вас не было, сюда приходила беглянка.
        Она отпила воды, чтобы успокоиться.
        — Совсем старая женщина,  — добавила Хонор, надеясь пробудить в Хеймейкерах жалость. Ведь старые люди особенно нуждаются в помощи и участии.  — Я… я дала ей хлеб, сыр и молоко. А потом она сразу ушла.
        За столом воцарилась напряженная тишина.
        — Кажется, мы уже обсудили этот вопрос,  — сказала Джудит.  — Ты обещала не помогать беглецам.
        Хонор тяжело сглотнула:
        — Да. Но как я могла отказать старой женщине в куске хлеба? Просто дала ей поесть. То же самое я сделала бы для любого прохожего, кто попросил бы его накормить. Я не помогала беглянке. Всего лишь проявила заботу о ближнем.
        Джудит поджала губы.
        — Твой охотник за рабами, Донован… вряд ли он согласится с подобной постановкой вопроса. И давай договоримся на будущее: если тебе самой трудно гнать отсюда цветных, я уж возьму этот труд на себя. В следующий раз просто зови меня.
        Но в следующий раз, когда на ферме появился беглец, Хонор не стала звать Джудит. Ей было жаль этих людей. Хотелось как-то защитить их — в частности, и от суровой свекрови с ее недоброй улыбкой и холодными глазами. Хонор казалось, что из ее собственных уст отказ прозвучит мягче.
        — Мне очень жаль, но я не могу спрятать тебя,  — сказала она чернокожему мужчине, который пришел на ферму через несколько дней.
        По сравнению с «ничем не могу помочь» это звучало не так жестко и словно давало надежду на то, что хоть какую-то помощь ему здесь окажут. Теперь Хонор постоянно носила в кармане передника кусок хлеба, и в следующий раз, когда ей пришлось сказать «я не могу вас спрятать» двум подросткам, она хотя бы дала им поесть — не столько ради того, чтобы они подкрепили силы, сколько ради собственного спокойствия. Чтобы не чувствовать себя виноватой.
        Хонор честно пыталась сдержать обещание, данное Хеймейкерам, но в итоге ее благие намерения пошли прахом. Однажды утром, в апреле, когда Хонор с Доркас вышли из амбара после утренней дойки, со стороны леса Виланда вдруг послышался тонкий, пронзительный плач, похожий на крик младенца. Они остановились и прислушались. Крик младенца раздался снова, но теперь он звучал глухо, словно кто-то прикрывал малышу рот.
        Хонор резко развернулась и двинулась в сторону леса. Почки на деревьях уже раскрывались, и весь лес будто подернулся зеленой дымкой.
        — Ты куда собралась?  — Доркас бросилась следом за ней.  — Тебе мама что говорила?
        — Может, это не беглецы. Кто-то просто заблудился в лесу.
        Прижимая к груди младенца, в кустах ежевики сидела худенькая, невысокая женщина с кожей цвета некрепкого чая. Очень молоденькая, почти ребенок.
        — Вы собираетесь меня выдать?  — спросила она.
        — Нет,  — ответила Хонор.
        — У меня пропало молоко. Вот почему она плачет.
        — Доркас, принеси молока. И чего-нибудь поесть,  — попросила Хонор.
        Доркас сердито зыркнула на нее, но направилась к дому.
        Пока они ждали, Хонор пыталась ободряюще улыбаться малышке, хотя чувствовала, что улыбка выходит натянутой.
        — Сколько ей?
        — Четыре месяца. Даже не знаю, почему я решила бежать с младенцем на руках. Это неправильно, так нельзя. Но я не могла больше терпеть.
        — А ты откуда сама?
        — Из Кентукки. За нами гонится мой хозяин. И с ним какой-то еще охотник за рабами из здешних мест.
        Хонор похолодела.
        — Его зовут Донован?
        Девушка пожала плечами.
        — Они где-то рядом?
        — Были в Веллингтоне, а где теперь, не знаю.
        — Значит, недалеко. Мы не можем спрятать вас здесь. Но в лесу вполне безопасно. Главное, не подходить близко к дороге.  — Хонор принялась объяснять, как найти дом миссис Рид в Оберлине, но девушка не слушала ее. Она смотрела куда-то поверх плеча Хонор. Доркас вернулась и привела с собой мать.
        Джудит Хеймейкер протянула девушке кружку с молоком. Та попыталась напоить ребенка, но малышка пока не умела пить самостоятельно. Тогда молодая мать обмакнула палец в молоко и поднесла его ко рту дочери.
        — Кто направил тебя сюда к нам?  — строго спросила Джудит.
        — Одна женщина из Веллингтона, мэм,  — рассеянно промолвила девушка, все внимание которой было сосредоточено на ребенке.
        — Как ее звали?
        Девушка пожала плечами.
        — Как она выглядела?
        — Белая женщина. Кожа такая… слегка желтоватая. Как будто она болеет.
        — Где ты ее видела?
        — На дворе за магазином.
        — За каким магазином?
        Хонор попыталась предостеречь девушку взглядом.
        — Не знаю, мэм.  — Та помедлила, а потом вдруг просияла, словно обрадовавшись, что смогла что-то вспомнить.  — У нее были перья в карманах.
        Хонор мысленно застонала.
        — Она что, держит кур?
        — Нет, мэм. Они были крашеные, синие и красные.
        — Шляпница.  — Джудит выразительно посмотрела на Хонор и вновь повернулась к девушке.  — Твой ребенок допил молоко?
        Малышка уже наелась и теперь спала. Девушку тоже явно клонило в сон — глаза слипались, голова клонилась на грудь.
        — Тогда тебе надо уйти,  — проговорила Джудит тоном, не терпящим возвращений.
        Девушка вздрогнула и широко распахнула глаза. Она отдала кружку Доркас и поднялась, явно привыкшая к тому, чтобы проделывать все движения, не тревожа сон дочери. Она уложила спящую малышку на кусок полосатой ткани, подняла ее и пристроила за спиной, завязав концы ткани узлом под грудью.
        — Спасибо,  — сказала она, глядя в землю, и поплелась прочь, с трудом передвигая ноги.
        Джудит развернулась и направилась к дому.
        — Я поеду в Веллингтон и поговорю с этой Белл Миллз, чтобы она больше не посылала к нам цветных.
        Хонор и Доркас двинулись следом.
        — Лучше я поговорю с ней сама,  — сказала Хонор.
        — Я не хочу, чтобы ты с ней общалась. Она на тебя плохо влияет.
        Хонор еле сдержала слезы.
        — Тогда я ей напишу. Можно?
        Джудит усмехнулась.
        — И напиши, чтобы она больше сюда не ездила, потому что здесь ей не рады. Покажешь мне письмо. К сожалению, я тебе больше не доверяю.

* * *

        Фейсуэлл, Огайо
        3 апреля 1851 года

        Дорогая Белл!
        Я пишу к тебе с просьбой не посылать беглецов в Фейсуэлл. Мой муж и его семья считают, что нельзя подвергать риску ферму, и я полностью с ними согласна. Недавно в Гринвиче арестовали одного из Друзей за то, что он помогал беглецам. Его приговорили к шести месяцам тюрьмы и немалому штрафу. Сейчас, с принятием закона о беглых рабах, подобное происходит повсеместно.
        Я безмерно благодарна тебе за доброту и отзывчивость, которую ты проявила ко мне,  — и особенно в самом начале, когда я была одинока и нуждалась в поддержке и помощи. Однако мы считаем, что тебе лучше не приезжать к нам в Фейсуэлл. Наши пути слишком разные. Но я желаю тебе счастья и радости и буду молиться о том, чтобы твой путь всегда озарялся светом.
    Всего наилучшего,
    Хонор Хеймейкер

        Жареный лук

        Джек собирался в Оберлин, и Хонор поехала вместе с ним, чтобы отправить письмо Белл Миллз. Хонор не была в городе уже несколько месяцев: сначала из-за снега и холода, а потом — из-за того, что дорога размокла и повозка не могла проехать по глубокой грязи, а Джек не разрешал жене ездить верхом из опасений, что это может повредить ребенку. Но постепенно погода установилась, дорога просохла, и, когда Джек отправился в Оберлин — ему надо было доставить сыр в колледж,  — Хонор отправилась с ним.
        Джек высадил ее у магазина Адама Кокса, но она не стала туда заходить. Дождалась, когда муж уедет, и пошла быстрым шагом по Мейн-стрит. В Оберлине жил один человек, которому Хонор должна была рассказать о своем решении.
        Хотя она столько раз направляла беглецов в этот дом, сама там не бывала ни разу. Но, добравшись до поворота на Мельничью улицу и увидев маленький красный дом сразу за мостиком через узкую речку, Хонор вдруг оробела и решила немного пройтись, чтобы собраться с духом. День выдался погожий и ясный, в небе сияло солнце, по которому Хонор соскучилась за зиму.
        Она решила пройти еще дальше на юг, до окраины города, где сейчас строили железную дорогу. Там уже начали вырубать лес, но поезда пустят не раньше чем через год. А в итоге железная дорога протянется еще дальше на запад и соединит Кливленд с Толедо. Хонор не понимала, почему люди стремятся туда. Она сама никогда не бывала западнее Фейсуэлла. Гораздо больше ее привлекали дороги и поезда, уходящие на восток, хотя она знала, что любая дорога все равно закончится на берегу Атлантического океана. А этот барьер ей никогда не преодолеть.
        Местами дощатые тротуары покрывал толстый слой глины, и как Хонор ни старалась обходить эти участки, все равно испачкала башмаки, а подол ее темно-зеленого платья стал бурым. На пересечении с улицей Мастеровых она услышала хриплый раскатистый смех и остановилась, старательно делая вид, будто ей просто не хочется идти дальше по грязи. Она совершенно забыла про постоялый двор Вака.
        Основатели Оберлина были очень религиозными и не одобряли греховных излишеств, в том числе — пьянства. Но постоялый двор Вака располагался за пределами старого города, где не действовали строгие законы общины. Владелец заведения, Чонси Вак, был демократом и ярым сторонником рабовладения, а его постоялый двор оставался единственным местом в городе, где продавался табак и спиртное. Большинство оберлинцев были убежденными трезвенниками, однако Вак не испытывал недостатка в клиентах. Его заведение пользовалось популярностью среди выпивох со всей округи. Вот и сейчас несколько бражников сидели на крытом крыльце, выходящем на улицу, и пьянствовали. Среди них был Донован. У Хонор перехватило дыхание. Донован улыбнулся ей и отсалютовал бутылкой виски.
        Зимой Хонор не виделась с Донованом, но теперь, когда стало тепло и поток беглецов возобновился, он снова начал наведываться в лес за фермой. Правда, на ферму больше не заглядывал, но, проезжая мимо, приподнимал шляпу, если Хонор находилась во дворе. Она старалась не обращать на него внимания, но каждый раз ее бросало в жар, а сердце бешено колотилось в груди. И вот теперь ей пришло в голову, что, если она не будет помогать беглецам, они прекратят приходить в Фейсуэлл, и Донован перестанет туда ездить. Его возобновившиеся появления вблизи фермы уже вызывали у Джудит ворчливое недовольство, а у Джека — плохо скрываемый гнев. «Я должна это сделать,  — подумала Хонор.  — Ради ребенка; ради семьи».
        Она втянула живот, хотя понимала, что в этом нет необходимости. На первых месяцах беременности никакого живота еще нет. Поплотнее запахнула шаль и решительным шагом направилась к Доновану. Его собутыльники встретили ее свистом и улюлюканьем. Хонор дождалась, пока крики не стихнут.
        — Донован, нам надо поговорить.
        Ее слова вызвали новый шквал пьяных криков.
        — Подумать только! Хонор Брайт сама со мной заговорила. Я думал, ты меня ненавидишь.  — Донован поднялся со стула.  — О чем ты хотела поговорить?
        Она указала в сторону улицы:
        — Давай пройдемся.
        Донован слегка растерялся. Хонор так и не поняла почему: то ли его смутило внимание женщины, то ли ему не понравилось, что инициатива на сей раз исходила не от него и он не чувствовал себя хозяином положения. Однако Донован спустился с крыльца, не обращая внимания на свист и скабрезные замечания о том, что Хонор сделает с ним, а он — с ней. Хонор развернулась и быстро зашагала по улице, а Доновану пришлось догонять ее.
        Когда они отошли на приличное расстояние и пьяницы на крыльце постоялого двора потеряли к ним интерес, Хонор замедлила шаг, и Донован поравнялся с ней. К нему уже вернулось прежнее самообладание, и у него был такой вид, словно все происходящее забавляет его.
        — Что случилось?  — спросил он.  — Раньше ты не стремилась к моему скромному обществу. Тебе уже надоел Хеймейкер? Как-то быстро. Что…
        — Я хочу с тобой поговорить о своем участии в помощи беглым рабам,  — перебила его Хонор, не желавшая выслушивать его замечания, грозившие перерасти в откровенную грубость.
        — Ха! Ты все же призналась. Всегда был уверен, что ты прячешь негров, но все равно очень приятно услышать, что я оказался прав.
        — Семья моего мужа… моя семья… этого не одобряет, и я не хочу идти против их воли. Тебе больше не нужно приезжать к нам на ферму. Ты никого там не найдешь, потому что там никого не будет.
        Донован вскинул брови.
        — Вот так, значит? Просто возьмешь и перестанешь им помогать?
        — Зимой вообще не было беглецов. А потом пришли несколько. Я больше не стану помогать им.
        — А как же твои убеждения и принципы? Я думал, ты ненавидишь рабство и хочешь, чтобы всех черномазых освободили.
        — Да, хочу. Но моя семья беспокоится из-за нового закона, и я должна уважать их решение.
        — Я скажу тебе, Хонор Брайт, о чем беспокоятся Хеймейкеры. Только о том, чтобы ты знала свое место. Им не нужна женщина, которая думает своей головой.
        — Неправда,  — возразила она, но не стала защищать Хеймейкеров.
        Они уже добрались до участка, где в лесу прорубили узкую просеку под железную дорогу. Пни пока не выкорчевывали, и вокруг каждого пня была вырыта канава, наполненная водой.
        — Зачем это сделали?  — спросила Хонор.
        — Вода размягчает деревья, и их потом легче выкапывать,  — объяснил Донован.  — Они пока тут все оставили, а сами рубят лес дальше.  — Он указал на запад.
        Они стояли бок о бок, глядя на вырубленный участок. Хонор с удивлением поняла, что рядом с Донованом она себя чувствует свободнее, чем с Хеймейкерами, хотя он — не квакер и его представления о жизни настолько разнятся с ее взглядами, что им никогда не найти точки соприкосновения. «Он принимает меня такой, какая я есть»,  — подумала она.
        Донован наклонился и поднял с земли горсть камешков.
        — Послушай, Хонор.  — Он принялся кидать камешки в пни.  — Если ты бросишь все и уедешь ко мне, я оставлю свое занятие. Найду другую работу. Может, на железной дороге.  — Он говорил, запинаясь на каждом слове, словно ему самому было странно слышать себя.  — Мы можем уехать на запад. Со мной тебе будет лучше, чем с Хеймейкером. Я знаю.
        Больше всего Хонор удивило, что она могла это представить. Даже с таким человеком, как Донован. «В глубине души он хороший,  — подумала она.  — Надо лишь докопаться до этих глубин».
        — Я не сомневаюсь, что ты способен измениться,  — произнесла Хонор,  — но я ношу ребенка Джека.
        Донован хмыкнул и сплюнул на землю. Его лицо оставалось непроницаемым, но у Хонор возникло ощущение, будто у нее перед носом захлопнулась дверь.
        — А я все думал, когда же вы с Хеймейкером сподобитесь на это дело.
        Хонор хотелось бы постоять рядом с ним чуть дольше, но Донован развернулся и зашагал в сторону города, и ей пришлось идти следом. На мгновение ей стало его жаль. Он хотел измениться, но ему нужен был кто-то, ради кого стоит меняться. Но теперь этого не случится. Хонор смотрела на его широкую спину и еле сдерживала слезы.
        Когда они дошли до постоялого двора Вака, Хонор попросила не провожать ее дальше.
        — У меня есть дела.  — Она не хотела, чтобы Донован видел, что она направляется к миссис Рид.
        Донован снял шляпу, прижал ее к груди и отвесил Хонор глубокий шутовской поклон.
        — Прощай, Хонор Брайт. Может, иной раз я прокачусь мимо фермы, по старой памяти. Просто, чтобы убедиться, что ты меня не обманула. Но останавливаться я не буду, даю слово.  — Он надел шляпу и поднялся на крыльцо, где его дожидалась недопитая бутылка.
        Хонор пошла дальше, а Донован снова уселся на стул и принялся вливать в себя виски.

* * *

        Во дворе миссис Рид цвело кизиловое дерево. Хонор остановилась полюбоваться нежными белыми цветами с легким розоватым оттенком. Маленький садик у дома был весь засажен цветами: слева от дорожки, ведущей к крыльцу, росли синие и фиолетовые анютины глазки, барвинки и васильки, справа — желтые нарциссы и примулы. Хонор особенно поразили ярко-синие анютины глазки. Она представила, как миссис Рид срывает несколько цветков и украшает ими шляпу. Сад был совсем не похож на другие американские сады, которые, когда их засаживали цветами, выглядели очень организованно и поэтому искусственно. Например, Джудит Хеймейкер высадила нарциссы и гиацинты ровными рядами, на которые ни одна англичанка не смогла бы смотреть без улыбки. Цветы в саду миссис Рид росли в беспорядке, как растут дикие примулы и анемоны на поляне в лесу. Они просто есть. И, кажется, были всегда. Надо быть очень умелой садовницей, чтобы сад выглядел так, словно его не касалась рука человека.
        Хонор хотелось подольше полюбоваться на эту красоту, но она знала, что времени у нее мало. Она поднялась на крыльцо и постучала в дверь, выкрашенную белой краской, уже кое-где облупившейся. На стук никто не ответил, хотя Хонор чувствовала запах жарящегося лука и слышала звон посуды.
        Она спустилась с крыльца и оглядела дом. Ее внимание привлекло какое-то движение сбоку, со стороны соседнего дома. Хонор обернулась. Дом был такой же, как у миссис Рид, только коричневый и с пустырем вместо цветочного сада. На крыльце в кресле-качалке сидел чернокожий старик. Он улыбнулся Хонор, показав десны без единого зуба, и указал пальцем за дом. Только тогда она заметила узкую земляную тропинку в высокой траве. Хонор двинулась по тропинке, обогнула дом и вышла к распахнутой настежь задней двери. Внутри кто-то находился. Хонор решила, что это миссис Рид, и тихо окликнула ее. Мисс Рид вышла на улицу. Она была не в соломенной шляпе, а в красной косынке, закрученной на голове тюрбаном. Ее очки блестели на солнце, так что Хонор не видела ее глаз и не могла разобрать их выражения.
        — Что ты здесь делаешь, Хонор Брайт?  — Миссис Рид огляделась по сторонам.  — Заходи в дом, пока тебя никто не увидел.  — Она затащила ее внутрь и захлопнула дверь.
        И сразу же стало ясно, почему дверь была нараспашку. У Хонор защипало глаза от едкого запаха лука, скворчащего в огромной сковороде. Слезы полились в три ручья. Хонор достала носовой платок и вытерла глаза.
        — Прошу прощения… лук…
        Миссис Рид стояла, скрестив руки на груди, и хмуро смотрела на Хонор.
        — Что ты здесь делаешь?  — повторила она.
        Хонор убрала платок в карман, но тут же достала снова. Слезы никак не унимались. Она глубоко вздохнула.
        — Я пришла сказать, что не смогу… помогать. Я уже сообщила тем людям, которые направляют ко мне беглецов, что у меня больше нет возможности прятать их и кормить. И я подумала, что ты тоже должна знать.
        Миссис Рид молча взяла деревянную ложку и принялась перемешивать лук. Хонор украдкой разглядывала кухню. Впервые в жизни она попала в негритянский дом.
        Кухня в доме миссис Рид была намного меньше, чем у Хеймейкеров. Да и сам дом был небольшим. Похоже, две комнаты на первом этаже и еще две — на втором. Впрочем, так и должно быть. Фермерские дома всегда намного просторнее, чем городские. Но в отличие от кухни Хеймейкеров, где было светло и уютно, царил идеальный порядок и все стояло на своих местах, здесь было тесно и сумрачно, и все громоздилось одно на другое, а воздух будто навсегда пропитался запахом горячего масла, специй и слегка подгоревшей еды. Старая дровяная плита очень дымила, ее поверхность была заляпана жиром и следами от прошлых готовок. На полках стояли открытые банки с солью и красным и черным перцем, там же лежали вроссыпь лавровые листья, пучки розмарина и еще какие-то коренья и травы. Рядом с ними стояли мешочки с пшеничной и кукурузной мукой и бутылки с какими-то темными соусами, вытекавшими из-под крышек. С одной полки свисала связка сухого острого перца, привезенного откуда-то издалека, потому что в Огайо он не растет. В общем, кухня производила впечатление полного хаоса, но сама миссис Рид являлась воплощением опрятности и
порядка. На ее белом фартуке не было ни единого пятнышка, что удивительно, если принять во внимание лук, скворчащий в кипящем масле, и большую кастрюлю, булькающую на плите.
        Миссис Рид сняла с плиты тяжелую сковородку с луком.
        — Возьми там деревянную ложку.  — Она указала на большой кухонный стол, тоже заставленный всякими банками, мисками и тарелками.
        Миссис Рид наклонила сковороду над кастрюлей, держа ее двумя руками, а Хонор счистила лук в густую похлебку из курицы и помидоров.
        — Спасибо.
        Миссис Рид отставила сковородку в сторону, потянулась за острым перцем, сорвала целую пригоршню и раскрошила в похлебку. Вытерла руки о фартук, сняла запотевшие очки и протерла их тоже.
        Возникла неловкая пауза.
        — Еще что-нибудь хочешь сказать?  — спросила миссис Рид, снимая с полки мешочек с кукурузной мукой. Потом она наклонилась и взяла два яйца из корзинки, стоявшей на полу.  — Дай-ка мне вон ту миску.  — Она кивнула на большую глиняную миску на полке в буфете.  — И там еще грецкие орехи. Выброси их в помойку. Они уже старые и горькие. Даже не знаю, зачем храню их столько времени.
        Хонор сделала, как ей велели. Она все думала, спросит ли миссис Рид, что стало причиной ее решения. Но чернокожую женщину это, похоже, не интересовало.
        — Я жду ребенка,  — произнесла Хонор.
        Миссис Рид бросила в миску две горсти кукурузной муки и добавила туда немного пшеничной муки.
        — Вот оно что.  — Она покосилась на Хонор.  — Я и смотрю, ты немного поправилась. Хотя срок еще маленький.  — Она выбила в муку два яйца, сняла с плиты небольшую кастрюлю, вылила ее содержимое в миску и принялась взбивать смесь.  — Возьми тот кувшин. Нет, не с молоком. С пахтой. Я буду мешать, а ты потихоньку вливай. Все, больше не надо! А то получится жидко. Добавь горсть кукурузной муки. И еще одно яйцо.  — Миссис Рид с легкостью отдавала команды, и было сразу понятно, что она привыкла распоряжаться в кухне.  — Теперь мне нужна сода. Вон в той банке. Давай три, нет, четыре щепотки.
        Хонор засыпала в тесто четыре щепотки соды, и вдруг за стеной раздался плач младенца.
        — Что-то рано малышка проснулась,  — пробормотала миссис Рид.  — Это моя внучка. Принесешь ее мне сюда? Мне тут надо закончить с готовкой. Она там.  — Она указала на дверь в комнату.
        Хонор замялась. Ей пора уже возвращаться в магазин Адама, где ее будет ждать Джек. И еще надо зайти на почтовую станцию, чтобы передать письмо к Белл. Но как не позаботиться о ребенке, который так жалобно плачет и требует к себе внимания? И отказать миссис Рид нельзя. Если бы та попросила Хонор помогать беглецам и дальше, Хонор не смогла бы сказать ей «нет». Но миссис Рид этого не попросила.
        В комнате было сумрачно, и, прежде чем подойти к ребенку, Хонор раздвинула шторы. Солнечный свет хлынул в комнату, малышка повернулась к окну. Она лежала на куче одеял, сложенных на полу и обставленных стенкой из разномастных деревянных стульев. Увидев Хонор, девочка широко распахнула глазенки и закричала еще громче. Она была пухленькой, с жесткими черными кудряшками, толстыми щечками и губками бантиком. Когда Хонор приблизилась к ней, она в страхе перекатилась на животик и принялась молотить в воздухе руками и ногами, как черепаха, повисшая на камне, с которого не может слезть. Ей было месяцев пять-шесть. Уже научилась переворачиваться, но пока не сидит и не ползает. Хонор вспомнила, как миссис Рид покупала материю на свадебное платье дочери. Получается, та выходила замуж уже беременной. «Надеюсь, ткани хватило»,  — подумала Хонор.
        Она отодвинула стул, присела на корточки рядом с малышкой и положила ладонь ей на спину.
        — Маленькая, не бойся. Все хорошо.
        Хонор попыталась представить, что уже совсем скоро крошечный комочек в ее утробе превратится вот в такое вопящее, бьющее ручками-ножками существо. А потом увидела одеяло. Она уже знала почти все фасоны и стили шитья американских одеял. Хотя ей не нравились цвета и узоры, все-таки их подбирали с любовью, и ткани старались брать самые лучшие, пусть даже то были кусочки от старых вещей. Узоры, независимо от их сложности, всегда продумывали очень тщательно.
        Одеяло миссис Рид было составлено из неровных квадратов, сшитых из узких полосок ткани синего, серого, кремового и коричневого цветов с редкими вкраплениями ярко-желтого. Ткани самые разные, в основном шерстяные и полушерстяные, заношенные и поблекшие, вырезанные из курток, платьев, рубашек и других одеял. Само одеяло было не простегано, но в центре каждого квадрата виднелись узелки из коричневой шерсти — быстрый способ скрепить внешний чехол и ватиновую подкладку. Хонор приподняла краешек одеяла. Нижняя сторона сшита из коричневой плотной ткани в тонкую оранжевую полоску. Хонор провела ладонью по квадратам и попробовала растянуть две полоски, чтобы проверить швы: они были ровными и аккуратными, но без скрупулезности.
        Больше всего ее поразило сочетание цветов, создававшее ощущение полного беспорядка, но это был явно продуманный беспорядок; то же самое Хонор заметила и в цветочном саду перед домом. Расположение цветов на квадратах казалось случайным, но общее впечатление было очень приятным для глаза. Серый подчеркивал сочный оттенок синего. Коричневый рядом с синим казался глубже, а кремовый — ярче и чище. Обычно кремовый не сочетается с серым, но здесь они хорошо подходили друг к другу и смотрелись естественно, словно два камушка, лежащие рядом. Редкие ярко-желтые полоски сразу бросались в глаза и оживляли узор. Да, тут был общий узор, и Хонор его почти разглядела, но общая композиция снова распалась на отдельные случайные фрагменты. По сравнению с одеялом миссис Рид красно-зеленые аппликации, столь любимые женщинами Огайо, казались по-детски наивными и неумелыми, а ее собственное лоскутное шитье — слишком изощренным, сложным и даже каким-то искусственным.
        — Хороший знак, что ребенок затих, хотя ты не брала его на руки. Значит, и со своим будешь справляться.
        Хонор вздрогнула. Она не слышала, как миссис Рид вошла в комнату. А малышка действительно затихла и лежала спокойно под рукой Хонор.
        — Это одеяло…  — она помедлила, подбирая нужное слово.  — Оно удивительное.
        Миссис Рид усмехнулась:
        — Что в нем удивительного? Самое обыкновенное одеяло. Чтобы не мерзнуть.
        Однако было заметно, что миссис Рид польщена похвалой. Она провела пальцем по полосе коричневой шерстяной ткани.
        — Это от старой куртки моего мужа. Он отдал ее мне, когда мы с дочкой собрались бежать. Она была теплее, чем моя.
        — А где он сейчас?
        Хонор сразу пожалела о том, что задала этот вопрос. Лицо миссис Рид помрачнело.
        — В Северной Каролине. Если еще жив. Он говорил, что присоединится к нам позже. Мол, у нас вдвоем больше шансов сбежать. А сам так и не выбрался.  — Она наклонилась и взяла внучку на руки.  — Пойдем, Сьюки, покушаем. Дам тебе кукурузную кашу с сиропом. Тебе понравится. Вкусно.
        Девочка радостно взвизгнула и схватила очки миссис Рид.
        — Не надо так делать, маленькая моя обезьянка. Пойдем, обезьянка, обедать.  — Миссис Рид унесла малышку в кухню.
        Прежде чем последовать за ней, Хонор прикоснулась к полоске коричневой ткани на одеяле. Когда она вернулась в кухню, миссис Рид стояла у плиты, одной рукой держа внучку, а другой помешивая кашу в кастрюльке. Оказавшись у бабушки на руках, девочка уже не боялась Хонор. Она с удивлением и интересом смотрела на белую женщину. Хонор так и не поняла, что напугало малышку: цвет ее кожи или присутствие незнакомого человека.
        Она тихонько откашлялась.
        — Мне надо идти.  — Помедлив секунду, добавила: — Прости меня.
        Миссис Рид повернулась к ней вполоборота, не сводя глаз с кастрюльки с кашей. Ее очки вновь запотели.
        — Просить прощения, Хонор Брайт, надо не у меня, а у тех беглецов, которые обратятся к тебе за помощью.

* * *

        Магазин дамских шляп Белл Миллз
        Мейн-стрит,
        Веллингтон, Огайо
        6 апреля 1851 года

        Дорогая Хонор!
        Я буду считать, что не получала этого письма, пока ты не напишешь другое — которое не наводит на мысли, что у тебя над душою стоит свекровь.
        Также хочу предупредить тебя, что есть вещи, о которых не следует упоминать на бумаге. Если письмо попадет не в те руки, это подвергнет опасности многих людей. Скажи об этом миссис Хеймейкер.
        В Веллингтоне у тебя всегда есть подруга, хочешь ты того или нет.
    Преданная тебе,
    Белл Миллз

        Солома

        Беглецы не появлялись уже целый месяц. Хонор практически не выходила со двора и не общалась ни с кем за пределами Фейсуэлла. Хоть Донован и грозился, что будет время от времени проезжать мимо фермы, он так и не показался. Письма тоже не приходили: ни от родителей, ни от Бидди. Хонор ни разу не съездила в Оберлин, хотя Абигейл родила, и Адаму в магазине не помешала бы лишняя пара рук; и Джек, когда собирался развозить сыры, тоже не предлагал ей поехать с ним. Хонор не жаловалась. Она целыми днями работала в огороде, а по вечерам занималась шитьем. Она уже закончила второе одеяло для Доркас и взялась за третье. Ребенок рос, и вместе с ним рос и живот.
        Лишь иногда Хонор перечитывала письмо от Белл Миллз и улыбалась.
        В один из дней, когда Хонор сажала тыквы в огороде, она заметила какое-то шевеление в стороне леса. Она подняла голову и разглядела среди деревьев человеческую фигуру, перебегавшую от ствола к стволу. Хонор подошла к опушке леса, к тому месту, где они с Доркас собирали ежевику, и тихо окликнула:
        — Кто здесь?
        Из-за дерева вышел молодой парень. Он сильно хромал и дрожал мелкой дрожью. Хонор собиралась сказать, что ему нельзя здесь оставаться, но тут ее взгляд упал на его ногу, и у нее перехватило дыхание.
        — Мэм, умоляю вас, мне нужна помощь.  — Парень привалился спиной к стволу клена.  — Что-то мне совсем худо.
        — Что с тобой произошло?
        — В капкан угодил.
        Кто-то уже пытался помочь ему и залепил рану сосновой смолой, но стопа очень распухла и сочилась кровью и гноем, источая тошнотворный запах гниющего мяса. У Хонор в голове не укладывалось, как Белл могла отпустить человека в подобном состоянии.
        — Ты откуда пришел?
        — Квакеры мне сказали идти в Норуолк. Это Норуолк?
        Норуолк располагался в двадцати милях к западу.
        — Нет. Я… Мы не можем тебя тут оставить.
        Парень смотрел на нее отчаянными глазами. Хонор вздохнула.
        — Подожди здесь. Я принесу воды.
        Она поспешила к колодцу. Когда подняла ведро, чтобы наполнить кружку, на заднее крыльцо вышла Джудит.
        — Ты обещала не помогать беглецам.
        Хонор покраснела.
        — Я просто дам ему напиться. Я не стану прятать его,  — сказала она и добавила, увидев, как Джудит сурово поджала губы: — Он ранен, нога попала в капкан. У него заражение. Ты не посмотришь? Может, что-то можно сделать.
        — Нас не касаются его проблемы.
        — Но…
        — Мы уже обсуждали этот вопрос, Хонор, и ты согласилась, что наша семья не станет помогать беглецам. Каковы бы ни были наши убеждения, это противозаконно, и мы не можем позволить себе нарушать закон. Хочешь, чтобы твой муж угодил в тюрьму? Или стремишься туда сама?
        — Если бы ты увидела этого человека, совесть тебе подсказала бы, что ему необходимо помочь.
        — Я не собираюсь смотреть на него.
        Хонор стиснула зубы, пытаясь справиться с нарастающей яростью.
        — Я обещала ему воды.
        — Так дай ему воды. И возвращайся к работе.  — Джудит развернулась и ушла в дом.
        Хонор было больно смотреть на лицо беглеца, озарившееся надеждой, когда она принесла ему воду.
        — Кружку оставишь здесь,  — произнесла она, глядя себе под ноги.  — Иди на север, в Оберлин. Это в трех милях отсюда. В Оберлине найдешь красный дом на Мельничьей улице. Тебе там помогут и найдут врача.
        Она отвернулась и почти бегом бросилась в огород. Повернувшись спиной к лесу, она принялась яростно колотить тяпкой по земле. Горячие слезы текли по щекам в три ручья. Только закончив весь ряд, Хонор осмелилась обернуться. Беглец исчез. Кружка тоже.
        В ту ночь ей не спалось. Был май — теплый, но не жаркий. Наверное, самое лучшее время в Огайо. Хонор лежала рядом с Джеком, выставив ноги из-под одеяла, чтобы было прохладнее. Джек шумно храпел, как всегда после супружеского соития. Ее растущий живот не отбил у него желания. И муж ни разу не спрашивал Хонор, хочется ей самой или нет. Она уступала его притязаниям, потому что так было проще. Когда-то ей даже нравилось то, чем они занимались в постели, нравилась новизна ощущений, потрясающих все ее существо. Когда-то их чувства друг к другу были подобны душистому свежему сену. Но после того дня, когда они варили кленовый сироп и она дала слово не помогать беглецам, ее отношения с мужем стали точно солома: тусклая, серая и безжизненная. Отдаваясь Джеку, она уже не улавливала его ритм, оставаясь безучастной к происходящему. Если Джек что-то и замечал, то не говорил ни слова, но засыпал сразу, как только получал желаемое.
        Хонор лежала, глядя в темноту, и думала о беглеце и его ноге. Она почему-то была уверена, что он никуда не ушел, и не могла спать спокойно, зная, что он где-то рядом, в лесу Виланда, и сильно страдает. Надо как-то ему помочь, но Хонор не знала, что можно сделать. Да и что она могла сделать одна? Хеймейкеры не станут помогать ему. И Адам Кокс тоже, он не пойдет против семьи ее мужа. Может, обратиться к Калебу Уилсону, фейсуэллскому кузнецу, который читал наизусть стихотворение Уиттьера и не раз поднимал на собраниях тему рабовладения? Он принципиальный и может помочь, правда, с большим уважением относится к Джудит Хеймейкер. На самом деле в Фейсуэлле трудно найти человека, который стал бы перечить ее свекрови, даже ради справедливости.
        Ответ уже долго маячил на краешке ее сознания, но Хонор никак не решалась об этом подумать. А когда все же решилась, то уже не могла размышлять ни о чем другом. Она тихо встала с постели и принялась одеваться. Джек даже не пошевелился. Хонор спустилась вниз и переступила через Дружка, лежащего на пороге. Пес зарычал, но не помешал ей выйти из дома.
        Хонор присела на стул на крыльце и выждала несколько минут. Если Джудит или Доркас слышали, как она выходила, если они спустятся, чтобы проверить, что происходит, она скажет, что ей стало плохо и она выбралась на улицу подышать свежим воздухом. И действительно, вдохнув мягкую ночную прохладу, Хонор почувствовала прилив сил и укрепилась в своей решимости. «Я была безропотной и послушной,  — подумала она,  — и что изменилось?!»
        Убедившись, что ее никто не хватился, Хонор спустилась с крыльца, прошла через двор по мокрой от росы траве и оказалась на дороге, ведущей в Фейсуэлл. До города она добралась быстро, прошла мимо магазина, кузницы, дома Адама и Абигейл, направляясь к проезжему тракту между Оберлином и Веллингтоном. Хонор еще никогда не выходила из дома одна ночью, и уж тем более — на лесную дорогу. В небе светила луна и мерцали звезды, в траве стрекотали кузнечики и квакали лягушки. Однако из темноты доносились и другие звуки, громкие шорохи в густом подлеске, пугавшие Хонор. Но она все равно шла вперед, жалея только о том, что не взяла с собой Дружка. За те девять месяцев, что Хонор прожила на ферме, она так и не подружилась с псом, но сейчас ей было бы спокойнее, если бы он находился рядом. Оставалось надеяться, что на широкой дороге ей будет уже не так страшно.
        Днем на дороге между Оберлином и Веллингтоном всегда было людно, но в этот глухой ночной час она оказалась пустой и темной, как и дорога от Фейсуэлла. Хонор встала посередине проезжего тракта и напрягла слух. Она хотела услышать топот лошадиных копыт с одной толстой подковой. Знала, что тот, кто ей нужен, сейчас не спит: если где-то поблизости есть беглец, тот, кто ей нужен, будет обыскивать все окрестности, потому что, как правило, беглецы передвигаются по ночам, а днем прячутся в ожидании темноты. Хонор поглядела на север, в сторону Оберлина, потом — на юг, в сторону Веллингтона. Она могла бы остаться на месте и дождаться того, кто ей нужен, но ей вряд ли хватит на это смелости. Шорохи, доносившиеся из леса, будто приблизились. Страх, слегка поутихший, всколыхнулся вновь. Лучше не стоять на одном месте. Собравшись с духом, Хонор зашагала в сторону Веллингтона. Если она не встретит Донована, то можно пойти к Белл Миллз. Она не отважилась обратиться за помощью к миссис Рид. Чернокожей женщине — и тем более бывшей рабыне — не следует расхаживать по лесам ночью. К тому же после последнего разговора
с миссис Рид Хонор не решилась бы посмотреть ей в глаза.
        Хонор шла вперед на трясущихся ногах, борясь с нарастающим страхом темноты и одиночества. В Америке она часто чувствовала себя одинокой — даже в доме Хеймейкеров, даже на фейсуэллских собраниях,  — но никогда прежде не оставалась совершенно одна под огромным и безучастным небом, среди пугающей дикой природы. Это ошеломляющее ощущение предельного одиночества захватило ее целиком. Мир будто сомкнулся вокруг нее, подавляя своей равнодушной жестокостью. Во рту появился холодный металлический привкус. Хонор остановилась, хватая ртом воздух, словно тонущий человек. Она попыталась укрыться, погрузиться в себя, как делала на собраниях, и найти внутренний свет, согревающий сердце. Но для этого надо отбросить все посторонние помыслы и устремления, а они сейчас были сосредоточены лишь на одном: Донован придет и спасет ее от этого леденящего ужаса.
        Он появился через полчаса. К тому времени Хонор уже окончательно обессилела в неравной борьбе со страхом. Она услышала приближавшийся спереди топот копыт с одной толстой подковой и отошла на обочину. Ее белый чепец и белая полоска каймы по вырезу платья смутно выделялись из темноты, подсвеченные серебристым сиянием луны. Но все равно Донован увидел Хонор, лишь когда его конь чуть не сбил ее с ног. Донован выругался и схватился за конскую гриву.
        — Хонор Брайт?!  — Он ошеломленно уставился на нее.
        — Донован, мне… одному человеку нужна твоя помощь.
        — Кому?
        — Я тебе покажу.
        Он наклонился в седле и протянул ей руку:
        — Давай забирайся.
        Хонор замерла в нерешительности: из-за ребенка, растущего у нее в животе, из-за того, что придется довериться Доновану, которому нельзя доверять… и еще ей придется обнять его за талию и прижаться к его спине, а это разбудит в ней чувства, которые не следует будить. Но потом она подумала о человеке с искалеченной ногой — о человеке, которому отказала в помощи, когда он в ней так нуждался,  — и это заставило ее схватиться за руку Донована и сесть в седло.
        — Куда?
        — В лес Виланда, за фермой. Только…  — Она не хотела говорить ему, что убежала из дома втайне от всех, хотя это было вполне очевидно. Иначе она бы не оказалась одна ночью в лесу.  — Только, пожалуйста, не проезжай через Фейсуэлл. И мимо фермы. Я не хочу, чтобы они нас услышали. Коня можно оставить на окраине Фейсуэлла, а дальше пройти пешком.
        Донован обернулся и внимательно посмотрел на нее:
        — В лесу прячется негр?
        — Да.
        — Кажется, ты говорила, что перестанешь помогать беглецам.
        — Он шел из Гринвича и сбился с пути. Я не собиралась помогать ему. Но он ранен, очень серьезно. Ему нужен доктор.
        Донован усмехнулся:
        — Думаешь, я повезу его к доктору?
        Хонор промолчала. Конь тихо топтался на месте, ожидая команды всадника.
        — Хонор, ты знаешь, что я верну его хозяину. Это моя работа.
        Она вздохнула.
        — Да, знаю. Но если ему не помочь, он умрет. Лучше пусть человек живет, даже в рабстве.
        — А почему ты обратилась ко мне?
        Хонор вновь промолчала.
        — Ты живешь в городе квакеров, а на помощь зовешь меня? Сдается мне, что тебе нужно задуматься о своем окружении.
        — Друзья в Фейсуэлле — хорошие, добрые люди. Они помогли бы ему, просто… обстоятельства вынуждают Хеймейкеров поступиться принципами. А Хеймейкеры пользуются уважением в общине.  — Сама того не желая, Хонор прислонилась к Доновану. Ее выпирающий живот прижался к его спине. Донован почувствовал это и напрягся, а потом наклонился вперед, чтобы по возможности увеличить расстояние между ними.
        — Ладно,  — сказал он, натягивая поводья.  — Держись крепче.

* * *

        Когда они нашли беглеца, тот сидел неподвижно, прислонившись спиной к стволу дуба. Ноги вытянуты вперед, жестяная кружка лежала на земле рядом с ним. Донован велел Хонор оставаться на месте — шагах в десяти от дуба,  — а сам подошел к беглецу и на мгновение приподнял фонарь к его лицу. Хонор зажмурилась, но картина, высвеченная фонарем, так и осталась стоять перед ее мысленным взором — лицо чернокожего человека и его белые зубы, сверкнувшие в темноте.
        Донован приблизился к ней и внимательно посмотрел в ее лицо. Когда она шагнула к нему, он ничего не сказал. Просто обнял ее и держал, пока она рыдала, уткнувшись лицом ему в грудь. На сей раз Донован не отстранился, почувствовав, как к нему прижимается ребенок, зреющий в животе Хонор. Она стояла в его объятиях еще долго после того, как прекратила плакать. Прижимаясь щекой к его груди, она вдыхала его резкий запах, отдававший лесным костром. Чувствовала щекой что-то твердое. Ключ от ее сундука. Донован по-прежнему носил его на шее.
        «Если сейчас он попросит, я брошу все и уеду с ним на запад,  — подумала Хонор.  — Ведь его душа пребывает со мной».
        Но он не попросил.
        — Хонор, уже светает,  — наконец произнес Донован.  — Тебе надо вернуться домой, пока никто не заметил, что ты уходила.
        Она молча кивнула. Ей так не хотелось отпускать его, но она все-таки отстранилась и принялась вытирать лицо рукавом, чтобы ей не пришлось смотреть на Донована.
        — Хочешь, чтобы я его похоронил?
        — Нет. Пусть увидят, что они сделали. Что мы сделали.
        — Он умер бы в любом случае. Даже если бы ты отвела его к доктору. Судя по запаху, это гангрена.
        Глаза Хонор вспыхнули гневом.
        — Мы должны были хоть как-то помочь ему. И тогда бы ему не пришлось умирать в одиночестве в темном лесу.
        Донован молча проводил Хонор к опушке леса. К тому месту, где начинался яблоневый сад. Он на мгновение прикоснулся к ее руке и бесшумно скрылся среди деревьев.
        Когда Хонор вышла из сада на задний двор фермы, Джек и Доркас направлялись к амбару доить коров.
        — Где ты была?  — воскликнул Джек, с удивлением глядя на ее грязное, заплаканное лицо, на растрепанные волосы под сбившимся набок чепцом, на заляпанные грязью башмаки. От нее явственно пахло лошадиным потом.  — Мы думали, ты в уборной.
        Хонор не обратила на него внимания.
        — Дружок!  — громко крикнула она.
        Пес выбежал из амбара, удивленный, что Хонор впервые обратилась к нему командным тоном.
        — Иди.  — Она указала в сторону леса.  — Ищи!
        Он проследил за ее пальцем, понюхал воздух и резко сорвался с места, словно его кто-то дернул за невидимую нить.
        — Хонор, что происходит?
        Она не ответила. Не смогла найти слов, чтобы это сказать. Хонор развернулась и побежала на сеновал. Прошлогоднего сена всего нечего; но через пару недель уже будет первый сенокос, и изрядно уменьшившиеся запасы пополнятся. Но немного соломы еще оставалось — старой, вялой и пахнущей пылью, Хонор зарылась в кучу соломы, свернулась калачиком и заснула.

* * *

        Проснувшись, Хонор увидела, что рядом с ней сидит Доркас. Хонор не стала садиться или вставать. Она просто смотрела на свою золовку, которая плела косичку из прядей соломы. Хонор радовалась, что из всех Хеймейкеров ее нашла именно Доркас: Джек раздосадовал бы ее, а Джудит разозлила. За те месяцы, что Хонор прожила на ферме, она поняла, что из всех троих Хеймейкеров ее меньше всего раздражает Доркас.
        Та отложила косичку в сторону и сказала:
        — Его нашли. Приходили мужчины из города, помогли похоронить.  — Она помолчала.  — Я тебя не ненавижу, Хонор, что бы ты обо мне ни думала. Прошлым летом, когда на меня набросились осы, я слышала, как ты говорила с цветным человеком. Но я ничего не сказала ни маме, ни Джеку. Хотя должна была.
        Она опять умолкла, словно ожидая ответа от Хонор.
        — Я хочу, чтобы ты кое-что поняла о Хеймейкерах,  — продолжила Доркас.  — Мы рассказали тебе не обо всем, что случилось в Северной Каролине. Хотя я всегда думала, что тебе надо знать. Джек тоже так считал, но мама сказала, что это давнее семейное дело, которое для тебя ничего не значит. Но это важно. Потому что оно многое объясняет.  — Она подняла соломенную косичку и принялась вертеть ее в руках.  — Мама не знает, что я тебе это рассказываю.
        Хонор села и отряхнула чепец от соломы. Она по-прежнему молчала. Словно что-то сдавило ей горло и не давало голосу прорваться наружу.
        — Ты знаешь, что в нашем амбаре есть задняя дверь, запасной выход на случай пожара?
        Хонор кивнула.
        — Джек позаботился, чтобы там сделали эту дверь.  — Доркас снова помедлила.  — Мама сказала тебе, что нам пришлось заплатить большой штраф, когда мы помогли беглому рабу в Северной Каролине. Но она не упомянула о самом страшном наказании. Когда папа… когда он…  — Она закусила губу.  — Мне тогда было десять, Джеку — пятнадцать. Папа уже помогал нескольким беглым рабам. К нам на ферму пришел тот человек, и папа спрятал его в амбаре. Когда хозяин раба со своими людьми пришел искать его, папа сказал, что в амбаре никого нет. Да, он солгал, но ради высшего блага. И тогда… хозяин раба схватил папу и велел своим людям поджечь амбар, чтобы посмотреть, что сделает папа. Отец признался, что в амбаре прячется беглый раб. Ему велели идти в амбар и привести раба, пока они будут тушить огонь. Но когда он вошел внутрь, они… закрыли дверь на засов, чтобы ни папа, ни раб не смогли выйти.  — По щекам Доркас текли слезы. Хонор прикоснулась к ее холодной руке.
        — Они не подпускали нас к амбару. Джек даже дрался с кем-то из них, хотя ты знаешь, мы, квакеры, не одобряем любого насилия. Мы надеялись, что папа и раб сумеют выбраться через люк, откуда животным сбрасывают сено. Но, наверное, из-за густого дыма… Мы слышали…
        Хонор сжала руку Доркас, давая понять, что не надо ничего говорить.
        — Хозяину того раба даже не предъявили обвинения в убийстве, потому что папа по собственной воле вошел в горящий амбар,  — продолжила Доркас, вытерев слезы.  — Зато нам присудили огромный штраф… за порчу имущества… за смерть раба. Мы потеряли отца, ферму, все сбережения. Это было нам не по силам. И мы уехали на Север. Теперь ты понимаешь, почему мы не хотим связываться с беглецами.
        Они еще долго сидели молча. Впервые за время, что Хонор жила на ферме, в ней шевельнулись какие-то теплые чувства к сестре мужа; жаль только, что их пробудил такой страшный рассказ.
        Доркас ушла, оставив Хонор на сеновале, рассудив, что та сама придет в дом, когда захочет.
        Всю жизнь Хонор придерживалась четких и ясных принципов, рожденных долгими часами молчаливого ожидания: все люди равны в глазах Господа, а значит, ни один человек не может быть рабом другого. Любую систему рабовладения следует упразднить. В Англии все было просто, но здесь, в Огайо, эти светлые принципы тихо рушились под натиском экономических доводов, личных обстоятельств и глубоко укоренившихся убеждений, которые, как замечала Хонор, имелись даже у квакеров. Ей было легко возмущаться, увидев в филадельфийском молитвенном доме отдельную скамью для чернокожих Друзей; но, если кто-либо из негров сел бы рядом с ней, ее бы это не стеснило? Да, она им помогала, но как людей совершенно не знала. Лишь миссис Рид, до и то очень мало: живые цветы у нее на шляпе; похлебка с луком и жгучим перцем, одеяло из полосатых квадратов. Из подобных повседневных деталей и складывается человеческая личность.
        Когда абстрактные принципы сталкиваются с реальностью, то теряют свою чистоту и превращаются в компромиссы. Хонор не понимала, почему так происходит. Но именно так все и происходило. Хеймейкеры были живым примером того, как легко человек отступается от своих принципов и находит оправдание бездействию. И теперь, когда Хонор вошла в эту семью, от нее ждали того же.
        Она вышла из амбара под вечер. Глаза были сухими, в горле стоял комок, словно Хонор проглотила тугой, плотный шар, и он застрял там. Разрыв между тем, как она представляла честную и достойную жизнь, и тем, чего от нее ожидали, был настолько обескураживающим, что она потеряла дар речи. В прямом смысле слова. Может, это и к лучшему. Наверное, следует молчать, пока не поймешь, что именно хочешь сказать. Если не произносишь ни слова, никто не сможет извратить твои слова и обернуть их против тебя же. На собраниях молчание являлось мощным инструментом, расчищавшим путь к Богу. Вероятно, если Хонор станет молчать, ее наконец услышат.

* * *

        Хеймейкеры не понимали, как относиться к ее молчанию. Когда Хонор вернулась в дом, Джудит и Джек принялись расспрашивать ее о том, где она находилась всю ночь. От нее пахло лошадиным потом, и это свидетельствовало о том, что, возможно, здесь не обошлось без Донована. Хонор не сказала ни слова, чтобы подтвердить или опровергнуть данное предположение, и ее молчание восприняли как признание вины. Джек возмущался, Джудит грозилась опозорить Хонор перед общиной, хотя понимала, что для этого нет оснований. К тому же их ярость сплеталась с чувством вины за смерть беглеца, которому они отказали в помощи.
        Постепенно гнев сменился оборонительным смущением. Теперь они воспринимали молчание Хонор как обвинение в свой адрес. Джек и Джудит продолжали держать оборону и оправдывать свои действия — или бездействие,  — и их смущение усугублялось еще и тем, что они не понимали, как их слова действуют на Хонор и действуют ли вообще. Она внимательно слушала, когда к ней обращались, смотрела в лицо говорящему, но не отвечала, а просто молча возвращалась к прерванному занятию, будь то дойка коров, уборка, прополка или шитье.
        Однако их отношения с Доркас заметно улучшились. Наверное, та почувствовала, что ей больше не нужно соперничать с Хонор за место в доме. Сама Доркас любила поболтать, и частенько говорила за Хонор, и называла ее сестрицей. «Думаю, Хонор хочет добавки вишневого пирога». «Сегодня вечером мы с Хонор подоим коров вдвоем, да, сестрица?» «Я уверена, Хонор с радостью возьмется прошивать центральный квадрат одеяла на «швейном штурме», правда, сестрица?» Хонор не возражала, что Доркас говорит за нее. Так было проще.
        Постепенно Хеймейкеры начали обходиться с Хонор, как с немой от рождения. Перестали обращаться к ней с вопросами и не ждали, что она примет участие в беседе. Когда в Фейсуэлле поселилось новое семейство, Джек представил им Хонор так: «Моя жена распростерла молчание наших собраний на всю свою жизнь». Для общины Хонор тоже стала немой. Когда кто-нибудь говорил что-то такое, что требовало ответа, она улыбалась и кивала. Джек по-прежнему требовал своего по ночам, но теперь уже не пытался доставить ей удовольствие, а лишь получал удовольствие сам. По мере того как живот Хонор рос, обретая сходство с твердой круглой тыквой, Джек стал тянуться к ней все реже и реже.
        В каком-то смысле Хонор и вправду онемела. Ее горло сжалось так туго, что было трудно глотать, хотя она заставляла себя принимать пищу — ради ребенка. Она всегда была тихой, но никогда не молчала так долго. Отказ от слов стал для нее облегчением. Если ты не произносишь слова, их никто не истолкует неправильно. Хотя ее молчание тоже было понято неверно. Зато теперь, когда Хонор не нужно было формулировать свои мысли, чтобы донести их до других, в какой-то момент она вообще перестала думать словами. В первый раз с самого раннего детства Хонор могла сидеть на собраниях и не пытаться связать свои впечатления в мысли, которые надо высказывать вслух. Теперь она просто смотрела, как лучи солнца проходят по тихой комнате, как в них искрятся пылинки, поднятые движениями кого-нибудь из Друзей. Слушала «голоса» насекомых снаружи и уже очень скоро научилась различать треск сверчка, стрекотания кузнечика, трескотню жука и звон цикады. Хонор закрывала глаза и вдыхала благоухание клевера на лугу за молитвенным домом, запах свежескошенного сена, аромат жимолости, росшей во дворе. Теперь, когда она отказалась от
слов, у нее обострились все чувства. Это было совершенно иное ощущение, отличное от погружения в себя, которое Хонор переживала на прошлых собраниях, но не менее глубокое и значительное. «Бог проявляет себя самыми разными способами»,  — думала она.
        Постепенно ее молчание утратило первоначальную неловкость, и Хонор почувствовала себя увереннее, находясь рядом с другими людьми. Намного увереннее, чем тогда, когда она говорила. Хотя это было не осознанное решение, Хонор полностью отказалась от речи. Она не задавалась вопросом «почему», а просто принимала свое молчание как некий дар свыше. Но ее молчание беспокоило не только Хеймейкеров, всю общину. Даже квакерам, с их безмолвными собраниями и терпимостью ко всему, что отлично от их представлений, не нравится молчаливое осуждение.
        После одного собрания Адам Кокс отвел Хонор в сторонку.
        — Я провожу тебя до фермы,  — объявил он, уводя ее от Хеймейкеров под пристальным взглядом Абигейл, державшей на руках сына, которого они с Адамом назвали Илией.
        — Я хотел бы спросить, почему ты замолчала, но знаю, что ты не ответишь,  — произнес Адам. Они с Хонор шли по дороге, грязь на которой засохла твердыми рытвинами, и идти по ней было не легче, чем в весеннюю распутицу.  — Джек говорил, ты расстроилась из-за смерти того негра. Мы все скорбели о нем.  — Калеб Уилсон созвал поминальное собрание, на котором никто не выступил, потому что никто не знал этого человека. Никто даже не знал, как его звали.  — Но это не повод отгораживаться от семьи и общины.
        Хонор, разумеется, ничего не сказала.
        — Джудит попросила меня поговорить с тобой,  — продолжил Адам.  — Она думает, может, ты послушаешь человека, которого знала в прошлом. Старейшины воспринимают твое молчание как агрессивное действие. Мне поручили передать тебе, что тебя не просят покинуть общину лишь потому, что ты носишь ребенка. Но когда он появится на свет, ты должна заговорить. Иначе тебе придется оставить ребенка Хеймейкерам и покинуть Фейсуэлл.
        Хонор шумно втянула в себя воздух. Она помнила, как строго бридпортские Друзья обошлись с Сэмюэлом, но надеялась избежать подобной участи.
        — Я им напомнил, что у тебя был тяжелый год, ты потеряла сестру, Сэмюэла и покинула Англию, хотя, вероятно, тебе следовало остаться дома. Далеко не каждый справится с такими переменами, но иногда это можно понять только задним числом.  — Адам помолчал.  — Ты должна понять, Хонор: Америка — молодая страна. Мы смотрим вперед, не назад. Не застреваем на горестях и невзгодах, а идем дальше… как получилось у нас с Абигейл. Как, я надеялся, у тебя будет с Джеком. Нельзя задерживаться на плохом. Надо жить дальше и принимать то, что есть. И Хеймейкеров тоже. Они хорошие люди.
        Адам ничего не сказал о рабовладении, об отказе от собственных жизненных принципов. Он смотрел на Хонор и ждал от нее ответа. А она разглядывала полевые цветы у дороги: посконник, васильки, красный лабазник.
        В следующую субботу, с согласия Хеймейкеров, Адам попросил Хонор помочь ему в оберлинской лавке. Наверное, они подумали, что, обслуживая покупателей, Хонор будет вынуждена заговорить. Однако она продемонстрировала, что для общения с другими людьми вовсе не обязательно произносить слова. Улыбалась, кивала, жестикулировала, и все ее понимали. Несколько покупательниц поинтересовались, почему она вдруг онемела. Многие огорчились.
        После обеда в лавку зашла миссис Рид, принесла ножницы на заточку. Какое-то время она наблюдала за тем, как Хонор общается с покупателями жестами и кивками, потом кивнула сама.
        — Слова — это еще не все,  — объявила она в пространство, сняла очки и протерла их о рукав.  — От них больше бед, чем пользы. Может, когда-нибудь я тоже замолчу.  — Похоже, ее позабавила эта мысль.
        Адам отдал ей ножницы, она подошла к Хонор и произнесла, понизив голос:
        — Я слышала про того человека. Печально, да. Но такое случается. Ты не должна молчать из-за этого случая. Если хочешь молчать — твое право, но не впутывай сюда беглецов.  — Миссис Рид завернула ножницы в тряпицу и убрала в карман юбки. Потом поправила шляпу, украшенную золотарником.  — Доброго дня,  — кивнула она Адаму.  — И тебе, Хонор Брайт.
        Она направилась к выходу, тихонечко напевая себе под нос. Ярко-желтые соцветия золотарника легонько покачивались в такт ее шагам.

* * *

        Ост-стрит,
        Бридпорт, Дорсет
        15 августа 1851 года

        Дорогая Хонор!
        Уже три месяца от тебя нет писем, хотя раньше ты писала нам регулярно, и мы уже начали волноваться, все ли с тобой в порядке. К тому времени, когда ты получишь это письмо, ребенок, наверное, с Божьей с помощью уже родится, но мы надеемся, что ты напишешь раньше и успокоишь нас.
    Любящие тебя родители,
    Ханна и Авраам Брайт

        Вода

        После последнего беглеца всегда будет еще один, самый последний.
        Последний день августа выдался жарким и душным, хотя уже чувствовалось приближение осени. Зеленые листья утратили яркость и будто запылились, а кое-где и подернулись желтизной. Хонор спешила, она опаздывала. Поля вдоль дороги, кажется, замерли в настороженном ожидании: то ли грозы, то ли жатвы, то ли огня.
        С утра Хеймейкеры ушли собирать сено. Лето выдалось влажным, и это был всего лишь второй урожай сена — очень досадно, поскольку теперь они вряд ли смогут прибавить к стаду еще одну корову, как планировалось поначалу. Джек, Джудит, Доркас и остальные жители Фейсуэлла из ближайших к ферме домов сейчас работали в поле к северу от леса Виланда. Хонор не взяли на луг, чему она была рада. Утром она проснулась с неприятной тяжестью в животе. Хотя до рождения ребенка оставался еще целый месяц, плод изрядно потяжелел и постоянно давил на мочевой пузырь, и Хонор приходилось вставать несколько раз за ночь, чтобы воспользоваться ночным горшком. Она чувствовала, что ребенку не терпится вырваться из тесных пределов ее утробы, и понимала, что, скорее всего, он родится чуть раньше срока, а не позже, как часто бывает с первенцами.
        Джудит ворчала, что Хонор и в этом году пропустит сенокос, намекая, что та специально подгадала сроки беременности, лишь бы не работать. Хонор не задевали ее слова.
        Утром она в одиночку закончила доить коров, чтобы Джек, Доркас и Джудит спокойно позавтракали и отправились на луг. После завтрака Хонор убрала со стола, перемыла посуду и занялась пирожками с мясом, которые Джудит велела ей приготовить и принести на луг к обеду. Ей было приятно побыть дома одной. Она занималась делами и не думала почти ни о чем, и только когда ребенок начинал шевелиться, ей приходилось садиться и отдыхать. Дважды Джек с Доркас и с кем-нибудь из соседей возвращался на ферму с повозкой, наполненной сеном, которое сразу перекладывали в амбар. Хонор к ним не выходила, а они не заходили в дом, лишь пили воду из колодца и наполняли кувшин, чтобы отвезти воду другим косарям.
        У нее даже образовалось немного свободного времени, и Хонор села на крыльце и занялась заготовками для будущего одеяла — розетками «Бабушкин сад». Она начала с коричневых и зеленых шестиугольников, они давно дожидались своего часа в ее швейной корзине, а потом прибавила к ним и другие цвета, желтый и красный. С этими розетками Хонор возилась целый месяц. Взялась за них сразу, как только закончила последнее одеяло для Доркас. Она хотела сшить настоящее лоскутное одеяло из особенных лоскутков, которые приберегла на будущее: платье Грейс, желтый и кирпичного цвета шелк, подаренный Белл, кремовый хлопок в мелких рыжеватых ромбиках, кусочек которого она взяла в магазине с разрешения Адама,  — но они почему-то ее не вдохновили. И она уже начала сомневаться, что когда-нибудь вдохновят. Однако Хонор не любила сидеть без дела и шила розетки, когда выдавалось свободное время. За месяц она успела нашить больше сотни розеток. При этом не представляла, что с ними делать потом.
        Поскольку Хонор не работала над каким-то конкретным одеялом, то не сосредотачивалась на шитье. От духоты ее разморило, она отложила работу и закрыла глаза. Ее разбудил Дружок. Он стоял рядом с ней и рычал. Хонор вскочила. Судя по солнцу, был уже полдень. Она опаздывала с обедом, который должна была отнести косарям. Хонор быстро сложила в корзину пирожки, хлеб и сыр, миску со свежими помидорами и кувшин с молоком и поспешила на луг — по дороге, тянувшейся вдоль опушки леса.
        Когда она пришла на луг, там вовсю кипела работа. Наверное, все ждали, что принесут обед и можно будет сделать перерыв. Люцерну скосили за несколько дней до этого и оставили сохнуть. Вчера ее собрали в стога, а сегодня уже перекладывали на повозку, чтобы везти в амбар. Повозка стояла у одного из стогов, который Джек и Джудит принялись ворошить вилами, видимо, не заметив, что Хонор уже пришла и можно садиться обедать.
        Раздался пронзительный крик, у Хонор екнуло сердце. Из стога выскочила чернокожая женщина и замерла, прикрывая глаза от солнца. Прежде чем кто-либо успел произнести хоть слово, она пустилась бежать. Мчалась, словно испуганный зверь, прямо на Хонор, грозя сбить ее с ног, но в последний момент все же свернула в сторону. Хонор успела заметить совершенно безумные глаза и плотно сжатые губы. А потом женщина исчезла из виду, скрывшись в лесу Виланда.
        Хонор смотрела ей вслед, как она на бегу машет руками, как развевается ее длинная коричневая юбка и краснеет на голове платок. Даже после того, как беглянка скрылась среди деревьев, из леса доносился треск веток. Наконец и он стих. Когда Хонор повернулась обратно, все квакеры смотрели на нее.
        «Нет,  — подумала Хонор.  — Я здесь ни при чем».
        Но она уже видела по их лицам, что все — кроме Калеба Уилсона, который смотрел на нее с сочувствием,  — связывают появление беглянки с приходом Хонор. Даже если она нарушит свое молчание и объяснит, что это просто совпадение, ей все равно не поверят. Губы Джудит уже растянулись в знакомую холодную усмешку. Она ничего не сказала. Просто подошла и забрала у Хонор корзину с едой.
        «Я больше этого не вынесу,  — подумала Хонор.  — Что бы я ни говорила, эти люди все равно будут подозревать меня. Мои слова для них ничего не значат. Мои слова ничего не изменят». Что-то сдвинулось и надломилось в ее сознании. Не в силах ждать ни секунды, она развернулась и направилась обратно на ферму, не обращая внимания на оклики Джека. Теперь в лесу Виланда было тихо. Где бы ни пряталась чернокожая женщина, она старалась не выдать себя.
        Вернувшись на ферму, Хонор собрала брошенные на столе лоскуты и розетки и убрала их в швейную корзинку. Потом поднялась к себе в спальню, тяжело опираясь о перила. В дверях она остановилась, глядя на одеяло, которое утром аккуратно расправила на кровати. Это была «Вифлеемская звезда» из Англии. Одеяло Бидди, как Хонор называла его. Ей до сих пор было неловко за то, что пришлось попросить свой подарок обратно. Подписное одеяло из Бридпорта лежало, аккуратно свернутое, на кровати. Хонор не могла забрать с собой ни то, ни другое.
        Хонор взяла шаль, перочинный ножик и немного денег, которые у нее оставались после переезда из Англии. Джек никогда не спрашивал о них. Затем сняла свой ежедневный капор и надела подаренный Белл, серый с желтым, рассудив, что, если оставить его, Джудит может со злости выкинуть его на помойку. Вернувшись в кухню, она собрала в дорогу еду: головку твердого сыра, каравай хлеба, немного вяленой говядины и мешочек слив. Хонор никогда не путешествовала пешком и не знала, что надо брать с собой. Попыталась припомнить, что было у беглецов, которых ей доводилось видеть. Обычно — вообще ничего. Многие были босиком. Хонор переобулась, сменив легкие летние туфли на крепкие башмаки, потом положила в свой узелок две свечи и немного спичек, завернув их в посудное полотенце.
        Она не могла взять с собою готовые розетки и бабушкину швейную шкатулку, и это едва не заставило ее передумать. Хонор открыла шкатулку и достала фарфоровый наперсток, игольницу, ножницы с эмалированными ручками и несколько памятных лоскутков — заключенные в них воспоминания были незаменимы.
        Дружок лежал на пороге у распахнутой настежь двери на сквозняке. Когда Хонор переступила через него, он не зарычал, как обычно. «Он знает,  — подумала она.  — Он знает… и рад».
        Пройдя через сад — яблоки наливались спелостью, сливы уже перезрели и покрылись желтоватым налетом,  — Хонор вошла в лес Виланда и решительным шагом направилась в самую чащу, пробираясь сквозь густые заросли ежевики, манившей спелыми ягодами. Но она сейчас не могла останавливаться. Деревья готовились к осеннему разноцветью. Дубовые листья были еще зелеными, а кленовые уже краснели.
        Беглянки не было ни слышно, ни видно. Хонор оказалась вблизи опушки, граничащей с лугом, где Хеймейкеры собирали сено. Она слышала их голоса, но не разбирала слов. Хонор углубилась в лес, решив, что беглянка скрывается в глубине. Где-то в зарослях кричала американская куропатка. Однажды Джек посмеялся над вопросом Хонор, что это за птица. Он не верил, что в Англии таких нет. Хонор вспомнила, как год назад, когда Томас вез ее по лесной дороге, она не узнала даже овсянку и сойку. За год она много узнала об Америке, и далеко не все было хорошим.
        А вскоре Хонор услышала еще один звук, сердитое цоканье белки, словно потревоженной присутствием постороннего. Она пошла на звук, даже не пытаясь скрывать своего присутствия. Наоборот, старательно наступала на хрусткие сухие прутья в надежде, что беглянка, прячущаяся в лесу, услышит ее издалека и выглянет посмотреть, кто идет. И поймет, что Хонор можно довериться.
        Беглянка сидела на ветке бука футах в шести над землей, а белка возмущенно верещала высоко-высоко над ней. Хонор встала под деревом, запрокинула голову и подняла руку, держа на ладони сливу. Чернокожая женщина посмотрела на нее и спустилась вниз, но сливу не взяла. Она была выше Хонор. Длинноногая, стройная, с коричневой кожей со слегка желтоватым отливом. Ее лицо показалось Хонор смутно знакомым, и вскоре она поняла, что это та самая беглянка, которая пряталась у колодца на дворе фермы. Хонор принесла ей воды в жестяной кружке, теперь похороненной здесь же, в лесу, вместе с человеком, который умер, так и не дождавшись помощи. В тот раз Донован поймал эту женщину. Наверное, ее вернули хозяину, но она опять убежала. Сейчас она выглядела посвежее: пополнела, кожа очистилась от прыщей, белки глаз стали ярче, а ее платье, хотя и грязное, было явно новее прежнего. Она была обута в крепкие мужские башмаки, а в руках держала объемистый узелок, похожий на тот, какой был у Хонор.
        В их первую встречу Хонор дала этой женщине кусок хлеба. Сейчас убрала сливу в карман и развязала свой узелок, чтобы предложить беглянке хлеб и сыр. Но женщина покачала головой:
        — В прошлый раз ты меня накормила. А сейчас мне ничего не нужно. Она просила тебе кланяться, если я с тобой увижусь… хотя сразу предупредила, что тебя лучше не беспокоить, пока ты…  — Она указала на выпирающий живот Хонор.  — Я и не собиралась сюда идти. Но пришлось поменять маршрут. Из-за охотника за рабами. В прошлый раз он меня заловил, в этом самом лесу. Настойчивый, да? Даже не знает, кто я, а все равно будет гоняться за мной.
        Женщина замолчала. Белка, которая все это время возмущенно цокала на верхушке дерева, тоже затихла, и со стороны дороги, тянувшейся вдоль леса, донесся неровный топот копыт с одной толстой подковой. После смерти беглеца Донован ни разу не появлялся в этих краях. Он не знал о молчании Хонор.
        И теперь она нарушила это молчание, поскольку того требовал здравый смысл.
        — Я пойду с тобой.  — После трех месяцев молчания голос Хонор прозвучал хрипло и сдавленно.
        — Спасибо, но я знаю, куда идти.
        Хонор откашлялась, прочищая горло.
        — Надо скорее уходить из леса. Здесь нас будут искать. Он будет искать.
        И еще Джек. Через два-три часа Джудит с Доркас вернутся на ферму доить коров, увидят, что Хонор нет, и поднимут тревогу.
        Женщины напряженно прислушивались. Они не могли пойти на север, в сторону луга, откуда по-прежнему доносились голоса Хеймейкеров и всех остальных, позвякивание конской упряжи, скрип повозки. На восток, через ферму и Фейсуэлл, тоже нельзя — там Донован. Хонор не хотелось идти на запад: дорога через лес Виланда обрывалась прямо посреди чащи и превращалась в нехоженую тропинку, которая увела бы их в глубь незнакомых земель, прочь от проезжего тракта и Оберлина. Если им удастся подобраться поближе к тракту между Оберлином и Веллингтоном, можно будет двигаться вдоль дороги, прячась в полях.
        — В той стороне,  — Хонор указала на юг,  — есть кукурузное поле, оно пока не убрано. Можно спрятаться там, дождаться темноты и пойти на восток.
        Женщина кивнула.
        — Но сначала мне нужно напиться.
        Хонор направилась к ручью, где Доркас каталась в грязи, чтобы облегчить боль после осиных укусов. Сейчас он почти пересох. От него осталось лишь несколько лужиц со стоячей водой, над которыми вились мошки. Женщины прошли вдоль русла ручья до камней, где был родник и тонкой струйкой текла вода. Беглянка прижалась губами к камням и принялась всасывать в себя воду. Напившись, она поднялась, уступая место Хонор. Та попробовала сесть на корточки, но ей мешал выпирающий живот, и она встала на четвереньки. На секунду замерла в нерешительности, сообразив, что ей придется прижаться губами к тому месту, где только что были губы негритянки. Но мысль мелькнула и исчезла, и Хонор принялась пить. Вода была свежей и очень вкусной.
        Когда она напилась, чернокожая женщина помогла ей подняться и повела через лес, к проезжему тракту в южной стороне. В их маленькой компании из двух человек негритянка явно была главной. Хонор не возражала. Ей было достаточно и того, что она идет по прохладному лесу жарким августовским днем, убегая… Хонор даже не знала куда. Но хорошо знала откуда.
        Чернокожая женщина двигалась бесшумно, уверенно и ни разу не задела рукой за ветку. У Хонор так не получалось. Она с треском ломилась сквозь густой подлесок и однажды едва не запуталась в кустах ежевики. Она не могла идти быстро. Из-за тяжелого живота и болей в паху и бедрах. Чернокожая женщина не замедляла шаг и очень скоро ушла так далеко вперед, что Хонор почти потеряла ее из виду и ориентировалась лишь по промелькам движения среди деревьев. Вскоре Хонор остановилась, вытерла пот со лба и прислушалась. Лошади Донована она не услышала. Возможно, сейчас он обыскивал ферму: амбар и другие надворные постройки. Зато Хонор услышала, как по дороге вдоль северной опушки леса едет повозка, груженная сеном. Если Джек встретит на ферме Донована, что они скажут друг другу? Донован наверняка спросит, не видел ли Джек беглянку. И что сделает Джек? Скажет правду или солжет? Хонор поежилась и поспешила дальше, чтобы совсем не отстать от своей спутницы.
        Чернокожая женщина стояла, привалившись спиной к стволу клена на опушке леса. На противоположной стороне дороги располагалось обширное кукурузное поле, принадлежавшее Хеймейкерам. Глядя на высокие стебли, увенчанные тяжелыми зрелыми початками, Хонор вспомнила свое первое соитие с Джеком Хеймейкером на кукурузном поле. Вспомнила и залилась краской; с тех пор прошло чуть более года, а кажется — целая жизнь.
        — Теперь можешь идти домой,  — сказала беглянка.  — Дальше я справлюсь сама. Пересижу в поле до темноты, а потом двинусь дальше.
        Хонор покачала головой:
        — Я пойду с тобой.
        Женщина посмотрела на живот Хонор:
        — Ты уверена, что хочешь куда-то идти с таким животом?
        — Ребенок родится только в октябре. Со мной все будет хорошо.
        Беглянка пожала плечами, внимательно оглядела дорогу и прислушалась.
        — Ну, раз так, то пойдем.  — Она шагнула вперед. Хонор последовала за ней. Едва она вышла из леса на открытую дорогу, ее ослепило яркое солнце. Она побежала, не видя куда, и уже в следующее мгновение вломилась в заросли кукурузы.
        — Тише!
        Хонор резко остановилась среди потревоженных стеблей.
        — Иди медленно, а то получается очень шумно,  — прошептала беглянка.  — Надо идти осторожно, чтобы не поломать стебли. Тогда никто не узнает, что мы здесь были. Доберемся до центра поля и там подождем. Иди за мной.
        Они осторожно двинулись вдоль ряда, стараясь не задевать стебли. Хонор не сводила глаз со спины чернокожей женщины. На ее коричневом платье темнело пятно от пота. Пройдя шагов десять, женщина свернула в сторону и принялась пробираться между рядами стеблей. Потом снова зашагала вдоль ряда. И шла очень долго, намного дольше, чем Хонор прошла бы, будь она одна. Хонор еле сдерживала себя, чтобы не попросить женщину остановиться хотя бы на пару минут.
        Она уже собралась протянуть руку и тронуть спутницу за плечо, но та неожиданно остановилась. Так резко, что Хонор едва на нее не налетела. У нее кружилась голова, и ребенок давил на мочевой пузырь.
        — Подождем здесь,  — сказала беглянка, садясь на землю.
        Хонор прошла чуть дальше и присела на корточки. Было так жарко, что моча высохла сразу, как только Хонор закончила свои дела. Она вернулась, села рядом с беглянкой и развязала свой узелок. На сей раз женщина взяла одну сливу. Хонор с жадностью набросилась на сочный плод и еще долго сосала косточку. Женщина искоса поглядывала не нее.
        — Хороший у тебя капор,  — произнесла она.  — Вроде бы простой, весь серый. А потом замечаешь желтую отделку. Она очень оживляет.
        — Мне его подарила подруга. Она сама его сшила.
        Хонор помрачнела, вспомнив о Белл Миллз. Она так и не ответила на ее последнее письмо, а теперь они больше никогда не увидятся.
        Сидеть среди кукурузы было очень неудобно. Стебли почти не давали тени, а солнце припекало. Початки уже созрели, но это была кормовая кукуруза, слишком жесткая для человеческих зубов и не такая вкусная, как сахарная, которую Хонор очень любила. Здесь не было ничего, к чему можно прислониться спиной. Нормально лечь тоже было нельзя: кукуруза росла слишком плотно. Но Хонор, уставшая и разморенная солнцем, все равно задремала, но тут же вздрогнула и проснулась.
        — Ты поспи,  — проговорила беглянка.  — А я пока покараулю. Потом поменяемся.
        Хонор не стала спорить. Она подложила под голову узелок, свернулась калачиком и почти сразу заснула, невзирая на жаркое солнце, докучливых мух и тупую боль внизу живота. Она проснулась с пересохшим ртом и сливовой косточкой за щекой. Солнце клонилось к закату. Хонор спала долго. Она услышала вдалеке глухой топот копыт и испуганно приподнялась на локте. Чернокожая женщина сидела на корточках.
        — Надо было разбудить меня,  — сказала Хонор.
        Женщина пожала плечами.
        — Тебе нужно было поспать.  — Она указала взглядом на живот Хонор.  — Я помню, ближе к концу мне постоянно хотелось спать.
        — У тебя есть дети?  — Хонор огляделась вокруг, словно дети могли появиться среди кукурузных стеблей.
        — Конечно. Поэтому я сейчас тут.
        Хонор тряхнула головой, чтобы в ней хоть чуть-чуть прояснилось. И вдруг замерла. Конь Донована. Он скакал быстро, потом замедлился, остановился, снова пошел медленным шагом, развернулся и поскакал прочь.
        Хонор задохнулась от страха, но беглянка оставалась невозмутимой. Она даже хихикнула.
        — Он уже долго тут ездит туда-сюда. Понимает, что мы где-то здесь, но не знает, где именно.
        — Он заедет на поле?
        — Наверное, нет. Тут столько мест, где можно спрятаться. Поля, леса. Он дождется, пока мы не сдвинемся с места.
        Хонор не стала спрашивать, когда это произойдет.
        — Ты не забывай: он не знает, где мы. А мы знаем, где он. У нас есть преимущество.
        Хонор очень хотелось бы разделять уверенность этой женщины. К несчастью, у Донована тоже имелись свои преимущества: конь, ружье и закон, который был на его стороне.
        В сумерках они снова услышали топот копыт на дороге. Кто-то выкрикнул имя Хонор, и она узнала голос Джека. Он бросил работу, чтобы заняться поисками пропавшей жены. Погода была хорошая, и Хонор знала, что Хеймейкеры собирались перевозить сено до темноты, чтобы успеть убрать луг до того, как начнутся дожди. В голосе Джека звучали раздражение и злость. Хонор поморщилась.
        Чернокожая женщина уставилась на нее.
        — Это твой муж?  — прошептала она, когда Джек ускакал прочь.  — Зачем он тебя звал? Он разве не знает, что ты здесь со мной?
        Хонор не ответила. И тут женщина все поняла.
        — Ты сбежала из дома?  — воскликнула она.  — Что за черт тебя дернул? Прямо вот так и сбежала, уже на сносях? Что же там с тобой делали?
        С каждым новым вопросом Хонор погружалась все глубже в себя, укрываясь в молчании.
        Когда стало ясно, что Хонор не хочет — или не может — ответить, женщина цокнула языком.
        — Дура,  — пробормотала она.
        Когда небо уже потемнело, со стороны дороги вновь донесся топот копыт. На сей раз Джек был не один, а с Адамом Коксом. Когда они принялись окликать Хонор, чернокожая женщина поднялась и взяла свой узелок.
        Хонор схватила ее за рукав:
        — Ты куда?
        — Пойду скажу им, где ты.
        — Не надо. Пожалуйста.
        Но беглянку остановила не просьба Хонор, а третий голос, присоединившийся к голосам Джека и Адама. Язвительный голос Донована.
        — Хонор Брайт, меня слегка удивляет, что ты прячешься тут, хотя клятвенно обещала больше не помогать неграм. Да, время сейчас такое, никому нельзя верить. Даже квакерам. Выходи, милая… не пугай мужа.
        Женщины замерли, прислушиваясь к голосам мужчин, которые что-то обсуждали между собой. Хонор поежилась и глубоко вздохнула.
        А вскоре они услышали лай.
        — О боже, у них собака,  — прошептала беглянка.
        — Это Дружок.
        — Он тебя знает? Когда найдет нас, не растерзает тебя в клочья? Приготовься бежать.
        — Он меня ненавидит.
        — Твоя собака тебя ненавидит?
        Стебли кукурузы зашевелились, и оттуда появился Дружок. Он не стал лаять, но подошел к Хонор и внимательно посмотрел на нее снизу вверх, не обращая внимания на беглянку. Потом глухо зарычал, развернулся и убежал прочь. Женщины растерянно смотрели ему вслед.
        — Он тебя отпускает,  — пробормотала чернокожая беглянка.  — Хорошо, что он тебя не любит. Спасибо, Дружок.
        — Вот он,  — донесся до них голос Джека.  — Нашел кого-нибудь, Дружок? Никого?
        — Мне показалось, он что-то учуял,  — произнес Донован.  — Чертов пес. Вот поэтому я не завожу собак. Они шумные и ненадежные. Я полагаюсь на собственное чутье.
        Наконец мужчины уехали, и женщины двинулись на восток по кукурузному полю. У Хонор болели затекшие ноги. В небе уже показались две звезды. Очень скоро их станет больше.
        Они добрались до конца кукурузного поля и вошли в лес, чтобы обойти Фейсуэлл с юга. Хонор не сводила глаз со спины чернокожей женщины, а когда стало совсем темно, протянула руку и положила ее на плечо беглянки, чтобы не потеряться.
        Наконец они выбрались к проезжему тракту между Оберлином и Веллингтоном. Все было тихо, но Хонор не исключала, что Донован, а возможно, и Джек поджидают их где-нибудь. Чернокожая женщина указала через дорогу:
        — Пойдем по кукурузному полю. Вдалеке от дороги, но так, чтобы знать, где мы. И где этот охотник за беглецами. Чтобы он не застал нас врасплох.  — Она говорила с уверенностью человека, который знает, о чем говорит, не понаслышке.
        Женщина быстро перебежала через дорогу, та даже в безлунную ночь выделялась в темноте широкой бледной полосой. Хонор вспомнила о том, что в мае она стояла на этом самом месте и ждала Донована, выглядывая его в темноте. Теперь она пряталась от него. Во рту вновь появился металлический привкус страха. Она сглотнула, но привкус остался, хотя и утратил свою остроту, потому что теперь Хонор была не одна.
        Когда они оказались на кукурузном поле, чернокожая женщина решительно зашагала на юг. Хонор за ней не пошла. Та остановилась и обернулась:
        — Ты идешь или нет?
        — Нам надо туда.  — Хонор указала на Полярную звезду.  — В сторону Оберлина.
        Беглянка покачала головой:
        — Я только что из Оберлина. От женщины, живущей в красном доме. Похлебку готовит жгучую, как огонь. Она-то мне и сказала держаться от тебя подальше. И теперь я уже поняла почему.  — Она помолчала и продолжила: — Не понимаешь? Мне надо на юг, а не на север. На севере я уже была.  — Она приблизилась к Хонор.  — Не узнаешь меня? Не помнишь? Мы все для тебя на одно лицо?  — Она цокнула языком.  — Скажу тебе кое-что: вы, белые, тоже для нас на одно лицо.
        — Я помню тебя,  — прошептала Хонор.  — Ты принесла мне воды, когда я болела.
        Лицо беглянки смягчилось.
        — Да.
        — Только я не понимаю… зачем ты идешь на юг?
        — Там мои дети. После того как меня поймали, я опять убежала, как только выдался случай. Я даже к вам заходила, на вашу ферму. Взяла еду из-под ящика, которую ты там оставляла. В тот раз я добралась до Канады. Только не было мне покоя. Я все думала о своих девочках. Беспокоилась. Там хорошо, там свобода. Никто тебе не указывает, что делать. Сама принимаешь решения, где станешь жить, чем заниматься, как тратить деньги, которые заработаешь. Там работаешь, и тебе платят! И жить в общине с другими черными, это… ну, как тебе жить в общине с квакерами. Это правильно. Именно так, как должно быть. Я хочу, чтобы мои дети тоже так жили. Поэтому и возвращаюсь за ними.
        — Где они?
        — В Северной Каролине.
        — Но это же далеко! А если тебя схватят?
        — Если схватят, дождусь подходящего случая и опять убегу. Им нужно, чтобы мы работали. Нас не держат под замком постоянно. Всегда можно дождаться случая и убежать. Поэтому я не боюсь, что меня поймают. Поймают, значит, вернут в Северную Каролину, и я опять убегу. Только на сей раз вместе с детьми. Я уже знаю, каков вкус свободы. И мне всегда будет хотеться еще.
        Сейчас Хонор испытывала те же ощущения, которые возникали у нее в детстве, во время игры с братьями и сестрой в «крутись-вертись». Ей завязывали глаза и раскручивали на месте, а когда она снимала повязку, то оказывалось, что она смотрит совершенно не в том направлении, в каком, как ей представлялось, должна смотреть. Все было так, словно земля у нее под ногами перевернулась на сто восемьдесят градусов, и север стал югом, а юг — севером. Она рассчитывала добраться до дома миссис Рид в Оберлине, а оттуда отправиться на северо-запад, в Сандаски, город на озере Эри, где можно сесть в лодку и переправиться в Канаду. Так делали многие беглые рабы. А теперь придется идти в противоположную сторону. Или идти на север одной.
        — Так ты сейчас куда?  — спросила чернокожая женщина.
        — Я…
        Хонор не знала. Она точно знала, откуда бежит, но пока не успела подумать куда. Как правило, это два совершенно разных пути. На самом деле вопрос север — юг для нее был не так важен. Она не беглая рабыня, скрывающаяся от несправедливых законов. Ей важнее вопрос восток — запад: известная и неизвестная территория.
        — Я дойду с тобой до Веллингтона. А там решу, куда дальше.
        Хонор пугала мысль, чтобы остаться одной в лесу темной ночью.
        — Ладно, если идешь, то пойдем.
        Чернокожая женщина двинулась через поле, пробираясь между высокими стеблями кукурузы. Стебли легонько покачивались и шелестели под ночным ветерком, так что беглянкам не нужно было следить за тем, чтобы не поднимать шум. Но они все равно шли медленно, Хонор спотыкалась в темноте.
        На краю поля они залегли в канаву. Хонор спросила, чего они ждут.
        — Когда можно будет идти,  — ответила чернокожая женщина, так ничего и не объяснив.
        А вскоре мимо проехал Донован. На сей раз он был один. Рядом с тем местом, где прятались женщины, он сбавил скорость, словно хотел подразнить их, а потом снова пустил коня галопом.
        — Он знает, что мы где-то здесь,  — сказала чернокожая женщина.  — Чует. Но сейчас сбит с толку, потому что я… мы… идем на юг. Думает, это должен быть север. Нам нужно переждать.
        Через несколько минут Донован вернулся, остановился и крикнул:
        — Слушай меня, Хонор Брайт! Я знаю, ты здесь. Вместе с той черномазой. Давай с тобой договоримся. Перестань прятаться, и я дам тебе уйти, куда ты там собиралась. Твой муж просил разыскать тебя, даже сулил хорошие деньги, но мне наплевать на него и на его деньги. Если хочешь сбежать от него, я не стану мешать тебе. Я всегда знал, что с Хеймейкерами тебе не ужиться. Он сказал, после смерти того черномазого ты вообще перестала разговаривать. Если не желаешь со мной разговаривать, и не надо. Просто брось камешек, чтобы я знал, где тебя найти.
        Чернокожая женщина пристально смотрела на Хонор, белки ее глаз будто светились в темноте. Хонор покачала головой, чтобы успокоить свою попутчицу. Через минуту Донован расхохотался:
        — Сижу тут в седле и разговариваю сам с собой! Ты меня сводишь с ума, Хонор Брайт.
        Он развернулся и ускакал на север. Интересно, подумала Хонор, сколько раз он еще остановится на окраинах полей, чтобы выкрикнуть в ночь свое предложение?
        Чернокожая женщина пристально смотрела на Хонор.
        — Что у тебя за дела с этим охотником за рабами? Он твой дружок? Ты бросила мужа ради него?
        — Нет! Я ушла потому… потому что у нас очень разные взгляды. У меня и у семьи моего мужа.
        Женщина усмехнулась:
        — Что за вздор? Вовсе не обязательно соглашаться во всем со своими домашними.
        — Они запрещали мне помогать беглецам.
        — Ясно.
        Они еще долго сидели в канаве. Небо над ними уже наполнилось звездами.
        — Ладно, пойдем,  — сказала чернокожая женщина.  — Он ищет нас ближе к Оберлину. И время от времени произносит свою краткую речь.
        Женщина хохотнула, поднялась и двинулась в лес. Хонор поспешила следом. Она боялась, что в любую минуту у нее за спиной может раздаться насмешливый оклик, но все было тихо. Донован не появился.
        Ночью стало прохладнее; не холодно, нет, но на траве появилась роса. Хонор поплотнее запахнула шаль на плечах. Чернокожая женщина шагала впереди, ступая уверенно и бесшумно. Хонор же постоянно спотыкалась.
        Они прошли лес насквозь и выбрались к полю, с которого уже убрали овес. Они не могли перейти через поле: там их сразу заметят, даже такой темной, безлунной ночью. Направились прочь от дороги, держа направление на восток, а когда достигли соседнего леса, снова свернули на юг. Хонор подумала, что теперь, вдали от дороги и от Донована, можно дать себе передышку. Но чернокожая женщина не сбавляла шаг, опасаясь скошенных полей, через которые лошадь проскачет легко и быстро.
        — Он прочешет все поля на севере,  — произнесла она,  — и поймет, что нас там нет. И тогда прискачет сюда.
        — Может, он поедет на запад,  — заметила Хонор.  — Беглецы всегда направляются на север и запад, а не на юг и восток.
        — У охотников за рабами особое чутье на беглецов. Иначе их бы не брали на эту работу. Он еще появится ночью, не сомневайся. Но у меня тоже есть чутье.
        — И как ты справляешься каждую ночь? Совсем одна?  — Хонор поежилась, думая о холодном металлическом привкусе ночного страха.
        — Ничего, привыкаешь. Одной даже лучше. Здесь,  — женщина указала на темный лес,  — безопасно. Природа не захватит меня в рабство. Может убить меня, да. Холод, болезни, медведи… Но это вряд ли. Опасность там.  — Она кивнула в сторону дороги.  — Люди. Вот что опасно.
        — Медведи?  — Хонор испуганно огляделась вокруг.
        Она хохотнула.
        — Да они больше боятся тебя, чем ты — их. Они не станут беспокоить тебя, пока не заберешься прямо к ним в берлогу или не начнешь обижать медвежат. К тому же тут нет медведей. Они в горах. Там, куда я иду. Но я иду к своим детям, и никакие медведи мне не помеха. Ладно, нам можно идти.  — Чернокожая женщина словно отвечала на некий беззвучный сигнал, который только она могла слышать и чувствовать.
        Они дошли до лесной речки. Чернокожая женщина без колебаний ступила в воду, держа свой узелок над головой. Хонор пришлось двинуться следом. Из реки она выбралась вся промокшая.
        — Ничего, быстро высохнешь,  — сказала женщина.
        Они добрались до окраины Веллингтона незадолго до рассвета. Теперь оставалась самая сложная часть пути: пройти к магазину Белл Миллз в центре города, чтобы их никто не увидел. Хонор уже слышала, как на окрестных фермах заливаются лаем собаки. Беглянка, похоже, совсем не тревожилась.
        — Ты знаешь, где магазин этой дамы?  — спросила она.
        Хонор прикоснулась к своему капору:
        — Это она подарила мне его.
        — Я так и думала. Хорошо. Тебе нужно просто пойти туда и постучать в дверь. Ты свободная женщина, никто не схватит тебя на улице. Даже тот охотник за рабами.
        — А ты?
        — Я с тобой не пойду.
        Хонор заволновалась, и чернокожая женщина посмотрела ей в лицо:
        — Сейчас мне нельзя в город, когда по всей округе забили тревогу. В городе он схватит меня, я чувствую. Но ты не волнуйся; довела я тебя до места, идти близко, бояться нечего. Ты-то можешь идти по дороге отрыто, а не прятаться по лесам с медведями. Смотри, уже светает.
        Хонор огляделась по сторонам. Небо на востоке уже окрасилось тусклым свечением, и темнота не казалась такой давящей.
        — Но куда ты пойдешь?
        — Пока спрячусь. Не скажу тебе где. Тебе лучше не знать, чтобы охотник за рабами ничего из тебя не вытянул. Иди, пока эти собаки не выбежали со двора. Меня они не найдут. Я пойду по воде, чтобы сбить их со следа.
        Хонор понимала, что беглянка права.
        — Подожди.  — Она развязала узелок и отдала женщине все продукты, перочинный ножик и часть денег. Потом сняла свой серый с желтым капор и протянула ей.
        Та провела пальцем по желтой подкладке.
        — Он для меня слишком красивый.
        — Возьми. Пожалуйста.
        — Хорошо.  — Женщина начала надевать капор прямо поверх красного платка, повязанного на голове.
        — Подожди… возьми еще мой чепец. А мне отдай свой платок.
        «Я его использую для одеяла»,  — подумала Хонор.
        В чепце и капоре, плотно завязанном под подбородком, чернокожая беглянка, если смотреть на нее сбоку, могла сойти и за белую женщину.
        — Спасибо,  — сказала она.  — А теперь тебе надо идти.
        Хонор замешкалась. На глаза навернулись слезы.
        — Иди своей дорогой.
        — Храни тебя Бог.
        — И тебя.  — Женщина улыбнулась.  — Ты погляди на меня, стою вся такая в капоре и говорю, как квакерша.  — Она развернулась и ушла в лес, растворившись в темноте.

* * *

        Он поджидал ее у магазина Белл Миллз. Стоял на углу неподвижно, и Хонор заметила, лишь когда собралась постучать в дверь.
        — Что ты здесь делаешь, Хонор Брайт? Да еще с непокрытой головой? А где черномазая?
        — Я не знаю,  — честно ответила Хонор.
        — А чего ты вся мокрая? Шла по воде? Она научила тебя всем своим черномазым хитростям?
        Хонор оглядела себя в бледном предутреннем свете. Она думала, что ее платье высохло, но теперь юбка снова намокла.
        — Ой!  — воскликнула Хонор.  — Ой!

        Магазин дамских шляп Белл Миллз
        Мейн-стрит,
        Веллингтон, штат Огайо
        4 сентября 1851 года

        Дорогие мама и папа!
        Не тревожьтесь, увидев чужую руку: Белл Миллз пишет это письмо под мою диктовку. Я еще очень слаба и не могу долго сидеть. Спешу сообщить вам, что вы теперь бабушка и дедушка. Ваша внучка Камфет Грейс Хеймейкер родилась три дня назад при вспоможении Белл и одного очень хорошего веллингтонского доктора. Она очень красивая. Я утомлена, но счастлива.
        В ближайшее время лучше писать мне сюда, в Веллингтон.
    Ваша любящая дочь,
    Хонор

        Эту часть я пишу от себя. Хонор об этом не знает. Сейчас они с маленькой спят. Не знаю, сообщала она или нет, что порвала со своей семьей. Сначала устроила им молчаливый бойкот, а потом убежала из дома. Пока она живет у меня.
        Она может молчать целый день. Я никогда не встречала такого тихого и молчаливого человека. Скажу только одно: рожая, она кричала, как и любая другая женщина. Кричала так сильно, что сорвала голос. Даже доктор Джонс удивился, а уж ему довелось послушать немало криков. Но все-таки хорошо было услышать ее громкий голос, пусть даже вызванный болью.
        Вы — близкие люди Хонор и, возможно, сумеете образумить ее. Ей нужно решить, что делать дальше. Какое-то время она может пожить у меня, но я умираю. Больная печень. Она меня и убивает, медленно, но верно. Хонор об этом не знает, но ей и не надо знать. Хонор и так выпало много горестей. Но когда-нибудь меня не станет, и магазин отойдет моему брату. И поверьте, тогда ей лучше здесь не оставаться. Это будет настоящее бедствие.
        Скажу вам еще кое-что: с Джеком Хеймейкером ей будет отнюдь не лучше — во всяком случае, не здесь, не в Огайо. Ей нужен мужчина во всех отношениях безупречный, и чтобы встретить такого, нужно вернуться в Англию. Хотя, возможно, таких мужчин не бывает вовсе.
        Малышка проснулась и плачет — пора заканчивать.
    Искренне ваша,
    Белл Миллз

        Малышка

        Хонор все-таки начала привыкать к креслам-качалкам. В Америке они были повсюду: на переднем крыльце почти каждого дома, в кухнях, в общих гостиных на постоялых дворах, на верандах салунов, в магазинах у печек. Таких кресел не было только в молитвенных домах Друзей и, наверное, в церквях. Правда, Хонор ни разу в жизни не заходила в церковь и не знала, как там все устроено.
        До рождения Камфет Хонор относилась к креслам-качалкам с подозрением. Она сама не любила сидеть без дела, и кресла-качалки всегда представлялись ей вопиющим провозглашением праздности. Ее беспокоило и раздражало, если рядом с ней кто-нибудь качался в кресле — чужой ритм сбивал ее с мыслей. Американцы в отличие от англичан без стеснения делают, что хотят, совершенно не думая об окружающих, нравится это им или нет. Гордятся своим независимым «я» и выставляют его напоказ при всяком удобном и неудобном случае.
        Когда Хонор бывала в гостях у других семей из Фейсуэлла, то всегда садилась на стулья с прямыми спинками. Говорила, что так ей удобнее шить (она всегда брала с собой шитье). Но, если по правде, ей не хотелось качаться в кресле в присутствии посторонних и навязывать им свой внутренний ритм. Однако когда родилась Камфет, Хонор открыла для себя, как хорошо и удобно укачивать в кресле-качалке ребенка. Она часто сидела в качалке у печки в магазине Белл, тихонько раскачивалась и баюкала дочь на руках. Покупательницы улыбались и кивали ей. И никто из них не проявлял недовольства.
        Вероятно, подумала Хонор, это не американцы так носятся с собственным «я». Это мы, англичане, слишком критично относимся к окружающим.
        Если принять во внимание, с каким неистовством малышка рождалась на свет — непрестанная боль, кровь, беспощадные схватки и истошные вопли, превращавшие Хонор в животное,  — стоило ли удивляться тому, что Камфет Хеймейкер получилась ребенком весьма голосистым. У нее были светлые льняные волосы и голубые глаза отца, а от матери ей досталась хрупкая миниатюрная комплекция. Девочка ела много и часто. Плакала, ее кормили, она засыпала на час, потом просыпалась и снова плакала, требуя молока. Никогда прежде Хонор не сталкивалась с таким настойчивым требованием внимания — даже когда ухаживала за Грейс в ее последние дни. Она валилась с ног от усталости и целыми днями только и делала, что дремала в перерывах между кормлениями дочки.
        Если бы Хонор осталась у Хеймейкеров, она бы не мучилась чувством вины, потому что женщинам, только что родившим ребенка, положено отдыхать и набираться сил. Однако у Белл она ощущала себя бездельницей и лентяйкой, которая пользуется добротой хозяйки. Той вроде бы не докучали ни крики ребенка, ни очевидная праздность гостьи, однако Хонор было неловко, и она настояла, чтобы хоть что-нибудь шить, пока Камфет спит. Впрочем, в подобном изможденном состоянии много она все равно не нашила: руки не слушались, нитки выскальзывали из иголки, а швы получались неровными.
        Камфет быстро привыкла к тому, что ее укачивают в кресле-качалке, и мгновенно просыпалась и начинала кричать, если Хонор пыталась переложить ее в большую корзину, которую Белл дала ей вместо колыбели. От постоянного недосыпа Хонор стала раздражительной и плаксивой. Она злилась на собственное бессилие. Мама наверняка знала бы, как успокоить малышку, думала Хонор. И мама, и Джудит Хеймейкер.
        Белл наблюдала, как Хонор мучается с вечно орущим ребенком.
        — Ей нужна колыбелька,  — заметила она.
        Хонор молча поджала губы. На следующий день после рождения Камфет Белл известила Хеймейкеров, и Джек приехал в Веллингтон.
        Хонор даже удивилась, как сильно она обрадовалась, увидев мужа. Когда он взял спящую Камфет на руки, с гордостью глядя на личико дочери, у Хонор возникло то же самое чувство, которое она испытывала, сшивая отдельные лоскуты и понимая, что они хорошо сочетаются друг с другом.
        — У нее твои волосы и глаза,  — произнесла она. Это были первые слова, с которыми Хонор обратилась к мужу за несколько месяцев.
        Джек улыбнулся с явным облегчением:
        — Хорошо снова услышать твой голос.
        — И твой. Я по тебе скучала.  — В это мгновение Хонор сама верила в то, что сказала.
        — Я сделал ей колыбельку. Мать говорит…  — Джек помолчал.  — Она будет в ней спать, когда ты вернешься на ферму.
        Хонор расправила плечи. Словно что-то почувствовав, Камфет проснулась и начала плакать. Джеку пришлось отдать ее Хонор, и ощущение единой семьи исчезло.
        — Почему ты ушла?  — спросил Джек.  — Я очень волновался. Мы все волновались.
        Она дала Камфет грудь, и девочка присосалась к ней с такой силой, что у Хонор перехватило дыхание от боли.
        — Это было безответственно,  — продолжил Джек.  — А если бы роды начались в лесу? Ты там одна, вдалеке от людей… Вы обе могли умереть.
        — Я была не одна.
        Джек нахмурился при напоминании о беглянке. Хонор могла бы снова укрыться в молчании, но она все-таки переборола себя и произнесла:
        — Я бы хотела назвать ее Камфет. Камфет Грейс Хеймейкер.
        — Почему ты не попросила его привезти колыбельку сюда?  — спросила Белл, когда Джек уехал. Наверное, она подслушивала под дверью.
        — Это условие Джудит,  — ответила Хонор.  — Да, они приготовили ей колыбельку. Но только, если я к ним вернусь.
        Белл промолчала.
        Многие покупательницы, наблюдая, как Хонор бьется над тем, чтобы укачать ребенка, никак не желавшего засыпать, заводили разговор о колыбели. «Прелестная девочка. А где ее колыбелька?» «А что, у ребенка нет колыбельки?» «Вам, милочка, нужна колыбелька». А потом сын одной из покупательниц принес в магазин старую деревянную колыбельку, расписанную вишенками, когда-то ярко-красными, а теперь поблекшими от времени.
        — Я сам в ней спал, когда был младенцем,  — пояснил он.  — Мама берегла ее для внуков. Но я уезжаю, и мне пока не нужна колыбель. А если понадобится, я сделаю новую. Бери.  — Он ушел прежде, чем Хонор успела поблагодарить его.
        Колыбель была старой, расшатанной, но она качалась, и Камфет в ней уснула. Теперь Хонор могла качать колыбель ногой, а руки были свободны для шитья.
        Когда Джудит с Доркас приехали навестить ее — и привезли ей корзину яблок и корзину сыра,  — Джудит нахмурилась, увидев старую колыбель. Но ее лицо сразу смягчилось и озарилось улыбкой, как только она взяла на руки свою первую внучку. Хонор сидела, выпрямив спину и сцепив руки, и боролась с желанием выхватить дочку из рук свекрови. Малышка размахивала крошечными ручонками и вертела головой в поисках маминой груди.
        Хонор вздохнула свободнее, когда Доркас взяла ее дочь. Она наблюдала за тем, как Доркас качает Камфет на руках, и удивлялась про себя. Она ни разу не видела свою невестку такой довольной.
        — В Фейсуэлле поселилась новая семья,  — сообщила Доркас.  — Из Пенсильвании. У них тоже молочная ферма.
        — Такие неугомонные!  — Джудит сердито поджала губы.  — Даже на собраниях им не сидится спокойно. А отец говорит, словно проповеди произносит.
        Они расположились в крошечной кухне в дальнем углу магазина, и Хонор не раз ловила на себе удивленные взгляды покупательниц, которые не стеснялись рассматривать трех женщин-квакерш в скромных платьях, неуместных среди ярких перьев и красочных тканей. Камфет расплакалась, и Хонор забрала дочь у Доркас.
        Вечером, когда Джудит и Доркас уехали, а малышка спала в колыбельке, Хонор и Белл принялись за шитье. Хонор пришивала кроличий мех к зеленому зимнему капору, а Белл трудилась над серым капором с подкладкой из голубого шелка.
        — А сколько лет Доркас?  — спросила Белл, придирчиво разглядывая капор у себя в руках.  — Не пойму, перекошен тут край или нет.
        — Нет. Она моя ровесница.
        — Все-таки перекошен. Черт.  — Белл принялась распарывать шов.  — Как ты думаешь, почему она заговорила о новой семье в Фейсуэлле?
        — Люди часто произносят слова, чтобы не молчать.
        — Нет, моя милая, она их не просто так произнесла. Ты ничего не заметила, потому что тряслась над ребенком, но Доркас, когда говорила об этих людях, как-то уж слишком мечтательно улыбалась. А у твоей свекрови был такой вид, словно она съела кислое яблоко.
        Хонор перестала шить и посмотрела на нее, ожидая объяснений.
        — Все к тому, что Доркас скоро выскочит замуж,  — сказала Белл.
        Хонор снова взялась за шитье. Ей не хотелось ввязываться в обсуждение чужой жизни. Но она радовалась, что успела закончить все одеяла для Доркас. Ей предстояло сшить еще пять одеял для своего приданого, которого у нее не имелось к свадьбе, но Хонор решила, что сошьет маленькое детское одеяльце для Камфет. Она пока не знала, каким будет узор; сначала ей нужно поближе узнать свою дочь.

* * *

        Оправившись после родов, Хонор стала брать Камфет на короткие прогулки по Веллингтону. Большинство жительниц города покупали капоры и шляпки у Белл — а если и не покупали, то частенько заглядывали в магазин посмотреть, что сейчас носят,  — поэтому Хонор успела перезнакомиться со многими горожанками, и те кивали ей и здоровались, когда она проходила мимо. Хонор подозревала, что они обсуждают ее между собой, поскольку квакерша, рассорившаяся с семьей,  — соблазнительный повод для пересудов. Однако она не позволяла себе оборачиваться и смотреть, как женщины шепчутся, склонившись друг к другу, и поглядывают на нее с жалостью и любопытством. В глаза ей никто ничего не высказывал, с ней все были милы и любезны, а на большее Хонор и не надеялась.
        Она часто ходила смотреть на поезд, проходящий через Веллингтон по пути в Колумбус или Кливленд. Поначалу ее пугал грохот огромного металлического чудовища, испускавшего черный дым, а Камфет боялась еще сильнее и начинала истошно кричать. Однако Хонор нравилось смотреть на людей, выходивших из поезда и садившихся в него; ее волновала мысль о возможности перемен, о непрестанном движении, об отъездах и возвращениях. Со временем обе — и мать, и дочь — привыкли к шуму и суете и с нетерпением ждали прогулки на станцию.
        Иногда Хонор встречала на улице Донована. Он приподнимал шляпу, но ни разу не попытался завести разговор. Его явно смущало, что она держит на руках ребенка.
        — Твой брат не любит детей,  — заметила Хонор, когда они с Белл проходили мимо гостиницы Уолсворта и увидели Донована, сидевшего на веранде с бутылкой виски.
        Белл усмехнулась:
        — И не только мой брат. Мужчины обычно не любят младенцев. Они их пугают и отнимают у них внимание матери. Но с Донованом сложнее. Твой ребенок напоминает ему, что ты замужем за другим человеком. Он-то все делал вид, будто ты свободна. А теперь у тебя есть дочь. Напоминание, что кто-то другой побывал там, куда он сам так стремится.
        Хонор густо покраснела.
        — Теперь у тебя есть семья, и это не только семья твоего мужа. Донован знает, что с таким ему не потягаться. Ему это не нравится. Ты заметила, как он тебя избегает с тех пор, как ты здесь поселилась?
        И правда, когда у Хонор отошли воды, Донован разбудил Белл и помог завести Хонор в дом, а потом сразу ушел. И оставил ее в покое. Он больше не разъезжал туда-сюда мимо шляпного магазина, как это было, когда Хонор жила у Белл в прошлый раз. Хотя однажды, будучи сильно пьяным, Донован сидел на веранде гостиницы Уолсворта на противоположной стороне площади и долго смотрел, как Хонор укачивает Камфет у раскрытого окна. Потом сплюнул табачную жвачку, прекрасно зная, что Хонор это не нравится. Она закрыла глаза, а когда открыла их снова, Донована уже не было на веранде.
        Но Хонор изменилась. Теперь все ее мысли были сосредоточены только на дочери, а все остальное отошло на второй план. Когда она видела Донована, у нее возникло ощущение, словно она смотрит на некий далекий берег, который когда-то любила, но уже не стремилась туда. Донован стал таким же далеким, как Англия. И все-таки он не был ей безразличен. Однажды Хонор спросила Белл:
        — Как ты думаешь, твой брат может измениться?
        Белл занималась с шоколадно-коричневой фетровой шляпой. Намочила ее и надела на деревянную болванку с металлическим винтом. Если покрутить ручку, болванка раздвигалась и растягивала шляпу.
        — Мой брат — плохой человек,  — заявила она.  — Он не разделяет твоих представлений и никогда разделять не станет. Для него негры — не более чем животные. Так его воспитали в Кентукки, и это уже не изменишь.
        — Но ведь вы росли вместе, а ты — совершенно другая. Ты изменила свои представления, так почему он не может изменить их?
        — Есть люди, которые рождаются плохими.  — Белл крутила ручку на болванке до тех пор, пока шляпа не растянулась до предела.  — Полагаю, в глубине души большинство южан понимает, что рабовладение — это неправильно, но они выдумали для себя тысячу оправданий. С годами оправдания сформировались в мировоззрение. Очень непросто изменить образ мыслей. Нужно немалое мужество, чтобы сказать: «Это неправильно, так нельзя». Я сама заговорила об этом, лишь переехав в Огайо. Здесь я многое поняла. И полюбила этот край.  — Белл провела ладонью по фетровой шляпе, будто приласкала весь штат.  — Но Донован… слишком жесткий, он никогда не изменится. Я помогаю беглецам отчасти, чтобы уравновесить то зло, которое он причиняет… и отчасти, чтобы отомстить ему за побег мужа. Но тебе не нужно задумываться о гиблых делах и безнадежных людях. Ты теперь должна думать о ней, о ее благополучии.  — Она указала глазами на колыбельку, где Камфет спала, вытянув руки над головой, словно атлет, победивший в забеге.

* * *

        Магазин дамских шляп Белл Миллз
        Мейн-стрит,
        Веллингтон, штат Огайо
        1 октября 1851 года

        Дорогая Бидди!
        Я уже очень давно не писала, и ты, наверное, считаешь, что я совсем о тебе забыла. Прошу прощения. Несколько месяцев я провела в полном молчании и не могла ни говорить, ни писать. Надеюсь, ты меня простишь. Теперь я снова заговорила, хотя очень умеренно.
        Ты, наверное, заметила, что я пишу тебе с другого адреса. Я уже месяц живу в Веллингтоне. Я уже сообщала тебе о местной шляпнице Белл Миллз, которая радушно приняла меня, когда я только приехала в Огайо. Она очень добрая и хорошая, и поэтому я пришла к ней, когда мне некуда было больше идти.
        Мои родители наверняка сообщили тебе, что у меня родилась дочка, Камфет. Она очень красивая, у нее светлые волосы, голубые глаза и сосредоточенное выражение лица, будто она твердо знает, чего хочет, и умеет этого добиваться. Камфет часто плачет, потому что еще маленькая (она родилась раньше срока) и все время голодная, но она быстро растет. Я уже не представляю, как жила без нее раньше. Мне кажется, она была у меня всегда.
        Ты, видимо, удивлена, почему я не в Фейсуэлле со своим мужем и его семьей. Трудно объяснить, почему так, но я не могу с ними жить. Они хорошие люди, просто мы слишком по-разному смотрим на жизнь. Я ушла с фермы. Мне помогла одна беглая рабыня, которая однажды сбежала, а теперь возвращается на юг, к своим детям, чтобы забрать их на север. Я даже немного завидую ей. Она знает, что делает, и идет к своей цели. А я пребываю в растерянности с тех самых пор, как Сэмюэл расторг нашу помолвку. Жить без уверенности очень трудно.
        Джек несколько раз приезжал навестить меня с Камфет и спрашивал, когда я вернусь. Не знаю, что ему ответить.
        Джудит Хеймейкер появлялась два раза, и это стало настоящим испытанием. Она строгая и непреклонная, не умеет прощать. Джудит считает, что я опозорила их семью, и от досады говорит мне такие вещи, которые странно слышать из уст кого-либо из Друзей. «Зря я позволила Джеку взять тебя в жены,  — сказала она в свой последний приезд.  — Ты ничего не принесла в семью, только свои английские воззрения, которые нам чужды». Потом заявила, будто старейшины на собрании постановили, что мне надлежит вернуться в Фейсуэлл к первому ноября, в противном случае меня исключат из общины и отберут у меня Камфет. Я испугалась, когда Джудит взяла Камфет на руки. Я боялась, что она ее не отдаст. Камфет не плакала, но нахмурилась и замерла в бабушкиных руках. Это был неприятный визит, но, как и Камфет, я не расплакалась.
        Зато меня очень обрадовало появление Доркас Хеймейкер. Она сумела приехать одна, без Джудит (ее подвез кто-то из фейсуэллских фермеров). Я удивилась, поскольку мы с Доркас раньше особо не ладили. Она привезла мне одежду, мою швейную шкатулку, корзину с лоскутами и подписное одеяло из Бридпорта. Также привезла одежду для маленькой, которую я сшила еще до рождения Камфет, и попросила не говорить об этом Джеку и Джудит. Было сразу понятно, что под этим подразумевалось: Доркас не верила, что я вернусь, и потому отдала мне все мои вещи. Свою просьбу она произнесла, сильно смущаясь, и я разделяла ее смущение. Это было бесчестье для нас обеих, что нам приходилось скрывать цель ее приезда ко мне.
        Но самое главное, Доркас привезла твое письмо, где ты пишешь, что в январе выходишь замуж. Я очень рада за тебя и жалею лишь о том, что не смогу в этот день быть с тобой, чтобы разделить твое счастье и познакомиться с Другом из Шерборна, пленившим твое сердце. Я чувствую себя виноватой, что до сих пор держу у себя «Вифлеемскую звезду», которую ты мне прислала к свадьбе. Обещаю: как только смогу забрать одеяло с фермы, я сразу отошлю его тебе — хотя, возможно, семья твоего будущего супруга в отличие от Хеймейкеров не озабочена количеством одеял, какие ты подготовила для замужней жизни.
        Белл ко мне очень добра. Она не лезет с расспросами и уважает мое право молчать. Не осуждает меня и не спрашивает, как долго я собираюсь гостить у нее, а просто дает мне работу. Она довольна мои шитьем — как и многие женщины в городе. Сама Белл не шьет платья, но я начала брать заказы по перешивке и ремонту одежды. Белл научила меня делать шляпы, хотя, разумеется, я сама никогда не смогу их носить: они для меня слишком яркие. Однако мне нравятся эти фасоны, хотя знаю, что не должна восхищаться ими, поскольку перья и искусственные цветы смотрятся слишком фривольно.
        Я стараюсь помогать по дому, когда Камфет дает мне такую возможность. Белл почти не готовит, она ест очень мало. Говорит, что ей нравится запах моей стряпни. Она очень худая, платья висят на ней, как на вешалке. У нее желтоватая кожа, и белки глаз тоже отдают желтизной. Я подозреваю, что она страдает разлитием желчи, хотя ничего об этом не говорит.
        Бидди, я в полной растерянности. Я нахожусь в такой части страны, где все постоянно меняется, люди приезжают и уезжают, а я сижу на одном месте и не знаю, что делать дальше. Америка — своеобразная страна, молодая и неиспытанная, без твердых устоев. Я вспоминаю бридпортский молитвенный дом Друзей, которому почти двести лет. Когда я сидела там, погрузившись в молчание, то ощущала всю мощь истории этого места, ощущала себя сопричастной всем людям, сидевшим здесь до меня; я являлась частью единого целого, и это чувство принадлежности укрепляло мой дух и вселяло уверенность.
        На фейсуэллских собраниях нет чувства нерушимого постоянства. И дело не только в том, что здание совсем новое и выстроено не из камня, а из дерева. Нет ощущения сплоченности в самой общине: будто все эти люди здесь ненадолго. Многие жители Фейсуэлла поговаривают о том, чтобы переселиться на запад. В Америке всегда существует возможность начать все сначала. Если случится неурожай или разногласие с соседями или человек вдруг почувствует себя стесненным, он всегда может уехать куда-нибудь. Это значит, что поддержка семьи очень важна для людей. Но моя семья тут, в Америке, не столь крепка. Я себя чувствую в ней чужой. Стало быть, мне придется отсюда уехать. Но куда?
        Пока что лучше писать мне сюда, в Веллингтон, на адрес Белл. Я не знаю, где окажусь через четыре месяца, когда ты получишь письмо и напишешь ответ. Но Белл будет знать, где я.
        Будь со мной терпелива, Бидди. Даст Бог, мы с тобой еще свидимся.
    Твоя навеки подруга,
    Хонор

        Звезда Огайо

        Однажды утром в магазин зашла старая женщина, которую Хонор раньше не видела.
        — Завтра Томас приедет с доставкой,  — обратилась она к Белл.  — Большой будет груз. Ты приготовь место.
        Та кивнула.
        — Спасибо, Мэри,  — сказала она, прикалывая булавками оборку к бордовому капору.
        — Дрова тебе привезет и щепки?
        — Да, конечно. Как твоя внучка? Возьми для нее ленту в корзине, заплетешь ей в косичку. Девочки любят новые ленты.
        — Спасибо. А можно я две возьму?  — Женщина выбрала две красные ленты в корзине, стоявшей на прилавке. Потом пошла к выходу, но остановилась в дверях и спросила: — У тебя как здоровье, Белл? Ты что-то совсем исхудала.
        — Солитер. Скоро пройдет.
        Хонор, сидевшая в кресле-качалке и кормившая Камфет, подняла голову и внимательно посмотрела на Белл. Та действительно сильно похудела, щеки будто втянулись, отчего скулы выпирали еще больше.
        — Белл…  — начала Хонор, когда женщина ушла.
        — Ни слова больше! Обычно ты неразговорчива, вот и сейчас обойдемся без разговоров. Ты уже покормила малышку?
        Хонор кивнула.
        — Хорошо. Присмотри пока за магазином, а я подготовлю место для завтрашних дров.  — Белл ушла, прежде чем Хонор убедилась, что Камфет спит и не проснется, когда ее переложат с рук в колыбельку. Но малышка словно почувствовала, что Белл сейчас не до шуток, и крепко спала. Хонор успела обслужить нескольких покупательниц, пока Белл возилась с сарае, перекладывая оставшиеся дрова и освобождая место для новых. Несколько раз она заходила в дом и поднималась наверх. Хонор это удивляло, но она понимала, что лучше ни о чем не спрашивать.
        А на следующий день, ближе к вечеру, когда Белл зажигала лампы, к магазину подъехала повозка, нагруженная дровами. Возница зашел в дом, чтобы поздороваться с Белл, и кивнул Хонор. Она сразу узнала его. Это был старик, который привез ее из Гудзона в Веллингтон год назад.
        — Я слышал, у тебя теперь маленькая,  — сказал Томас.  — Это славно.
        Она улыбнулась:
        — Да.
        Белл с Томасом отправились на задний двор, а Хонор осталась в магазине с двумя покупательницами — молоденькой девушкой и ее матерью, которые выбирали шерстяную подкладку для зимних капоров. Наконец они все-таки определились и заплатили. Как только они ушли, Томас вернулся в магазин и вышел на улицу, чтобы перегнать повозку на задний двор.
        — Я помогу ему все разгрузить,  — сказала Белл.  — Если придут покупательницы, обслужи сама. Займи их, чтобы не скучали.  — Она встретилась взглядом с Хонор, потом развернулась и поспешила обратно во двор.
        И буквально в следующую минуту с улицы донесся топот коня Донована. И вот тогда Хонор все поняла. Она закрыла глаза и взмолилась: «Господи, пусть он проедет мимо».
        Но Донован не проехал мимо. Хонор видела в окно, как он спешился и накинул поводья на коновязь.
        — Где Белл?  — спросил он, входя в магазин. Мельком взглянув на Камфет, спящую в колыбельке, он повернулся к Хонор.
        — Она во дворе. Там дрова привезли.
        Какая-то женщина, проходившая мимо по улице, остановилась рассмотреть капоры в витрине. «Войди внутрь, пожалуйста,  — мысленно обратилась к ней Хонор.  — Пожалуйста». Но та двинулась дальше. С наступлением темноты женщинам не пристало расхаживать по городу одним.
        — Да неужели? Ладно, милая, ты меня извини, но я должен сходить и посмотреть, как бы ей не подсунули сырой древесины.  — Донован и направился в кухню, откуда был выход на задний двор.
        — Донован…
        Он остановился.
        — Что?
        Хонор хотела задержать его, чтобы он не вышел во двор к поленнице.
        — Я давно… собиралась поблагодарить тебя. За то, что ты мне помог. Тогда ночью. В лесу, с тем чернокожим.
        Он усмехнулся.
        — Да чем я помог… черномазый уже околел. Ни тебе пользы, ни мне.
        — Но ты нашел меня на дороге, в темном лесу. Если бы ты тогда не появился, я даже не знаю, что со мной было бы…  — Хонор вспомнила, что почувствовала той ночью, когда прижалась к спине Донована. Она надеялась, что он тоже вспомнит об этом мгновении и забудет, зачем сюда пришел.  — Мне бы хотелось,  — добавила он,  — чтобы ты стал другим.
        — А это что-то изменит?
        Прежде чем Хонор успела ответить, Камфет тихонько вскрикнула во сне, давая знать, что скоро проснется. Донован поморщился.
        — Ничего не изменит. Сейчас уже нет.  — Он развернулся и ушел в кухню.
        Хонор принялась качать колыбель, надеясь, что Камфет снова заснет. Но та не заснула, и Хонор взяла ее на руки и принялась ходить с ней по комнате, прислушиваясь к тому, что происходило на заднем дворе.
        Через пару минут Белл вернулась с охапкой дров, которые вывалила в ящик рядом с печкой. Следом за Белл шел Донован.
        — Донован, если сестра носит дрова, брат мог бы ей помочь. Люди вроде Хонор и так уже о тебе невысокого мнения, а ты его только усугубляешь своим неджентльменским поведением.  — Белл присела на корточки и принялась раскладывать поленья.  — Может, все-таки принесешь еще дров? Или я все должна делать сама?
        Донован нахмурился, но ушел за дровами. Хонор подумала, что он, наверное, моложе Белл. Старший брат вряд ли позволил бы, чтобы им командовала сестра. Хонор знала об этом не понаслышке. У нее у самой были старшие братья.
        Белл подложила дров в печку, хотя в этом не было необходимости. Магазин уже закрывался, а после закрытия Белл с Хонор обычно сидели в кухне, где было теплее. Это ненужное действие явно указывало на то, что Белл нервничает.
        Донован вернулся с охапкой дров. Следом за ним шел Томас.
        — Этого тебе хватит до Рождества, Белл,  — сказал он.  — Но если надо, я еще привезу. Когда соберусь в город.
        — Спасибо, Томас. Сколько я тебе должна?
        Белл с Томасом отошли к прилавку, чтобы рассчитаться, а Донован принялся укладывать дрова в ящик. Камфет, которая уже умела фокусировать взгляд, наблюдала за ним. Похоже, это нервировало Донована. Когда Томас вышел через заднюю дверь, Донован тоже направился к выходу, только через переднюю дверь.
        — Может, кофе выпьешь, Донован?  — окликнула его Белл.
        — Я тебе всех покупательниц распугаю. Вы тут осторожнее, Белл, Хонор. Я пока здесь не закончил.  — Он вышел на улицу, хлопнув дверью.
        Белл усмехнулась:
        — Этот ребенок его пугает. Он бежит от нее, как черт от ладана. Ей надо находиться здесь всегда. Будет отпугивать Донована.  — Она поцеловала Камфет в макушку. Это был тот редкий случай, когда Белл проявила нежность к ребенку.
        Они слышали, как конь Донована поскакал прочь.
        — Посмотри в окно и проверь, что он действительно уехал,  — попросила Белл.  — Он уже применял эту хитрость. Коня отправил, а сам остался.
        Хонор выглянула в окно. На улице было темно, но она явственно различила силуэт всадника в седле. Хонор смотрела не него, пока он не скрылся из виду.
        — Он уехал.
        — Хорошо. Ты пока оставайся тут и убедись, что он не вернется.  — Белл поспешила на задний двор.
        Через пару минут Хонор увидела, как мимо проехала повозка Томаса. Она стояла у окна, прижимая к себе Камфет. Девочка притихла и протянула руку вперед, словно пытаясь потрогать ночь. В последнее время она уже не молотила руками, ее движения стали более осмысленными.
        Белл вернулась в магазин.
        — Все в порядке. Я сейчас приготовлю ужин.
        Заметив, что Хонор хочет что-то сказать, поспешно добавила:
        — Лучше не спрашивай. Если ты ничего не знаешь, тебе нечего будет сказать Доновану, когда он вернется. А он точно вернется.  — Она говорила так, словно Хонор знала, что происходит. Она знала, да. Но не позволяла себе даже задумываться об этом. Есть вещи, которые должны оставаться в тайне.

* * *

        Но сохранить тайну не получилось. Когда Хонор с Белл ужинали в кухне, а Камфет спала в колыбельке, стоявшей у стола, вдруг раздалось детское хныканье. Это точно была не Камфет — Хонор так привыкла к голосу дочери, что даже не заглянула в колыбель. Она замерла, прекратив резать мясо у себя на тарелке, и прислушалась. Белл отложила приборы и поднялась, отодвинув стул, так что под ним скрипнули деревянные половицы.
        — Хочу чаю,  — произнесла она.  — Англичане всегда пьют чай, да? Поставлю чайник.  — Белл налила в чайник воды из кувшина.  — Хоть какое-то разнообразие от кофе и виски?  — Она с грохотом опустила чайник на плиту.  — Хотя ты же не пьешь спиртное. Ни виски, ни пива, вообще ничего. Бедные квакеры.
        Но как бы старательно ни шумела Белл, Хонор все равно услышала еще один всхлип, а потом — тихий женский голос. Это был голос матери, пытающейся успокоить ребенка. Теперь, когда Хонор сама стала матерью, она хорошо различала интонации материнского голоса.
        — Где они?  — спросила она.
        Белл вздохнула чуть ли не с облегчением и улыбнулась, словно извиняясь за то, что решила, будто Хонор можно обмануть столь неуклюжими попытками скрыть очевидное.
        — Я покажу,  — промолвила она,  — тебе нужно придумать, что сказать Доновану, если он спросит о них. Я знаю, вы, квакеры, всегда говорите правду, а тут надо будет солгать. Но ведь маленькая ложь ради большой правды вполне допустима? Бог не накажет тебя за то, что ты соврешь моему брату. А если Хеймейкеры тебя за это осудят, ну что ж…
        Хонор задумалась.
        — Я слышала о Друзьях, которые завязывали себе глаза, чтобы не видеть, кому помогают. Так они могли честно ответить «нет» на вопрос, не видели ли они кого-нибудь из беглецов.
        Белл усмехнулась.
        — А как же Бог, который все видит и знает? Подобные игры с правдой еще хуже, чем откровенная ложь во имя добра.
        — Возможно.
        Ребенок уже не хныкал, а плакал в голос. Звук доносился из лаза у печки, ведущего в дровяной сарай. Таким образом, Белл могла доставать дрова, не выходя наружу. Лаз был закрыт плотным ковриком — от сквозняков,  — но ткань не заглушала звуков. Хонор не могла выносить детский плач. Ее сердце сжималось от жалости.
        — Принеси ребенка сюда,  — сказала она.  — Не хочу, чтобы он замерз из-за меня. Я солгу Доновану, если так будет нужно.
        Белл кивнула. Отодвинув занавеску в сторону, она крикнула в дыру в стене:
        — Все спокойно, Верджини. Давай их сюда.
        Через мгновение из дыры показалась пара коричневых рук, передавших на руки Белл сначала одну, а потом и вторую девочку. Это были близняшки, примерно пяти лет от роду, с огромными черными глазами и кудрявыми волосами, заплетенными в косички с теми самыми красными лентами, которые вчера взяла жена Томаса. Девчушки стояли, серьезные и молчаливые, перед Белл и Хонор. Они были похожи, как две капли воды, и различались лишь тем, что одна из них шмыгала носом и кашляла.
        А потом из темного лаза показался серый капор. Хонор вздрогнула, разглядев бледно-желтую подкладку. Белл улыбнулась.
        — Так вот где теперь этот капор. А я не узнала его в темноте. Думала, ты оставила его у Хеймейкеров… хотя на что бы он им пригодился, одному Богу известно. Возможно, они приспособили бы его под ведро для молока.  — Она подала руку чернокожей женщине и помогла ей подняться. Хонор сразу узнала ее. Статную фигуру, чуть желтоватую кожу, твердый взгляд.
        Женщина кивнула Хонор.
        — Вижу, ты еще здесь. И ребенок уже с тобой. Мои дети тоже со мной.  — Она обняла дочек. Теперь, когда мать была рядом, простуженная девочка почувствовала себя увереннее и снова расплакалась.
        — Хонор, дай ей горячей волы с ежевичным вареньем,  — велела Белл.  — Чайник уже закипел. И добавь туда капельку виски. Не делай такое лицо… ей это будет на пользу. А я приготовлю компресс ей на грудку.  — Белл посмотрела в окно, занавешенное плотной шторой, потом — на закрытую дверь между кухней и магазином.  — Скоро вам снова придется прятаться, потому что Донован вернется. Один раз мы обманули его… Он думает, вас здесь еще нет. Но придет снова. И уже скоро.
        — А когда они перебрались в сарай?  — спросила Хонор.
        — Когда Донован уходил. Это самое удобное время, когда они еще здесь, но уже избавились от всех подозрений. Беглецов возит Томас. Прячет в повозке, под двойным дном. Жаль, места там мало, лежать неудобно. Да, Верджини? Зато надежно.
        — И так же Томас привез сюда беглеца, когда подвозил меня из Гудзона?  — Хонор вспомнила, как Томас притоптывал ногой, словно подавая сигнал; как разговаривал сам с собой, когда она отходила в кусты; как у нее возникло ощущение, будто рядом с ними есть кто-то еще.
        — Да. Но Донован об этом не знает. Под сиденьем ищет.
        Теперь, когда Белл убедилась, что Хонор не выдаст ее секреты, она болтала без умолку, явно гордясь теми хитростями, которые она сама, старый Томас и все остальные участники «подземной железной дороги» придумали для того, чтобы прятать беглецов. Когда они напоили больную девочку горячей водой с ежевичным вареньем и виски и намазали ей грудку толстым слоем горчичного порошка, размоченного в воде, Белл предложила Хонор залезть через лаз в дровяной сарай, оказавшийся гораздо просторнее, чем думала Хонор, глядя на него снаружи. Белл с Томасом сложили дрова как будто вплотную к стене дома, но на самом деле между стеной и поленницей оставался зазор, и там получалась крошечная комнатушка размером чуть больше платяного шкафа. Туда можно было пробраться, протиснувшись сбоку от поленницы. В комнатушке стояло три пня, их использовали как табуреты. Если положить пни набок, они смотрелись вполне невинно. А если сбросить на землю задний ряд дров, то пустое пространство у стены дома будет похоже на склад поленьев, приготовленных к сожжению. Интересно, подумала Хонор, а сколько здесь пряталось беглецов? Несколько
дюжин? Несколько сотен? Белл жила в Веллингтоне пятнадцать лет, а беглецы, наверное, были всегда. Сколько лет существует рабство, столько существуют и беглые рабы.
        Хонор услышала, как плачет Камфет, и поспешила обратно в кухню, пробираясь сквозь лаз так неуклюже, что Белл рассмеялась. Когда Хонор наконец выбралась и поднялась, Камфет уже успокоилась на руках чернокожей женщины. Хонор протянула руки, но женщина не отдала ей малышку.
        — Я выпестовала не одного белого малыша, была нянькой хозяйских детишек,  — сказала она, с легкостью качая Камфет на сгибе локтя.  — Приятно снова взять в руки младенца. Смотрите, девочки,  — обратилась она к своим дочкам, сидевшим за столом.  — Она пока не улыбается. Ей всего месяц от роду. Она очень маленькая, не умеет улыбаться. Чтобы она нам улыбнулась, мы должны это заслужить.
        Хонор боролась с желанием отобрать дочь у чернокожей женщины, хотя понимала, что ее дочери не причинят никакого вреда.
        Женщину звали Верджини. Хонор провела с ней целую ночь в лесах и полях, но даже не догадалась спросить ее имя. Она ни разу не спрашивала беглецов, как их зовут. Теперь Хонор задумалась, почему. Вероятно, хотела, чтобы они оставались для нее безымянными и обезличенными. Так им было проще исчезнуть из ее жизни. И они исчезали. Бесследно. Все, кроме того человека, похороненного в лесу Виланда.
        «Ищи в ней внутренний свет,  — говорила она себе.  — Внутренний свет есть в любом человеке. Никогда об этом не забывай».
        Камфет была еще слишком мала, чтобы судить о людях. Она могла только чувствовать, хорошо ли ей на руках у кого-то. И сейчас ей было хорошо. Она внимательно смотрела на чернокожую женщину, которая начала напевать:
        Я бреду по глубокой воде,
        Я пытаюсь добраться домой,
        Господи, я бреду по глубокой воде,
        Я пытаюсь добраться домой.
        Да, я бреду по глубокой воде,
        Я бреду по глубокой воде,
        Да, я бреду по глубокой воде,
        Я пытаюсь добраться домой.

        — Она улыбается!  — воскликнула Хонор.
        Верджини засмеялась:
        — Само получилось, случайно. Но все равно очень мило. Иди к маме, маленькая. Улыбнись ей.
        Белл накормила беглецов копченой говядиной и кукурузным хлебом с яблочным повидлом, которое вчера сварила Хонор. Одна близняшка съела все подчистую, а вторая — простуженная — едва прикоснулась к еде. Она задремала прямо за столом, положив голову на руки. Белл поднялась наверх и принесла несколько одеял.
        — Вам лучше вернуться в укрытие,  — сказала она, запихивая одеяла в лаз. Потом она вышла на задний двор, посмотреть, все ли в порядке.
        Хонор и Верджини пожелали друг другу спокойной ночи, и беглянки забрались в укрытие. Через пару минут в кухню вернулась Белл.
        — Надеюсь, девочка быстро поправится.  — Она покачала головой.  — Там, рядом с печкой, достаточно сухо, но все равно холодно. Я боюсь, как бы малышке не стало хуже. До Канады совсем близко. Даже с двумя маленькими детьми дорога до озера Эри не должна занять больше недели. А если они доберутся до Оберлина, там они спрячутся в черной общине и подождут, пока девочка не поправится.
        — Белл, а ты… начальница станции, да?
        Та усмехнулась.
        — Я не употребляю эти глупые названия: «начальник станции», «депо», «проводник». Даже «подземная железная дорога» выводит меня из терпения. Звучит, словно дети играют в игру. А это совсем не игра.
        Девочка снова закашлялась. Хонор мыла посуду и прислушивалась к звукам, доносящимся из дровяного сарая.
        — Она сильно простудилась.
        Белл тяжело вздохнула:
        — Донован ее точно услышит, когда заявится ночью искать беглецов. Ей нужно спать в доме, в тепле. И еще надо дать ей какое-то успокоительное, чтобы заснула. Но я не могу привести в дом всех троих… мы их не спрячем от Донована.
        Она подошла к лазу, приподняла коврик и что-то зашептала в темноту. Через пару минут ей передали больную девочку. Белл усадила ее за стол, дала ей ложку какой-то густой коричневой жидкости и произнесла:
        — Пойдем, солнышко, ляжешь в мою кровать. Сейчас тебе полегчает.
        Вскоре Хонор тоже отправилась спать, утомленная бессонными ночами и напряжением сегодняшнего вечера. Оставив дверь своей комнаты приоткрытой, чтобы ей было слышно и видно, что происходит внизу, она легла в постель и уложила Камфет рядом с собой. Белл осталась в кухне — делать цветы из соломки и ждать.
        Хонор уже засыпала и вдруг почувствовала присутствие маленького существа рядом с кроватью. В тусклом свете, идущем снизу, она едва разглядела девочку. Та молча забралась на кровать — осторожно, чтобы не придавить спящую Камфет,  — юркнула под одеяло и прижалась к спине Хонор, словно маленький зверек, ищущий тепла. Покашляла и быстро заснула.
        Хонор лежала, боясь лишний раз пошевелиться, слушала шумное дыхание простуженной девочки и тихие вздохи дочери. Ее поразило, что девочка прижималась к ней, как когда-то она сама прижималась к Грейс под одеялом. В детстве. Когда было холодно. В теплой постели барьер, разделяющий черных и белых, исчез; здесь не было никакой отдельной скамьи. Неопределенность, затаившаяся внизу, на улице, во всем мире, казалась такой далекой в этой постели, когда ребенок тебе доверяет и ищет у тебя защиты. Хонор было хорошо и спокойно, она ощущала себя частью большой семьи. С этой пронзительной ясностью в мыслях она тоже заснула.

* * *

        Донован так и не научился входить бесшумно. Хонор проснулась, разбуженная громким стуком в дверь. Девочка тоже проснулась и захныкала.
        — Тихо,  — шепнула Хонор.  — Не шевелись.
        Она лежала на боку лицом к двери, а девочка прижималась к ее спине. Если спрятать малышку под одеялом, может, Донован ее и не заметит. Хонор укрыла девочку с головой, пряча косички с вплетенными в них красными лентами.
        Она услышала голоса, потом Донован принялся обыскивать магазин и кухню. Он проделывал это не грубо, не стремился нарочно ломать и крушить. Не бил стеклянные витрины, не рвал ткани, не топтал шляпы. Не сбрасывал посуду на пол, не переворачивал мебель. Все было очень культурно. Хонор даже услышала, как Белл рассмеялась, словно брат сказал что-то смешное. Было ясно, что он не впервые обыскивает ее дом. Вероятно, просто для виду. Потому что ему так положено. Хотя, возможно, он подозревал, что сестра его дурит, и надеялся со временем вычислить, где она прячет беглецов.
        А затем девочка снова закашлялась, сотрясаясь всем тельцем. Не громко, но вполне отчетливо. У Хонор все похолодело внутри. Она услышала голос Донована, а потом — голос Белл. Ей показалось, будто произнесли ее имя.
        Девочка закашлялась еще раз, а когда замолчала, Хонор сама принялась кашлять, стараясь подражать кашлю малышки. Раздались шаги на лестнице, и девочка сжалась в комок, задрожав от страха.
        Голос Белл, донесшийся с лестницы, подсказал Хонор, что делать:
        — Донован, она кормит ребенка. Ты хочешь туда войти?
        Хонор подхватила Камфет на руки и легонько встряхнула ее. Одной рукой расстегнула пуговицы на вороте ночной рубашки и достала распухшую, тяжелую грудь. Молоко потекло еще прежде, чем полусонная Камфет открыла ротик, схватила сосок и сжала его беззубыми деснами. Хонор едва не вскрикнула от боли и облегчения.
        Сначала Донован обыскал спальню Белл, потом вошел в комнату Хонор, подняв лампу над головой. Хонор мысленно взмолилась о том, чтобы девочка под одеялом не закашлялась и не пошевелилась. Донован смотрел на Хонор, старательно отводя взгляд от ребенка и полной груди, однако его старания были напрасны. Хотя он пытался делать каменное лицо, в его глазах отразилась тоска. Надежды Хонор оправдались: Донован остановился в дверях и не прошел в комнату, чтобы заглянуть под кровать и проверить груду тканей, которые Белл держала в гостевой спальне.
        — Прошу прощения,  — произнес он. Однако не ушел сразу. Его взгляд упал на одеяло.  — Мама такие же шила. Как называется этот узор? Ты мне говорила, но я забыл.
        — «Вифлеемская звезда».
        — Да, точно.  — Донован на миг задержал взгляд на Хонор, кивнул и ушел.
        Хонор и чернокожая девочка замерли, боясь пошевелиться. Только Камфет сосала грудь, тихонько причмокивая. Им было слышно, как Донован открыл дверь и шагнул на задний двор. Теперь нужно молиться, чтобы он не нашел остальных. Что делать с девочкой, если Донован заберет ее мать и сестру? Наверное, девочка тоже об этом подумала, потому что вдруг разрыдалась.
        — Нет, только не плачь. Сейчас нельзя плакать.  — Держа Камфет одной рукой, другой рукой Хонор обняла девочку.  — Не плачь. Мы будем молиться, и Бог им поможет.  — Она закрыла глаза и прислушалась.
        Он их не нашел. Через полчаса Белл заглянула к Хонор и села на краешек кровати — осторожно, чтобы не разбудить спящую Камфет.
        — Он уехал. Теперь можешь заснуть. И ты тоже, малышка,  — обратилась она к чернокожей девочке, прижимавшейся к Хонор.
        — Белл, а как же мы их переправим в безопасное место?
        — Не волнуйся об этом, милая. У Белл Миллз всегда найдется козырь в рукаве.

* * *

        В ту ночь Камфет просыпалась еще дважды, требуя молока. Чернокожая девочка крепко спала. Когда Хонор проснулась утром, разбуженная лучами солнца, девочки уже не было.
        Хонор спустилась в кухню. Белл стояла у плиты, жарила бекон и пекла оладьи — целую гору. Намного больше, чем нужно на завтрак им двоим. Она кивнула в сторону лаза у печки.
        — Девочке уже лучше. Она даже улыбнулась мне. Белл положила бекон и оладьи на большую тарелку и просунула ее в лаз.
        После завтрака она ушла, оставив Хонор присматривать за магазином. По возвращении вручила Хонор платье винного цвета.
        — Просят подол удлинить. И рукава.
        Весь день, пока Хонор шила (сначала — платье, потом — детскую юбочку), она думала о двух девочках и их матери, прячущихся в тесном пространстве за поленницей. Там темно и неудобно. Наверняка там полно мышей, а о поленья легко занозиться. Но все равно это лучше, чем скрываться в холодном лесу.
        Из-за нервного возбуждения Белл пребывала в приподнятом настроении. Она суетилась, примеряла на покупательниц капоры, убирала летние цветы, заменяла их перьями и клетчатыми лентами. В минуты затишья, когда в магазине не было покупательниц, Белл садилась за стол в уголке и пришивала желтую сетку к коричневой фетровой шляпе. Иногда она вставала, подходила к окну и выглядывала наружу.
        Хонор принесла Белл перешитые вещи и заметила, что та держит в руках знакомый серый капор. Старую поистрепавшуюся желтую ленту она заменила на новую — серую и широкую. Эта лента оборачивалась вокруг тульи и, если ее завязать потуже, стягивала края полей, так что они плотно обрамляли лицо. По краю полей Белл пришила белое кружево, скрывшее желтую отделку. Такой капор Хонор уже не смогла бы надеть. Для нее он был слишком нарядным. Кстати, и для Верджини тоже. Чернокожие женщины не носят роскошные вещи.
        Хонор широко распахнула глаза. Белл пожала плечами и принялась что-то мурлыкать себе под нос. Хонор узнала песню, которую Верджини пела Камфет.
        — Это псалом?
        — Нет, просто песня. Чернокожие поют ее на плантациях, на Юге. Поют, чтобы подбодрить себя.
        Ближе к вечеру, когда Белл зажигала лампы, в магазин зашли три женщины с маленькими дочерьми.
        — Обслужи их, Хонор,  — попросила Белл, направляясь в кухню.  — Я скоро вернусь.
        Хонор удивленно посмотрела ей вслед, не понимая, с чего вдруг Белл решила сбежать, когда в магазине столько покупательниц. Женщины и девочки вели себя оживленно и бойко, расхаживали по всему магазину, примеряли капоры и шляпы, бросали их где попало. И в довершение ко всему Камфет проснулась и начала плакать. Но прежде чем Хонор успела взять ее на руки, одна из девочек, постарше, подбежала к колыбельке, схватила малышку и принялась бегать с ней по магазину. Для Камфет это было новое впечатление, она затихла и лишь удивленно моргала, а вокруг нее сгрудились остальные девочки. Хонор показалось, девочек стало больше. Они болтали, смеялись и играли с ее маленькой дочкой.
        Вдалеке раздался свисток паровоза.
        — Девочки, нам пора,  — сказала одна из женщин.
        Девочка, державшая Камфет, отдала ее Хонор и взяла за руку другую девочку, помладше. Все разбились на пары и направились к выходу. Одна из младших девочек — в шали, натянутой до самого носа, и в капоре с широкими полями — обернулась к Хонор. Это была одна из близняшек Верджини. Хонор подумала, что в сумерках, в большой компании девочек, никто не заметит ее черную кожу. Она улыбнулась, но девочка не улыбнулась в ответ. Она была слишком напугана.
        Вторая близняшка тоже вышла вместе со всеми, и в магазине вдруг сделалось тихо. Белл вернулась из кухни, ведя за собой Верджини. В платье винного цвета и шали беглянка преобразилась. Широкие поля капора, плотно завязанного под подбородком, скрывали ее лицо с боков. Рассмотреть, что она чернокожая, можно было, лишь глядя на нее в упор.
        — Нельзя терять время,  — произнесла Белл.  — Сейчас весь город собрался на станции. Когда выйдешь, кричи: «Дамы, подождите меня!» — и беги следом за ними. Делай вид, будто идешь посмотреть на поезд. Он на той стороне улицы, наблюдает. Будь решительной, не бойся.
        Верджини стиснула руку Белл.
        — Спасибо тебе.
        Белл рассмеялась.
        — Вот уж не за что. Это, можно сказать, моя работа. Ну, иди. Если тебе повезет, мы уже не увидимся.
        — Храни тебя Бог, Верджини,  — сказала Хонор.  — И твоих девочек.
        Верджини кивнула и выскочила за дверь следом за другими женщинами.
        — Отойди от окна,  — велела Белл Хонор.  — Не надо, чтобы Донован видел, что мы проявляем интерес. А то он что-нибудь заподозрит.
        Дверь открылась, и в магазин вошла еще одна женщина.
        — Я не опоздала?  — спросила она.  — Вы не закрылись? Мне нужна новая лента для капора.
        — Мы уже закрываемся, но вас обслужим,  — ответила Белл.  — Хонор, разложи по местам шляпы и капоры. Эти девчонки разгромили мне весь магазин!
        Хонор принялась собирать шляпы одной рукой, второй рукой прижимая к себе Камфет. Сердце бешено колотилось. Хотелось выглянуть в окно, чтобы посмотреть, направился Донован за женщинами или нет. Но она знала, что этого делать нельзя.
        Женщина выбрала ленту. Белл заперла дверь и принялась закрывать ставни на окнах.
        — Его нет,  — объявила она.  — Хотя не знаю, пошел он за ними или просто вернулся в бар глушить виски. Кстати, я тоже не отказалась бы. Собственно, у меня же есть…
        Белл двинулась в кухню, где налила себе виски и выпила его залпом. Хонор наблюдала за ней, стоя в дверях.
        — Это всегда так тяжело?
        — Нет.  — Белл грохнула стаканом о стол.  — В большинстве случаев он и не знает, что здесь кто-то был. К тому же он предпочитает ловить их на улице. Донован чувствует себя свободнее на дорогах и в лесах, а не в шляпном магазине. Но теперь, когда тут поселилась ты, стал наезжать сюда чаще. Пусть теперь не гарцует под окнами, как в прошлый раз. Конечно, сейчас не так просто прятать людей.
        — Из-за меня беглецы подвергаются большей опасности.
        Это было так очевидно, что Хонор поразилась, почему не поняла это сразу. Белл пожала плечами.
        — Я известила их, что сюда пока ходить не надо. Их вообще не было, кроме Верджини. Но она здесь уже не впервые.
        Хонор поежилась. Верджини и ее дочерей могли схватить из-за того, что сама Хонор живет у Белл и никак не может на что-то решиться. И других беглецов тоже могут схватить, поскольку они выбирают другие пути, в обход Веллингтона. Белл не жаловалась на то, что Хонор живет в ее доме, но это имело последствия. Причем плохие.
        На следующий день в магазин явился мальчик и сообщил, что беглянки благополучно покинули город и сейчас направляются в Оберлин. Белл отметила это еще одной порцией виски.

* * *

        Настало последнее воскресенье перед тем, как Хонор должна была вернуться к Хеймейкерам под угрозой того, что ее исключат из фейсуэллской общины Друзей. Магазин был закрыт. Белл спала, просидев полночи с бутылкой виски. В этом она походила на брата. В церковь Белл не пошла.
        — Когда я предстану пред Господом Богом,  — накануне сказала она,  — наша беседа будет долгой. Много всего предстоит обсудить.  — Она говорила так, словно эта встреча состоится уже скоро. Даже теперь, когда Хонор вспомнила эти слова, у нее все похолодело внутри.
        Она заглянула в спальню подруги. Белл спала на спине, укрытая стареньким одеялом с узором «Звезда Огайо», в котором красные и коричневые треугольники и квадраты складывались в восьмиконечные звезды. Однажды Хонор предложила зашить прорехи на разошедшихся швах, но Белл пожала плечами. «Только зря время тратить»,  — возразила она, не пускаясь в объяснения. Во сне лицо Белл казалось еще более худым, скулы выпирали наружу, под туго натянутой кожей проступали кости. Желтоватая кожа сделалась серой. Сейчас Белл напоминала покойницу. Хонор подавила рыдания и ушла.
        Спустившись в кухню, она встала у плиты, глядя на кастрюлю с кукурузной кашей, которую приготовила им на завтрак. Сама Хонор встала три часа назад. Как обычно, ее разбудила Камфет. Покормив дочку, Хонор сварила кашу и решила дождаться, когда Белл проснется, чтобы вместе позавтракать. В последнее время Белл почти ничего не ела, но Хонор нравилось, когда они вместе сидят за столом. Однако теперь, когда Хонор увидела, в каком Белл состоянии, у нее пропал аппетит. Она накрыла кастрюлю тарелкой, чтобы каша не остывала.
        Камфет спала в колыбельке. В кои-то веки Хонор жалела о том, что дочь спит. А то она бы взяла малышку на руки, и ей было бы не так страшно и одиноко. Хонор села на стул и закрыла глаза. В доме Белл ей редко выпадала возможность побыть в тишине. Погружаться в молчание в одиночку было гораздо труднее, чем на собраниях. Во всеобщем молчании чувствовалась сила, сосредоточенность и целенаправленное ожидание. А ее одиночное молчание ощущалось пустым и поверхностным, словно она искала без должных стараний. Или в неправильном месте.
        Хонор сидела очень долго, пытаясь уловить это чувство погружения во внутренний свет, которого ей сейчас так не хватало. Но ее постоянно что-то отвлекало. Разные звуки, какие она обычно не замечала: шелест тлеющих угольков в печке, треск пересохшего дерева где-то в доме, топот копыт и скрип повозки снаружи. Хонор, размышляла об одеяльце для Камфет и подойдут ли для дочки розетки, которые она шила все лето.
        Хонор услышала, как кто-то скребется в заднюю дверь. Сквозь небольшое окошко в верхней части двери виднелась коричневая фетровая шляпа, украшенная желтыми и оранжевыми кленовыми листьями.
        — Быстрее впускай меня,  — попросила миссис Рид.  — Пока никто не заметил.  — Она прошла мимо Хонор в кухню.  — Закрой дверь,  — велела она, потому что Хонор от удивления замерла на месте.
        Миссис Рид была в мужском пальто и коричневой шали, накинутой сверху. Она протерла очки кончиком шали и оглядела кухню. Когда увидела колыбельку, ее лицо просветлело, а поджатые губы сложились в искреннюю улыбку. Было сразу понятно, что миссис Рид любит детей. Со взрослыми миссис Рид сурова и недоверчива, но при виде ребенка ее сердце тает. Она наклонилась над колыбелькой.
        — Здравствуй, малышка. Спит, как маленький ангелочек. Хотя я знаю, какая ты шумная. Слышала про тебя. Камфет — хорошее имя. Мамина радость и утешение.
        — Может, присядешь?  — Хонор предложила миссис Рид кресло-качалку. Она очень надеялась, что посетительница не разбудит ее дочь. Когда Камфет не спит, разговаривать почти невозможно.
        Миссис Рид не воспользовалась креслом-качалкой, а села на стул с прямой спинкой. Она явно пришла по делу, а не просто заглянула в гости. Однако не отказалась от кофе, подслащенного тростниковым сахаром.
        — Что ты здесь делаешь, Хонор Брайт?  — спросила миссис Рид после того, как отпила кофе, скривилась и положила себе еще сахара.  — Ну, кроме того, что портишь хороший кофе. Я даже не знала, что ты сейчас тут, пока Верджини мне не сообщила. Я спрашивала о ребенке у Адама Кокса. Он сказал, что ребенок родился. Но не сказал, что ты в Веллингтоне.
        — Как дочка Верджини?  — поинтересовалась Хонор, меняя тему.
        — Которая кашляла? Уже вылечилась. Перец чили прогонит любую простуду. Они задержались у меня на пару дней и отправились в Сандаски. Наверное, уже там. Если все будет нормально, скоро уедут в Канаду. Но ты не переводи разговор на другую тему. Я пришла не из-за них, а из-за тебя. Почему ты в Веллингтоне, а не с мужем на ферме?  — Она пристально смотрела на Хонор.
        Прямота миссис Рид не оставила Хонор выбора. Она должна ответить предельно честно.
        — Хеймейкеры запрещали мне помогать беглецам,  — произнесла Хонор.  — Из-за этого я себя чувствовала чужой в их семье. И поняла, что всегда буду чужой.
        Миссис Рид кивнула.
        — Верджини мне так и сказала. Это единственная причина?
        Хонор удивленно смотрела на гостью.
        — Думаешь, ты единолично спасаешь всех беглецов? И исход дела зависит от одного куска хлеба, какой ты им даешь, или от одной ночи, которую они проведут у тебя в амбаре? К тому времени, как они до тебя доберутся, они уже пройдут не одну сотню миль. Ты — просто крошечное звено в длинной цепи. Конечно, мы благодарны тебе за все, что ты сделала, но справлялись и раньше, чем ты поселилась здесь в прошлом году, и без тебя тоже будем справляться. Кто-то займет твое место. Или маршруты «подземной железной дороги» изменятся. Мы занимаемся этим уже много лет. И еще долго будем заниматься. Знаешь, сколько рабов на Юге?
        Хонор сидела, низко опустив голову, чтобы миссис Рид не заметила слез, уже готовых пролиться из глаз.
        — Миллионы. Миллионы! Скольким ты помогла за прошедший год? Человек двадцать, возможно, и наберется. Значит, остается еще немало. И ради этого не следует разрушать семью. Это глупости. Тебе это скажет любой беглец. Они стремятся к свободе, потому что хотят жить как люди. Как живешь ты сама. Ради них ты готова от всего отказаться, а получается, ты насмехаешься над их мечтой.
        Хонор уже не пыталась скрыть слез. Они текли по щекам.
        — Не знаю, что говорит тебе Белл, но кто-то должен образумить тебя.
        — Очень непросто говорить подобные вещи людям, с которыми живешь в одном доме. Потому что вам еще жить в одном доме.
        Миссис Рид вздрогнула и обернулась. Белл стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку. Теперь, когда она проснулась, ее лицо было уже не таким мертвенно-серым, хотя сероватый оттенок остался.
        — Я рада, что ты пытаешься вразумить ее.
        — Вот мы с тобой и увиделись, Белл,  — произнесла миссис Рид.  — Рада знакомству.
        — Я тоже, Элси.
        — Вы не знакомы?  — удивилась Хонор.
        — Лучше бы и не знакомиться. Чтобы не привлекать внимания,  — ответила Белл.  — Но мы знаем друг друга заочно.  — Она обратилась к миссис Рид: — Кто-нибудь видел, как ты вошла?
        — Я никого не заметила. Меня подвез один человек. Высадил на окраине города, сам ждет в лесу. От леса я шла пешком. На самом деле мне не следовало выбираться так далеко от дома — сейчас это небезопасно. С прошлого года, как только приняли закон, я вообще никуда не выезжала из Оберлина. Но все-таки сделала исключение. Ради нее,  — миссис Рид указала на Хонор.  — Хотя сама не пойму, что на меня вдруг нашло.
        Белл рассмеялась.
        — Да уж, она умеет оказывать влияние на людей.
        Хонор растерялась и изумленно уставилась на Белл.
        — Наверное, такая моя природа: помогать беглецам независимо от их цвета кожи.  — Миссис Рид опять повернулась к Хонор: — Но я не хочу, чтобы ты использовала беглецов как оправдание собственному побегу. Если у тебя сложности с семьей мужа, так оставайся и разбирайся с ними сама. Или у тебя проблемы с мужем?
        Хонор задумалась над вопросом. Белл принялась ей помогать:
        — Он хороший кормилец? Он тебя бьет? Он с тобой нежен в постели?
        Хонор кивала или качала головой, хотя женщины и без того знали ответы.
        — Он квакер, а значит, не курит, не пьет и не плюется жеваным табаком,  — продолжила Белл.  — Это уже немало. Так что, черт возьми, с ним не так? Не считая его мамаши.
        Белл и миссис Рид ждали ответа. Хонор хотелось, чтобы Камфет проснулась и отвлекла их.
        — С Джеком все хорошо,  — наконец сказала она.  — Просто в этой стране я чужая.
        Белл и миссис Рид усмехнулись, и Хонор поняла, что ее заявление прозвучало смехотворно для женщины, которая умирала, и для женщины, чья свобода подвергалась риску.
        — Конечно, я благодарна Хеймейкерам за то, что они взяли меня в семью,  — продолжила она.  — Но я не чувствую, что закрепилась там. У меня ощущение, будто я барахтаюсь, не касаясь ногами земли. В Англии я всегда знала, что твердо стою на земле. У меня был свой дом, свое место в мире.
        К удивлению Хонор, обе женщины кивнули с серьезным видом.
        — Точно, как в Огайо,  — сказала миссис Рид.  — Здесь многие говорят то же самое.
        — Все проходят Огайо, направляясь куда-то еще,  — добавила Белл.  — Беглецы стремятся на север, переселенцы — на запад. Знакомишься с кем-то и даже не знаешь, увидишь ли ты его завтра. На следующий день, через месяц или через год его уже нет. Уехал, и поминай, как звали. Мы с Элси ветераны. Ты уже сколько живешь в Оберлине?  — спросила она миссис Рид.
        — Двенадцать лет.
        — А я — пятнадцать. Для большинства это седая древность. Веллингтон основали всего в тысяча восемьсот восемнадцатом году, и городские границы до сих пор не установлены. А Оберлин возник позже.
        — Городу, где я родилась, почти тысяча лет,  — произнесла Хонор.
        Миссис Рид и Белл рассмеялись.
        — Значит, милая, мы для тебя малые дети,  — сказала Белл.
        — Так что ты хочешь, Хонор Брайт?  — воскликнула миссис Рид.  — Город с тысячелетней историей и люди, живущие там всю жизнь? Да уж, ты явно выбрала не тот штат.
        — Если тебе нужно ощущение глубоких корней, тогда отправляйся в Бостон или Филадельфию,  — добавила Белл.  — Хотя им тоже не более двух сотен лет. Да, ты выбрала не ту страну. Может, лучше вернуться в Англию? Что тебе мешает?
        Хонор вспомнила, как ее постоянно тошнило на борту «Искателя приключений», о неделях беспрестанной качки, когда под ногами нет твердой земли. Но обрела ли она твердую землю в Америке? Да, желудок давно успокоился. Но ноги так и не нашли опоры.
        — А почему ты вообще уехала из Англии?  — спросила миссис Рид.
        — Сестра приехала сюда, чтобы выйти замуж. Но умерла по дороге.
        — Я спросила не про сестру, а про тебя. У тебя в Англии есть семья?
        Хонор кивнула.
        — Но ты не осталась дома. Ты была не обязана ехать вместе с сестрой.
        Во рту появился горький привкус, но Хонор знала, что отвечать надо:
        — Я собиралась замуж, а жених встретил другую. Он покинул общину Друзей, чтобы быть с ней.  — Упомянув о Сэмюэле, Хонор вспомнила, что скоро ей тоже придется покинуть общину.
        — И что? Это не значит, что ты не могла остаться.
        Хонор сделала глубокий вдох и заставила себя произнести то, чего никогда не говорила вслух и даже не позволяла себе об этом задумываться.
        — Дома я знала, что будет дальше. У меня были планы, как построить жизнь. А когда планы рухнули, возникло чувство, словно в мире для меня нет места. Я решила, что нужно уехать и начать все сначала. Думала, так будет лучше.
        — Американский подход: убежать от проблем и начать новую жизнь на новом месте,  — усмехнулась Белл.  — Если так решила, возможно, ты не такая уж и англичанка, как тебе кажется. Возможно, в тебе тоже есть это стремление круто менять свою жизнь. А теперь назови мне хоть что-то, что тебе нравится в Огайо.
        Не дождавшись ответа от Хонор, Белл добавила:
        — Одну вещь я могу назвать сразу.  — Она указала на шляпу миссис Рид.  — Кленовые листья. Ты всегда ими любуешься и говоришь, что английские клены не такие красные.
        Хонор кивнула.
        — Да, они красивые. И овсянки, и красногрудые дятлы. Я даже не знала, что у птиц бывают яркие красные перья. Еще мне нравятся колибри.  — Она помолчала.  — Свежая кукуруза. Воздушная кукуруза. Кленовый сироп. Персики. Светлячки. Бурундуки. Кизиловые деревья. Некоторые лоскутные одеяла.  — Она посмотрела на миссис Рид, вспомнив о ее удивительном одеяле.
        — Похоже, все не так плохо. Открой глаза и смотри вокруг. Наверняка найдешь что-нибудь еще.
        Из колыбельки раздался писк: Камфет не плакала, просто давала понять, что проснулась.
        — А вот и маленькая.  — Прежде чем Хонор успела сдвинуться с места, миссис Рид подхватила малышку на руки, осторожно прижала к себе и принялась гладить по спинке. Камфет не плакала. Она спокойно лежала в руках незнакомки, вполне довольная.  — Мне нравится чувствовать на руках вес младенца,  — сказала миссис Рид.  — Они крепенькие и пухлые, как мешочки с кукурузной крупой. Прямо-таки просятся, чтобы их съели.  — Она причмокнула губами над ухом Камфет.  — Люблю маленьких деток.
        Хонор посмотрела на дочь и на мгновение испытала чувство, какое бывает, когда сшиваешь лоскуты в узор, и они идеально подходят друг к другу, и каждый находится на своем месте. Только теперь это было не с Джеком, а с двумя женщинами, настолько похожими по своей внутренней сути, что цвет их кожи не имел значения. Но Хонор знала, что это чувство не задержится с ней надолго: у миссис Рид была своя община, а Белл скоро уйдет в лучший мир. Хонор осознала, что не сможет остаться здесь. Вопрос только в том, обретет ли она это чувство определенности где-либо еще.

* * *

        Звук был таким громким, что Белл и миссис Рид вскрикнули от испуга. Хонор, напротив, затихла. Камфет громко расплакалась.
        Донован выломал заднюю дверь. Ударил так сильно, что петли выскочили, а стекло разбилось. Женщины вскочили из-за стола. Миссис Рид крепко прижала к себе Камфет.
        — Донован! Что ты делаешь?!  — воскликнула Белл.  — Ты мне дверь выбил! Заплатишь теперь за ремонт. Нет, черт возьми, сам же и отремонтируешь.
        — У вас тут, смотрю, чаепитие,  — усмехнулся он.  — Прошу прощения, дамы, что прерываю, но я кое-кого ищу.
        — Ее здесь нет… ты опоздал на неделю.
        — Я не опоздал. Вот она, тут как тут.  — Он указал на миссис Рид.
        — Что тебе от меня надо?  — мрачно спросила та.
        Камфет уже не кричала, а тихонечко хныкала.
        — Да успокойте уже этого чертова младенца!  — рявкнул Донован.
        Миссис Рид передала девочку Хонор, и та завернула ее в шаль, защищая от холодного воздуха, влетавшего сквозь пролом на месте двери.
        — Что тебе от меня надо?  — повторила миссис Рид.
        — Да вот есть одно дельце. Твой хозяин в Виргинии будет очень доволен, когда ты вернешься через столько лет. Хоть теперь ты старуха, для тебя все равно там найдется работа.
        — Ты о чем говоришь?  — нахмурилась Белл.  — Она свободная женщина. Живет в Оберлине.
        — Я знаю, сестрица, где живет миссис Рид.  — В том маленьком красном доме на Мельничьей улице много всего интересного происходит. Я знаю о ней все. Убежала от хозяина двенадцать лет назад, вместе с дочерью. Ее я тоже найду. Их обеих найду, и твою дочь и внучку. Вместе всех и верну. Внучка-то пока мелкая. Хорошая из нее выйдет рабыня, если ее еще не успела испортить свобода.  — Последнее слово он произнес так, словно это было название какой-то ужасной болезни.
        — Ты ничего ей не сделаешь,  — заявила Белл.  — Она под защитой закона. А ее внучка родилась свободной.
        — Ты прекрасно знаешь, что закон о беглых рабах дает мне право вернуть ее бывшему хозяину, пусть даже она убежала давным-давно.  — Донован обернулся к миссис Рид: — Вот скажи мне, что ты здесь делаешь? Пришла выпить кофе с моей сестрой и Хонор Брайт? Это было рискованно — уходить так далеко от дома. И ради чего? Ради нее?  — Он кивнул в сторону Хонор.
        Миссис Рид плотно сжала губы. Камфет перестала плакать и начала икать.
        — Донован, пожалуйста, я тебя очень прошу, оставь миссис Рид в покое,  — тихо промолвила Хонор. Она знала, почему он все это затеял: чтобы наказать ее за то, что она родила ребенка от Джека.  — Завтра мы с Камфет уедем из Веллингтона, и ты больше нас не увидишь. Пожалуйста.
        — Поздно.  — Он посмотрел на нее и Камфет, словно издалека, совершенно пустыми глазами.
        Хонор поняла, что Донован вернулся к тому образу мыслей, который был для него привычнее и проще. Тот день, когда они стояли на просеке у окраины Оберлина и Донован сказал ей, что изменится ради нее, теперь казался таким далеким, с тех пор минуло сто лет.
        Он достал из кармана кусок веревки. Схватил миссис Рид за запястья, заломил руки ей за спину и связал их. Он проделал все это стремительно и настороженно, словно ждал, что миссис Рид будет сопротивляться. Но она не сопротивлялась. Просто смотрела не него через плечо. Очки сверкали, и Хонор не видела ее глаз.
        Белл набросилась на него сзади и повисла на нем, как разъяренная кошка. Она обхватила его за шею и попыталась придушить. Хотя ей удалось застать брата врасплох, она была слишком слаба, и Донован легко стряхнул ее с себя. Белл упала на пол, и Хонор бросилась к ней. Белл слабо пошевелила рукой.
        — Оставь меня. Помоги Элси.
        Хонор вспомнила, что так зовут миссис Рид. Донован уже тащил пленницу за собой вниз по ступеням заднего крыльца. Миссис Рид сохраняла достоинство. Она не пыталась вырваться — просто обмякла, чтобы ему было тяжелее с ней справиться. Он обошел вокруг дома и вывел миссис Рид на площадь, омытую серым светом холодного утра. Хонор поспешила следом с Камфет на руках. Девочка хватала ртом морозный воздух, но не плакала.
        — Донован, не надо! Пожалуйста!  — крикнула Хонор, хотя понимала, что это ничего не даст.
        Она оглядела площадь в надежде, что там будет кто-нибудь из соседей и поможет. Но на площади не было ни души. Все ушли в церковь. Пустовал даже бар при гостинице.
        Но одного человека Хонор все же увидела. Своего мужа. Джек Хеймейкер шел к площади по Мейн-стрит. В своей неизменной черной широкополой шляпе и в черном пальто нараспашку. В руках он держал букет поздних осенний астр из сада Джудит. Увидев Хонор и Камфет, Джек заулыбался. Хонор, к своему удивлению, обрадовалась мужу.
        — Джек!  — Она побежала ему навстречу.
        Однако его улыбка исчезла, когда он увидел Донована, пытавшегося затащить миссис Рид в седло.
        — Помоги нам!  — попросила Хонор, приближаясь к мужу.
        Джек уставился на Донована. Потом кашлянул, прочищая горло.
        — Друг, что ты делаешь?
        Донован обернулся. Увидев перед собой все семейство, он усмехнулся.
        — Джек Хеймейкер,  — проговорил он, растягивая слова.  — Ты-то мне и нужен. Хотел привлечь тебя в помощь, чтобы ты пособил мне ловить беглецов. Однако из уважения к твоей супруге я тебя ни о чем не просил. Но сейчас ты мне поможешь усадить негритоску в седло. А то нам пора ехать.
        — Я сама в состоянии сесть на лошадь,  — заявила миссис Рид.  — Подсади меня по-человечески, и я сяду. Не надо втягивать в это квакеров.
        — А я как раз и хочу их втянуть. Ну что, Хеймейкер, ты мне поможешь? Хотя тем самым, конечно, расстроишь жену. Или нарушишь закон и лишишься своей драгоценной фермы? В прошлый раз ты выбрал закон. Думаю, и на сей раз поступишь разумно. Теперь тебе надо думать о дочери.
        Джек побледнел. Он посмотрел на Хонор, и у той все внутри оборвалось.
        — Джек…
        — Не делай этого, Джек Хеймейкер!  — крикнула миссис Рид.  — Он просто пытается настроить твою жену против тебя. Не смей ему помогать.
        Джек растерянно оглянулся по сторонам.
        — Хонор, я…  — Он сделал шаг к Доновану.
        Хонор услышала тихий щелчок. Почему-то он прозвучал громче, чем последовавший за ним грохот выстрела. Она закричала. Никогда в жизни она не кричала так громко и страшно. Грудь Донована раскрылась, точно красный цветок, брызжущий алым соком. Его конь заржал, сорвался с места и ускакал прочь. Миссис Рид охнула, словно ее ударили под дых, и пошла, пошатываясь, обратно к магазину Белл. Камфет напряглась от испуга и пронзительно закричала. А потом Джек обнял Хонор вместе с Камфет и так крепко прижал их к себе, что у Хонор чуть не задохнулась. Она подняла голову, чтобы вдохнуть воздух, и поверх плеча мужа увидела Белл Миллз. Она стояла на углу дома и держала в руках дробовик, из которого однажды убила змею у себя во дворе. Ее лицо было словно присыпано перцем — все в черных точках пороха. Хонор смотрела, как Белл медленно опускается на колени и кладет дробовик на землю перед собой.
        Хонор подумала, что после такого громкого выстрела все жители мгновенно сбегутся на площадь. Но, к ее удивлению, никто не спешил к месту происшествия. Уолсворт, хозяин гостиницы, встал в дверях своего заведения, вытирая руки полотенцем, и даже не спустился с крыльца. Мужчины, вышедшие из здания методистской церкви, направились в сторону шляпного магазина, но очень медленно, словно во сне.
        Хонор подбежала к Белл и опустилась рядом с ней на колени, прижимая к себе Камфет.
        — За меня не беспокойся,  — сказала Белл.  — Ты знаешь, что я умираю. Это было понятно еще в нашу первую встречу. Петля просто немного приблизит тот день, вот и все.
        Джек разрезал веревку, которой были связаны руки миссис Рид. Она тоже подошла к Белл.
        — Мне очень жаль, что так вышло,  — произнесла она.  — Но я тебе благодарна.
        Белл кивнула.
        — Это не так уж и трудно — выбирать между добром и злом.
        — Сейчас мне надо исчезнуть.  — Миссис Рид покосилась на мужчин, приближавшихся к площади.  — Если где-то стреляют, неграм там лучше не появляться.
        — Иди за дом, на мой задний двор. Оттуда доберешься до железной дороги и пойдешь вдоль путей прочь из города,  — сказала Белл.  — Там тебя вряд ли будут искать. Я рада, что мы с тобой познакомились, Элси.
        — Я тоже.  — Миссис Рид сняла очки и вытерла глаза. Ее лицо оставалось таким же суровым и строгим, как раньше, но Хонор видела, что она плачет.
        Миссис Рид снова надела очки и поплотнее закуталась в шаль.
        — Я буду молиться за тебя.  — Она посмотрела на Хонор и Джека.  — И за вас. Если потороплюсь, то успею в церковь до окончания службы.  — Миссис Рид пошла за дом, но на углу остановилась и обернулась.  — Прощай, малышка,  — обратилась она к Камфет.  — Пусть мама с папой хорошо о тебе заботятся.
        Девочка расплакалась. Миссис Рид улыбнулась и скрылась за углом дома.
        — Хонор,  — прошептала Белл.  — Видишь капор в витрине? Серый, который я сшила недавно?
        Хонор взглянула на серый капор с небесно-голубой подкладкой.
        — Я его сделала для тебя. Тебе пора поменять цвета. Впрочем, ты это знала.
        Да, Хонор знала.
        — Он мертв?
        Никто не подошел к Доновану, лежавшему на мостовой в луже крови. Рядом с ним валялась его шляпа и астры, которые уронил Джек.
        — Еще нет.  — Хонор по-прежнему ощущала его присутствие, как чувствовала беглецов в лесу.
        — Никто не должен умирать в одиночку, даже такой мерзавец, как Донован,  — тихо промолвила Белл.  — Кто-то должен проводить его. Он мой брат.
        Мужчины, шедшие от церкви, уже добрались до площади, но держались поодаль. Они увидели Белл и ее дробовик и теперь ждали, что произойдет дальше.
        Хонор закусила губу, поднялась и шагнула к мужу.
        — Так больше нельзя,  — сказала она.  — Мы должны выбрать свой путь. Не такой, как в твоей семье.
        Джек кивнул.
        — Я должна это сделать.
        Хонор отдала ему их дочь, а сама подошла к Доновану и опустилась рядом с ним на колени. Среди кровавого месива у него на груди она увидела ключ, висевший на темно-зеленой ленте. Ключ от ее сундука. Она заметила, что его жилет был не просто коричневым, а коричневым в тонкую желтую полоску. «Я использую эту ткань для следующего одеяла,  — подумала Хонор.  — Пусть от него что-то останется».
        Его глаза были закрыты, губы искривлены в гримасе, свидетельствовавшей о том, что конец уже близок. Донован чуть-чуть приоткрыл глаза, но Хонор все равно разглядела в них мелкие черные крапинки.
        — Возьми меня за руку, Хонор Брайт,  — прошептал он.
        Она сжимала его руку, пока не почувствовала, как померк свет.

* * *

        Фейсуэлл, Огайо
        10 марта 1852 года

        Дорогая Бидди!
        Это будет мое последнее письмо из Фейсуэлла. Как только закончу его, я сразу упакую письменные принадлежности и отнесу их в повозку, где лежат все наши вещи. Завтра мы с Джеком и Камфет уезжаем на запад. Всю зиму мы думали, куда поедем. Пока мы отправляемся в Висконсин, куда уже переехали некоторые Друзья из Фейсуэлла и очень хвалили его в своих письмах. Там есть возможность устроить молочную ферму. В тех краях нет лесов, а есть большие равнины, здесь их называют прериями. Я с нетерпением жду, когда мы туда отправимся.
        Мы могли бы поехать раньше, но сначала мы ждали конца зимы, а потом — свадьбы Доркас. Да, она вышла замуж. На прошлой неделе. За фермера из семьи, недавно поселившейся в Фейсуэлле. Он позаботится о нашей ферме — вместе с Джудит Хеймейкер. Мы предложили ей поехать с нами, но она решила остаться в Фейсуэлле. Сказала, что хватит с нее переездов. Честно признаюсь, для меня это было большим облегчением.
        Почти все имущество мы оставляем здесь. Что будет нужно, купим или изготовим на месте. Однако мы берем с собой четыре одеяла. (Я очень рада, что наконец-то отправила тебе твое одеяло!) Подписное одеяло из Бридпорта с именами людей, которые всегда будут дороги моему сердцу, где бы я ни оказалась. Наше свадебное одеяло, сшитое в спешке фейсуэллскими женщинами. Хоть оно и пошито не особенно аккуратно, зато теплое — иногда большего и не нужно. Я сшила для Камфет маленькое одеяльце из памятных лоскутов, собранных в Дорсете и Огайо. Узор называется «Звезда Огайо», у меня он состоит из квадратов и треугольников коричневого, желтого, красного, кремового и рыже-ржавого цветов. Камфет под ним спит хорошо. Четвертое одеяло — подарок от чернокожей женщины миссис Рид. Я видела его у нее в доме, и оно мне очень понравилось. Сшито не из фигур, а из полосок ткани синего, серого, кремового, коричневого и желтого цветов. Оно отличается от всех одеял, какие мы с тобой знаем. Описать узор невозможно, потому что узора как такового нет. А есть как бы случайное сочетание полосок, создающее ощущение единого целого. Я бы
хотела научиться шить такие одеяла.
        Тебе, наверное, будет приятно узнать, что я в первый раз в жизни заговорила на собрании. Это случилось на моем последнем собрании в Фейсуэлле. Я всегда чувствовала, что мои внутренние ощущения невозможно передать словами. Но на сей раз внутренний свет побудил меня высказать свои мысли и объяснить — пусть и не совсем внятно,  — почему я считаю, что должна помогать беглецам до тех пор, пока в этой стране не отменят рабство. Потому что я верю: его отменят. Должны отменить. Когда я закончила говорить, люди задумались. А после собрания кузнец похвалил меня за то, что я все-таки высказалась.
        Я не жалею о том, что покидаю Огайо и еду на запад. Меня только печалит, что теперь расстояние между нами станет еще больше, Бидди. Когда мы устроимся на новом месте, я тебе сразу напишу. Зная, что в далекой Англии у меня есть подруга, мне легче ехать, ведь у меня есть родной берег, о котором я помню, у меня есть звезда, что всегда остается на небе. После путешествия по океану я думала, что уже никогда не найду в себе сил двинуться куда-то еще. Но теперь решила уехать и очень этому рада.
        Конечно, мне неспокойно. Сегодня ночью вряд ли удастся заснуть: я буду думать о том, что меня ждет впереди. Но теперь все иначе. Не так, как было, когда я уезжала из Бридпорта с Грейс. Тогда я бежала прочь, и бежала вслепую, зажмурившись. И мне не за что было держаться. Теперь я иду дальше с широко раскрытыми глазами, и у меня есть опора: моя семья, Джек и Камфет. Это американский подход. Наверное, я все-таки становлюсь настоящей американкой. Учусь понимать разницу между «бежать от чего-то» и «бежать к чему-то».
    В душе я всегда с тобой.
    Навеки твоя подруга,
    Хонор Хеймейкер

        Выражение признательности

        При работе над этой книгой я пользовалась многими источниками. Вот некоторые из них:
        О «подземной железной дороге» и отмене рабовладения в Америке. «Подземная железная дорога»: от рабства к свободе» Уилбура Генри Сиберта (1898)  — классический труд, откуда берут информацию многие исследователи; «Отпусти мой народ: история «подземной железной дороги» и развития аболиционистского движения» Хенриетты Бакмастер (1941); «Борьба за свободу: отношение к рабовладению в пограничных районах Огайо» Гэри Кнэппа (2008).
        О квакерах. «Квакерские чтения» под редакцией Джессамин Уэст (1962); «Введение в квакерство» Пинка Дендилайна (2007); «Воспоминания Леви Коффина, начальника «подземной железной дороги», под редакцией Бена Ричмонда (1991); «Рабство и Божественный свет: квакерство и аболиционизм, 1820 -1865» Райана Джордана (2007); «Собрания Друзей: 300 лет истории бридпортских квакеров» Сьюзен Финч (2000; большое спасибо Мэриан Винсент, которая нашла для меня эту книгу).
        Об Оберлине и его окрестностях. «Оберлин: город и колледж» Джеймса Фэрчайлда (1883); «Город, начавший Гражданскую войну» Нэта Брандта (1990); «Место на ледниковой морене: время, земля и природа в рамках американского города» Томаса Фэрчайлда Шермана (1997).
        О лоскутном шитье и его истории. На эту тему написано множество книг, но больше всего мне помогли: «Лоскутное шитье в общине: традиции Огайо» под редакцией Рикки Кларка (1991); «Классическое лоскутное шитье в Американском музее в Британии» Лоры Берсфорд и Катрин Хиберт (2009) и «Подписное одеяло Филены: прощальный подарок Огайо» Линды Солтер Ченовет (2009).
        Книги того времени. «Кухня Огайо и практическое домоводство» (1877) (большое спасибо Кэрол Дисанти, которая одолжила мне это сокровище); «Наши кузены в Огайо» Мэри Ботем Хауитт (1849)  — не столько роман, сколько документальное описание одного года жизни на ферме в Огайо; и, конечно же, «Хижина дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу (1852). Что касается взглядов британцев XIX века на Америку и американцев, то вам не найти лучших источников, чем «Домашние манеры американцев» Фрэнсис Троллоп (1832) и «Американские заметки» Чарльза Диккенса (1842); хотя в обеих книгах содержится немало критики, многие наблюдения верны до сих пор.
        Я бы хотела поблагодарить всех, кто помогал мне писать эту книгу.
        Огайо. Сердечно благодарю Гвен Майер, самого увлеченного архивариуса Гудзона, бесконечно преданного своему делу, и Сью Флетнер — за их радушие и гостеприимство. Прошу прощения за то, что Гудзон мало упоминается в этой книге, однако он дал мне имя и профессию для одной из главных героинь, хозяйки шляпного магазина Белл Миллз. Большое спасибо Тиму Саймонсону за информацию по истории Веллингтона; Бобу Гордону — за сведения о фермерских хозяйствах; и Мэдди Шелтер, которая дважды водила меня на экскурсию по своей ферме. Спасибо всем, кто помогал мне в Оберлинском историческом центре и в архиве Оберлинского колледжа. Благодарю Кэти Лайнхэн и Гленна Лофманна, оказавших мне много неоценимых услуг: они разыскали все необходимые карты, нашли ответы на мои вопросы, познакомили меня со знающими людьми, устроили экскурсию на самолете над местом действия моей книги и проявили такой искренний интерес к моим изысканиям в Огайо, что взялись за них сами. Оберлин — удивительный город, там живут очень хорошие люди. А Кэти и Гленн — лучшие из лучших.
        Дамские шляпки. Большое спасибо Роуз Кори и ее курсам по изготовлению дамских шляп в Вудвиче, и Шелли Дженути, которая привела меня на эти курсы. Также большое спасибо Ориэль Каллен из Музея Виктории и Альберта в Лондоне.
        Лоскутные одеяла. Разумеется, мне пришлось научиться шить их. Большое спасибо Фионе Флетчер, показавшей мне основные приемы, и всем участницам группы «Летящие гуси» на курсах лоскутного шитья в северном Лондоне, без чьей помощи и поддержки я бы вряд ли сумела закончить свое первое одеяло. Пусть ваши швы всегда будут ровными.
        Квакеры. Благодарю Кристофера Денсмора из Суортморского колледжа, который ответил на мои многочисленные вопросы; спасибо собранию в Хэмпстеде — за часы, проведенные в ожидании озарения.
        Благодарю Джона Виланда, участника благотворительного аукциона Британского лесного фонда, купившего право назвать своим именем один из лесов. Все сборы с аукциона были направлены на сохранение и восстановление лесных массивов.
        Большое спасибо моему редактору Риченде Тодд.
        А также Клэр Феррано и Дэнис Рой из «Dutton», Кэти Эспинер из «HarperCollins», Джонни Геллеру из «Curtis Brown» и Деборе Шнейдер из «Gelfman Schneider».
        notes

        Примечания

        1

        От англ. Honour — честная, благородная.  — Здесь и далее примеч. пер.

        2

        В дословном переводе с английского эти фамилии означают «Хорошее (здоровое) тело», «Зеленая трава», «Косарь».

        3

        День независимости Америки.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к