Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Шахмагонов Федор: " Твой Час Настал " - читать онлайн

Сохранить .
Твой час настал! Федор Федорович Шахмагонов

        Произведение «Твой час настал!» является неизданным и более поздним вариантом исторического романа «Остри свой меч», выловленным в глубинах Интернета. Роман «Остри свой меч» печатался в трех издательствах: «Книга» 1989 г.,  «Советская библиотека» 1990 г., «Воениздат» 1992 г.. В первом и втором издании роман состоял из трех отдельных книг. В третьем, по-видимому, также из трех книг, но под единой обложкой. Почему автор сменил название и добавил четвёртую книгу? Почему не переиздал вновь? Вряд-ли на эти вопросы сегодня можно получить внятные ответы. Впрочем, адрес есть: Россия, Тверская область, деревня Волково, Шахмагонову Федору Федоровичу...
        Кое-какие мысли по поводу неиздания рождает лейтмотив романа: «Остри свой меч, русский человек, иначе растащат твое Отечество!». В наше-то время, ой как актуально! Вообще же, в романе «Остри свой меч!», опираясь на факты и документы, Шахмагонов вводит свои новые концепции и толкования Смутного времени, защитив их в историческом очерке «Парадоксы Смутного времени». По новому рассматривается фигура Лжедмитрия I, которого после смерти Ивана Грозного, по мнению автора, привела на трон римско-католическая церковь с помощью иезуитов.
        Содержание

        Федор Шахмагонов
        Твой час настал!

        Не может сердце жить покоем,
        Недаром тучи собрались.
        Доспех тяжел, как перед боем.
        Теперь твой час настал. — Молись!
    А. Блок. «На поле Куликовом».

        Книга первая
        Клятвопреступники

        Глава первая

1

        Прах Гришки Отрепьева, расстриги, царя Дмитрия и «непобедимого императора» выстрелом из пушки рассеяли по ветру. Василий Щуйский из рода суздальских князей взошел на российский престол. Соперничество суздальского рода с московским родом государей завершилось. Не орлом взлетел на трон Василий Шуйский, змеей прополз.
        Царь!
        По какой же кручине неспокойно у него на душе? Что гложет, как червь, изнутри? Откуда беспокойство, словно бы вошел в чужой дом в отсутствии хозяина?
        В пятьдесят три года пригорбила его опасливость, с коей свыкся и при царе Иване Васильевиче Грозном и при Борисе Годунове. Глаза слезились от частых помаргиваний, что вошли в привычку. Бороденка — реденькая, лысина — во весь затылок. Ни в теле, ни в лице нет царского благолепия. С того часа, как грянул выстрел из пушки, и ядро вынесло прах царя Дмитрия, ближние заметили в нем перемену. Изменилась осанка, будто распрямило его изнутри железным стержнем, изменилась походка, а в душе нет и нет спокойствия.
        Царь!
        От этого слова гудело в голове, как от колокольного звона. Но и колокольному звону не заглушить тревоги.
        И вот оно! Явилось!
        Из Серпухова городовой приказчик прислал гонца. Извещал, что прошли городом трое верхоконных и объявили, что один из них царь Дмитрий, спасшийся от убийц.
        О том, что ночью, когда вершилась расправа над царем Дмитрием, из царской конюшни увели трех лошадей, Шуйскому довели в тот же вечер. Тогда же вошло в догадку, что ускакали князь Григорий Шаховской и царский ведун Михайло Молчанов. Кто с ними третий? Хватились толмача при царе, жидовина из Польши. И жидовин исчез. Да и что гадать о жидовине, когда и русских людей не мало побили в ту ночь, и полякам досталось.
        Шуйский искал причину своего душевного нестроения и никак не мог найти. Не известие же из Серпухова, что кто-то уже успел всклепать на себя имя Дмитрия? Не многого стоила болтовня беглецов в сравнении с обнаруженными в царском хранилище пересылками Гришки Отрепьева и папы римского о водворении в Российском государстве латинской ереси, с пожалованием Юрию Мнишку русских городов и волостей. Рядом со столь великим кощунством, даже и, поверив, что царь Дмитрий спасся от убийц, кто же за него ныне встанет?
        Возле нового царя уже роились льстецы, выискивая как бы побольнее унизить вчерашнего царя, перед коим всего лишь вчера гнули выи. Искали, как восславить нового царя. Образец оказался под рукой: патриаршая грамота о вошествии на престол Бориса Годунова. С нее старательно переписывали, что Василий Иванович Шуйский избран царем думой и чаяниями людей всего Московского государства, будто бы съезжались для столь великого дела со всех городов выборные люди, а так же духовный синклит — митрополиты, епископы и весь освященный собор, и били челом, чтоб Василий Шуйский принял царство. А с выборными и духовными вместе били челом Василию Шуйскому бояре, окольничьи, дворяне, гости, торговые и всякие иные люди.
        Грамоты разослали по городам, а с ними повеление читать их людям всякого чина и звания, чтоб целовали крест служить новому государю прямо и честно, чтоб служили благодарственные молитвы с колокольным звоном в продолжении трех дней.
        Составлена была еще и грамота от имени царицы Марфы с ее отречением от царя Дмитрия. В грамоте утверждалось, что Гришка Отрепьев заставил ее признать его своим сыном угрозами. В грамоте об отречении Марины Мнишек от престола говорилось, что Гришка взял себе в жены девку латинской веры, не крестив ее в православную веру, дабы отвратить всех от истинной веры христианской.
        Перечитывая эти грамоты, Шуйский довольно посмеивался. Он доподлинно знал, что было скрыто от польский гостей: Марина приняла причастие тем и свершился ее переход в православную веру. По обряду, кем бы ни был царь Дмитрий — она венчана на царство. Венчана на царство перед Богом и нет между ней и Господом предстоящих, что могли бы ее развенчать. Шуйский утешал себя, что сия тайна у него в руках и иным невступна. Все расставлено по ряду, все предугадано, а спокойствия нет. Кроме невестки, премудрой Екатерины, Малюты Скуратова дщери, душу излить некому. Лукава, змеиста, в супруги досталась глупому его брату Дмитрию.
        Позвал к обеду брата и невестку. Поговорили о том, о сем, но не с Екатериной играть в прятки. Поглядывая на деверя из-под насуромленных бровей, усмехнулась и спросила:
        — Государь, наш батюшка, тревожит что-то тебя, приугорбливает? Поделись своими заботами!
        — С Маринкой Мнишковой как обойтись? Царица...
        — И-и-и, — перебила его насмешливо Екатерина. — Не об том твоя забота! У нас на Руси невидано, чтоб баба на цартво садилась. Забрать у нее все, чем ее Расстрига одарил и в чем мать родила отвезти в Польшу. Не о ней у тебя дума!
        Шуйский поморгал глазами и будто о пустяке , лишь к слову, упомянув, молвил:
        — Гонец вот из Серпухова... От городового приказчика... Да пустое!
        — О пустом и не помянул бы. Обскажи твое пустое!
        — Сказывают, будто Серпуховым трое конных пробегли. Объявили, что с ними царь Дмитрий. От убиения, дескать, спасся! Да кто ж той сказке поверит?
        Екатерина озабоченно сдвинула брови и молвила укоризненно:
        — Кто захочет, тот и поверит. Наше время — самозванцев. Ты, Василий, разве не самозванец?
        — Тю, тебя! Обезумела?
        — Я не обезумела. Ты, Василий, не обезумел бы от того, что на царство сел, хотя бы и был твой род государевым родом. Исстари государей на Руси не избирали. Первый — самозванец Борис Годунов...
        Шуйский перебил невестку:
        — По первородству Шуйские превыше рода Ивана Калиты.
        — Об том тебе считаться с Васькой Голицыным и Федькой Мстиславским, а для всего людства вы — самозванцы, потому, как не из рода московских государей.
        — Пресекся их род!
        — Не пресекся! А был час, когда ты держал в руках судьбу этого рода. Одним словом мог пресечь.
        — Небывальщину говоришь.
        — Непонятливым ты стал, Василий! Или память подводит? Давненько то было. Пятнадцать лет тому назад. Нагие крикнули, что царевича Дмитрия зарезали в Угличе по наказу Годунова. А ты придумал, что царевич сам на на нож набрушился. При догляде-то мамок, нянек, при жильцах-мальчиках? При этаком догляде, как возможно на нож набрушиться, а еще и горло перерезать? И откуда ножу взяться? Игрывал царевич свайкой, а свайка не режет. По черному сшивал ты белыми нитками. А ежели и взаправду сам заклался, кто ж в такую правду поверит? Принцы и царевичи этак-то  не умирают. В людском мнении их всегда убивают. Не убит, так , стало быть, скрыт. А признай ты тогда обвинение Нагими  прельстительного Годунова, не ожил бы Дмитрий!
        — И я не ожил бы! Борис Годунов...
        Екатерина перебила деверя:
        — Сжил бы тебя со свету Борис, а могло и так повернуться, что ты Бориса тем приговором от царя Федора отпихнул бы в преисподнюю. Род Шуйских остался бы единственным, кому перешло бы царствование.
        — Понятно мне твое сожаление. Меня Годунов со свету сжил бы, а трон перешел бы моему братцу, ты — царица! А я вот — живой! И — на троне!
        — На троне... То правда! А знать бы тебе, что подняться на трон легче, чем усидеть на нем. Не о Марине Мнишковой тебе тревожиться, а о пустом, как ты говоришь. Весточка из Серпухова — не пустое. Раз воскресши, не воскрес бы Дмитрий вдругорядь. Не привыкать тебе преступать крестоцелование. Преступи и ныне. Охоч ты грамоты рассылать, а слова — вода. Пролилась и высохла. Одно тебе остается: объявить, что царевича повелел зарезать Годунов, а тебя заставили правду скрыть. А теперь вот ты раскаялся и по велению совести тело невинно убиенного царевича решил перезахоронить в усыпальнице московских государей. Невинная его душа тлению не надлежит. Явятся из могилки мощи святого отрока — страдальца!
        — Зело хитро! — Оценил Шуйский вслух, а про себя порадовался, что пришла ему мысль призвать на совет невестку.
        — Нет Василий, — продолжала Екатерина. — Какая тут хитрость. Годунов убил, да сказать о том  невмочно было, а теперь вот порявилась чудесами его могилка. А тебе спасение от появление одного за другим  лжецаревичей!
        Шуйский не хотел показать, что слова невестки пробрали его до мороза по коже. Дух захватывало от того, как она разумно обернула  углическое дело.
        Екатерина и тут проникла в его мысли.
        — Не нудись, Василий, не упусти время!
        Время упустить нельзя. Самому ехать в Углич — терять царское достоинство. Кого же послать, кому доверить тайу? Друг предаст, враг посмеется. О друзьях и поминать  нечего, друзей не нажил. Ныне — всяк враг из зависти. Доподлинно тайну о том, что царевича Дмитрия вывез из Углича Афанасий Нагой, мало кто знал. Угличан, что об этом знали, казнили. Знали о подмене Андрей Клешнин, дьяк Елизарий Вылузгин и митрополит Геласий. Клешнин затворился в монастыре отмаливать  грех за сокрытие правды о царевиче. Дьяк похоронен. Митрополит Геласий одряхлел. Знали Борис Годунов, да Федор Никитич Романов. Борис — мертв, Федор Никитич — монах, возведен в митрополиты самозванным царем.
        Без духовного владыки в деле изъятие мощей не обойтись. Филарет единственный кому поверит московский люд. Его участие в обретении мощей положит конец сказу о живом Дмитрии. Уговорить его — трудная задача. На что надеяться, при несокрушимой его честности? Расстрига вызволил его из Сийской ссылки, возвел в митрополиты, ждал его с нетерпением, а Филарет, прибыв в Москву к царю не поспешил. Не пожелал признать царем самозванца. На твердость Федора Никитича уповая, Шуйский позвал его в царские палаты. На зов явился. Остались с глазу на глаз.
        — Звал? Пришел! — объявил Филарет и хмуро взглянул из-под кустистых бровей. — Почто звал?
        — Звал! — подтвердил Шуйский. — Хотел от тебя услышать, по какой причине не похотел встретиться с Расстригой, когда все ему поклонились?
        — И без спроса тебе известно! Ворам Романовы не поклонялись, с изначала нашего рода от Андрея Кобылы и от Федора Кошки.
        — Не дивись Федор Никитич, что не называю тебя Филаретом. Не я тебя постригал, никак не могу взирать на тебя, как на лицо духовное. Раскрасавец боярин — по беде монах. Хмурым тебя сделала монастырская жизнь.
        — Не заметай лисьим хвостом, Василий! Я для тебе не монах, а ты для меня не государь!
        Шуйский благодушно посмеивался.
        — Согласимся на этом. Те, кто служил триста лет роду Ивана Калиты, роду суздальских князей — не служилые. Сошлось ныне: и у служилых московским государям и у служилых суздальских князей одной заботой тишина на Русской земле.
        И моего рода князь суздальский и боярин Федор Кошка, твой прародитель, равно стояли против Мамая на Куликовом поле. Не рядом ли нам и ныне встать, чтоб отвести неизреченные бедствия от Русской земли? Ты не явился пред царем Дмитрием, потому, когда повестили тебя, что на престоле — Расстрига. Трудной бы оказалась ваша встреча. Вот и спрос: где же он, прирожденный царевич Дмитрий? Почему не он пришел, а Гришка Отрепьев? Его ждали. И ты ждал в далеком Сийском монастыре.
        — И ты ждал? — с усмешкой спросил Филарет.
        — Ждал. Скажу более! Это я за ним отправил в Литву Гришку Отрепьева, потому, как он у меня спасался от Годунова. Ушел Гришка за царевичем, а вернулся подставой под царевича. Потому был я готов голову положить на плаху. Повязаны мы, Федор Никитич, одним узлом, нам с тобой его и развязывать.
        — Мудрено в Москве развязать, что в Риме и Кракове завязано.
        Шуйский уловил, что Филарет в раздумье, а от раздумья один шаг заколебаться. Возникла надежда  сломить его. Шуйский тихо сказал:
        — Пришла  пора мощи невинно убиенного углического отрока предать земле.
        — Кого, Василий? Дмитрия земле предать? А, быть может, он жив?
        — Был бы жив, не утаился бы. Никто его не утаил бы. Не на турецкий поход собирал войска Расстрига, а на Сигизмунда. Возомнил стать и Московским царем и королем польским. Какой титул всклепал на себя! Император! Жив был бы царевич у короля под рукой, Сигизмунд скорехонько усмирил бы нашего Дмитрия. И тебе и мне известно, что царевич не зарезался, и Борис Годунов его не убивал. Не блюсти нам ни чести, ни невинности Годунова, спасать надо Русскую землю от самозванщины. Один исход: признать, что царевич убиен в Угличе по повелению Годунова. Мертвые сраму не имут. А мощи отрока привезти в Москву и захорониить согласно царевичеву званию.
        — Василий, побойся Бога! — молвил подавленно Филарет.
        — Бога боюсь не порадеть православной вере супротив латинской ереси. Не похороним обретенные мощи и тень царевича — погибнем! Одно еще не закончилось, другое сызнова заводится...
        Шуйский помолчал, приуготавливая Филарета к последнему своему доводу.
        — Из Серпухова весточка... Прошли трое верхоконных и объявили, что царь Дмитрий жив, не убит, а спасся. Убит кто-то другой. И еще сказали, что один из троих верхоконных и есть царевич Дмиторий...
        — Сказать  всякое можно...
        — Глядючи, что сказать и кто скажет. Из тех троих верхоконных двое известны: Григорий Шаховской и Гришкин ведун Михайло Молчанов. Всякой смуте заводчики. О третьем не сыскано. Севера не спокойна, до се шайки Хлопко себе дело ищут, и польский король «заботами» своими нас не оставит. Подставили одного Дмитрия, не задержатся подставить и другого. Если мы с тобой не похороним навеки тень Дмитрия, более это сотворить некому. Ехать тебе святитель Филарет, ныне молитвеннику нашему, ради тишины на русской земле в Углич и принять на себя грех. Однажды согрешив, как мы с тобой согрешили, ради спасения царства от смуты и ныне неизбежно грех принять во искупление. Принял ты ранее лжу, что царевич самозаклался, принимай и этот грех!
        Всадники. Что прошли Серпуховым, не очень-то встревожили Филарета, а вот избиние поляков в Москве  нерушимо чревато последствиями. Подвигнет сие Сигизмунда  подставить еще одного самозванца. Подавляя ненависть к Шуйскому, ради тишины на Русской земле, выдавил из себя:
        — Из Сийска везли, душа расцветала у меня, как подснежник из-под снега. Дмитрия нет. Похороним его душу. С кем идти?
        — Идти тебе, Филарет, с астраханским епископом Феодосием, пойдут Спасского и Андронникова монастырей архимандриты, сродственник твой Петр Шереметев и князь Иван Воротынский.

2

        На исходе ночи, когда загремел набат над Москвой, Михайло Молчанов тешился в царской бане с гулящей бабенкой. Ударили колокола с кремлевских соборов, земля отозвалась дрожью, загудели стены в бане. Бабенка вывернулась из рук Молчанова и завопила:
        — Ахти, мне! Горим!
        Молчанов очумело слушал набат. Бабенка спешила одеться, Молчанов опередил ее, подтянув штаны, опрометью выскочил из бани.
        Солнце еще не проникло за кремлевские стены, но сумрак рассеялся. Во Фроловские ворота валом валили всадники. Впереди на коне Василий Шуйский с воздетым мечом в одной руке и с крестом в другой. Не держал бы царь Дмитрий при своей особе Михайлу Молчанова, если бы не отличался ведун смекалкой. Молчанов побежал к царской конюшне, в миг сообразив, что с царем Дмитрием покончено. Из ворот конюшни выводили коней князь Григорий Шаховской, с ним жидовин Богданка, что состоял толмачом при царе, переводил с польского и славянского на русский.
        Молчанов схватился за стремя.
        — Князь, и я с вами!
        — Бери коня, пока дают!
        Молчанова знала царская обслуга. Отдали коня. Молчанов догнал Шаховского и Богданку на выезде из Троицких ворот.
        У Серпуховской заставы Шаховской ответил на оклик стражи установленным отзывом, и, уже выйдя из Земляного города, пустили беглецы коней вскачь.
        Рассвет развеял сумрак. Ослепительно засверкала роса на луговинах, взвеселилась молодая листва на березах, и, обычно мрачные ели, соревновали с соснами своей зеленью.
        Шаховской поровнялся с Молчановым.
        — Что же ты ведун проглядел беду? Не упредил нашего Дмитрия!
        — Упреждал не единожды! И слушать не хотел! Заигрался с панами. А и тебе не молчать бы! Озаботился бы!
        — В ту заботу он не давал встревать, а вот теперь — озабочусь! Ты видывал, как болота горят? Над травкой едва заметный дымок, а под ней адский пламень. Ступи на травку — ухнешь в преисподнюю. Нам теперь один исход, зажечь  тот огонь, чтоб в том огне Шуйский и опустился преисподнюю.
        Молчанов простонал от досады:
        — Мог, ить, ускакать.
        Ехали некое время молча. Шаховской, следуя за своими думами, молвил вполголоса:
        — Дважды одного не убивают.
        — О чем ты, князь? — обеспокоился Молчанов. — Говоришь ты загадками.
        — Погоди, Михайла. Вот уже загадаю я  загадку Шуйскому. Царская печать у меня в суме...
        К ночи пришли в Серпухов. Ближе к переправе через Оку отыскали избу показистее. Побудили хозяйку, вдову немецкого торговца. Пустила переночевать. В комнате чисто, пахнет полынью. Блох полынью изгоняла. За окном благоухала сирень.
        Вдова угостила приезжих суточными щами с гречневой кашей, квасом шибающим в нос. Князя уложила в горнице на пуховике. Богданку и Молчанова устроила на палатях. Засыпая,  с устатку, Шаховской бормотал:
        — Не люблю мужичьих изб, дымом они пропахли, и блохи заедают. А тут благодать! С доброй ноги путь начали...
        Вдова побудила гостей, когда над рекой встало солнце. Коней накормила, напоила, угостила постояльцев  гречневыми блинами, на дорогу набрала всякой  снеди. Стали прощаться. Шаховской извлек из кошеля, что висел на поясе пригорошню польских злотых и сыпанул их вдове, она едва успела подставить подол. В удивлении от такой щедрости попятилась. Вырвалось у нее:
        — Что же вы за люди?
        Шаховской подмигнул своим спутникам и молвил:
        — Так ведай же, честная вдова: я князь из Москвы, а с нами наш царь Дмитрий Иванович. Ночевал у тебя нынче наш прирожденный государь. А потому он у тебя ночевал, что в Москве хотели его прошлой ночью убить, а убили другого, вовсе не царя. Будут тебе говорить, что убит, тому веры не давай, а сказывай, что царь у тебя ночевал, своими глазами его, дескать, видела. Возвернется на царство вознаградит тебя по царски.
        До переправы дошли, не садясь на коней. Перевозчик погрузил их на перевоз с конями и перебавил через Оку на Тульскую дорогу. Сошли с перевоза, сели на коней, Шаховской подозвал перевозчика. Подал ему злотый и громко, чтобы и собравшиеся у перевоза слышали:
        — Знаешь ли, старче, кто мы?
        — Не ведаю.
        — Потому тебе и злотый даден, что ныне ты перевез царя всея Руси Дмитрия Ивановича!
        Шаховской указал глазами на Богданку.
        — Вот он наш государь, Дмитрий Иванович! Его хотели убить в Москве, да Бог его сохранил. Он вернется с большим войском и всех, кто ему служил наградит по царски.
        Шаховской гикнул и пустил коня вскачь. За ним едва поспели Молчанов и Богданка. Молчанов оглянулся. Люди у перевоза поснимали шапки.
        — Не накличь, князь, за нами погоню, — молвил он.
        — Погоня еще когда соберется, а слова мои обгонят самых быстрых коней и от Шуйского сон прогонят...
        На Тулу не пошли, свернули к Одоеву, пройдя между Тулой и Калугой обходными дорогами. Известия о московских делах опередило их в Болхове. Возле соборной церкви приводили к присяге царю Василию Шуйскому и читали грамоту о Гришке Отрепьеве. Читали в полной тишине. Слушали дьяка мрачно. Шаховской вглядывался в лица горожан, угадывал, что не верили грамоте.
        С Болхова пошли на Кромы в обход Орла. Ночевали в лесу. Села и погосты обходили стороной. Шаховской побаивался, не нарядил бы Шуйский за ними погоню. Дороги подсыхали. На ночевках гремели на разные голоса птицы.
        Вечером у костра Молчанов спросил:
        — Скажи, князь, а не есть ли царь Дмитрий и вправду Гришка Отрепьев?
        — Когда он прилюдно сперся с Шуйским, то признал себя Гришкой Отрепьевым, дьяконом при патриархе. А как ему было назваться, когда его Годунов по всей земле искал, чтобы беззвучно утопить?
        Молчанов не унялся:
        — А ежели и вправду царь Дмитрий стрелецкий сын, а вовсе не сын царя Ивана Васильевича?
        Шаховской лениво потянулся, подставляя бок под прогрев костра, лениво же и ответил:
        — Ну а ежели и стрелецкого сотника сын? Чем он ниже Годунова? И тот и этот — оба не царского рода. Бориса насильством в цари крикнули, а Дмитрия открытой душой встретили. На то воля людская без всякого насильства. Сложится людское мнение и Богадку царем крикнут. Царь от Бога из века, а как начнут избирать царей, так жди на троне не царя, а псаря. Последним царем у нас был Иван Васильевич, хоть и грозен и жесток, а царь! Ныне каждый себе царя поудобнее ищет. Шуйский и меня и тебя истребит, стало быть, искать нам с тобой царя, который нас миловал бы!
        — Мы вот идем... А куда?
        — Куда ты идешь, Михайла, мне не ведомо. Богданка бежит к своим жидам поближе, а я иду в Путивль на воеводство. На то у меня грамота царская.
        — Царя Дмитрия грамота?
        Шаховской усмехнулся.
        — Царя Шуйского грамота. С печатью. Подпись пусть будет и неразборчива...
        — Шуйскому служить?
        — Я ему послужу! Послужу я ему!
        Столь яростная прозвучала угроза в его словах, что Молчанов даже поежился. Уже спокойно и деловито, Шаховской продолжал:
        — И тебе, Михайло, то ж послужить бы... Потому я и взял тебя. Я до Путивля, а тебе дорога дальняя.
        — Мне нет дороги. Куда ты, туда и я.
        — Идти тебе Михайла в Польшу. Добраться до Самбора, искать там супругу Юрия Мнишка. Ей поведать, что Дмитрий спасся и скрывается до поры от Шуйского, собирает силу на своего недруга. На том и стоять.
        — Спросят же, где Дмитрий?
        — А тебе откуда знать? Прячутся не для того, чтобы всем была известна, где захоронка.
        — Откуда же возьмется Дмитрий?
        — А откуда наш царь Дмитрий взялся? Скажу тебе: от людского мнения. Будет мнение, вот и явится.
        Шаховской посмеивался над удивлением Михайлы.
        — Диво тебе, Михайло сие слушать. Жить хочешь, так слушай! А вот возьмем да Богданку царем объявим. Хочешь Богданка, царем на Москве сесть?
        Что надо мной насмехаться? Я — крещеный!
        — Вот и ладно, что крещеный, нет нужды жидовскую веру менять.
        Богданка отмахнулся от насмешки.
        — Мне куда-либо на хлеба устроиться.
        — Ты устроишься! Не тоскуй.

3

        Шуйский спешил прояснить отношения с поляками, дабы замешательство с ними не помешало венчанию на царство.Спешить-то спешил, да не знал как с ними обойтись. Среди поляков не только искатели приключений, а и высшая польская знать. С ними и королевские послы Гонсевский и Олесницкий. В горячах, когда не было иного на уме, как бы поскорее покончить с царем Дмитрием, нападение на поляков помогло свершить убийство Расстриги, а теперь пришла пора собирать разбитые горшки.
        Послы требовали встречи, Шуйский выставил для разговора с ними бояр во главе с князем Федором Ивановичем Мстиславским, а для грубости послал Татищева. Ни послам, ни польским вельможам его не ввести в смущение. Усадили послов на скамью в Посольской избе, Мстиславский объявил:
        — Позваны вы по велению великого государя, потому, как докучаете ему своими челобитьями. Царя нашего, избранного волей всей земли и боярским синклитом, зашли неотложные дела. Мы же готовы объявить вам ваши вины и вину короля Жигмонта, дабы задуматься бы вам о вашей судьбе.
        Гонсевский сердито откликнулся:
        — Вот уж воистину по московски! Мы шли к вам, боярам, думая, что ваш государь повелел сказать вам о вине перед польским королем и польскими людьми, а вы говорите несуразное. Во всем христианском мире чтут послов и званых гостей, а нас едва не побили по наущению московских правителей.
        Настал черед вмешаться Татищеву:
        — Послов чтут, да ить вы вовсе не послы к нашему  государю, царю Василию Ивановичу Шуйскому. Посланы вы к вору и Расстриге, у него и искать бы вам! А для нашего государя вы хуже разбойников. Вот Ян Бучинский, из ваших же польских людей, показал на расспросе, как польские гости готовились погубить московских бояр, всех, кто стоял за православную веру. Готовил Расстрига потешный бой меж русскими и поляками. Русские на бой выходили с холостыми зарядами, а польские гости с порохом и свинцом.
        — Под пыткой и не то покажут!
        — Под пытками? — вскричал Татищев. — А вот поставим перед вами Бучинского, что тогда говорить?
        — И тогда скажем и сейчас говорим. Вины короля перед московской стороной ни в чем не видим, вся вина за вами. Вы побили польских людей, а не польские люди — московских.
        Татищеву не впервой резать поперек правде. Резал он, как вздумается:
        — Король Жигмонт подставил нам царем Расстригу, он же к нему и послов шлет. И Расстрига не государь и вы не послы!
        Гонсевский обратился к Мстиславскому:
        — Дмитрия венчали на царство московские люди, а не король. Разве не видишь князь, что груб твой боярин и не научен с послами говорить!
        Мстиславский попытался отвести обвинение польских послов:
        — Никогда Расстрига не решился бы вступить на Русскую землю, если бы король не дал бы ему польского войска.
        Гонсевский рассмеялся.
        — О каком войске, ты говоришь, князь? С вашим Дмитрием пришла ли тысяча волонтеров, коих собрал Юрий Мнишек вопреки воли короля? Неужели Московское государство покорилось этакой горстке поляков?
        Мстиславский все же пытался переговорить польского посла.
        — Король Жигмонт задумал воевать не польским войском, а послал Вора бунтовать чернь.
        Гонсевский и Олесницкий переглянулись, опять же, посмеиваясь. Ответил Гонсевский:
        — По нашим обычаям, ваша милость, князь Мстиславский, как бы глава сената. Обидно слышать от него неправду. Ваша милость, могли бы вспомнить, как его огромное войско было разбито воинством Дмитрия, а сам он едва не лишился жизни. Нам говорили, что было у тебя, князь восемьдесят тысяч ратных людей, а у Дмитрия около тысячи польских волонтеров и несколько тысяч казаков. Хотелось бы знать, по какой причине столь огромное войско не устояло перед горсткой волонтеров и казаков?
        Вмешался Татищев:
        — Оставим говорить о наших людях, поговорим о ваших. И у вас в королевстве непорядок. Сегодня бунт против короля.
        — У нас страна свободная. Мы можем спорить с королем, но убийц ночью к нему не подсылаем, а вы воровски ночью убили царя, коему присягали и крест целовали. Он ваш государь, и это дело вашей совести. Мы нисколлько не жалеем этого человека. Вы видели, как он нас, послов, унижал. Но зачем же вы убивали польских гостей? Вы многих убили, перемучали, разграбили, да еще и нас виноватите.
        Татищев и здесь нашелся:
        — То не наше боярское дело. Гостей убивали московские люди за то, что досадили своим нахальством.
        Нет, не с польскими вельможами спорить Татищеву. Гонсевский тут же ухватился за его слова.
        — Пусть и правда, что чернь виновата, но с послами говорит не чернь. Вот и покажите, что вы не злоумышляете на нас послов и на польских гостей. Отпустите с нами Мнишка, его дочь и всех польскихъ гостей, а мы по прибытии к его величеству королю, будем стараться смягчить его гнев. Если вы нас, не по христианскому обычаю задержите, то оскорбите короля и Речь Посполитую. Тогда уже трудно будет вам на чернь ссылаться.
        Мстиславскому не по нраву утяжелять спор, а отвечать послу нечем. Он вздохнул и примирительно молвил:
        — Все это содеялось за грехи наши! Вор этот и вас и нас обошел!
        Олесницкий сделал вид, что с трудом удерживается от смеха. Мстиславский неосторожно добавил:
        — Вот перед вами Михайло Нагой, родной брат царицы Марфы и родной дядя истинного царевича Дмитрия. Он вам подтвердит, что на царство пришел вовсе не Дмитрий. Настоящий Дмитрий похоронен в Угличе. За его телом поехал митрополит Филарет, чтоб похоронить его рядом с отцом, царем Иваном Васильевичем.
        Гонсевский руками развел и  с откровенной насмешкой спросил:
        — А где же был Михайло Нагой, когда другой человек назвался его племянником? Радовался, что лже-царь сказал ему боярство? Оставим пустой спор! Поглядим, способны ли московские бояре поступать по христиански.
        Мстиславский встал, давая знать, что переговоры закончились, заключив их словами:
        — Вашу просьбу от отпуске посольских людей мы доложим государю и дадим вам ответ.
        Шуйский входил в роль царя. Не перебивая бояр, высоко поставив голову, благоволил слушать. Выслушав, недовольно промолвил:
        — Долго и попусту с ними препирались. Отпусить их  к королю, — королю руки развязать. Пока они здесь, и послы и гости, король войной не пойдет. С Мнишком поступить так: дочь ему вернуть, а все их имущество забрать в казну. Держать подальше от Москвы без пересылок с королем, пока  не вернет всего, что ему дадено Расстригой, а у Маринки взять клятву, что не будет зваться царицей Московской. 
        Синклит боярский в том же составе, что беседовал с послами, призвал в Посольскую избу  Юрия Мнишка. Едва его ввели на него набросился Татищев.
        — Вот он вор из воров вор! Тесть Расстриги! Поглядим каков он не на пиру, а на расправе. Ишь наметился всю Северу и Смоленск себе приспособить. Волк — костью подавился. За свою селедку половину Московии возжелал.
        — Почему же за селедку? — подыграл Дмитрий Шуйский.
        Татищев охотно разъяснил:
        — А потому, как у его дочери ни сисек, ни жопы. Подержаться не за что, а гляди, сколько плачено.
        Дмитрий Шуйский не угомонился:
        — Сказал бы о другом. Польские паны сказывали, что этого бобра собирались за долги судить.
        Татищев тяжело вздохнул.
        — До се убиваюсь, что не подвернулся мне этот бобр под руку. Отправил бы я его вслед за зятем в преисподнюю, чтобы черти там и из него сало вытопили.
        Мстиславский велел всем садиться и спросил:
        — Готов ли ты Юрий Мнишек ответ держать?
        — Не те вы люди, — ответил Мнишек, — чтоб я перед вами ответ держал. А вот вы готовы ли к ответу перед Богом и королем за свои несправедливости и грубости?
        Татищев, словно бы, того и ждал.
        — Бога не касайся, а король твой — нам не король.
        Мстиславский продолжал:
        — Первый тебе спрос, Мнишек: каким обычаем явился к тебе человек, всклепавший на себя имя царевича Дмитрия, сына нашего царя Ивана Васильевича?
        — Не ко мне он явился, а к князю Адаму Вишневецкому.
        — И князь Адам поверил?
        — Как не поверить? Кто бы дерзнул из московитов, у которых Бог и царь на равных, назваться царским сыном? Первый же москаль его изобличил бы. К князю Адаму приходили многие московские люди и все признавали в Дмитрии царского сына. И в Самбор являлись московские люди и все признавали. Что говорить про Самбор и Краков, его в Москве все признали за царского сына. И ты, князь, признал!
        Вмешался Татищев:
        — Ты опять за свое, что  Расстрига был царевичем.
        — То не мне рассудить, а вам московские бояре. Я со своей дочерью ему не набивался, это вы, московские бояре, торопили меня со свадьбой. Вы прислали к нам посольство сватать мою дочь за вашего царя. Вы нас уверяли, что он и есть прирожденный государь. Вы обманули нас, а не мы вас!
        Татищев пригрозил:
        — Ты не очень-то разговаривай! Ты перед нами на расспросе, а не мы перед тобой!
        Мнишек был искусен в словесной перебранке. Не сдавался.
        — Мы пришли к вам, как к друзьям, а вы поступили, как не поступают разбойники. Сколько теперь в Польше вдов и сирот? Денно и нощно будут они  взвывать к отмщению. Вы положили меч меж польским королевством и Московией. Есть Бог на небесах, он все видит. Он праведен и ревнив. Он не оставит без наказания убийц и взыщет на вас и на детях ваших.
        Мстиславский  погрозил пальцем.
        — Не об том ты речь заводишь, не для того ты позван, чтобы тут пустые речи говорить. Мы с тебя хотим взыскать все, что твой зять пересылал тебе и твоей дщери. Сколь передано жемчугу, камней и всякого узорочья, сколь потрачено на тебя, — все возвернешь! А еще дашь слово и крестное целование, что дщерь твоя и никто из ее рода не станет претендовать на царство, и вы с дщерью будуте стараться примирить с нами короля. Или положишь на сем крестоцелование, или остаться тебе навеки в заточении.
        Оробел бы Мнишек, по нраву своему взмолился бы перед русскими боярами, да умел увидеть, что ничего у них не вымолить. Со смешком отвечал:
        — Знать бы, вашим милостям, бояре: каждый может отдать только то, что у него есть, а чего нету, как отдать? Где жемчуга, где камни, где узорочье? Все это вы уже отняли у моей дочери, прихватили и то, что имелось у ее боярынь и прислуги. Осталась она в ночном платье, а по вашему в одной срачице. Я и польские гости  знаем, что отнятые у нас драгоценности и платья не в казну пошли, а оказались на боярских женах.
        — Ты еще смеешь нас упрекать! — вскричал Татищев и, поднявшись с лавки, замахнулся на Мнишка.
        — Остудись! — остановил его Мстиславский. — Посидит бобр на хлебе и воде, вспомнит, что еще не вернул в казну. На то тебе наш боярский приговор, Мнишек: ты остаешься здесь, пока мы не узнаем, как можно будет сойтись с королем, а ты уплатишь, что тебе передано из царской казны.

4

        Перед Шаховским и его спутниками — город Путивль. Но не поспешал воевода в свой город. Остановился в лесочке. Расседлали коней, пустили на свежую траву. И самим нашлось, что поснедать. Костер не развели, чтобы не привлечь внимания городской стражи.
        — В город пойдем? — спросил Молчанов.
        Шаховской усмехнулся.
        — Куда же нам мимо?
        К рассвету посвежело. Шаховской проснулся. В лесу еще держался сумрак. Молчанов спал, закутав голову от комаров полами кафтана. Богданки рядом не было. Ни седла его, ни конской сбруи. Шаховской поспешил к коням. И коня Богданки — нет. Утек жидовин. Шаховской не очень-то о нем пожалел. У каждого своя дорога. И в диком воображении не представилось бы, какая предопределена с ним встреча.
        Побудил Молчанова.
        — Богданка ушел.
        — Ну и сатана с ним. Чего его брал?
        — Из жалости...
        — И жалости не стоит. Чего делать будем?
        — Приведем себя в божеский вид, а там повиднеет...
        Искупались в речке, почистились, не княжеский въезд в город, да с дороги, каков спрос?
        Когда Шаховской явился в воеводской избе перед городовым приказчиком, тот онемел от страха. Еле выдавил из себя:
        Откуда явился, воевода?
        — Не боись! Не с того света. А вот тебе царский указ, быть мне воеводой в Путивле.
        Шаховской протянул приказчику свиток. Приказчик руку отдернул и попятился.
        — Какого царя указ?
        Шаховской усмехнулся. Любил насмешничать над угодливыми душонками.
        — У нас один царь в Москве.
        — Ежели от царя Дмитрия...
        Шаховской перебил:
        — А царь Дмитрий, чем тебе не царь, червь ты дождевой?
        — Ныне... — едва вымолвил приказчик, но Шаховской опять его перебил:
        — Ныне царствует в Москве царь всея Руси Василий Иванович Шуйский. От него и указ!
        Приказчик на шаг придвинулся к Шаховскому, протянул руку за указом. Развернул свиток и глянул на подпись. Подпись Шуйского и к ней царская печать. Повеселел.
        — Отлегло, князь! Опасался, что вышел ты из Москвы при одном царе, а прибыл сюда при другом. Пришлось бы тебя схватить и в съезжей избе держать до царского повеления.
        Шаховской рассмеялся.
        — Ха! Меня схватить? Кабы я вас тут всех не схватил! Почему не спрашиваешь, что в Москве подеялось?
        — Потому не спрашиваю, что ты ближним был к царю Дмитрию. Не чаяли не токмо воеводой, а живым тебя увидеть.
        Шаховской построжел  и приказал:
        — Скликай моим именем людей городских и посадских, детей боярских, дворян, служилых. Я им изустно поговорю!
        Приказчик ушел распорядиться. Молчанов спросил вполголоса:
        — Гляди, князь, кабы нас не побили!
        — В Путивле нет на меня битков, и каменьев на меня не сыщется!
        Народ собрался. Толпа разрасталась. Бегом сбегались послушать своего воеводу. О том, что царя Дмитрия объявили Расстригой наслышаны. А в толк никто взять не мог, как это царствовал дьякон, коего всякая московская собака в лицо знала.
        Шаховской неспеша поднимался на паперть собора, с каждым шагом приближая свою судьбу к крутому порогу: или службой, пресмыкаясь перед Шуйским заслужить прощение, либо возмутить на нелюбого царя всех, кому он не люб.
        Поднимался по ступенькам под ропот толпы, словно бы ее дыхание подталкивало его. Поднялся, глянул на путивлян, говор опал. Притихли. Голос у Шаховского  звонкий, говорить начал весело.
        — Наслышаны в Путивле, что подеялось в Москве? Знаю! Наслышаны. Грамоты царя Шуйского читают повсюду. А теперь спрошу: вы меня знаете?
        Толпа выдохнула:
        — Знаем!
        Еще раз спросил:
        — Путивляне! Вы меня знаете?
        Приложил к уху руку и наклонился к толпе.
        В ответ толпа заревела:
        — Зна-е-е-е-ем!
        Никто не учил Шаховского, как говорить  на площадях с людством. По наитию угадывал, что короткой должна быть речь.
        — Так вот я вам говорю! Василий Шуйский сговорился с изменниками и пошел убивать царя Дмитрия.
        Шаховской снял шапку и поклонился.
        — Поклон всму людству от царя Дмитрия Ивановича! Неужли кто-либо из вас мог поверить, что старый ворон мог убить ясного сокола? Убили того, кто под руку попал, а объявили ложно, что убит царь Дмитрий Иванович. Так вот, я вам говорю: царь Дмитрий Иванович здравствут и собирает воинство, чтобы покарать изменников! Говорю вам верно, а чтоб веру имели, царь Дмитрий вручил мне царскую печать. Вот она!
        Шаховской поднял руку с царской печатью, подержал ее на виду, положил в кашель и воскликнул:
        — Постоим же, братие, за нашего прирожденного государя!
        Ответили:
        — Стоять будем до смерти! 
        Шаховской торжествовал. Угадал свою минуту.
        — Сотворим же отмщение злодеям! Что мне довести царю Дмитрию Ивановичу?
        В толпе прошелестело, как урчание грома: «Поднимемся»
        Вечером Шаховской пировал в воеводской избе со своими сотоварищами по походу Дмитрия на Москву. Когда гости разошлись, молвил Молчанову:
        — Оять ты не угадал, Михайло. Боялся, что каменьями закидают, а тут ишь, как повернулось!
        — Любовался я, князь, на тебя! Сам чуть было не поверил, что улетел наш сокол от старого ворона. Где же нам ныне сокола ловить?
        — Имелся бы трон, а задница, что б на троне рассесться, всегда отыщется, не затеряется в нетях.

5

        С утра колокола разнесли благовест над Угличем.
        Архимандриты Спасского и Андроньевского монастырей помалкивали всю дорогу. Воротынский и Шереметев любопытствовали у Филарета, можно ли будет по скелету и костям установить сам ли царевич заклался или был зарезан. Филарет уходил от ответа, а когда очень насели с расспросом, упрекнул:
        — В тот час, когда вы крест целовали царю Дмитрию, знато было ли — самозаклался царевич или был зарезан?
        — На чудо надеялись...
        — А о том, не подумали, не сатана ли вам подставил его для крестного целования?
        Ночью, перед сном, посетил Филарета протоирей Спасской церкви, что стояла возле палат, где проживала семья Нагих с царицей. Филарету не стоило труда догагадаться, что Шуйский озаботился упредить духовных и городские власти в Угличе о приезде своих посыльных. Стало быть, подготовлено действо для обретения  мощей.
        — Могилу нашли? — сросил Филарет.
        Протоирей пытливо взглянул на Филарета, перекрестился и ответил:
        — Сама себя оказала могилка! Чудо явилось. Как пришло повеление от царя Василия Ивановича сыскать могилку, кинулись искать. Где же ее сыскать, коли из прежних угличан, кои знали, где хоронили самозаклавшегося никого в городе не осталось. По велению Годунова, его, как самоубийцу на кладбище не понесли.
        Филарет поправил протоирея:
        — На то повеления Годунова не было, а хоронить вне ограды повелел митрополит Геласий.
        Поправлять протоирея было бесполезно. Говорил, как читал по заученному:
        — Не заклался отрок. Иные видели, что лежал во гробе в церкви, а горло у него  ножом рассечено, а не поколото. Ныне пристал час правде, что Годунов своей властью прикрывал. Зарезан был царевич людьми Годунова.
        Филарет разглядывал протоирея, дивясь его громадности, тучности при изрядной силе. Стоял перед митрополитом могучий человечище без какой-либо почтительности к святительскому чину. Голос, как труба иерихонская при конце света, всякого из могилы поднимет.
        — Как могилка себя оказала? — спросил Филарет.
        Протоирей огладил густую бороду и ответил, придерживая громоподобный голос:
        — Ходили мы всем священством по чертополоху и лядине... И явилось чудо!
        Кладбище наше на взгорке. Место сухое, песок вглубь на три аршина, видим незабудки цветут. Мы — ближе. Из-под земли светлый родник бьет. Рядом могилка вся в незабудках... Завтра поутру сам узришь.
        В церковных делах Филарет не был просвещен, чурался их и после пострига по неволе, но в интригах кое-что смыслил. Не по наитию говорил Шуйский о нетленных мощах, и протоирей — не прост, тверд, как жернов. От всего отпрется. Он продолжал :
        — С той поры над могилкой благоухает, и вся она как бы светится. Приходят на нее хворые и убогие. Как изопьют из родника, так всякую хворь, как рукой сымет. Завтра, угличане молить тебя станут, чтоб могилку не разорял, а оставил бы мощи невинно убиенного царевича городу.
        Утром, отстояв утреню в церкви святого Спаса, шествием вполгорода направились к могилке.
        Родничек бил из-под земли, голубели незабудки. Могильный холмик ухожен. Следов множество, стало  быть, не без умысла открыли сюда паломничество, дабы скрыть следы тех, кто готовил чудо. Филарет оглянулся на своих сотоварищей. Князь Воротынский и Петр Шереметев крестились. У Воротынского на глазах слезы умиления. Епископ и архимандриты читали молитвы. Угличане пали на колени и просили, чтоб оставили могилку неприкосновенной. Монастырские служки развели кадила и окуривали могилку. Заступы легко вошли в песок. Застучало железо о дерево, обнажился гроб. Дубовые доски, словно вчера строганы. Монахи встретили гроб песнопениями, они же и извлекли его из могилки. Обретаются мощи в церкви. Гроб несли в церковь в сопровождении угличан. В толпе плакали. Убогие встречали гроб, падая перед ним на колени.
        Гроб поставили в церкви. Монахи зажгли свечи. Проторией прочитал молитву. В полной тишине монастырские служки извлекли из крышки гвозди. К изголовью гроба подошел Филарет. Служки взялись за четыре угла крышки. Филарет перекрестил гроб и воззвал :
        — Откройте!
        Ожидал он увидеть истлевшее одеяние и голые кости. Сильно дохнуло ладаном.
        Пятнадцать лет тому назад, соляным столбом, замер над телом неведомого отрока в этой церкви Андрей Клешнин. Так же замер, пронзенный холодом, Филарет. Если бы ему надо было бы говорить, слова застыли бы горле. Судорожно крестились Шереметев и Воротынский. Архиепископ Феодосий и архимандриты пали на колени.
        На алом атласе, с обшивкой по бортам гроба голубым бархатом, в камчатом кафтане, прикрытым белым саваном, лежал отрок. На руках и на лице едва приметные пятна тления. На шее у отрока жемчужное ожерелье, в левой руке шитая золотом ширинка, в правой руке горсть орешков, запачканных кровью. Зияла, охватывая все горло, ножевая рана. Об этой ране сказывал Василий Шуйский, вернувшись  из Углича пятнадцать лет тому назад. И песок не сохранил бы в неприкосновенности ни тело, ни одежду, ни внутреннюю обшивку гроба, ни самый гроб. 
        Вот только здесь, в сей час, Филарета осенило, что напрасно он поддался уговорам Шуйского. Перестарался  в своем обмане царь Василий Иванович Шуйский.

6

        Шуйский торопил венчание на царство, дабы возвращение Филарета с мощами невинно убиенного царевича Дмитория не оказалось бы помехой. Не стал ждать поставления патриарха, дело то нескорое. Блюстителем патриаршего престола назвал новгородского митрополита Исидора, сятителя покорного всякой власти. Шуйский был скуп на траты. Венчание на царство пришлось на 1-ое июня. Филарета ждали из Углича на третий день июня.
        Столь хитра и лукава была царева невестка Екатерина, что сама себя перехитрила. Мощи невинно убиенного царевича должны были творить чудеса исцеления. Поэтому в канун прибытия шествия с мощами, она готовила чудеса. Ее молчаливые слуги, у иных языки сызмальства были отрезаны, приводили к ней на подворье нищих, что притворялись убогими и обычно толпились на церковных папертях. Приводили и взаправду убогих. И они годились. Не всяк же достоин исцеления, а угодный Богу, на самом деле угодный Екатерине. Не каждого притворщика удавалось легко уговорить исцелиться. Угрозы мало действенны, приходилось платить, чтобы после исцеления убирались из города. Иных брала на заметку,чтобы позже тайно побили бы ее слуги до смерти.
        Шуйскому забота — себя уберечь при людском скопище и уговорить царицу Марфу признать сыном отрока в гробу убиенного Годуновым. Не очень-то надеясь на стрельцов, Шуйский призвал капитана Маржерета, французского наемника, командовавшего иноземцами. У Маржерета и у его искусных воинов рука не дрогнет, если понадобиться поднять ее на московских людей.
        Марфу призвал он к себе накануне прибытия Филарета. Вошла согбенная старуха, а рано бы. Не такой он ее увидел в церкви в Угличе у гроба с телом зарезанного отрока, не такой ее встречал Расстрига в Тайнинском, когда доставили ее в Москву. Что же ее тогда удержало от изобличения Расстриги ? Страх за своих близких или желание отомстить Годунову и всем обидчикам своего рода? Когда Годунов ее призвал на спрос о ее сыне, не дрогнула ни перед ним, ни перед его супругой, дщерью Малюты Скуратова. Как же ныне с ней обойтись ? Пугать или уговаривать? Премудрая Екатерина Григорьевна присоветовала пугать. Куда больший испуг мог быть у нее в Угличе, а не испугалась, и крест, благословение царя Ивана Васильевича, не отдала. Тем крестом вооруженный и явился Расстрига. Нет, угрозами ее не удержать, потому встретил он ее ласково. Усадил в польское кресло, что привезли поляки царю Дмитрию, и спросил :
        — Известно ли тебе, государыня, что завтра митрополит Филарет войдет в Москву с мощами невинно убиенного царевича Дмитрия?
        — Почему же не добавляешь  — сына моего?
        — Лукав твой спрос, Марфа, а нам ли с тобой лукавить ? Не ты ли первая винила Годунова, что по его велению зарезали царевича? В церкви святого Спаса стояла у гроба с телом убитого поповского сына!
        — А не ты ли, Василий, крест целовал, что царевич Дмитрий сам ножом порезал себя?
        — Гибельное то было дело, опасное. На том не только нам с тобой головы лишиться бы, царство на том деле рушилось. Попомни слова, что выговорила тогда над гробом невинно убиенного отрока. То твои слова : молю Бога, чтоб сие было началом и концом всем бедам! Начало оно оказало, а конца до се не видно. Думать бы, как положить конец тому делу, чтоб не гремел над Русской землей углицкий набат, что гремит с того дня. Пятнадцать лет все гремит и гремит...
        — Ты-государь, тебе и думать. Не ты ли крест целовал, что царевич по моему недогляду сам на нож набрушился? Не ты ли крест целовал, что царствовал сын мой Дмитрий? Ныне же крест целовал, что сын мой убит по наущению Годунова.
        — Не пеняй на то, что твоему разумению невступно. Ты принародно признала в Гришке Отрепьеве сына!
        — В горе моем не чужды мне гнев и обида. От обиды и во гневе, что лишили меня сына, я признала сына в Расстриге.
        — При живом сыне?
        — Я уже знала, что он не живой, знала, кто меня в Москве встретит.
        — Я не знал, а ты знала?
        — Юшка Отрепьев с моим сынком вместе росли.А весть, что моего сына погубили в латинских землях, принес мне Тимоха-черкес, что служил оберегателем моего сына.
        — В монастырь на Шексну принес?
        — В монастырь на Шексну. До того, как в Литву уйти, он ко мне сына приводил. Дорога ему известная.
        Шуйский с удивлением глядел на Марфу. По виду тихоня, глаза потуплены долу, а вспомнил он ее взгляд, коим окинула его в церкви святого Спаса у гроба отрока. Взгляд  — медведицы. Оказывается и лисья повадка ей не чужда. Плохой совет дала своячница. Медведицу не запугать, а лисицу не перехитрить.
        — Удивительные я слышу речи. А известно ли тебе, где похоронен твой сын?
        — Не ведаю предан ли он земле или скормлен лютым зверям.
        — Ныне я имею известие, что уже готовят нового Дмитрия. Те же люди готовят, что подставили вместо твоего сына Гришку Отрепьева. Еще одного вора своим сыном признаешь?
        — Нет, не признаю! Сына моего прикрыла мать Юшки Отрепьева, и он был последним, кто видел моего сына живым. Тем он мне был и дорог.
        Вот как приходит озарение. Никакими угрозами к такому признанию не пришла бы. Осталось за малым.
        — Сыну царя Ивана Васильевича лежать бы в усыпальнице московских государей в Успенском соборе. Мечется его бездомная душа. Памятью о царевиче станет место захоронения невинного отрока под его именем. Тогда его ангелы слетятся сюда, дабы принести его матери утешение. Затевали мы вместе с тобой углицкое дело, нам его и завершать. Я велю подать тебе возок, чтоб и ты выехала навстречу Филарету...
        — Говорил бы прямо! Не Филарета встречать, а опять  ложь привечать! Воля твоя, Василий, братьев своих жалеючи выйду, но ко гробу не подойду.
        — И не надобно! Не надобно! — возрадовался Шуйский. — Ко гробу пойдут жаждущие исцеления.
        3-го июня, с рассвета потянулись толпы на Троицкую дорогу к селу Тайнинскому, где назначена была встреча  мощей невинно убиенного царевича Дмитрия. Стечение народа не меньшее, чем при встрече Расстриги с царицей Марфой. Иные говорили :
        — Царица встречала сперва живого сына, а ныне встречает мощи умершего...
        Язык развязывался не у каждого. Шли молча. В молчании толпы таилась угроза.
        Маржерет со своими иноземцами посмеивался.
        — Что паписты, что православные равно обманом повязаны. Своей волей подменяют Божью волю. Москалей мы, конечно, разгоним ежели взбунтуются, а вот царь их нынешний на том веру к себе потеряет.
        До ворот из Китай-города Шуйский ехал в возке, за Сретенскими воротами его ожидало духовенство во главе с новгородским владыкой Исидором. Шуйский пересел на коня, духовенство шествовало за ним пеши. Конь шел шагом в плотном окружении наемников. Стрельцы стояли на обочинах дороги. Толпы встречающих шли как бы в живой ограде. Шествие провожал неумолчный звон колоколов на всех московских звонницах. К полудню дошли до Тайнинского. Не многое время спустя прискакали вестовщики.
        — Идут! Идут!
        Открылись хоругви, за ними и шествие. У подводы с гробом, не спеша шли Филарет, Воротынский, Шереметев, архимандриты, архиепископ, с ними и келарь Троицкой обители Авраамий Палицын.
        Сошлись встречавшие и прибывшие. За спиной Шуйского и бояр теснились увечные, жаждущие исцеления. Многие взобрались на ограды, на крыши изб, на деревья, как когда-то здесь же, при встрече царицы Марфы с царем Дмитрием.
        Тогда — обман, а ныне?
        Монахи сняли крышку с гроба. Ждали чуда. В полной тишине люди затаили дыхание.Ни шороха, ни вздоха. Вдруг не так -то громко, но далеко слышно, раздался голос Марфы :
        — А орешки-то откуда взялись?
        Она тут же умолкла, но уже помчалось по толпе :
        — Орешки-то откуда?
        Эти слова перекатывались из конца в конец по толпам, а уже начались исцеления тех увечных, что поротиснулись к подводе с гробом. Один за другим увечные, коснувшись гроба, восклицали :
        — Исцелен! Исцелен!
        Во славу постаралась Екатерина Григорьевна.
        Хромой, что приковылял на костылях, коснулся гроба, сделал шаг, еще шаг и возопил :
        — Исцелен! Исцелен!
        Тут его и окликнули из толпы :
        — Крапива, а ну попляши! Ох, и плясать он горазд!
        И еще возглас :
        — А ну, Крапива, пройдись колесом!
        Исцеленный, коего окликали Крапивой, попятился, попытался ускользнуть в толпу, но ему преградили дорогу.
        — Братцы, — раздался возглас. — Так это ж наш скоморох! Люди, так то ж обман!
        По толпе прокатился стон, переходящий в рев. Из толпы взметнулись камни. Воротынский успел пригнуться, Филарета камень сбил с ног. Разбегались увечные, получившее исцеление. Да, куда же убежишь ? Их избивали, топтали ногами, Камни летели и в царя.
        Маржерет обнажил шпагу. Сделал ею знак, и иноземцы в доспехах, окружили царя и подводу с гробом. Алебарды опустились перед толпой сверкающей опояской. Послужили и стрельцы. Громыхнул залп из пищалей. Толпа попятилась, давя друг друга, люди побежали кто куда мог.
        Поезд с мощами вошел на опустевшие московские улицы, и под охраной иноземных наемников прошествовал в Архангельский собор.
        Шуйский ловил на себе насмешливые взгляды царицы Марфы. С Филаретом пришлось объясняться. Начал Шуйский :
        — Вижу, спешишь мне сказать! Не спешил бы!
        Филарет отвечал:
        — Одуматься бы мне ранее! Не ходить бы в Углич. Ты стоял в церкви святого Спаса у гроба отрока. Разве ты видел, Василий, у него в руках орешки?
        Шуйский нахмурился. Пора было оказать себя государем.
        — Ныне оставим говорить о том, что было, надобно говорить о том, что будет. Нетленные мощи царевича Дмитрия будут совершать чудеса исцеления, а тебе бы, ростовский митрополит, пребывать в Ростове, а не в Москве. Ты привез в Москву нетленные мощи, а не я, сие уйдет навеки с твоим именем и твоим родом.

7

        Молчанов добрался до Самбора. Пока раздумывал, как ему пробраться в королевский дворец, который занимало семейство Мнишек, Ядвига Тарло сама его призвала, узнав, что в Самбор явился какой-то москаль.
        Посылая Молчанова в Самбор, Шаховской наказывал говорить, что царь Дмитрий остался жив и скрывается, никому не признаваться,что сие выдумка. И добавил:
        — Гляди, коли признаешь, что царь Дмитрий убит, сам себя тем убьешь!
        И без поучений Молчанов знал, раз солгавши, отступать от лжи гибельно. Первый спрос у Ядвиги Тарло не о царе Дмитрии, а о князе Юрии Мнишек и о падчерице Марине. Здесь ложь не надобна, но и сказать нечего. Молчанов ничего не знал о том, что произошло с польскими гостями. Расспрашивала Ядвига Тарло в присутсмтвии нескольких панов и ксендзов. Наступил и последний спрос:
        — А теперь расскажи нам о царе Дмитрии, — предложила Ядвига. — Одни говорят убит, другие уверяют, что спасся. Ты сказал, что бежал вместе с ним. Почему ты, а не кто -либо другой?
        — Кто выскользнул от убийц, те и бежали. С нами князь Шаховской, да еще и толмач жидовин Богданка. Он от нас в дороге отбился. Шаховской в Путивле собирает войско для царя Дмитрия.
        — Почему же царь Дмитрий не явился в Самбор?
        — Про Самбор не поминал, потому, как у царя с королем неурядица.
        — Где же ныне царь Дмитрий?
        Настала пора Молчанову усмехнуться.
        — Плохо у вас думают о царе Дмитрии. Коли из-под ножа ушел, от убийц спасся, так не для того, чтобы каждый знал, где спасается. Царь Дмитрий знает, где ему искать Шаховского, знает и как меня найти, а мы с Шаховским того не ведаем.
        Кто-то из панов одобрительно заметил:
        — Он с молоду умел скрываться.
        Молчанова понесло:
        — В дороге, когда мы шли к Путивлю, царь Дмитрий говаривал, что объявится, когда люди сами позовут его на царство, изгнав Шуйского
        Все тот же пан спросил:
        — Думаешь ли ты, что это когда — нибудь случится?
        — Не миновать тому случиться! — с уверенностью ответил Молчанов.
        Ядвига Тарло отвела Молчанову комнату в людской. Молчанов расположился отдохнуть, беззвучно отворилась дверь, не постучавшись, вошел монах, что присутствовал  при расспросе у Ядвиги Тарло. Молчанов вскочил с изложницы. Своим чутьем уловил, что сейчас только и начнется серьезный расспрос. Монах сделал знак Молчанову, чтобы тот садился. Сам сел на лавку.
        — Не благословляю тебя, московит, потому как мы разной веры, — молвил он тихим голосом, но с заметной властностью. И продолжал: — Апостольская церковь печалуется о заблудших в греческой ереси, и радеет о том, как бы вернуть московитов к свету  истинной веры. Я пришел к тебе не спорить о вере, я пришел услышать от тебя правду, дабы знать, что предстоит свершить апостольской церкви в Московии. Ты назвался Михайлой Молчановым. Известен ты нам, если не всклепал на себя чужое имя.
        Ни тон строгий, ни взгляд пронзительный не испугали Молчанова. Изворотливости московскому ведуну не учиться, других мог поучить.Ответил спокойно:
        — Мне чужого не надобно, своего про все хватает.
        — Знаем мы, что ты Михайло Молчанов колдовством занимался при царе Дмитрии. У нас колдунов жгут на кострах. Теперь скажи, почему изо всех верных ему людей взял тебя царь Дмитрий?
        — По случаю взял. С ним уходил князь Шаховской, а я из страха прибег на конюшню. Третий конь для Басманова был приготовлен, да Басманова успели убить.
        Монах одобрительно усмехнулся.
        — Себя ты не преувеличил. Сие похвально. Скажу тебе не в обиду, а чтобы ты знал истинную себе цену. Ты мелкий человечишка, Михайло. Попал ты, как малое зерно меж мельничных жерновов, меж Московией и польским королевством. Двинутся жернова, и останется от тебя пыль. Но в наших силах вытащить тебя из-под жерновов. Московит, Михайло, знать бы тебе, что нам не лгут. Ложь не будет тебе во спасение. Я спрошу тебя, ты должен ответить правду. Не спеши лгать! Первый спрос: жив ли царь Дмитрий, и если жив, где он?
        Молчанов изготовился ответить, но монах остановил его жестом руки.
        — Я слышал, что ты говорил княгине, то твое дело говорить, а ее слушать. Мое дело — знать правду! Повторяю: не спеши с ответами, не спеши, ради правды. Ты сказывал, что из Москвы ушли трое: ты, князь Шаховской и... — монах, помедлив добавил: — ... и царь Дмитрий. Если третий не царь Дмитрий, то кто он — третий?
        И последнее: нас известили, что князь Шаховской поднял мятеж в Путивле. Что его побудило поднять мятеж?
        Монах поднялся.
        — Михайло, я уйду, а ты подумай, как отвечать? Не зови никого. На твой зов никто не придет. Я сам вернусь, дав тебе подумать.
        Мужеством Молчанов не отличался, потому не пошел в ратные. В колдовство свое сам не верил, зная на каком обмане оно держится. Страх придавил его. Спокойный голос монаха испугал его не менее, если бы увидел у него в руках пыточные клещи. Михайло научился распознавать власть, почуял он огромную власть в монахе. Угадать бы, что этот монах хочет от него услышать, да для догадки намека не дано. Только теперь вступило в понимание, в какое дело вовлек его князь. И решил про себя: пусть князь тешится царем Дмитрием, а здесь — не потеха.
        Монах вернулся, дав Молчанову вдоволь помучиться страхом. Присел на лавку и повелел:
        — Отвечай на первый спрос!
        — Того не видел — убит ли царь Дмитрий или жив остался. Ушли мы — убийства еще не свершилось С того часа, как ударили в набат, не видел его ни живым, ни мертвым.
        — Спрос второй: кто же из вас третий?
        Молчанов усмехнулся:
        — О третьем при вашей милости непотребно. Жидовин Богданка, что при царе Дмитрии был толмачем. Ради жалости с собой прихватили.
        — Где же этот Богданка?
        — Мы в Путивль шли. Под городом на ночеве сбежал от нас.
        — Куда сбежал?
        — Нам об том не сказался.
        — Спрос третий. Когда Шаховской мятеж ставил в Путивле, не собирался ли он объявить себя царем Дмитрием?
        — Князь Григорий — дерзок. Он и Богу поклонится и с Сатаной обнимется. Да как объявить себя Дмитрием, коли вся Москва его в лицо знает.
        — Именем царя Дмитрия мятеж ставит, а Дмитрия нет! Где он его искать собрался?
        — Говорил — сам найдется. Людское мнение укажет!
        — Не думал я, что среди московитов есть люди столь дерзкие. Жернова провернутся, все, что здесь ты говорил, в муку перемелется, а вот хлебов из этой муки не испечешь. Тебя, малое зернышко, мы из под жерновов вынем. О том, что ты мне здесь отвечал на мой спрос, помалкивай накрепко. Замкни уста — цел будешь, разомкнешь уста — погибнешь. Как отвечал во дворце Ядвиге Тарло, на том и стой. К чему сие придет, Господь укажет!

8

        Далеко не все прояснилось в Польше о московских событиях, еще менее того знали в Риме. Польские люди, что сумели убежать из Москвы в ночь погрома, разносили известия противоречивые. Одни утверждали, что царь Дмитрий спасся, другие говорили, что спастись ему никак было нельзя.
        Генерал  ордена иезуитов Аквавива ждал донесений от своих прозелитов из Польши и не склонялся ни к одному мнению о судьбе царя Дмитрия.
        Особо волновала судьба царя Дмитрия венецианских купцов, которых вытесняли из Средиземного моря корабли султана. Рушилась торговля, венецианские купцы весьма интересовались событиями в далекой Московии. Они убеждали папу Павла У поддержать царя Дмитрия, связать Московию и Польшу союзом против турецкого султана, даже ценой возведения на королевский трон московского царя.
        Так сошлось, что в те дни, когда в Польшу начали приходить известия о свержении царя Дмитрия и избиении поляков, в Кракове находился венецианский посланник Фоскарини. Он проведывал о возможности совместного выступления Речи Посполитой и Московии против султана. Известия из Москвы разрушали надежды венецианских купцов. Фоскарини испросил аудиенцию у короля. Ему важно было установить возможен ли после московских событий какой —либо союз с Московией?
        Фоскарини, сразу же после приветствий, приступил к делу.
        — Ваше величество, — спросил он, — подтверждаются ли известия, что московский  царь Дмитрий убит своими подданными? Достоверны ли рассказы прибежавших из Московии, что царю Дмитрию удалось спастись?
        Сигизмунд понимал, что все, что он скажет венецианскому посланнику вскоре станет известно папе Павлу У. Узнав, что Дмитрий сошелся с рокошанами и готовил поход за польской короной при попустительстве Римской курии, Сигизмунд затаил обиду на папу и генерала ордена Аквавиву. Разговор с Фоскарини требовал крайней осторожности.
        — Во всем, что сегодня говорят о московских событиях есть доля правды, — ответил Сигизмунд, взвешивая каждое слово.
        — Стало быть, есть правда в том, что царь убит, и в том, что он спасся и жив?
        Король ответил неопределенным жестом.
        — Тот, кто имел дело с моковитами, не имеет представления, как они умеют лгать. Меня ничто не удивит: и то, что царь Дмитрий жив, и то, что он спасся, и то, что он вовсе не царский сын. Не удивит даже и новое его появление под другой личиной. Меня не очень волнует, что они сделали со своим царем. Там всегда что-нибудь случается с их царями. Я озабочен судьбой моих подданных, тех, что отправились гостями на царскую свадьбу. У меня слагаетя впечатление, что новый царь оставляет в заложниках не только гостей, но и моих послов. Мой долг отомстить за предательство, но как я могу начать военные действия, если этот шаг приведет к гибели тех, кто уцелел после резни?
        — Ваше величество, — настойчиво продолжал Фоскарини, — Я не знаю Московии, вы ее знаете. К чему вы, ваше величество склоняетесь: к тому ли, что царь Дмитрий убит или к тому, что он — жив?
        — Я не хотел бы гадать, а хотел бы получить от своих людей точные сведения. Поведение Дмитрия желало лучшего. Я отправил в Москву своего уполномоченного. Он должен был отговорить Дмитрия от его неумеренных притязаний. Он возомнил себя императором, величал себя цесарем, герцогом Ливонским... Он вступил по этому поводу в переписку с папой. Я не мог признать подобных претензий без ущерба для чести Речи Посполитой и других европейскихъ королевств.
        Фоскарини знал закон полемики. Для того, чтобы заставить человека выболтать в споре, того, что он не хочет сказать, надобно вызвать у этого человека раздражение. С искусно разыгранным сожалением, Фоскарини сказал:
        — Если известия о смерти царя Дмитрия подтвердятся, это будет тяжким ударом для всего христианского мира. Дмитрий объявил папе о своем намерении предпринять крестовый поход на султана.
        Король вспылил.
        — Я до сих пор не могу понять, почему папа, наш мудрый пастырь, поверил в эту ложь? Если человек, которого называют царем Дмитрием , остался жив — это несчастье для христианского мира. Он обманывал всех. Он обманывал московских людей, он обманывал нас, а когда получил с нашей помощью трон, начал готовить против нас поход, чтобы захватить польскую корону. Папа поверил его обращению в апостольскую веру. В Москве он показал, что апостольская вера ему ненавистна. Мы надеялись увидеть в нем союзника, а приобрели врага. Если бы он успел поддержать рокош, Речь Посполитая превратилась бы в арену междуусобицы и сделалась бы легкой добычей султана.
        — Ваше величество, но без вашей поддержки сей Дмитрий не ступил бы ни шагу!
        — Я доверился Ордену.
        Фоскарини получиол подтверждение, которое хотел услышать от короля.
        — Ваше величество, орден иезуитов, при всей своей приверженности апостольской церкви, склонен к излишне рискованным действиям. Венеция попросила иезуитов удалиться из-за их рискованных действий. Мы же должны с горечью согласиться, что ныне союз Польши и Московии против султана не состоится.
        Зная, что папа прислушивается к мнению венецианских купцов, король нашел возможным завершить беседу, раскрыв свой замысел.
        — Ошибка в том, что объединение Московии и Речи Посполитой рассматривалось со стороны Московии, иначе сложился бы союз Московии и Речи Посполитой, если бы его создание пало бы на Речь Посполитую.
        Фоскарини возвратился в Венецию. Его опередили легенды о счастливом спасении царя Дмитрия. Особую популярность снискал купец Франческо Талами, возвратившийся из Самбора. Талами с уверенностью утверждал, что  московский царь Дмитрий спасся и скрывается в Самборе при дворе супруги Юрия Мнишка.
        — Эти россказни стоят осмеяния, — сказал Фоскарини, докладывая Дожу о своей беседе с королем. — Существо дела не в том: жив или не жив Дмитрий, а в том, что вся Польша, а не только король, пылает жаждой мести за убийства своих соотечественников.
        Дож ответил:
        — А король Сигизмунд не имеет ни средств, ни сил для отмщения. Король прав. Движение к воссоединению Московии и Польши должно начаться из Кракова. Но не прежде, чем Вавилон не будет сокрушен. Пусть московиты режут друг-друга за живого или мертвого Дмитрия, тогда уж и королю поклонятся. Сеньер Фоскарини, у нас нет иного выбора, или нашему процветанию придет конец... Нам надо употребить все силы и средства, чтобы оживить царя Дмитрия!

9

        Князь Григорий Шаховской любил показную сторону жизни, чтобы кружились возле него люди, внимая каждому его слову. А еще рвался он поближе к государевой власти, чтобы частицу царской власти схватить в свои руки. К Шуйскому невступен, так пусть явится новый Дмитрий, а при нем быть бы первым лицом. Опять, как в надавние времена, когда свершался поход Дмитрия на Москву, Путивль стал как бы стольным городом Северы. От него потянулись вервии мятежа к приокским городам, к Курску, к Кромам. Расползались по Оке до Волги, до замосковных городов.
        Шаховской еще не решался объявить поход на Москву, а уже к нему съезжались ратные из Моравска, Новгород-Северского, Стародуба, из Ливен, из Курска, из Кром, из Белгорода, из Оскола, а с ними и посланцы от всякого дальнего людства с расспросом, когда вновь присягать царю Дмитрию.
        В Ельце еще оставались полки собранные для похода на Польшу, и они были готовы выступить за Дмитрия. Отозвалась и Рязанская земля. Дворянин Истома Пашков встал во главе елецких полков и погнал гонцов поднимать Переяслав-Рязанский, Тулу и Серпухов против Василия Шуйского.
        Завозно стало и в Путивле и в Ельце. Посланцы городов осаждали Истому Пашкова, а еще более Шаховского. Требовали, чтобы они звали из укрывища царя Дмитрия. Уже мало кто верил, что он убит, а над явлением мощей царевича Дмитрия смеялись. Истома Пашков отправлял нетерпеливых к Шаховскому, Шаховской терялся, не зная, что отвечать. Держался посулами.
        Еще в большей растерянности пребывал Шуйский. Ему ли не помнить, как растаяло войско Годунова, завороженное именем Дмитрия. Убит,  сожжен, развеян его пепел, объявлен самозванцем, обретенные мощи царевича Дмитрия свершают чудеса исцеления, а по всей Севере, по заокским городам вновь бродит его имя. На какие полки ныне положиться? О полках ли дума, когда в своем доме, поднося ко рту чашу, опасался отравы? Брату своему Дмитрию не верил, потому, как имел он супругой отравительницу Годунова  Екатерину Григорьевну. Видел ее чаяния посадить на престол своего супруга.
        Положиться можно было только на вновь избранного патриарха Гермогена. И не потому, что обижен был царем Дмитрием. Глыбист был человечище. Не ревновал к высшим. Бояре боялись его прямоты и грубого слова. С боярами он в несогласии, потому и идти к нему за поддержкой. Сам пошел к нему в Чудов монастырь, в патриаршую келью.
        Не приветил царя ни улыбкой, ни движением  навстречу. Стоял истуканом. Ждал, чтобы царь под благословение подошел. Благословил. Разговор начать не поспешал. Царь пришел, царю и начинать.
        — Отче, — начал Шуйский, — болезнует душа за нашу православную церковь и за русских людей, заблудших, аки овцы.
        — Овны блуждают, государь, когда нет пастуха или пастух не радеет о стаде.
        — Мне ли не радеть о стаде! Поражено оно гибельной заразой Расстриги. Опять на польской границе нет спокойствия. Опять нам грозят тенью Дмитрия. Латинство, как надоедливый шершень. Выгоняешь в дверь, летит в окно. Латинство смутило русских людей, но пока держит меч в ножнах. Еще не поздно увещевать русских людей, тогда латинство окажется бессильным.
        — Поздно, государь! Руку, укушенную змеей, отрубают прежде чем яд поразит тело. Не держит рука меч, не удержит и крест.
        Не спорил бы Шуйский с патриархом, поднял бы меч, да не имел надежды на ратных людей, потому и изображал из себя человеколюбца.
        — Прошу, отче, пошли увещевателей! Пусть именем Господа Бога остановят заблудших, укепят колеблющихся.
        — Пошлю! В такой просьбе церковь не отказывает. А ты, государь, остри свой меч! Не оборонишь православие, падет тяжкий грех на твою голову и постигнет тебя божеское наказание.
        Идти к мятежникам выпало митрополиту крутицкому Пафнутию. Во главе духовенства он выехал в Елец. Искусный увещеватель, умел преодолеть сложности пребывания в стольном граде рядом с царем. Ему ли не знать в лицо того, кто был убит в ночь на 17-ое мая под именем царя Дмитрия. Знавал он его еще в те времена, когда назывался он дьяконом Григорием в Чудовом монастыре.
        Под Ельцом поезд духовных перехватили ратные люди и доставили пред очи Истомы Пашкова и тех воевод, что пришли к нему из ближних городов. Предстали перед митрополитом вожди ополчения Сумбулов и рязанцы — братья Ляпуновы Прокопий и Захар.
        — С чем  пришли, святые отцы? — спросил Прокопий Ляпунов.
        — Прислан я к вам патриархом и царем Василием Ивановичем Шуйским... — начал в возвышенном тоне Пафнутий.
        Прокопий Ляпунов тут же его перебил:
        — О патриархе не говорим, а царя Василия Шуйского не знаем!
        — Мы не о царе пришли вам говорить, ответил Пафнутий. Царь по Божьей воле ставится царем, а не по людской.
        — Вот оно и выходит, отче, что Василий Шуйский поднялся против Божьей воли, когда шел убивать царя Дмитрия, а Господь спас его от руки убийцы! — ответил Истома Пашков.
        Пафнутий не потерял нити своих рассуждений, еще не осознавая глубины противостояния, продолжал:
        — Я пришел говорить с вами о православной вере! В православной вере наша оборона от врагов, алчущих нашей гибели. Ныне латинство рвется порушить православную веру, а ваш бунт на руку латинству.
        — Вот видите! — воскликнул Ляпунов. — Видите, как облыжно нас хочет изобразить изменник Шуйский. О вере между нами нет сомнений. Свет православной веры не променяем на латинство. Мы встали за нашего государя Дмитрия Ивановича, коего Бог спас от руки убийцы.
        Пафнутий обрадовался такому повороту в споре. Шуйского защищать труднее, чем изобличать Расстригу.
        — Наша православная церковь обрела мощи еще одного святого. Мощи невинно убиенного Годуновым царевича Дмитрия совершают чудеса исцеления. Это ли не Божественный промысел указующий, что царствовал в Москве под именем Дмитрия пришлый вор.
        Захар Ляпунов на язык порязвязнее своего брата.
        — То Шуйского проделки!
        — Не богохульствуй! — прикрикнул на него Пафнутий.
        Но своим окриком он нисколько не стеснил Захара.
        — Отрок — не Дмитрий, Шуйский  — детоубийца и вор. Тебе, святой отец, не потакать бы вору и убийце!
        Прокопий положил руку на плечо брата, призывая его помолчать, сам же спокойно объявил Пафнутию:
        — Тебе, отче, путь чист в Москву. Шуйскому передай, что мы целовали крест венчаному на царство царю Дмитрию. И покуда собором всей земли не рассудим он ли убит, или кто-то другой, а он жив, никому на Руси царем не бывать!
        Пафнутию пересказать бы Шуйскому слово в слово, что говорил Прокопий Ляпунов, да духу на то не хватило.
        — Коснеют в воровстве! — вот и все, что он довел царю.
        Шуйский собрал служилых по городам, урядил их в полки, в их челе поставил Ивана Михайловича Воротынского. И здесь не изменил своему обычаю в обмане. Когда собирали полки, объявили ратникам, что ведут их в Елец против крымского хана, который будто бы вылез из-за Перекопа.
        У Воротынского выбора нет. Отказу преградила прежняя ложь. Замешан кругом: в убийство царя Дмитрия, в извлечении мощей незнаемого отрока в Угличе. Повел полки на Красивую Мечу, оттуда повернул к Ельцу. Под Ельцом встретился с полками Истомы Пашкова. Едва лишь московские ратные люди узнали об обмане, биться с рязанцами отказались. Одни разбежались, другие примкнули к Истоме Пашкову. Воротынский успел ускакать, ибо никто его не собирался преследовать.

10

        Встреча в Самборе Молчанова и иезуита была из тех, что свершаются на перекрестках случайностей, из которых рождается непредсказуемый поток  судьбоносных событий.                                                          
        Генерал ордена иезуитов Клавдио Аквавива послал своего гонца к супруге Юрия Мнишка, надеясь получить более точные известия о московских событиях, Шаховской в поисках подставы под имя Дмитрия послал Молчанова в Самбор. Так встретились два людских потока, чтобы объединиться для разрушения Российского государства.
        Шаховской рвался вознестись к вершине власти, и не стеснялся вступить в союз с теми, кто давно зарился овладеть Русской землей, хотя бы и превратив ее в пустыню.
        В глубокой тайне генерал ордена иезуитов Клавдио Аквавива с наиболее доверенными лицами, в том числе и с Поссевино, готовил объединение Речи Посполитой и Московии под скипетром московского царя и императора, выпестванного им царя Дмитрия. Приверженец грандиозных замыслов, он уверовал в силу тайной власти. Его не смущали злодейства. В деятельности ордена он поставил превыше всего закон: «цель оправдывает действия». Внешне он соблюдал ритуалы подчинения римскому первосвященнику, но и кардиналы и папа знали, что их власть и жизнь в руках генерала ордена. Орден имел тайны от папского престола, папе и кардиналам тайны ордена были невступны.
        Названный Дмитрий еще только вошел с малочисленным воинством в пределы Московии, орден уже начал готовить для  него людей, которым предстояло привести в лоно апостольской церкви  русских и укрепитьь трон самозванца.
        Готовить этих людей было поручено Поссевино, ибо он считался знатаком Московии после его удачного для католического мира посредничества между царем Иваном IV и Стефаном Баторием. Поссевино трудился во славу ордена самозабвенно, в грандиозных замыслах подчинить Ордену весь мир заносился и превыше Аквавивы. Принимая поручение генерала Ордена создать семинарию для подготовки русских для службы ордену возле царя Дмитрия, с восторгом развивал свои замыслы.
        — Не миссионеров надобно посылать в Московию, а поставив на службу ордену русских людей, мечом отторгать московитов от греческой схизмы. Они закоснели в своем безбожье.
        Поссевино принялся за розыск русских людей для своей семинарии. Да, где же их найти? Посылать в Московию и хватать там встречного поперечного? Долгое то дело и неверное. Доставили ему нескольких пахолоков, что жили на польской землей, а называли себя русскими. Оказались  очень дремучи. И вдруг подвернулось. Из Венеции купцы прислали ему, прослышав, что ищет московитов, молодца по имени Иван Болотников. Венецианцы мало, что о нем знали. Схватились в море венецианский корабль и турецкая галера. Турок одолели. Среди прикованных к скамье и веслу оказался московит. Спасли его от скорой смерти под палящим солнцем Средиземного моря. Представили Ивана Болотниткова Поссевино. Толмач им для беседы не понадобился. Поссевино  умел говорить по русски.
        Ратный слуга князя Андрея Телятьевского. Сызмала при оружии. И отец его был ратным у князя. Ходить не умел, а на коня сажали. Не падал. Звон оружия и пальба из пищалей были вместо колыбельной, а вместо сказок, рассказы у костра бывалых ратников о схватках с татарами, о походах царя Ивана Васильевича на Казань и в Ливонию. Князь заметил смышленого отрока. Сызмала стал приучать к ратному делу, повелел  обучить его и грамоте. Рука привыкла к сабле сызмальства, Бог наградил подвижностью и разумом. Рубился Болотников — мало кто мог устоять против него.
        Служить бы и служить у князя, ценил он ратника, да ратник чуял в себе силы неприменимые на службе у князя. Ратные хитрости превзойдя, дивился он на глупость и неповоротливость царских воевод, с коими князь ходил в походы. Когда разлился по Севере мятеж под водительством Хлопки Косолапа, по кличу которого собирались разоренные земледельцы и брошенные в голодные годы холопы, Иван Болотников пошел к нему уряжать полки.
        Когда Поссевино узнал что этот московит водил полки против царя и бояр, родилась у него мысль, что нашел нужного человека замутить Московию, если колебнется царь Дмитрий на службе ордену. Не замена ли непокорному? Римские полководцы  скидывали императоров, сами, становясь императорами. А еще к тому же обида у этого воина на татар и турок. Для всех замыслов ордена годился этот галерник.
        Когда царь Дмитрий начал готовить поход на Сигизмунда, Ивана Болотникова отправили в Польшу. Пояснили, что быть ему первейшим воеводой у царя Дмитрия. Прибыл Болотников в Польшу, когда не стало царя Дмитрия. Держали его до поры затворником в монастыре, а судьба его решалась в далеком Риме генералом ордена и Поссевино.
        Поссевино лихорадило от слухов. Одни приносили известия, что царь Дмитрий убит заговорщиками, другие уверяли, что он жив и скрывается в Самборе. А тут еще досада, что столь искусно подготовленный для великого замысла Иван Болотников оказывается не у дел и бесполезен. Аквавива почему-то медлил с приглашением. Поссевино явился к нему в Рим без приглашения.
        — Я не верю, я не могу поверить, что наш Дмитрий убит! — воскликнул он, едва вступив в кабинет генерала ордена.
        Аквавива мрачно взглянул на него. Ответ был холоден:
        — Верит нужно  Богу, а о смертных надобно знать!
        Поссевино отозвался упавшим голосом:
        — Неужели случилось самое худшее? Я монах и был лишен радости иметь сына. Для меня наш Дмитрий был сыном.
        — Даже более, чем сыном. Он был сотворен твоими руками и имел предначертание послужить  апостольской церкви. Но Орден не может обольщаться несбыточными надеждами. Я достаточно осведомлен, что наш Дмитрий убит, тело его сожжено и пепел  рассеян выстрелом из пушки. Пепел лучшее удобрение для всожести семян. Семена раздора среди московитов посеяны.
        — Опять турецкий султан нас переиграл! — сокрушенно молвил Поссевино.
        — Ныне переиграл, но мы терпеливы. Турецкая кровь горяча и нетерпелива. За нами вечность, за исламом в европейских королевствах пустота. Пусть эта черная туча клубится на востоке. Член нашего ордена высокого посвящения имел очень важную встречу в Самборе с московитом близким царю Дмитрию. Моковит умен, ловок, при нашем Дмитрии состоял колдуном. В колдовство я не верю, стало быть, этот московит искушен в обмане. Приграничье с Польшей охвачено восстанием поротив нового московского царя. От него мы узнали в чем причина восстания. Московиты не хотят  иметь царем некоего князя Шуйского, по всей московской земле распространился слух, что царь Дмитрий жив. Во многих городах ждут, когда он объявится.
        Поссевино ухватился за подсказку.
        — А почему бы моему московиту Ивану Болотникову не взять на себя имя Дмитрия?
        Аквавива остановил взлет фантазии своего собесендника.
        — Возможно он знает царский обиход, но и его слишком хорошо знают в Московии.
        У Поссевино погасла восторженность.
        — Нам не найти двойника, еще к тому же, чтоб он знал царский обиход, как знал его наш Дмитрий.
        — Двойника нам не найти, — согласился Аквавива. — Но человек, что знает царский обиход есть, в лицо он мало кому известен. Нам известен этот человек, и мы знаем, где его искать.
        — О, Боже! Сколь проникновенен наш орден! И этот человек нам доступен?
        — Нет на земле человека, который не был бы нам доступен.
        — Способен ли он возложить  на себя роль царя?
        — Рано об этом говорить. Мы должны подкрепить легенду, что наш Дмитрий жив. Пока Московия разрушается его именем замена нам не понадобится. Король Сигизмунд привержен католической церкви, но на этом все его достоинства исчерпываются. Мы имели блестящего объединителя Московии и Польши, не без вины поляков мы его потеряли. Король — посредственность, но нам надлежит расчистить ему путь к московскому трону. Ныне нам нужен не царь на московском престоле, а разрушитель царства. Пора выпускать в полет твоего кречета Ивана Болотникова.

11

        Воротынский плакался в Москве Шуйскому об измене войска. Вместе они гадали, где собрать силы на мятежных рязанцев? В Путивль в те дни явился Иван Болотников, с ним до полусотни казаков, что набрал на Днепре. Разодет, как знатный воевода, с сумой полной польских злотых. Поигрывая булавой, взошел на крыльцо воеводиной избы и по хозяйски погремел кольцом, врезанным в дверь.
        Шаховской из окна увидел всадников и прикидывал откуда такие взялись? На стук велел пахолкам открыть дверь. Дверь пришельцу отворили. Он вошел, тяжело укладывая шаги. Взгляд серых глаз — свинцовый взгляд. Князя Шаховского Болотников знал в лицо, когда тот в походы хаживал совместно с князем Телятьевским, а вот Шаховскому замечать ратного слугу ни к чему было.
        Войдя в горницу, пришелец молвил, удивив до дрожи:
        — Бью тебе челом, князь воевода! Прибыл я к тебе от царя Дмитрия Ивановича, потому, как сказано мне государевым словом воеводство над всеми его войсками.
        Шаховской ждал весточки от Молчанова — не нашел ли он кого подставить под имя Дмитрия, а вот этакого оборота не ждал. Спросил, скривив губы в усмешке:
        — Где же ты виделся с царем Дмитрием Ивановичем?
        — Не призвал он меня пред царские очи. Скрыли вы его с Мхайлой Молчановым. Об том ваша забота. Мне надобна царская печать, что у тебя находится в бережении. Тебе вот грамота от Михайлы Молчанова. Мне та грамота  ни к чему. Не в грамотах сила, а в моей воле схватить Ваську Шуйского, шубника и ненавистика рода людского.
        Болотников достал свиток и небрежно бросил его на стол перед Шаховским. Шаховской взял грамоту и заметил:
        — Больно ты тороплив! Как по имени величать не ведаю. Не на малое замахнулся — схватить Шуйского. Ныне он царь на Руси.
        — Кличут меня Иваном, отец у меня Исай, а прозвище Болотников.
        Шаховской развернул свиток, прочитал грамоту и понял, что не своим умом нашел Молчанов этого человека, а подставлен он людьми властными.
        — Откуда ты, Иван Болотников? При царе Дмитрии о тебе не слыхивал.
        — То правда! Не слыхивал, потому, как еще при Годунове на турецкие галеры попал. У весла сидел прикованным.
        — С галеры и явился?
        — Прежде чем сюда явиться, в Падуе побывал, а оттуда послан на службу к царю Дмитрию Ивановичу.
        Шаховской о городе Падуя не слыхивал. Не постеснялся спросить:
        — Где же сей город?
        Сказано было Болотникову, пославшими его, чтобы Шаховскому дал знать, что за сила стоит за ним. Болотников пояснил:
        — Город Падуя в Италии, а пребывал я там в семинарии, где обучают ратному делу.
        Ответ громоподобен. О благоволении к царю Дмитрию папы римского Шаховской знал, состоял в числе тех немногих, от кого царь Дмитрий не скрывал, что войска в Ельце собирает не для похода на султана, а добывать польскую корону.
        Болотников продолжал:
        — Готовили меня в подмогу царю Дмитрию добывать польскую корону, а обернулось, что надобно царя Дмитрия вызволять у измены.
        Вот она та сила, без поддержки которой мятеж против Шуйского, не  разгоревшись пожаром по всей земле, готов был угаснуть. Надежда одолеть Шуйского возрастала, но властью своей делиться с пришельцем Шаховской не собирался.
        — Царская печать у меня. У меня и останется, ибо вручил мне ее царь Дмитрий Иванович. Грамоту от имени царя Дмитрия Ивановича, что сказано тебе воеводство я дам. Грамоту ко всему людству, чтобы поднималось на Шуйского, припечатаю.
        Болотников давно себя приучил, чтоб ни взглядом, ни жестом, ни лицом не выражать своего внутреннего состояния, за это на галерах бичом били. До сей минуты они разговаривали стоя. Будто бы и закончен разговор, но Болотников, вдруг, предложил:
        — Присядем, князь! Присказка кончилась, время сказку сказывать.
        Умение повелевать дается не родословной, а характером. Князь под свинцовым взглядом Болотникова почувствовал, как тот берет над ним власть. Внутренне, хотя и сопротивляясь, невольно подчинился. Сел на лавку возле стола. Болотников, глядючи на него, не моргая, говорил:
        — Во всяком деле, всяк ищет свою корысть. Дело мы затеваем опасное. Неудача-голова на плаху. Удача — знать бы, что и кому надобно. Какая у тебя, князь, корысть идти против Шуйского?
        — Кто ты таков, чтоб мне учинять расспрос?
        — Рука об руку идем! Как же не расспрашивать? От удара в спину, как не уберегаться?
        Шаховской вспылил:
        — А ты, холоп, идучи на Шуйского, что ищешь?
        — Ищу, чтоб забыли о моем холопстве! Хочу своими руками добыть, что тебе досталось по роду. Ты, князь, с князьями и с боярами на палубе, а я к веслу прикован. Ежели и мне на палубу, то куда деваться князьям и боярам? К веслам приковать? Проясни, князь, что ты не в княжеском деле ищешь?
        — Царь Дмитрий...
        Болотников перебил:
        — Оставим царя Дмитрия. Нет его, и ты о том прямее меня сведан!
        — Как нет? — растерянно воскрикнул Шаховской.
        — О царе Дмитрии я наслышан. Однажды его накоротке видел. Стоял он перед смертью неминуючей, а не дрогнул, когда Хлопко кистенем над его головой поигрывал. А не ударил потому, как робости в нем не увидел. На Годунова поднялся, а куда Шубнику равняться с царем Борисом!
        — За ним войско шло...
        — Какое войско? Сказывают, что за ним шло несколько сот поляков, да несколько казачьих станиц. Днепр переходил, войско Годунова его одним криком в Днепре утопило бы. Куда же ныне укрылся сей воитель? Или мы идем с тобой, князь в его укрывище, а с ним на Москву, или кончи с обманом!
        — Без него робеешь? — попытался уйти от ответа Шаховской.
        Болотников ломил напрямую.
        — Не робею, князь! Одно дело идти с прирожденным государем и вести его на царство, другое — вести людей без него, а всего лишь его именем. Другой поход, другие люди в походе.
        — Мудрено говоришь, сразу и не уразуметь...
        — Не прикидывайся, князь, что сию мудреность не уразумел. С Хлопкой кто на Москву шел? Или не ведаешь? В его полках, что я уряжал, ни ни бояр, ни князей, ни служилых! До Москвы дошли. Стрельцы испугались за своих стрельчих, свою корысть поимели, потому и не допустили в Москву. Свою корысть и ныне поимеют князья, бояре, служилые и за Шуйского встанут. Не встал бы и ты, князь!
        — Царство без князей и бояр? То мы от твоего Хлопко наслышаны!
        — Царства без царя, без князей и бояр не стоят. А вот кому сидеть царем, а кому ходить в князьях и боярах, а кому землю пахать, то еще рассудить  придет время. Вот и надобно мне знать: вместе нам с тобой идти или ныне разделиться, до греха между нами? Ты мне в руки — печать царскую, а я и без тебя полки поведу.
        — Воеводой я тебя ставлю именем Дмитрия, а печать — со мной.
        — Еще слово, князь, о Дмитрии. Я кликну своих казаков и силой поведем тебя к Дмитрию. Нет его, не очень-то и нужен. Когда нужен будет, тогда и отыщется.
        Шаховской взглянул в окно. У избы казаки в седлах. А кто за него вступится, если Болотников объявит, что везет к царю Дмитрию? Сдался князь под напором холопа. Значения своего терять не хотел, а деваться некуда. От мятежа не отстать и к Шуйскому путь закрыт. Достал из-за пояса кошель с печатью, извлек ее и поставил перед Болотниковым на стол.
        — Бери, твоя взяла! Царь Дмитрий убит и нет ему подставы. Большую ты затеваешь смуту, и я с тобой.
        Болотников протянул руку, но не к печати.
        — По рукам, князь! Печать береги для царских указов, а кому царем быть, то всей земле рассудить, а не нам с тобой.
        — Хлопко кого шел царем ставить?
        — В том и была его погибель, что на Руси хотел без царя обойтись.

12

        Шуйский снарядил князя Юрия Трубецкого идти во главе дворянского ополчения на Путивль. От дворян не скрывали, что посланы разогнать шайки холопов. Велено было казнить каждого десятого, остальных нещадно быть кнутом и отправлять к бывшим хозяевам.
        Ополчение — не войско. При каждом дворянине — холопы. В ратных делах не искусны, к порядку в уряженных полках непривычны.
        — Вся зараза из Путивля, — поучал Шуйский воеводу. — Гришку Шаховского живым схвати. Это он, да Михалка Молчанов в Серпухове сказку пущали, что с ними царь Дмитрий спасся. Третьим, поди, не жидовин ли толмач с ними спасался?
        Отправив Трубецкого, Шуйский рассылал по городам повеления, чтобы собирались ратные люди — служилые, дворяне, дети боярские оборонять Москву от короля Сигизмунда. Не хотел сказать, что оборонять Москву надо от тени царя Дмитрия. Во главе этого войска Шуйский полагал поставить своего брата Дмитрия. Пришлось услышать осуждение из уст невестки:
        — Тебе, государь, хан и шведский король, а с ними и Жигмонт король дарят тишину, чтоб ты крамольников усмирил. Не воевод тебе посылать, а самому стать во главе войска, оказать сколь тверда царская рука.                                             
        Шуйский помаргивал, глядя на невестку. Хитра — боится, что Дмитрия побьют. Как тогда битого на царство ставить? Невестке пояснил:
        — Воротынский и Трубецкой преславные воеводы. Они рассеют воров. Мне о себе озаботиться бы. Годунов опасался моего семени, запрещал плодиться, нарушал Господню заповедь. Ныне моя забота, чтоб царство имело нследника.
        — Стар ты, Василий, наследником обзаводиться. Гляди, как бы рога не пригнули голову.
        — Стар ли я, тебе есть у кого спросить. Указать?   
        — Ведомы мне твои утешительницы. Кто ж из них о государе правду скажет? Великий князь Василий семени не посеял, царство байструку досталось...
        Шуйский усимехнулся.
        — Буде и байстрюк, так все равно мой, а не чужой!
        — С какого лиха  не люб тебе брат, что на байстрюка согласен променять?
        — А ты у него, у своего супруга Богом ниспосланного, спроси люб он мне или не люб? Князья суздалькие долго ждали своего часа, чтоб, по справедливости занять московский престол, А как пришел час, не вздымать же брата на брата. В Москве укоренилось: государю наследует сын, а не брат. Царевы братья — замятня в государстве. Не мудри, невестка, а подыскивай мне невесту, чтоб млада и дородна оказалась.
        — Погодил бы с невестой, нежданный жених грядет. Не грядет ли ныне тот, что Серпуховым прошел?
        — Словеса ты, как узоры нижешь.
        — Без словес тварь, со словесами — люди. Для того мне словеса даны, чтоб сказать тебе: задави волка, пока из колка не вышел, а пойдет гулять — большую охоту придется снаряжать.
        Шуйский пребывал в утомительных раздумьях. Юрий Трубецкой спешил, полагая, что застигнет в Путивле разрозненные отряды мятежников. Шел, не выставляя дозоры. Сторожа Болотникова встретила передовой полк Трубецкого. Себя не оказав, провожала его обходными лесными тропами. Болотников построил полки на подступах к Кромам. Дорога из леса выходила в поле, поле перегородили пешие полки Болотникова. Казаки на конях пошли в обход Трубецкому, дабы зайти к нему со спины.
        Князь Трубецкой вышел со сторжевым полком к полю, и увидев болотнитковцев, остановил коня. Остановилась и сторожа. Трубекой никак не думал, что  в столь строгом строю стоят мятежники, которых представлял себе беспорядочными толпами. Послал вестовщиков, чтоб проведали, что за войско преградило ему дорогу.
        Болотников, еще не сведав боевую стойкость своего воинства, не спешил начинать бой. Вестовщиков отпустил, велев объявить Трубецкому, что ведет войско по повелению царя Дмитрия Ивановича и предложил сложить оружие и служить прямо прирожденному государю. О том и грамоту послал, припечатав ее царской печатью.
        Трубецкой стал совещаться со своими воеводами, его войско разбежалось. Кто-то прочь убежал, а кто-то переходил служить царю Дмитрию.

13

        Разбрелась незнамо по каким дорогам плотницкая артель,что строгала струги на Ивановском озере. Стронулся с обжитого и плотник Егорка Шапкин. Погрузил свой невеликий скарб на телегу, запряг лошадку и с женой Екатериной отправились они на Дон искать дочь свою Настасью.До Дона, до казачьих станиц в степи не добрались. Перехватили их под Ельцом. Царское войско, что собирал под Ельцом царь Дмитрий для похода на Польшу,  тронулось в обратный путь на Москву   и на замосковные города. Лошадь и телегу у Егорки отняли. Скарб его выкинули, Екатерину ссадили с телеги, а Егорке приказали с подводой идти в Москву под охраной ратников. Екатерина пошла пеши на Дон.
        Бежать бы с дороги, да обозную посоху стерегли пуще, чем пленных. Надеялся, что в Москве отпустят, да царева нужда конца-края не не знает.Одни полки уходили из-под Ельца, другие ополчали, чтобы в Елец вести. Посоху собрать стало трудно. Посошные разбегались от царского зова. Егорку и других мужиков, что отлавливали  на дорогах и в деревнях погнали  по царевой нужде в Дмитров.  Пока сходили в Дмитров, Воротынский, а за ним и Трубецкой прибежали просле разгрома в Москву. Царь повелел спешно развести поляков по дальним городам. Егорку нарядили перевозить царского тестя и Марину, царицу московскую. На скрипучих телегах, на мужицких лошадках.
        В Москву царская невеста въезжала в золоченой карете, изготовленной немецкими мастерами. Запрягли в нее двенадцать лошадей цугом. На головах у лошадей раскачивались султаны, сбруя сверкала серебром.
        Царского тестя и царицу Марину посадили на телегу к Егорке. Везти их усталой лошаденке. Челядь Мнишков рассадили в тесноте в другой телеге. Юрию Мнишку и Марине снихождение, подложили соломы. На сторожбу царского тестя и царицы не поскупились. Шуйский послал их оберегать три сотни верхоконных стрельцов, при четырех приставах.
        Егорке не сказано, кого повезет, а его и не очень-то занимало, кого везти, лишь бы на телегу грузили поменьше, лошадь жалко.
        Подводу его загнали в ворота при знатном доме. Приставы вывели на крыльцо тучного, коротконогого пана с обвислыми щеками. С ним  бабенка, схожая с осой, так туго у нее перетянута талия. Платьеце на ней, так себе, да и пан пообносился.
        — О, Боже! — воскликнул пан, увидев телегу. — Сколь судьба забавляется с человеком!        
        Егорка видел, что пану обидно ехать на телеге. А спросить бы, какой леший его в Москву занес? Сидел бы в своей Литве на сытых харчах
        Девица, схожая с осой, утешала:
        — Не сетуй на судьбу, отец! Извилист ее путь. Господь не оставит нас...
        Говорила по русски. Мелькнула у Егорки мысль, что для него говорит.
        Марина подошла к лошади, понуро опустившей голову и протянула ей кусок хлеба. Лошадь вдохнула хлебного духа и отвела голову.
        — Не кормили ее хлебом, — пояснил Егорка.
        — Бедная лошадка. Береги ее, далеко ей нас везти...
        Тронулись в путь. Когда Егорка увидел четырех приставов, да насчитал до трехсот верхоконных диву дался, что этакую польскую голытьбу везут с таким бережением.
        Солнце припекало. Пыль на дороге клубилась желтым валом, хрустела на зубах. До ночи немногим не дошли до Троицкой обители. Егоркиных ездоков устроили в ямской избе. Остальные кормили комариков у костра. Егорка прибился к костру стрельцов. Стрельцы угостили его похлебкой из общего котла. Егорка поинтересовался:
        — С чего бы для пузатого ляха и на осу схожей его дочке такая сторожба?
        Стрельцы переглянулись. Один из них них, посмеиваясь, пояснил:
        — Не твоего ума дело. Сказано — вези, так вези, скажут скидывай в овраг, так скинешь.
        А другой стрелец добавил:
        — Говоришь бабенка на осу похожа, гляди как бы эта  оса тебя до смерти не ужалила.
        Егорка заскучал и показал, что ему вовсе не интересно кого везет.
        — Польские гости мне без нужды. Знать бы, когда меня отпустят?
        Тут же получил разъяснение:
        — Ты на царевой службе, а когда ей конец, об том царь знает!
        Каков ныне царь знал и без стрельцов, потому положил про себя — бежать.
        Троицкий монастырь миновали в обход, словно бы прятали польских гостей от лишних глаз. Вошли в провальные леса. Сосны не в обхват. Дорога сузилась, рядом с телегой конному нет пути.Отец и дочь о чем-то заспорили на своем языке.Дочь, вдруг, обратилась к Егорке:
        — Известно ли тебе, возчик, кого ты везешь?
        Егорка, хотя и был предупрежден стрельцами, любопытства своего не потерял к тем, кого вез. Осторожно ответил:
        — Сказано едем до Ярославля, а кого везу, не сказывали.
        — Скажи, возчик, служил ли ты царю Дмитрию?
        — Как же не служить царю? Царю всяк служил. Перед лицом царя Дмитрия я лицом стоял. Он на коне, а я пеши. А потом он на Красном крыльце пожаловал мне струги делать, чтоб под парусом по Волге плавали. Не стало царя Дмитрия, струги стали без нужды.
        — Царь тебя жаловал?
        — Жаловал... Струги делать пожаловал.
        — А скажи мне: как тебя называть?
        — Егоркой называют.
        — Царь тебя жаловал, ты любил его?
        — Царь не девка! С чего бы  его любить? Государя почитать надобно.
        Спрос продолжался:
        — Царя не стало, сказывали тебе, что сделалось с его супругой — царицей?
        — Я в Москве не пребывал на его свадьбе, а в моем углу не слыхано.
        — Знай же, Егорка, что везешь ты царицу Московскую, супругу царя Дмитрия и отца моего.
        До се Егорка не оглядывался. Оглянулся в испуге, да тут же и подумал, чего пугаться. Слов его никто не слыхал, службу исполнял, как велено.
        Марина продолжала,начатый разговор.
        — Вижу, Егорка — не веришь, что с тобой говорит царица.
        — Веруя едино в Бога, а более ни во что!
        — Вернется царь Дмитрий, поверишь. Неужели старая крыса могла загрызть ясного сокола? Ушел он собирать войско, что бы отомстить изменнику, коего ныне царем называют.
        — Хотя бы и взаправду царица, а слова твои опасные...
        — Ты с приставами и стрельцами помалкивай, тогда службу царю сослужишь, я твоей службы не забуду.
        В Ярославле уже было приготовлено подворье для царского тестя и царицы. Соединили две избы в одну. В  одной избе место для Мнишка, в другой горница для Марины. У каждого свои слуги. Зажили будто господа. Здесь тайна перестала быть тайной. Называли их по именам, а кто-то из приставов в насмешку заметил:
        Во тебе, царица, дворец!
        В Ярославле строгости не московские. Разговоры вольные. Говаривали, что царь Дмитрий, хотя бы и убит, а Марина, его супруга: разве не царица? А иные  шептались с  уха на ухо, что царь Дмитрий спасся и скоро явится.
        Егорка толкался в толпе любопытных возле царской избы. Окликнула его польская бабенка.
        — А ну мужичина, принеси бадью воды, мне в гору не под силу.
        Почему же не услужить? В упрек такую службу не поставят. Егорка подхватил бадью, и — бегом под гору, к колодцу. С бадьей обратно поднимался тихим шагом, чтоб не расплескать воду. Та ж польская бабенка распахнула калитку, пропуская Егорку во двор. Стрельцы не обеспокоились. В их понятии Егорка человек не опасный. Ставил он в сенцах бадью на лавку, тут и подошла к нему царица.
        — Егорка! — прошептала она, — сослужи службу царю Дмитрию. Возьми у меня грамоту, спрячь ее покрепче. Отнеси грамоту в монастырь Борисоглебский, что стоит неподалеку от Ростова. Найди в том монастыре монаха Николая Мело. Передай ему грамоту. Вернется царь Дмитрий, не обойдет тебя милостями.
        Передала ему свиток с грамотой и мешочек похожий на ладанку.
        — Здесь тебе злотые на дорогу. Сейчас я бедна, а вернется царь Дмитрий, награжу тебя по царски. Приставам не говори себе на погибель!
        Егорка вышел и опасливо оглянулся, не обыскали бы стрельцы. Стрельцы играли в кости, взгляда на него не обратили. Ушел на берег. В кустах, в потае, достал из-за пазухи мешочек. В мешочке польские злотые. Такого богатства, отродясь в руках не держал. И весь труд — отнести грамоту монаху. Опасно? А ради чего себя оберегать? Жива ли Екатерина, где там среди казаков затерялась Настасья? Одно живое существо при нем — Ночка. Ночкой лошадку назвал, потому,  как появилась на Божий свет ночью.
        Пошел на выгон. На выгоне стерегли лошадей всей посохи. До водопоя дадут довести, а сядешь верхом, узрят. Никуда от догляда сторожей не денешься, да и  верхового на дороге всякий стражник задержит.
        Подошел к Ночке. Последнее существо, что связывало его с прежней жизнью. Гладил ее, приговаривая:
        — Сходили мы с тобой, Ночка, на Дон. Что мы искали на Дону? Незнамо чего искали, незнамо, что нашли, а Настасью потеряли. Сходили обратно домой в Горки, и там ничего не обрели. Я бездомный сирота, и ты сиротинушка бездомная. Отпустил бы я тебе, далеко не уйдешь. Поймают и стреножат. Попрощаемся навеки. Живи, пока жить дадут.
        Утер рукавом слезы, потрепал Ночку за холку и пошел прочь. От костра окликнули посошные:
        — Иди, Егор! Поснедай ухи!
        Коли зовут, почему же не подкрепиться перед дальней дорогой? Сел к котлу. Ложка за голенищем. Уха не чета той, что варил на мещерских озерах. Стерляжья. Ложку — в уху, ложка стоит и не падает.
        — По дому заскучал? — спросил мужиченка, коего, как и Егорку, насильно в посоху поставили.
        — А ты не скучаешь?
        — Объявили, — пояснил мужиченка, — завтра на Москву нас повернут. Ратников собрали, их оружие везти. От Москвы до Серпухова — рукой подать!
        — Да кто же тебя с царевой службы отпустит? — огорчил его таварищ по сторожбе.
        — Глаза есть — поглядим, ноги есть — уйдем.
        У Егорки захолонуло в груди. Рано распрощался с Ночкой. До Ростова в обозе дойти, а там, если глаза есть, поглядеть бы...

14

        Бегство Ивана Воротынского и Юрия Трубецкого открыло Ивану Болотникову дорогу на Орел, а с Орла на Тулу, на Серпухов, а там и до Москвы рукой подать. Горячие головы, а с ними и князь Шаховской, уговаривали идти на Москву изгоном о двуконь, как татары ходили, в обход малых городов.
        Шаховскому пришлось убедиться, что наибольший воевода в ратных делах не прост. Прояснил Шаховскому и прочим воеводам, коих подбирал князь, что дойти до Москвы не велик успех, да на конях городов не берут.
        — На Москву надо идти всей громадой или иметь впереди царя Дмитрия. Громада еще не собрана, и Дмитрия нет!
        Шаховской начал перечислять города, что успели во второй раз целовать крест царю Дмитрию, Болотников перебил его:
        — Городовые полки? Дворяне, дети боярские, служилые? Они сегодня крест цедлуют Шуйскому, завтра Дмитрию, потом опять Шуйскому. Им царя Дмитрия подавай, а где он царь Дмитрий?
        В душе Шаховской слал проклятия Молчанову, а ответить было нечего.
        — Наша сила в тех, кому стала невмоготу боярская татьба, — продолжал Болотнитков. — Наша  надежа на тех, кто  остался из гультящих от Хлопко, на казаков, на тех кто ушел в бега от Годунова.
        — Не сам ли ты, Иван, надумал на царство сесть?
        Болотников усмехнулся. Не понять то ли в посмех ответил, то ли всерьез:
        — В Риме ставили императоров легионы. Ставили и смещали. Я тебя, князь, поставлю царем, а себе возьму легионы.
        — Какая сорока тебе принесла на хвосте, что делалось в Риме?
        — Зело жалко, князь, что та сорока тебя стороной облетела. Чтоб наступила тишина на Русской земле, чтоб соседи трепетали перед Москвой, государь не должен делить власть ни с боярами, ни с князьями. Потому идти нам на Москву не изгоном, а всей людской громадой.
        — О царе в шутку сказал?
        — Царствами, князь, не шутят! Подлого рода царя Русь не примет! А ты, князь, Рюрикович. Ты — царского рода.
        — В одинадцатом колени от Владимира Мономаха. Князь, от которого пошли Шаховские, сложил голову в битве на Куликовом поле, обороняя русскую землю от хана Мамая. Предки мои в великих князьях не стояли, но род мой не ниже рода Шуйских.
        — Не Шуйский тебе, князь, колода поперк. Свои за камзол ухватят, тебя князья и бояре на царство не пустят. Видывал ли ты, князь, как медведь до меда добирается?
        Я видывал. Ночью, когда пчелы спят, снял с колоды улей и в воду опустил. Подержал в воде, поднял и слушает — гудят ли. До четырех раз опускал. Потом вышел из озера на берег, улей разбил, а мед сожрал. Зверь умен и терпелив, а человек глуп и тороплив. Крикни мы тебя, князь, сейчас царем, одни разбегутся, другие рогатину схватят. Нам бы прилучить именем Дмитрия, а тех, кто против нас  с рогатиной, окупнуть, как медведь пчел топил.
        — Кто же те, что с рогатиной?
        — Те, кто от Рюрика свой род ведут, коих царь Иван не успел казни предать: князья, бояре и вышеначальные. Мы изберем царя по общему согласию нашего воинства. Имея войско, те легионы, что в Риме императоров ставили, как не получить общего согласия?
        К Кромам подходили и подходили ватагами и по одиночке беглые крестьяне, беглые холопы, ратники, разбежавшиеся от Воротынского и Трубецкого, валом валил всякий гультящий люд.
        Болотников разослал по городам вестовщиков с грамотами, припечатав их царсой печатью:
        «Вы все, боярские холопы, избивайте своих бояр, берите себе их жен и все достояние их — поместья и вотчины! Вы будете людьми знатными, и вы, которых называли шпынями и безименными, убивайте гостей и торговых богатых людей; делите меж собой их животы! Вы были последними — теперь получите боярство, окольничества! Целуйте крест прирожденному государю Дмитрию Ивановичу!»
        Шаховской прочитал грамоту и завис над ней. Не поднимая глаз на Болотникова, едва слышно выговорил:
        — Были последними, а ты ставишь их первыми! Разбоем царства не ставятся.
        — Мой побратим Хлопко сказывал: «царства разбоем ставятся». Без разбоя и нам царство не поставить! Тебе князь в Путивле сидеть, людей ополчать, а мне над Москвой промышлять.
        Время трогаться в поход, а тут неминучая встреча бывшего холопа и его господина. В Кромы пришел с отрядом запорожских казаков князь Андрей Телятьевский.
        Шаховскому было очень любопытно поглядеть на их встречу.
        — Где тут Ивашка Болотников? — раздался в сенях голос князя.
        Болотников сидел у стола на лавке. Навстречу не встал. Князь Андрей переступил порог и остановился, уставившись на Болотникова, ожидая, что тот встанет перед ним, Болотников не шевельнулся, а соблаговолил резрешить князю войти.
        — Входи, князь! Садись, гостем будешь. Прикажу угостить тебя по княжескому чину.
        «Откуда у этого холопа столь великая сила?» — дивился про себя Шаховской.
        Князь Андрей был и властен и вспыльчив, а тут стоял, онемев от дерзости. Рука его сама собой легла на рукоять сабли. Жест этот не смутил Болотникова. Дерзил, как на посмех.
        — Садись, князь! Нам с тобой не спорить, чей дед ближе к царю стоял. Ты — князь, я твой бывший холоп. У меня под началом войско, числом за двадцать тысяч перевалило, за тобой и двухсот сабель не наберется.
        Князь Андрей сделал два шага к столу, так и не снимая руки с рукояти сабли. Но не не сел. Болотников повторил:
        — Садись, князь! На большое дело идем, а большому делу надобна одна голова. Моя голова!
        Князь Андрей начал гневно:
        — Где это ты, Ивашка, поднабрался?
        — У Хопки поднабрался, когда князей и бояр мы с ним, как волков в обкладе гоняли. Ты меня, князь, в годуновский голод со двора выгнал на голодную смерть, нашел я пропитание у Хлопки. В схватке с татарами меня заарканили, туркам на галеры продали. На галерах мне и сгибнуть бы, кабы ту галеру италийский корабль не потопили бы, а меня италийские воеводы готовили к ратному делу воеводой к царю Дмитрию.
        — Кто же те люди, что имели власть ставить воеводу для царя Дмитрия?
        — О тех людях спроси у царя Дмитрия.
        Князь Андрей последовал приглашению и сел супротив своего бывшего холопа.
        Под холодным взглядом Болотникова князь Андрей заметно остужался, но все же попытался сохранить свое княжеское достоинство.
        — Скажи Ивашка, — спросил он, будто бы смиренно, — чей же ты воевода, ежели нет царя Дмитрия?
        — Жив ли царь Дмитрий Иванович, то князь твоя забота и князя Григория. Моя забота идти с войском на Москву, чтоб схватить изменника Шуйского.
        — Неужто двадцать тысяч ратников собрал?
        — С посохой того поболе будет.
        — Тогда, Ивашка, что есть в печи, на стол мечи. Чудеса Господни! Земля перевернулась. Не я холопа, холоп меня потчует. Поднялся бы из гроба царь Иван Васильевич, бревен на плахи не хватило бы, чтоб головы рубить. Как снопы ложились бы под цеп и бояре и холопы.
        Пировали князь Телятьевский и князь Шаховской с бывшим холопом до полуночи. Князя Андрея и князя Григория повели на ночеву под руки, чтоб не залегли спать, где непопадя. Болотников будто бы придремал за столом. Едва увели князей, дремоты, как не бывало. Всю ночь в городе было шумно. Рвались на цепях собаки, ржали кони. К рассвету войско Болотникова, в трубы не играя, вышло из города. Когда князья проснулись уже и пыль на дорогах улеглась.
        Князья сели опохмеляться. Князь Андрей Телятьевский после первой чарки разговорился.
        — Этого воеводу из холопов бить бы батогами до изнеможения. Ишь, голову задрал! Не свалилась шапка с головы. Вместе с головой!
        — Обидно?
        Князь Андрей зарычал.
        — Кости ломит от обиды!
        Шаховской опрокинул в рот вторую чарку, похрустел огурцом и молвил:
        — Был бы с нами царь Дмитрий, без надобности оказался бы нам этот холоп. За тобой и за мной кто пойдет? За ним вся чернь поднялась.
        — Истома Пашков, братья Ляпуновы...
        Шаховской перебил:
        — Они за царя Дмитрия поднялись. Не окажем им Дмитрия, они нас на копья посадят!
        Телятьевский ответил сокрушенно:
        — По мне, хотя какого-никакого Дмитрия сыскалось бы, а все не под властью холопа.
        — Болотников без Дмитрия обойдется, а мы — никак! Где его сыскать, чтоб обличьем был схож, чтоб царский обиход знал, чтоб себя оказать умел, чтоб рожу его никто не узнал бы. Подождем, князь Андрей, нашего часа. Холоп с Шуйским сцепятся, из обоих кровь потечет, тогда вот поглядим!

        Глава вторая

1

        На рассвете войско Болотникова вышло из Кром, к вечеру встали всей силой под Орлом. Из Орла прискакали дети боярские и посадские с оповещением, что город снял крестоцелование Шуйскому, целовал крест стоять за царя Дмитрия. Болотников не обольщался сей поспешностью. Легко сняли крестоцелование одному, так ж легко снимут и другому. Велел город держать в обороне от Шуйского, в войско отдать черных людей, нарядить посоху. Наутро войско двинул в обход города, чтоб не разграбили жителей, а сам в сопровождении отряда конных хлопковцев, проследовал через город.
        Для ратных дел имел он боевого коня, доспехи и кольчугу, перед людьми оказать себя взял коня из табуна крымского хана в золоченой сбруе. Одел кафтан шитый серебром. На голове соболья шапка, на плечах соболья паволока.
        По городу проезжал под перезвон колоколов. Люди стояли на улицах. Мало кто знал в лицо царя Дмитрия. Иные, указывая на Болотникова, кричали:
        — Вот наш прирожденный государь!
        Никто не перебивал крикунов.
        В Туле со своим ополчением стоял Истома Пашков. Болотников не спешил с ним соединяться. То дворянское ополчение. С Истомой Пашковым грядет тяжелое объяснение о том, где царь Дмитрий. К тому же и грамоты, что рассылал по городам Болотнитков, не всякому горожанину и посадскому по душе. Истоме Пашкову послал сказать, чтобы соединялся с рязанцами и шел бы на Коломну, где и встретиться. Сам же, обойдя Тулу по Косой Горе, вышел на серпуховскую дорогу. Впереди две заставы: Серпухов и Коломна. Серпухов — деревянный острог, Коломна каменная крепость. Брать эти города осадой — время терять, Шуйский успеет ополчиться.
        Главные свои силы Болотников повернул к Коломне на соединение с рязанцами, что во главе с братьями Ляпуновыми Прокопием и Захаром сошлись под Коломной с Истомой Пашковым. С Серпухова на Москву в это время двигались гультящие и казаки, разбивая по дороге боярские и дворянские усадьбы.
        В Коломне сидели воеводами Иван Бутурлин и Семен Глебов. В подмогу им был прислан князь Семен Прозоровский. Рязанцы на приступ не пошли. Прозоровский и Сукин на радостях поскакали в Москву объявить Шуйскому, что воры рассеиваются. Пока они в Москве радовали Шуйского своими россказнями, подошло войско Болотникова. Грамотки его сработали. Стрельцы отворили ворота, и первыми кинулись грабить хоромы коломенских бояр и животы торговых людей.
        Шуйского кидало из огня  в полымя. Не успела умолкнуть похвальба Сукина и Прозоровского, еще не пришло  известие, что пала Коломна, а из Бронниц прибежали лучшие люди с плачем и стенанием, что валом валят холопы, беглые и гультящие и разбивают на своем пути усадьбы.
        На защиту Москвы Шуйский назвал князя Федора Ивановича Мстиславского, своего брата Дмитрия,  князя Ивана Воротынского, князей Василия и Андрея Голицыных, всех тех, с кем шел убивать царя Дмитрия.
        Пока воеводы уряжали полки спасать и себя  и Шуйского, к царю явился его племянник Михаил Скопин-Шуйский. В ратных делах его чин не велик, а при дворе был поставлен при царе Дмитрии  мечником. Всего-то ему  от роду двадцать лет, дерзнул сказать дяде:
        — Государь, Москва открыта ворам. Воеводы твои навыкли побеждать, когда у них десятеро на одного во вражеском войске. Московские люди ныне не надежны. Толпа с толпой столкуются. Дай мне царскую дружину, дай мне по моему выбору стрельцов, дай мне собрать кого сам выберу дворян и служилых. Мне большого войска не надобно, соберу тысячу молодцов, остановлю воров.
        Что могла сделать тысяча воинов? Не убавила бы эта тысяча и войска воевод. Шуйский готов был сатане поклониться, лишь бы усидеть на троне. Почему же не дать племяннику попытать своего счастья?
        Собирал Скопин умелых ратников. Так сходилось, что те, кто был умелым, хотя бы Василия Шуйского и не любили, но и воры были им невтерпеж.
        Стрелецкие головы и сотники царской дружины предлагали стать на пути воровской рати и ударить им в лицо. Скопин распорядился иначе. С малых лет его увлекало ратное дело. Не саблей махать, не из самострела пускать стрелы, не из пищалей палить по пустому, а увлекали его рассказы бывалых ратников о разумных воеводах, что не множеством побеждали, а воинским лукавством. Когда овладел грамотой, вычитывал он в летописях сказания о битвах на русской земле. Навык латыни, читал о римских войнах.
        Не собирался он со со своими полутора тысячами сходиться лицом к лицу с воровским войском, числа которого никто не знал. От лазутчиков от требовал, чтобы они ежечасно доносили ему какими дорогами идут воры. Дал он воровскому войску беспрепятственно переправиться через речку Пахру. До Серпуховских ворот оставался ворам один переход.
        Пока воровское войско переправлялось через Пахру, Скопин обошел его стороной и, как только, Пахра была перейдена, ударил на воров со спины.
        Болотниковцы ждали московские полки с лица. Внезапность смешала их ряды, а удивились они до беспамятства. Побежали кто куда мог. У Скопина навычные к бою ратники, болотниковцы  — толпа из непривычных к ратному делу. Побито их было несчетно. С Серпуховской дороги войско Болотникова было согнано.
        Рассудить бы царским воеводам, что юный ратоборец дает им время урядить полки для обороны города у его стен, но княжеская спесь и душевная паника толкнули их на погибель. Мстиславский с сотоварищи вывели наскоро уряженные полки встретить Болотникова на подступах к селу Коломенскому. Лицом к лицу была задумана встреча, да не состоялось битвы. Московское войско без боя было сражено именем Дмитрия. На глазах воевод редели полки. Иные разбежались, а холопы, слуги боярские, голь городская и посадская перебежали к Болотникову. Воеводы едва успели ускакать от неминучего плена.
        Болотников довел войско до Коломенского. Под вечер похолодало. Воздух прозрачен. Открылись взгляду золоченые купола московских церквей.
        Болотников не ждал такой удачи. Перед ним Москва и защищать ее некому. Полководцу выпадает, хотя бы раз в жизни звездный час, судьбоносный для него час. Пропустишь, не заметив, минет и не вернется.
        В царских хоромах в Кремле — великое расстройство. Те, кто ставил царем Василия Шуйского, не стесняли себя, напав на него с упреками. Шуйский не стал отбиваться. Всех не переговоришь. Наседали на него Голицыны, Мстиславский, Воротынский, Шереметев.
        — Вот оно, опять вылезло! Ради чего было убивать одного Расстригу, чтобы получить другого того лише. Сраму с мощами  на свою голову приняли, по твоему, Василий наущению. Назывался ты царем, разума на то не имея.
        Шуйский протянул скипетр Воротынскому и молвил:
        — Бери и царствуй!
        Воротынский отшатнулся от скипетра. Шуйский протянул скипетр в толпу бояр.
        — Отдаю! Берите, кто смел! Ты, Мстиславский! Ты, Василий Голицын, берите!
        — Не искушай без нужды! — ответил Василий Голицын. — Когда шли убивать царя Дмитрия, ты схватился за скипетр двумя руками. Ныне, что же? Руки жжет? Терпи, хотя и очень горячо. Ответствуй за содеянное! Воры у ворот, не время скипетром забавляться!
        Полки болотниковцев в это время подходили и подходили к Коломенскому. Болотников стоял на пригорке и глядел на Москву. Солнце медленно садилось. Гасли один за другим купола на храмах. Болотникова давило предчувствие, что настал решающий час в его походе. Вот сию минуту, не давая войскам передышки, двинуть их на город. Утомленные переходом ратники воспрянут надеждой овладеть Москвой и несметно обогатиться, а иных поведет сладость мести за изломанную жизнь.
        Хлопко двинулся бы на город, а что далее воспоследует, не задумывался бы. Болотникова учили в Падуе задумываться. Учили, что большие города сильны в обороне не только крепостными стенами, а паутиной больших и малых улиц, а еще и переулочками. Каждый дом становится крепостью, каждый  защищает уже себя, а не город. Так  учили захвату европейских городов, где дома из кирпичей и камней. Москва деревянный город. Вспыхнет, как стог сухой соломы. В том костре сгорят  московские люди, сгорит и его воинство.
        Солнце опустилось за частокол соснового леса. Упали сумерки, потемнело небо, а над гордом стояло зарево. Город не спал. Болотников приказал поставить шатер на взгорке. Мысли о Москве гнали сон. И чем дольше раздумывал, тем больше препятствий для изгона на Москву подсказывал ему ратный опыт.
        Небо осыпали звезды, под их светом угас звездный час полководца.

2

        Коломенское превращалось в укрепленный стан. Болотникову это не приносило утешения,хотя ежедевно прибывалик нему ватаги гультящих и обездоленных. Если бы они были еще к тому же и искушенными ратниками. Обездоленные? Но в бою не обездоленность решает дело, а ратное умение. Надеяться бы ему на ополчение рязанцев братьев Ляпуновых и Истомы Пашкова. Не складывалась эта надежда. Призывами разбивать бояр, дворян и детей боярских, да брать их животы за себя, собрал он войско  из голытьбы, да как бы не оттолкнуло это рязанцев?
        Сходились к нему со всех сторон холопы и обездоленные, а уже доносили, что Смоленск встал за царя Шуйского, и смоляне о Дмитрии и слышать не хотят. Опасаются, что царь Дмитрий отдаст Смоленск полякам. В Смоленске, Зубцове и Ржеве князь Иван Куракин собрал войско и идет в Москву на подмогу Шуйскому. Начиналось движение, которое Болотников смутно предугадывал, натравливая низших людей на высших. Он расчитывал овладеть Москвой до того, как движение против него наберет силу. Очень его обнадежило, что царские войска разбегались перед ним без боя.
        А тут вот она и неизбежная встреча с вождями дворянского ополчения рязанской земли. В тот час, когда он стоял на взгорке в Коломенском, а к нему подходили толпы голытьбы, он мог  пойти изгоном на город, ныне брать Москву — осадой и приступом. На осаду нужны большие силы, а к приступу Москва подготовилась. О приступе без рязанских полков и думать нечего.
        Рязанское ополчение стало под селом Котлы. Угроза для Шуйского огромная. У Болотникова дума, как бы это ополчение привязать к своему делу понадежнее. В коломенский острог для разговоров с ним пришли Истома Пашков, Григорий Сумбулов, Прокопий и Захар Ляпуновы.
        Приветствовали друг друга, будто бы и душевно, но каждый настороже. Сели на лавке в шатре возле стола из дубовых досок. Угощать гостей Болотников не собирался. Не в его нраве было решать ратные дела во хмелю. Угадал,по тому, как вошли, как рассаживались, что перед ним не Шаховской, возомнивший, что его могут крикнуть царем и не вздорного нрава князь Телятьевский. Мужи основательные.
        — Заждался я вас, — молвил Болотников. — Москва стояла, как улей без пчел, вынимай соты с медом беспрепятственно, никто не укусил бы. Ныне к Шуйскому собрались ратные люди, будут кусаться.
        — А как бы им не кусаться? — ответил Сумбулов. — Твоими грамотами у Шуйского собирается войско. Бояре, дворяне, дети боярские, коих ты повелел бить и сничтожать, а животы их за себя брать, неужели не постоят за себя?
        Вступил в разговор Прокопий Ляпунов:
        — Шуйский никому не люб, из страха перед разбоем к нему под руку идут. Пора призвать к Москве царя Дмитрия. Как появится, без боя Москва ворота откроет.
        Болотников отвечал, как камни клал.
        — Я государю не указ, он мне указывает. На бояр у него велика обида, потому и предаю их разорению. Повелел мне государь Москву взять. Сам издали поглядит, кто ему прямит, а кто с изменниками заедино.
        — Царю виднее. — молвил Прокопий Ляпунов. — А нам общим согласием обдумать бы, как государя нашего Дмитрия Ивановича к Москве призвать.
        — Общим согласием? — переспросил Болотников. — Общее согласие за теми, кого больше. Вы пойдете под моей рукой, ваши пойдут за вами. Я пойду под твоей рукой, Истома Пашков, или под твоей рукой Прокопий, мои не пойдут. Или нам  по добру разойтись и поврозь служить царю Дмитрию, чтоб в битве не замешаться, или всем идти заодин под моей рукой покарать Шуйского.
        Вмешался Сумбулов:
        — Не с того конца мы заходим. Спросить бы московских людей, будут они оборонять Шуйского? Тогда видно будет идти на приступ или сажать Москву в осаду?
        Не порешив с чего начинать осаду Моквы, разошлись. Сумбулов посулил послать туляков проведать, что думают московские люди. Болотников упустил свой звездный час. Своими грамотами  он возбудоражил гультящих, кои в Москве силы не имели. Горожане и посадские дорожили своим домами и своими животами, ворам отдаваться не собирались. И патриарх стоял против воров.
        Утром грянул и растекся над Москвой колокольный звон. Сумбулов собирался с утра поискать среди своих людей, что имели знакомцев в Москве. Колокольный звон смутил его. Пришел он к Прокопию Ляпунову.
        — Трезвонят все колокола.Что у них стряслось? Не умер ли Василий Шуйский со страху?
        Прокопий покачал головой.
        — По нему колокола так не трезвонили бы. Поднимают православных на воров, а мы с ворами, стало быть, и на нас!
        — Посылать ли кого-либо прознать, что деется в Москве?
        — И без засыла видно и слышно. Церковь поднимает на нас московский люд.
        — Выходит, что нам за Болотникова с православным людством биться?
        — Не ты ли умягчил наш спор с Болотниковым?
        — А как не умягчить? Мы у него в стане. А ежели он ныне двинет свою громаду на наше ополчение, а московские люди не выйдут из города, чтобы нас оборонить? А и то скажи: похоже ли на царя Дмитрия прятаться незнамо где, когда его войско стоит у московских стен? Повелел, дескать, Болотникову царь Дмитрий Москву взять...Не другой ли кто ему это повелел? Идет он по русской земле разорителем. Разве так шел царь Дмитрий? Шел он ко всем лицо оборотив, а его воевода идет, как шел Хлопко, лицом к холопам. Не будет с нами царя Дмитрия, московские люди за Шуйского встанут, и Москвы мы не возьмем. Ради кого головы на плаху класть? Колебнулась у меня вера, что царь Дмитрий жив Не говорю я о том, а был ли он воистину царским сыном?
        — Я об том и думать не хочу. Был ли он или не был сыном царя Ивана Васильевича, а был царем, коих до него не бывало. Бояр в узде держал, государству радел. А по какой причине его не могут оказать, и я в сомнении. Другого подставить нельзя, а того, что царствовал, стало быть, нет. Туляков своих пошли в Москву. Пусть проведают, что московские люди думают, а еще и сказали бы они о нашей думе московским воеводам князю Мстиславскому и князю Воротынскому.
        — Тогда и Василию Шуйскому...
        — И Василию Шуйскому. — мрачно согаласился Прокопий. — С Шуйским нам самим счеты сводить, а не пришельцу от папистов.

3

        Иван Болотников расписывал, где и каким полкам идти приступом на Москву. Истоме Пашкову указал перейти со своим полком на Ярославскую дорогу, оттуда пробиваться на Сретенский монастырь и к Троицким воротам Кремля. Сумбулову и Прокпию Ляпунову назначил идти на Смоленскую дорогу, оттуда приступать через Дорогомилово к Арбатским воротам и сойтись пашковцам и ляпуновцам у Никольских ворот Кремля.                                                       
        Хлопковцам и казакам, как самым надежным, Болотников определил идти через Симонов монастырь на Воронцово поле, а оттуда прорываться к Фроловским воротам. Наказал своим жечь город нещадно, чтобы огнем и дымом выкурить Шуйского, стрельцов и дворянские полки из Кремля без приступа, ибо приступать к кремлевским стенам было не с чем. Дозорные принесли известие, что лед на реке крепок, не обломится. Еще не рассвело, Болотников начал сводить полки с Серпуховской дороги на Коломенскую.
        В Москве в тронной палате с вечера сидели с царем все его воеводы.Они получили известие от Истомы Пашкова, что утром назначен приступ. Знали и роспись Болотникова, кому и куда идти. Знали что биться придется с многочисленным воинством на Серпуховской и Рязанской дорогах. Сидели в размышлении с царем князь Федор Мстиславский, князь Иван Воротынчкий, князья Василий и Андрей Голицины, царевы братья Дмитрий и Иван. На удивление князьям и воеводам был призван на сей совет Михаил Скопин-Шуйский.
        Дозорные принесли известие, что войско Болотникова тронулось. Стоял морозный  26-ой день ноября.
        Шуйский объявил:
        — Волки вылезли из затайки! Обкладывают город, как овчарню. Как мыслите, воеводы, оборонять город?
        Не очень-то рвались высшие ратные чины со своими розмыслами. Никто не спешил подставить себя под поражение.
        Шуйский дал помолчать и молвил:
        — Тут мы поглядели кому судьба сулит удачу, и увидели удачу на челе Михаила Скопина. Хоть и молод и не искушен в битвах, как вы воеводы, но перстом Господа отмечен. Отдадим ему полки, коим держать оборону от Серпуховских ворот и до Симонова монастыря, куда идут воры, а на Ярославской и на Смоленской дорогах пусть сойдутся старейшие воеводы, что бы не обидно было тулякам и рязанцам стать под руку именитым.
        Федор Иванович Мстиславский возблагодарил про себя Бога, что минула  чаша его неминуючего поражения от воров. Иван Воротынский  не менее возрадовался отвести от себя еще одну беду. Василий Голицын первым подал голос одобрения.
        — Младость не имет позора! Ратное счастье приходит не по нашему выбору, а от Бога. Быть Михайле Скопину первым воеводой без мест
        — С Богом! — благословил Шуйский племянника.
        Не теряя времени Скопин покинул думцев. Уже с вечера его ждали полки. С ними он уже громил воров. Из встречи с воровским воинством на Пахре, он заключил, что с Болотниковым идут люди дерзкие, в бой бросаются очертя голову, но строя не блюдут, один другому в строю не помощник, действуют в разброд. Если остановить их первый натиск, тут же теряются, а если надавить, то тут же и рассеиваются. Переняли казачий обычай, да только потом собраться, как казаки, не научились.
        Московскую дружину Скопин пополнил подошедшими с князем Куракиным смолянами, людьми в битвах бывалыми не только с татарами, а и с польскими рубаками. Строю послушны, о царе Дмитрии добром не поминали, ибо были наслышаны, что он готов был передать их польскому королю. Московские стрельцы в воскрешение  царя Дмитрия не верили, на их глазах и при их участии его убивали, сожгли, а пеплом выстрелили из пушки.
        От дозорных явились известия, что болотниковцы продвигаются к Серпуховским воротам. Скопин вывел полки за Данилов монастырь, его полки  оперлись о стены монастыря. На стены Скопин повелел возвести пушки. Полк Правой руки отдал под начало Андрея Голицына, полк Левой руки — под начало Бориса Татева.
        Едва рассвело, завидели воров. Шли они с Коломенского, испятнав черными полосами снег. Шли медленным шагом. На всех московских звонницах звонили колокола, бередя душу, неумолчным звоном.
        К Скопину прибегали гонцы, с оповещением, что в этот час происходит на западных и восточных подступах к городу. Из Дарогомилова на Арбат двигалось рязанское ополчение в челе с Ляпуновым и Сумбуловым. В город его вводили воеводы Иван Воротынский и Иван Шуйский. Проведя городом должны были вывести рязанцев на подмогу Скопину. В Красном селе стоял Истома Пашков, на случай если воры прорвутся на Ярославской дороге. Сретенские ворота оберегали стрельцы под началом Петра Шереметева.
        Надежная защита со спины, но Скопин не очень-то полагался на ополчения рязанцев и туляков. Единожды изменив, удержатся ли от измены, когда утяжелится сражение? Воров надо было поразить, не рассчитывая на подмогу.
        Воровское войско, в челе со своим наибольшим воеводой Болотниковым, надвигалось на Данилов монастырь. Скопин дал сигнал к встречному бою. Взревели трубы, и конная царская дружина двинулась на грунях навстречу наступавшим. Перешли на рысь и конные болотниковцы. Столкновение, казалось, неизбежным. Болотников скинул с плеч паволоку в руки стремянного, надвинул прилбицу, обнажил саблю и вырвался впереди конной лавы.
        Но что же происходит в московских рядах? Их кони замедляют бег. Рассыпается строй. Они повернули вспять. Бегут...
        Не случилось бы такого же бегства при стычке с войском Мстиславского и Воротынского, Болотников угадал бы смысл этого маневра. Понадеялся, что обезручило московские полки имя царя Дмитрия. У Болотникова одна мысль: не упустить бы сего часа и вслед за бегущими ворваться бы в город. Вся его конная рать мчалась к монастырским стенам. Проглядел вгорячах, как рассыпался конный полк Скопина, а, достигнув монастыря, раскололся надвое, открыв плотный строй стрелецкой пехоты. Ему ли искушенному в сшибках с татарами не знать этого заманного действия? И вот наткнулся на ближний огонь из пищалей и подвел свою конницу под гибельный бой дробом из пушек с монастырских стен.
        Монастырь окутался пороховым дымом, заволокло дымом стрельцов, поле огласилось предсмертным ржанием коней, свинцовый дроб осыпал наступающих. По знаку Болотникова трубы трубили отбой, но и без призыва к отходу, пятились его полки.
        Попробовав прочность обороны у Серпуховских ворот, Болотников, как и было им задумано, двинул свое войско вдоль Москвы-реки, чтобы переправиться по разведанному льду под Симоновым монастырем.
        Болотников полагал, что имеет дело с воеводами тугодумами, не любившими маневра во время боя. Никак он не мог предположить, что московские воеводы решатся переводить свое войско от Серпуховских ворот к Симонову монастырю. А у Симонова монстыря откуда бы взяться царской дружине и стрелецким полкам? О юном воеводе Михаиле Скопине он и слыхом не слыхал.
        Воинство Болотникова шло дальним охватом, Скопин провел свои полки короткой дорогой. К Симонову монастырю пришел ранее, чем Болотников собрал своих конных и пешцев у переправы.
        День переломился на полдень Болотников двинул пешцев на лед, на их обережение послал по флангам конных. Поднялись на крутой берег. На полпути на крутизне встретил их огонь из пищалей, а по льду ударили ядрами пушки. Первые ряды пешцев откатились назад, но их подкрепили новые волны наступивших. Их осыпали ядрами, били огнем из пищалей. Схватывались в рукопашную со стрельцами, но вот ударила на них царская дружина.
        Болотников слал гонцов к Истоме Пашкову, а в ответ получил известие, что Пашков охватывает его войско с тыла.
        Измена!
        Изменил Пашков, стало быть, изменили и Ляпунов и Сумбулов. Болотников спешно выводил по свои полки из боя, слал по полкам вестовщиков, чтобы отходили к Коломенскому.
        В Москве не умолкали колокола.

4

        В Колменском, в остроге собрались казачьи атаманы и воеводы. Болотников говорил:
        — За измену холопа боярину, боярин был волен в жизни холопа, за измену боярина холопу, мы боярина казнить будем без жалости и ближних его, чтобы и семени не оставалось. Измена бояр и дворян остановила нас. Они спасли изменника Шуйского. Правду я говорил вам: бейте бояр, женами их пользуйтесь, истребляйте их детей, бейте дворян, детей боярских, торговых гостей — нашим будет царство. Веры им отныне нет! А ныне надобно рассудить, как нам с градом Москвой обойтись?
        Атаманы и воеводы помалкивали. Ждали, когда Болотников свою думу выскажет. Болотников знал, что мятежное войско сильно удачей, что при первой же неудаче начнет разбегаться. Разбоем на дорогах перебыть легче, чем в бою на поле.
        — Вижу, колебнула вас измена. А я думаю, надобно послать в город зажигальщиков, чтоб зажгли город со всех концов. Выкурим, побегут в поле, тут мы их и встретим.
        — Нет воевода, — возразил казачий атаман. — Я привел свои станицы с Дона не жечь город и добро жечь. Мы пришли разжиться зипунами. Не ляхи мы, чтоб свое изничтожать. Сядем вокруг города, обозы в Москву не пустим. Пересидим и царя и бояр. Впереди холодная и голодная зима. Сами ворота откроют, когда и последнюю падаль сожрут.
        О том же без сговора говорили другие. Порешили сидеть в Коломенском, перехватывать дороги и сноситься с городами, что объявили себя за царем Дмитрием.
        Утром дал знать о себе Скопин. Дозорные прибежали с известием, что из Москвы вышло войско и движется к Коломенскому. Не ожидал Болотников такой дерзости.
        Казаки сели в остроге, спустились в отрытые земляные норы. Острог с хода не взять. Болотников вывел в урочище Котлы конных, испытать сильно ли в наступлении московское войско. Жестоко схватились в конной сече. И бывшие хлопковцы, и казаки, которых придал им в усиление Болотников, и гультящие не устояли перед ратными царской дружины. Болотников двинул на подмогу пеших. На пеших вышли стрелецкие полки. По всем урочищу развернулось сражение. Из Москвы подходило подкрепление. Не трудно было узнать, что идут на подмогу московскому войску тульское и рязанское ополчения. И конные и пешие болотниковцы отступили в острог под защиту валов и стен. Московские полки начали со всех сторон обкладывать острог.
        Утром с башни открылась неутешительная картина. Из Москвы подтягивались к острогу новые полки, в зрительную трубу Болотников увидел, что везут к острогу пушки.
        День прошел тихо. Атаманы утешали Болотникова, дескать, отсидимся. Но он не утешался. Не хотел он искать Дмитрия, понял, что час удачи упущен, что без Дмитрия, кем бы он ни был, не обойтись.
        Московские воеводы подвезли пушки С утра начался обстрел острога. Болотниковцы пошли на прорыв. Протаранили обклад , каждый спасался, как мог.
        Шуйский спешил торжествовать победу. Михаилу Скопину было сказано боярство. Скакали в ближние и дальние города гонцы объявить, что воры побиты.
        Поспешил царь. Воровские люди не оказали стойкости в бою, но бегать они умели. Отбежали в Серпухов, да город беден. Ушли в Калугу и засели в городе, благо хлебных запасов там хватало.
        Шуйский рассылал грамоты, что с ворами  покончено, а Болотников созывал  гультящих идти с боем на бояр, на князей, на царя...

5

        Егорке Шапкину пришлось расстаться с лошадкой. На дорогах завозно. Едут и идут разные люди, куда не попадя. Отнимут лошадку, да еще и убьют и за нее. Пустил он ее на волю, на Божье изволение. Попрощался:
        — Оставайся, Ночка на воле, мне с тобой — неволя.
        Расспросил в Ростове, как добраться до Борисоглебского монастыря. За поясом топор, за голенищем нож. Дорога лесная, ежели что не так, с дороги свернуть в лес возможно. А в лесу нет труда затеряться.
        Вот и монастырь во имя святых великомученников Бориса и Глеба, князей невинно убиенных Святополком Окаянным. Если бы не дума об Екатерине и о дочках Настасьи и Марьи, не здесь ли найти успокоение в столь нескладной жизни? Монастырю нужны рабочие руки, а он ни от какой работы не отказчик.
        У монастырских врат — людно. Толкутся убогие, ходоки по святым местам и всякий иной люд. Крестьяне подвозят снедь.
        Отзвонили к утрени. Из ворот потянулись пришлые богомольцы. Егорка дождался, когда поубавилась толпа, подошел к привратнику. Поинтересовался нужны ли монастырю искусники по плотницкой части?Топор за синим кушаком. Привратник угадал:
        — А ты откуда здесь взялся, Рязань-косопузая?
        Егорка нашелся с ответом:
        — Ныне ветрено, а ветер, куда хошь загонит!
        — На язык ты востер! По плотницкой части, ежели искусен, работа всегда найдется. Иди к келарю, а если доищется, что  всклепал на себя плотницкое умение, не печалься получить батоги!
        Егорка знал, что если врать, то лучше ближе к правде держаться. Врать особой нужды не было. Одна утайка — письмо царицы Марины к латинскому монаху. Кому же о нем в догад войдет? Рассказал, как струги делал по царскому повелению, как в посоху попал, как вез из Москвы польских гостей. Приврал в одном, что с посохи отпустили, а лошадь отняли.
        Келарь не очень-то поверил, да монастырю рабочие руки нужны. Объявил:
        — Поглядим, каков ты плотник. Коли взаправду с топором в родне — на харчи поставим.
        Никогда Егорка не жил так легко и без забот. Работы он никогда не страшился. Какой бы ни был урок — глаза боятся, а руки делают.Дома — думай о хозяйстве, чтобы печь было чем топить, чтобы крыша не текла, когда ветер солому заломит, чтобы корова и лошадь были кормлены, чтобы хлеба с осени до новины хватило, чтобы лихие люди не разорили. Тут поднялся на зорьке, вместе с братией — в трапезную. Утречать. Братия на молитву, а он топор в руки и на разлюбезное дело, к коему с мальства навык. Где келью подправить, где стропила под крышей укрепить, или келью срубить для нового затворника. В колокол ударили — обед. Не разъешься, но и голодным из трапезной не уйдешь. После обеда можно недолго сомлеть, а потом до вечери топором махать. Все ко времени, без суеты.
        А тут и чудо явилось. Вызвал его келарь и спросил:
        — Лошадку твою, говорил, отняли? Пойди за ворота, погляди, не твоя ли пришла к воротам?
        Не затерялась Ночка, прибрела по его следам к монастырю. Встретил, как иной и родню не встречает. И монастырю прибыток. Лошади в то неспокойное время, были нарасхват.
        Осталось исподволь исполнить поручение царицы Марины. Угадывал, что дело это тайное и опасное. Окольно узнал, что в монастыре действительно проживает ссыльный из Москвы гишпанской земли монах, а возле него неведомый человек. И чуден же! С лица желт, глазки узкие, как щелки, да не татарин. Росточком не велик, но шустер. Из какой он земли изошел — не выговорить.
        В трапезной их не видывал, потому, как были они латинской веры, кормились отдельно от братии. Видел их на прогулках, когда ходили по саду, а с ними монах — затворник Иринарх, коего в монастыре чтили чуть ли не за святого.
        Егорка Шапкин, мещерский плотник, житель лесной глухомани, сам того не ведая, вплотную приблизился к европейской политике. Оставалось сделать шаг, чтобы прикоснуться к ней вплотную.
        Московия глухо была закрыта для иноземцев. Редко кто проникал свозь плотную завесу. Требовалось для этого много совпадений.
        Испанский монах Николай Мело родился в Португалии в городе Кавилхио. Мало кто в Московии слыхивал об этом королевстве, а о городе Кавилхио, никто не слыхивал. Все те, кто общался с Николаем Мело, кто распоряжался его судьбой в Московии, всего лишь несколько человек, называли его гишпанским монахом. Родители его состояли в родстве с королевским домом Португалии. Николая ожидала карьера знатного сеньёра, он избрал служение Богу. Явилось ему чудное видение. Он плывет на корабле, раскинуты все паруса, ветер несет корабль по сине-зеленым волнам к острову. На острове высятся храмы, а над храмами восторгнут ввысь крест с распятым на нем Спасителем. И звучит с того острова голос:
        — Николай сооруди храм в душе своей и неси его отверженным от Христовой веры!
        С той пора, ложась спать, он перед сном вызывал в своем воображении это видение. Оно неизменно являлось и звучал все тот же голос. Он рассказал о своем видении на пасхальной исповеди. То было время, когда Игнатий Лойола  создавал Орден Иисуса Христа во имя торжества католической церкви. Иезуиты везде искали молодых людей способных стать прозелитами Ордена. Николаю Мело растолковали его видение: он призван обращать в католическую веру те народы, которые бродят во тьме неверия в Христа. Николай учился в иезуитской семинарии, был замечен генералом ордена, по его повелению был принят в орден святого Августина и в 1578 году воочию увидел сине-зеленые волны океана, распущенные паруса и остров  на Филиппинах. Скромный монах при жизни становился святым, что не дается иным служением и во всю жизнь на благо церкви.
        В традициях Ордена установилось, что в его деятельности нет мелких дел. То, что сегдня видится мелким, со временем может оказаться великим деянием. Азия далекое и необъятное поле. Когда еще на нем придется собирать урожай? Через сто, через триста лет? Церковь вечна. В вечности и тысяча лет всего лишь мгновение.
        В 1599 году Николай Мело отплыл с Филиппин в Индию, чтобы оттуда добираться сухим путем через Персию и Московию в Рим, везде сея семена веры в апостольскую церковь, проведывая по пути, как живут народы, чьими землями придется ему проходить. Вез он с собой удивить Рим обращенного в католичество японца, получившего христианское имя Николай.
        В Индии возглавлял католическую миссию архиепископ Алексей Менезий. Приобщение туземного населения к христианству шло трудно. Архиепископу ничего не оставалось, как заноситься в мечтах послужить католической церкви. Прибытие Николая Мело родило у него грандиозный замысел остановить наступление турецкого султана на европейские католические государства. Николаю Мело он поручил идти в Персию и склонить персидского шаха Аббаса II к войне против турок в союзе с римской церковью и европейскими королевствами. Архиепископу казалось, что через шаха Аббаса можно вовлечь в антитурецкий союз и московского государя. Воспламеняющий воображение замысел крестового похода.
        Шах Аббас принял Николая Мело радушно. Он понимал значение церковной дипломатии и склонен был видеть в лице миссионера полномочного представителя римской церкви, а за ней и европейских государей. Аббас был готов к любому союзу против турецкого султана. Мело успел отправить с купеческим караваном сообщение в Рим, в котором восторженно объявлял, что «на востоке восходит светило, которое порадует христианство».
        Сообщение Николая Мело стало известно генуезским и венецианским купцам. Они торжествовали. Воинство персидского шаха и московские войска виделись им той силой, которая уберет их конкурентов из Средиземного моря. В римской курии рождались надежды, что, наконец-то, над Константинополем воссияет католичество.
        Шах Аббас давно собирался отправить посольство в Европу для заключения союза против Османской империи. С появлением Николая Мело нашелся и посланник. Но сам же он и обезоружил вдохновенного сторонника своих замыслов. Не разумея расстановку сил в Европе, он заложил неудачу в миссию португальского монаха. Аббас ввел в посольство двух английских негоциантов Антония и Роберта Ширлей, которые заслужили его доверие обещанием расширения торговли с Англией. Английским ли купцам защищать интересы генуезских и венецианских купцов?
        Из Персии путь в Европу на Астрахань. С Астрахани по Волге в Ярославль, а из Ярославля и до Москвы рукой подать.
        Шах Аббас надеялся, что его посланники сумеют склонить московского царя к союзу против турецкого султана. Он и предположить не мог, что братья Ширлей все сделают для того, чтобы такого союза не состоялось. Не знал шах Аббас, что посылает послов к государю, которого английская королева Елизавета называла «своим приятелем», а английские купцы при дворе Годунова имели огромное влияние. Не знал об этом и Николай Мело, оторванный от европейской политики. Наслышан он был от шаха Аббаса, что крымские татары, присяженники турецкого султана, совершают грабительские набеги на Московию. Не резон ли московскому царю покончить с застарелым врагом?
        Дорога дальняя и трудная. Вверх по Волге лодия с посольством шла на веслах, в иных местах приходилось ее тянуть на канатах. В пути о многом довелось переговорить Николаю Мело с английскими спутниками. Они прояснили ему с откровенной насмешкой, что не собираются стараться в Москве о союзе против султана,  предлагали монаху обмануть шаха и говорить только об английской торговле через Москву с Персией.
        В Москве Николай Мело совершил ошибку, ибо не имел опыта в придворных интригах. Он заявил московским властям, что не хочет идти на постой вместе с братьями Ширлей, а попросился к своему единоверцу, к итальянскому придворному медику Павлу Читадину.
        Годунов не принял Николая Мело, а призвал на государевы очи Антония Ширлей. Антоний Ширлей изобразил миссию Николая Мело, как попытку шаха Аббаса втянуть Московию в изнурительную войну с турецким султаном. Борис Годунов не собирался воевать ни с султаном, ни с крымским ханом, ибо понимал, что Московии такая война не по силам. «Приятель» королевы Елизаветы произвел обыск в доме Читадина. У Николая Мело нашли письма шаха Аббаса в Рим и к европейским королям. Письма забрали, а Николая Мело, вместе с его японским крестником,  отправили в ссылку в Соловецкий монастырь.
        Так и пропасть бы гишпанскому монаху, но иная ему была предназначена судьба, предстояло ему предстать утешителем  другой несчастной судьбы...
        Годунова не стало. В Москве воцарился царь Дмитрий. Получив из Рима запрос о Николае Мело, он незамедлительно произвел розыск и оправил в Соловки приставов, чтобы доставили к нему ссыльного. Не на российских просторах выполнить что-либо «незамедлительно». Пока приставы добирались до Соловков, а потом Николай Мело со своим крестником добирались до Москвы, не стало царя Дмитрия, а Шуйский, не зная , как ему обойтись с гишпанским монахом, заточил его в Борисоглебском монастыре.
        Всего этого Егорка, подбираясь к гишпанскому монаху, не знал. Не знал и того, к чему может привести передача письма Марины. Не о Марине он старался, а хотел услужить любезному его сердцу царю Дмитрию, хотя бы уже и покойнику, в память о ласке, что имел от него. Чутье ему, однако, подсказывало, что прикасается он к делу опасному, к государеву делу, да не очень-то он берегся, потеряв и дом, и близких, не зная найдет ли их когда-нибудь в оставшейся жизни.
        Егорка выбрал час, когда ему назначили в урок подправить баню для латинского монаха. Мимо проходили монах и его косоглазый послушник. Егорка оглянулся. Поблизости ни души. Извлек изрядно помятый свиток с грамотой царицы и уронил его под ноги монаху, а сам отступил в сторонку. Косоглазый живо поднял свиток и передал монаху. Монах спрятал его под рясу. И монах и косоглазый то ж, как и Егорка оглянулись по сторонам.
        Весточка для Николая Мело оказалась полной надежд. Марина не жаловалась на судьбу, а сообщала, что царь Дмитрий жив, что не в его характере долго скрываться, что он собирает болшое войско и скоро двинет его на Москву. Просила монаха поискать пересылку к царю Дмитрию, как только он объявится. Подпись под письмом: « Царица Московская и всея Руси — Марина».
        Слух о том, что царь Дмитрий жив доходил до Николая Мело и ранее. Сложилась у него дружба со старцем Иринархом. К Иринарху шли за утешением из окрестных и северных городов, приносили на его рассуждение свое горе и свои радости, шли за советом, шли благословиться. В тихой беседе он расспрашивал приходящих и о мирских делах. По рассказам бывалых людей Иринарх воссоздавал происходящее на русской земле. Когда объявился на престоле царь Дмитрий, уверовал, что он и есть углицкий царевич, и от своей веры не отступал, а грамоты, изменой взошедшего на престол Шуйского, считал ложью.
        Архимандрит монастыря, не зная, как ему обходиться с монахом папистской веры, поручил его заботам Иринарха. С гишпанским монахом никто слова сказать не умел. Иринарх знал латынь. Он один и мог объясняться с Николаем Мело. Николай Мело и Иринарх любили говорить о вере. Оба были терпимы, разница исповеданий не приводила к яростным спорам, оба признавали, что божественная истина превыше людских исканий и сомнений. Оба сошлись на том, что царь Дмитрий явился светочем для Московии и мог привести к братскому единению польский и русский народы, во имя обережения христианства от ислама.
        Письмо Марины взволновало Иринарха. Николай Мело спросил у него:
        — Может ли быть, что убили кого-то другого, а царь Дмитрий спасся? Или, быть может, в это хотят верить из ненависти к нынешнему царю?
        — Могу ответить лишь одно: если царь Дмитрий жив, он вернет себе трон. А жив ли он, как нам узнать, сидючи в нашей обители?
        Николай Мело заметил:
        — Странно у вас с царицей. Она венчана на царство, а ее заточили. У нас королева наследовала бы престол...
        — То у вас! Мы не жили под царицами.
        — Она ко мне взывает, мой долг смягчить ее заточение. Я хотел бы ей ответить.
        Иринарх взялся помочь своему иноземному другу. Конечно же, переслать письмо решили с тем, кто его привез. Власть монаха в иных случаях превышала власть архимандрита. Отправить Егорку в Ярославль было во власти Иринарха, не объясняя архимандриту по какой нужде. Дело было опасным не для Иринарха, а для Егорки и Николая Мело. Иринарх напутствовал Егорку:
        — Кому ты, Егор, служил, перевозя письмо царицы Марины? Царице?
        Егорке не было нужды лукавить.
        — Отслужил я царю Дмитрию за его ласку ко мне!
        Егорка рассказал, как явился с челобитной о стругах в Москву, как встретился с царем на Варварке, а затем был принят им на Красном крыльце в Кремле.
        Иринарх умел увидеть, когда человек говорит правду и не лукавит. Выслушав Егоркин рассказ, сказал:
        — Отслужи же в память царя Дмитрия и еще службу. Быть может, и не в память. Сказывают, что жив он и скоро объявится. Отнеси грамоту к царице Марине в Ярославль.Егрка не отказался.
        Подумал, не запрячь ли Ночку, но пожалел ее гнать в дальнюю и опасную дорогу, хотя и имел охранную грамоту от архимандрита.
        В Ярославль он въехал в полдень. Лошадь поставил на постой на ярославское подворье монастыря и пошел к «Мнишковой избе», как называли дом, где располагались отец и дочь Мнишки. Побродил неподалеку от избы. Вышла за водой знакомая бабенка, сообразила опять попросить донести бадейку с водой. Грамотку за воротами выхватила из его рук и наказала придти утром к колодцу.
        Мнишек вбежал в горницу к дочери и восторженно прошептал:
        — Вот! Пришел ответ от Николая Мело! Как дивно! В тот час, когда мы с тобой молили Превятую Деву о помощи! Это чудо! Это знамение свыше! Я не верил, что русский мужик передаст письмо, что мы писали монаху. Верь, дочь моя, что в нашей судьбе наступают перемены.
        Он принялся читать, впадая в восторг после каждой прочитанной строчки.
        — Ты только послушай, что пишет просвещенный человек! Он подтверждает,что никто не может отвергнуть твое право на московский престол. Это каноническое право, ибо ты венчана на царство.
        — Об этом праве я и без его подсказки знаю.
        — Важно, чтобы этом и другие знали. Николай Мело влиятельный человек у папского престола.
        — Он в таком же заточении, как и мы...
        — Не прочно и не вечно это заточение, иначе твое письмо до него не дошло бы, и ты не получила бы ответа. Николай Мело удивительный человек. Где только он не побывал. Мексика! Дикие острова в океане. Индия, Персия. Ныне он доверенное лицо персидского шаха.
        И уже совсем Мнишек пришел в восторг, когда вычитал, что царь Дмитрий,по мнению Николая Мело, жив и его войска осаждают Москву.
        — А нам тут говорили, что взбунтовалась чернь.
        — Но никто не сказал нам, отец, что во главе этого войска стоит царь Дмитрий.
        — Дмитрий умен и хитер, стало быть, не настал час его появления. Он и орден Иисуса Христа поднимают большие силы, а это скоро не делается.
        — Надо, чтобы и король Смигизмунд простил обиды, что ему нанес наш Дмитрий.
        — Царю простится!
        — Царю? — выразила Марина притворное удивление. — Со мной, отец, не надо лукавить.
        — В чем лукавство?
        — Не будешь же ты уверять меня, что наш Дмитрий действительно царский сын?
        — Об этом многие ныне говорят, а я не желаю слушать. Генерал ордена Клавдио Аквавива указал мне на него, как на царского сына.
        — Наш Дмитрий со мной не лукавил. Мне он сказал, что кровь у него красная, как и у царских детей. Он не царский сын, он правда расстрига, имеет свое имя, и тебе оно известно. Пусть он избавился от убийц, захочет ли король вновь покровительствовать ему?
        — Воистину рассудила, как премудрая царица Савская! Нам добраться бы до Самбора, а не погибать в этом Богом забытом городе.
        — Самбор... Я уже не вернусь туда. Я — царица Московская, на царство венчаная, ею и останусь. Прочти еще раз последние строки письма монаха.
        Мнишек недоуменно пожал плечами и прочитал:
        — «Благословляю царицу Московскую на великое терпение и подвиг во имя Христовой веры и нашей матери Апостольской церкви».
        — Вот мой долг, и я его исполню, жив ли наш Дмитрий или не жив. Я — царица, венчанная на царство перед Богом, и только Бог властен в моей судьбе!

6

        Царь Василий Шуйский праздновал изгнание Ивашки Болотникова из Коломенского. Гудели над Москвой колокола. В церквях возносили благодарственные молебны за явление Божьей благодати на царя. Из Москвы скакали вестовщики с царскими грамотами повелевающими благодарить царя Василия Ивановича Шуйского за спасение от воров.
        — Грамотами хочешь одолеть крамолу? — язвила Шуйскому в глаза его невестка Екатерина.
        Шуйский отвечал невестке поучением:
        — Саблю отведет сабля, от копья оборонит щит, стрела от доспеха отскочит, слово сквозь стены пройдет, до души пронзит, от греха отведет.
        — Или введет во грех!
        — А это по слову: от греховного — грех, от заповедного — осиянная благодать.
        Лукавил Шуйский. Не на слова возлагал он надежду, грамотами спешил себя возвеличить, чтобы ни дня не проходило без поминания его имени, чтобы у всех оно было на слуху. Не любят, так привыкнут, а, привыкнув — смирятся, смирившись — полюбят.
        Пока Иван Шуйский собирал дворянское ополчение, уряжал его в поход, Иван Болотников успел подготовить Калугу, чтобы отбиться от приступа и в осаде пересидеть. Потерял он казаков под Коломенском, но обрел гультящих с Северы и с украин вдесятеро. В поле в бою им с казаками не сравняться, а вот землю рыть и остроги ставить, в осаде отбиваться они крепче казаков.
        Земляной вал вокруг города рос на глазах. Облитый водой превращался он в крепостную стену, прочнее, чем из накатанных бревен. По казачьему обычаю рыли в земляном валу норы, пробивали из нор стрельницы для пищалей. За валом ставили деревянные стены. Рубили в лапу две стены, а между стен сыпали землю и опять же поливали ее водой, чтобы лед схватил ее прочнее. Отступая, Болотников потерял пушки, но восполнил их потерю в Серпухове и в Коломне.
        К приходу войска под началом Ивана Шуйского, город оброс ледяными валами, и крепостными стенами. Не было у Болотникова казаков, иначе встретил бы царева брата в поле.
        Конные полки под началом Ивана Шуйского подошли к городу со стороны Малого Ярославца. Местность ровная. Мелкие речушки замерзли. Овраги не глубоки. Взять город Иван Шуйский попытался с хода. Выставил пушки и велел обстреливать земляной вал. Пустая затея. Ядра скользили по льду, а где и пробивали, так тонули в мерзлой земле. Палил долго. Пороха не жалел. Над валом поднимался пар от тающего льда. Не посылать же конницу на ледяной вал. Дождался пеших, и послал их на приступ.
        Огневое снаряжение для осажденных дорого. Болотников приказал по пустому не стрелять, а ждать, когда полезут на ледяной вал.
        Полезли, да обратно скатывались, а из нор и отнорков стреляли по ним в упор и подкалывали копьями. От такой страсти пешцы откатились от вала.
        День пересидели тихо. Ночью Иван Шуйский перевел свое войско по оврагу на другую сторону города. Стал в сосновом бору. Кидали оттуда ядрами, да то впустую, скатывались они с ледяного вала. К ночи пушки затихли. Сторожа донесла Болотникову, что московское войско снимается из бора. Болотников решился на вылазку. Ночной бой привычнее для его воинства из гультящих, навыкших в разбое. Вывел охотников до вылазок. С четырехпалым свистом, с гиканьем кидались пешие на конных. Кони  пугались, московские полки потеряли строй. Многих побили, своих почти не потеряв, рассеяли московские полки. Московское воинство потеряло много пушек. Иван Шуйский отошел на Малоярославскую дорогу. Приказал становиться лагерем и обносить его рогатками, слал к царю одного за другим гонцов, требуя подкреплений.
        Князья Мстиславский и Голицыны посмеивались. Такого еще не бывало, чтоб  царское войско не могло одолеть воров. Насмешки дошли до Шуйского. Царь собрал всех тех, с кем убивал царя Дмитрия.
        — Насмехаетесь. Кабы Ивашка Болотников над вами посмеха не учинил бы. Меня повесит, но и вам не жить, а вдовиц и детушек ваших за себя возьмет. Сядут воры боярами и князьями. Нешто по одну мою голову идут? И над вами идут промыслить. Сие не Расстрига, он из себя царя изображал, а Ивашка Болотников учинит холопье царство. Расточит его и развеет, а мы станем легкой добычей для ляхов и татар, для шведов, и турецкий султан озаботится, как Московию  окончательно разорить. Расстрига рубил ветви у дерева, Болотников рубит под корень. Для него Шуйские, Мстиславские, Голицыны, Воротынские — дрова для кострища. Не меня, себя опасайтесь. Не надо мной вам насмехаться, а над собой поплакать бы!
        Из Москвы двинулось войско собранное по большому разряду. Опустели усадьбы, села, деревни, починки. Брали всякого, кто на своих ногах стоял и две руки имел. Наибольшим воеводой  Шуйский поставил Федора Мстиславского, чтоб не вздумалось кому — либо из воевод местничать. Воеводами московского войска были названы Михаил Скопин, Иван Никитич Романов, князь Данило Мезецкий, Борис Татев. Главные силы обложили Калугу, а под началом Бориса Татева конные полки пошли громить села и деревни. Города, присягнувшие Дмитрию не трогали. Не хотели терять времени на осадные бои. С беззащитными селянами воевать и безопасно и прибыточно. Людишки разбегались от посечения мечами. А куда бежать? В Путивль к князю Шаховскому, воеводе царя Дмитрия. Многие успели пробраться в Калугу к Болотникову. Уже и не о Дмитрии думали, а искали как бы избавиться от Шуйского, хотя бы с подмогой Сатаны. Крепостные пушки Шуйский не дал увезти из Москвы. А как без пушек сильного боя разбить ледяные валы и стены, коими Болотников обнес город?
        Воеводы надумали сжечь острог и деревянные стены города. Прожечь пролом, а там — пойдет потеха. Рубили лес и ложили его бревнами, как огромную поленицу, подкатывая к стенам, дабы зажечь и выкурить защитников из нор.
        Болотников разгадал замысел московских воевод. И Болотников и его воеводы смеялись до упаду. Московские воеводы надумали сжечь стены, а не догадались, что можно сжечь их навал бревен. Ночью полетели каленые ядра в бревенчатую насыпь. Затеплились огоньки. Один, другой, третий. Пускали в бревна стрелы снабженные паклей пропитанной лампадным маслом. Масло горело, его мороз не гасил. Разгорелся небывалый костер, пламя кинулось на осаждающих. Дымом заволокло округу. Воеводы рассердились. Утром подняли войско на приступ.  Ратники волокли за собой лестницы и ледорубы. На этот раз ни пороха, ни ядер, ни дроба жалеть не пришлось. Ледяной вал ощетинился огнем пищалей и пушек. До ледяного вала штурмующие не дошли, попятились, злобясь на глупость воевод.
        Отбились. Но Болотников понимал, что глупость воевод проходяща, а силами ему с царским войском не меряться, пока все города не поднялись на Шуйского. Потому слал гонца за гонцом к Шаховскому в Путивль с требованием, хоть из-под земли добыть подставу под имя царя Дмитрия.
        Шаховскому гонцы в досаду. Объявить первого встречного Дмитрием — не затея. У казаков уже нашелся царевич Петр, да то ж в посмех. Послал выручать Болотникова из осады князя Василия Рубец-Мосальского. Князь сам рвался, чтоб не оказаться без доли при дележе Российского государства. Убийца царя Федора Годунова воинскими способностями не отличался. На Калугу он собирался выйти с Оки. В пятнадцати  верстах от города, на речке Вырка, которую летом в брод перейти, воеводы Иван Никитич Романов и князь Мезецкий встретили отряд Мосальского. На этот раз служилые не побежали от воров. Сеча началась утром, продолжалась до вечера. Уже и пушки замолкли, рубились стенка о стенку. Воеводы начали одолевать. Тогда воры скатили в лощину бочки с порохом и взорвали себя.
        Мстиславский возрадовался и послал сказать Болотникову, чтоб подмоги не ждал, а били бы челом царю о царской милости и о прощении за свои вины.
        Болотников, блюдя обычай посланцев не трогать, боярскую грамоту сжег, а сам тут же написал ответ: « Милостью царя Дмитрия Ивановича, боярина Федора Ивановича Мстиславского с сотоварищи, жалую коли принесут свои вины и отдатут себя под царскую руку Дмитрия Ивановича. Подписал сие Иван Болотников и приложил царскую печать».
        Получив сию грамоту, Мстиславский досадовал:
        — Тупые люди! Нет! Нет Дмитрия! Как их еще убедить?
        Невдомек тугодуму Мстиславскому, что не за Дмитрия стояли осажденные в Калуге, а за себя, чтобы у богатых отобрать богатство и самим стать богатыми.
        Не хотел понять того же и Василий Шуйский. Он придумывал как бы убедить людство, что царя Дмитрия нет в живых и не хотел видеть, что не Дмитрия жаждут, а его не хотят царем.
        Московское войско держало в осаде город, стояло без дела. Ратники тому и рады. Пьянствовали, играли в зернь, распутничали. Михаил Скопин просил под свое начало полки, чтоб идти на Путивль, его не пускали не из опасения неудачи, а из страха, что удачным походом возвысит себя над воеводами.
        Екатерина Григорьевна вновь пришла со своими наветами к деверю.
        — Есть, — говорила она, — в Москве немец Фридрих Фидлер. Иноземным лекарям он готовит для лекарства. Любое зелие умеет изготовить.
        — Не его ли зелием ты попотчевала Бориса Годунова? — спросил Шуйский.
        — Об том у царя Бориса спросишь, когда с ним на том свете встретишься. Сей лекарь давно на свою землю в неметчину просится. С пустыми руками в неметчине ему делать нечего. За хороший откуп, он готов извести Ивашку Болотникова.
        — Расстригу то ж подсылали убить, сраму приняли.
        — А когда Ивашка побивал твоих воевод, сраму не приняли? Всю зиму топчется твое войско под Калугой, а и поныне все остается, будто бы ты и не посылал преславных воевод. Зелие не нож, любого молодца  потихоньку одолеет.
        Шуйский призвал немца. Фидлер уверил Шуйского:
        — Я знаю яды, кои никто различить не может ни в явствах, ни в питие. Одной крупинкой свалю этого рыцаря.
        Сторговались, хотя немец запросил не малую мзду.
        Шуйский сам сочинил клятву. Фидлер в присутствии Дмитрия Шуйского повторял вслед за царем слово в слово:
        — Во имя всехвальной Троицы, клянусь отравить ядом врага государства и всей Русской земли Ивашку Болотникова. Если же я этого не сделаю, если, ради корысти, я обману государя, царя Василия Ивановича Шуйского, то не будет мне чести в царствии небесном, и подвиг Господа Христа, сына Божия пребудет на мне тощ, и сила Духа Святого да отступится от меня, и не почиет на мне утешение Его!
        Первые слова клятвы Шуйский произносил тихим, вкрадчивым голосом, продолжал уже громко и напористо, указуя пальцем на грудь Фидлера.
        — Святые ангелы, хранители христианских душ, да не помогают мне, и все естество, созданное на пользу человека, да будет мне во вред. Пусть земля живым поглотит меня, и дьявол овладеет душою и телом, и буду мучиться во веки! И если я обману своего государя, не учиню так, как обещал, и не погублю отравой Болотникова, да пойду на исповеди, и священник меня разрешит от этих клятв, то священническое разрешение не должно иметь сылы.                
        Шуйский, произнося клятву, сам содрогался душой от страха. Дмитрий Шуйский шептал молитву, чтобы очиститься от услышанного. Один Фидлер оставался спокойным. Шуйский притиснул к губам Фидлера крест. Фидлер крест поцеловал, да мало он для него значил, ибо был он лютеранином.
        Фидлер ехал из Москвы, посмеиваясь и недоумевая, сколь несчастен народ при таких глупых государях. Что ни государь, то бедствие для московского люда, будто дьявол подбирает их вопреки воле Господа Бога. Царь Иван Васильевич казнил без вины виноватых, кровью упивался, как упырь. Борис Годунов трясся от страха перед тенью царевича, хотя никто доподлинно не знал жив царевич или нет, и от страха перед одним именем рассудка лишился. Мелькнул падающей звездой веселый и разумный царь Дмитрий, кем бы он ни был — истинно царским сыном или сыном стрелецкого сотника, и того убили, а царем поставили шулера, каких бьют в тавернах, когда жульничают при игре в зернь или в карты. Выкопали из свежей могилы убитого для темного обмана отрока, и уверяли, что он нетленным сохранился, потому как он и есть невинно убиенный  Годуновым царевич. Годунов убивая царевича, стало быть, не ведал кого убивал? Забросали, принародно камнями царя Шуйского, а ему ничто, будто не камни в него летели, а хлебы.
        Фидлер не собирался угощать Болотникова ядом, а ухватисто  вырвав у Шуйского деньги, хотел наверное узнать, спасся ли от убийц царь Дмитрий, чтобы ему служить. Явившись в Калугу он объявил, что у него есть «слово и дело» для воеводы. Его поставили перед Болотниковым, он рассказал для какой затеи заслал его в Калугу царь.
        — По какой причине ты ко мне такой добрый? — спросил Болотников.
        — Не к тебе я добрый. Пришел я послужить царю Дмитрию. Сей царь был со мной ласков. Пришел узнать жив он или нет? Тем, кто ему служил очень хочется, чтобы он воскрес.
        — Воскрес только Христос, а мы человеки. Я не видел, как его убивали. Пождем, увидим. А ты ежели не спешишь в свои немецкие земли, послужил бы у меня и лечил бы раненых.
        — Послужу! — ответил Фидлер. — А чтобы ты не сомневался в моей правде, возьми деньги, что мне дал Шуйский, чтобы я тебя убил.
        — Мне твои деньги без нужды! Служи верой-правдой!

7

        Зима переволокнулась на весну. Таяли снега на крутых берегах Оки. Сочились ручейками и текли ручьями из леса. Вешние воды сливались на лед. Несколько дней поиграло солнце, и под Калугой рвануло лед . Стаивал лед и на земляных валах. Валы еще держались, но потихоньку расползались грязью. В боярском стане — ликование. Безо льда земляные валы уже не крепость.
        Князь Телятьевский повел несколько  казачьих станиц, пришедших в Путивль из Запорожья, вызволять из осады Болотникова.
        Дозорные царского войска увидели казачьи струги при впадении Угры в Оку. Бояре поспешили с приступом. Затея старая. Опять же собрались выжечь огнем осажденных. Накатывали к стенам дрова.складывали из них поленицы, подтаскивали к земляному валу туры.
        На берегу Угры зачиналась битва казаков с полками Бориса Татева и Андрея Черкасского. Казаки вышли из стругов, конных послали в обход боярских полков. Конные и ударили, поджимая московские полки к берегу Оки, а на берегу их встретили пешие запорожцы. Оба князя воеводы были убиты. Московские полки разбежались. Телятьевский не велел гнаться за бежавшими, спешил на выручку к Болотникову.
        У Болотникова своя потеха. Когда туры и поленицы с дровами подтащили осаждавшие к земляному валу, Болотников обронил одно слово:
        — Пора!
        Пока подкатывали  туры и поленицы, казаки прорыли подземный ход и заложили в него бочки с порохом. По слову Болотникова зажгли фитиль и вскорости рвануло на всю округу. Из-под земли вырвались пламя и дым, разбросало взрывом поленицы, опрокинуло туры. Пешцы побежали прочь. Побежали и воеводы.
        Телятьевский вошел в город. Встречаясь с Болотниковым, князь никак не мог забыть, что перед ним бывший его холоп. Сдерживал себя, чтобы это не проявилось, Болотников дразнил его, величаясь свыше обычного. Телятьевский сказал:
        — Вот и я, атаман, с подмогой.
        — Атаманы у казаков, а я воевода царского войска. Вот мы оба с победой, а что нам с ней делать? На Москву идти, а с кем?
        — Говорят, что у тебя войско под двадцать тысяч. Соберет ли ныне Шуйский в одночасье такую силу?
        — Войско у меня есть. Вот и ты привел запорожцев... Царя Дмитрия у нас нет, а он один стоил бы и нашего и Шуйского войск. Шлю я гонцов одного за другим в Путивль, а до ныне нет ответа Шаховского.
        — В ратном деле, Иван, ты искусник, да не все решаемо в ратном деле. Ты шлешь гонцов к Шаховскому, чтоб он тебе царя Дмитрия предоставил, а царя Дмитрия нет, и толковать о нем не надобно. Осуждал я тебя за твои грамотки, где ты призывал губить вышеначальных людей, а ныне вижу, только этими грамотками ты и собрал войско. Хоть и немалое оно числом, да к ратному делу не свычно.
        — Нет Дмитрия, так надобно его придумать!
        — Придумать недолго, да, что с той придумкой делать? Царевичей Петрушек напридумывали. Ни сказать, ни ступить по царски не умеют и никогла не сумеют. Где же нам взять такого молодца, чтобы и обличьем был схож с царем Дмитрием, и умен , как царь Дмитрий, и сказать бы умел и ступить? Один исход: идти на Москву или взять ее или отмучиться!
        Болотников  усмехнулся.
        — Покласть головы не свои  и то жаль, а свою голову класть, вовсе, не собираюсь. Для того, чтобы наступать на врага, надобно его пересиливать. Оборону можно держать и малой силой. В Калуге запасы съедены. Я проведывал, что в Туле есть запасы, да и крепость каменная. Идти нам в Тулу, князь, сесть в осаде, людей собирать и...
        Болотников наклонился к Телятьевскому  и негромко, с неожиданной яростью, молвил:
        — И царя избирать!
        — Не тебя ли?
        — Спрашивал меня об том же и Шаховской. Воеводе воровских людей царем не бывать. Ни Шаховскому, ни мне, ни тебе, князь. Коли избирать будем так всем людством. Побегут тогда к нам и князья, и бояре, и дворяне — своего царя захотят.
        Князь удивленно покачал головой.
        — И откуд ты этакой премудрости набрался, холоп мой, Ивашка, а ныне воевода, вон какого воинства. Идем в Тулу, а Шаховскому накажем, чтоб из-под земли добыл нам царя Дмитрия.
        Переходу из Калуги никто не помешал. Москва затаилась. Перебежчики говорили в один голос, что Шуйский собирает со всех городов новое войско.
        В Тулу потекли со вех сторон гультящие.

8

        А что же в это время происходило с Богданкой? Мелькнул неприметно возле московского царя, сбежал от Шаховского и Молчанова из Путивля. И радовался несказанно, что удалился от царских дел,опасных и кровавых. О посмехе Шаховского назвать его царем, и думать забыл. О своем устройстве подумать бы. Путь чист в родные места под Могилевым, затеряться бы в том краю от всяких властей и от московских и от польских. Ему, сиротинушке, судьба по началу улыбнулась. Осиротел он сызмала, подобрали его монахи бернардинцы. Окрестили в апостольскую веру, поместили в монастырь, в монастыре и грамоте обучили. Нашли, что способен ко всякому учению, отправили в семинарию. Обучился латыни, греческому и русскому языкам, а польский — сызмала родной. Бернардинцы пристроили его толмачом к царю Дмитрию, когда тот двинулся в поход на Москву. Царь Дмитрий не знал ни латыни, ни греческого, путался и в польском языке, а надо было посылать письма  в Рим, папе римскому и в Краков к королю, а еще и к другим государям. Богданка приобщился государственных тайн, потому и бежал из Москвы. Ныне самое время затеряться, чтобы не сыскали ни
новый московский царь, ни польский король.
        Спешить некуда. Конь под ним  из царской конюшни, стоит целого состояния. Зашиты под полой польские злотые, царево жалование. Есть на что прокормиться в дороге, с чего и жизнь начать.
        До польского рубежа, не доходя, продал, продешевив, коня. Купил невзрачную лошаденку, а к ней и телегу. Кафтан московский сменил на серемягу. Трава кругом, лошаденку есть чем в пути накормить. Литовская граница из-за смуты московской держалась без строгостей. Не заметил, как оказался на литовской земле. Догадался, что ушел от московского царя, когда увидел на дороге еврейскую корчму.
        На крылечке стоял пожилой хозяин и поманивал к себе рукой. Признал за своего. Богданка мимо не проехал, не предполагая, что наехал на свою неправдоподобную судьбу. Корчмарь обрадовался.
        — Ай-ай, какой важный пан! Свой конь, своя каталка. Заворачивай, у меня сегодня караси в сметане. Есть и холодец из свиных ножек, так то припасено для панов. Угощу и своими лепешками, если есть, чем расплатиться. И горилка есть, любого гультящего с ног повалит.
        Богданка, не поспешая, распряг лошадь, стреножил ее и пустил на лужайку. Для устрашения корчмаря, чтоб показать, что не беззащитен, заснул за пояс два пистоля. Корчмарь усмешливо спросил:
        — Кого пугать надумал? На налета ты не похож!
        — Я не пан, потому и берегусь панов. Ставь на стол карасей, ставь и холодец.
        — Я сказал, что холодец из свиных ножек.
        — Вот и хорошо, что из свиных ножек, а не из конских копыт. Ты жид не крещеный, а я крещеный, потому не скупись и ставь холодец. И горилки кружку, ежели она вместительная.
        Корчмарь поставил перед гостем сковородку с карасями, миску с холодцем и кружку горилки. Горилки малость и себе налил, сел к столу поговорить с гостем.
        — Вот, хочу сказать. Никакой ты не пан, хотя и крещеный в их веру. Разговор у тебя панский, кафтан холопа. Такого человека никто здесь не видел.
        Богданка насторожился.
        — Что и того, что меня здесь никто не видел?
        — А то это значит, что ты проезжий человек и каждый пан тебя может спросить, кто ты, откуда и куда едешь.?
        — И я должен отвечать?
        — Пан — шляхтич может и не отвечать, у него для всякого ответа на поясе сабля болтается, а тебя заставят.
        — А если не спросят?
        — Если не спросят, некому и отвечать.
        — Откуда такие строгости?
        — Вот и видно, что ты человек не только проезжий, но и приезжий из Московии. А строгости потому, как паны подняли против короля бунт. Примут тебя за подосланного, живо на первом же суку повесят!
        — Рокош!
        — Слово тебе известное, а прикинулся неизвестно кем.
        Богаднка переговаривался с корчмарем, а о горилке не забывал, и карасей и холодец убирал.
        — А чем платить есть у тебя? — поинтересовался корчмарь. — Или из пистолей надумал расплачиваться?
        Богданка выложил на стол злотый.
        — Разменяй!
        Корчмарь взглянул на злотый и руками всплеснул.
        — Не смейся надо мной, проезжий человек! Откуда у меня столько денег, чтобы разменять?
        Сам же схватил злотый и попробовал его на зуб.
        — И правда — золото! А теперь скажи, откуда у бедного  еврея такие деньги?
        Богдана был не из храбрецов. Жизнь научила осторожности, да горилка разгорячила желание показать себя большим, чем был.
        Если бы знал, — молвил он заносчиво, — кто тебя посетил, не удивился бы злотому!
        Корчмарь вскочил и, кланяясь, воскликнул:
        — Преклоняюсь перед твоей тайной! Великая тайна — откуда у бедного еврея злотый, а мельче денег нет?
        Богданке ударило в голову удивить корчмаря. Сам того, не осознавая, в подражание Шаховскому, как тот удивлял вдову в Серпухове, внушительно произнес:
        — Попомни! И детям и внукам своим скажешь, что посетил твою корчму ближний человек к московскому царю Дмитрию.
        Корчмарь прищурился и с сомнением спросил:
        — Ты — ближний московского царя? Мои уши слышат такую неправду, так почему же мои глаза не видят, что не покарал тебя Господь? Хотел бы я видеть, каким явился бы сюда самый малый придворный нашего короля. Какие бы перед ним скакали гайдуки! Какие играли бы под ними кони! А сам он сверкал бы, как солнце, прожигая своим взглядом до костей!
        — Московский царь Дмитрий не так глуп, как король. В золотых каретах он не ездил, гайдуков перед собой не гонял. Вскочит на коня и один по городу едет куда ему надобно. Каждый мог придти к нему и говорить о своем деле. За обиду тут же и расправа над обидчиком. А я тебя, корчмарь, спрошу: стоит корчма у рубежа, имеешь ли ты какие-либо вести из Московского государства?
        — Места у нас здесь глухие. До Московии нам дела нет. И пути для нас туда нет. Еврея там каждый обидеть может, а заступиться некому, потому и дивлюсь и не верю, что ты прошел московскую землю.
        Корчмарь позвал жену. Вошла могучего сложения хозяйка. Корчмарь указал ей на злотый лежащий на столе.
        — Вот наш гость дает, да у нас разменять нечем. Как быть?
        Хозйка взяла злотый и попробовала на зуб
        — Разменять здесь негде.
        Богданка распорядился:
        — Подай еще холодцу и горилки, тогда и разменивать не надобно! Оставь себе на обзаведение и на память, что побывал у тебя ближний человек московского царя.
        Хозяйка вышла, корчмарь спросил:
        — Ближний царю человек, наверное, хочет что-то у нас узнать?
        Богданка кивнул головой.
        — Я скажу. В Москве — измена. Бояре хотели убить царя Дмитрия, да он ушел от изменников. Ныне в Москве другой царь — Василий Шуйский. Я ушел из Москвы с царем Дмитрием, а он укрылся. Меня  отпустил. В Московии началась война.
        Корчмарь пристально вглядывался в Богданку. Раздумчиво проговорил:
        — У гоев всегда, что-нибудь происходит... А вот, как ты еврей, оказался в ближних к царю? Не пан, не боярин, а ... ближний?
        Богданка спохватился: не задумал ли корчмарь его ограбить. Хоть и была хмелем полна голова, ночевать в корчме не остался. Корчмарь не очень-то и настаивал, не угадывая врал ему гость или правду говорил? От такой правды лучше подальше быть, а вот посетителей корчмы можно теперь будет угостить завлекательным рассказом.
        Богданка, оставив по себе столь заметный след, добрался до Могилева. И изображая из себя беженца из Московии, пришел к протопопу церкви  святого Николая напроситься на какую-либо работу. Протопоп хотел было нанять его заготавливать дрова, да узнал, что перед ним грамотей. И русский язык ему ведом, к тому же ведомы и латинский и греческий. А главное начитан в священном писании, как сам протопоп не начитан. При церкви приходская школа для детей. Протопоп поставил Богданку учителем в школе. Жизнь у Богданки раздвоилась. Благодать после московских бед, а другая еще пока ему незнаемая.
        Корчмарь, между тем, не скупился на рассказы о проезжем ближним человеке московского царя Дмитрия. С каждым рассказом придавал проезжему значительности, дошел до намеков, что не сам ли царь Дмитрий, пробираясь в Литву, посетил его харчевню. С московской земли, натекала молва, что царь Дмитрий спасся и до времени скрывается от лихих людей.
        В корчму негаданно приехал раввин из Могилева, лицо для корчмаря весьма значительное, и приступил к расспросу:
        — Сказывал ты разным людям, что твою корчму посетил царь московский, пребывая в изгнании из своего царства...
        Корчмарь попытался отвертеться от прямого ответа:
        — Да кто ж знает, что это за человек?
        Но не с раввином ему в жмурки играть.
        — Погоди, хитрец! Хитрости твои не для меня. Панам ложь в утешение, мне солжешь и дня не проживешь!
        Корчмарь понял , что неспроста прибыл к нему грозный гость, а угроза в голосе напомнила ему о власти раввина отлучить от диаспоры, а тогда — погибель.
        — Можно подумать, что и сам царь явился, потому, как карманы полны золотом... 
        — Не спеши во лжи. Ранее сказывал, что он из наших. Еврей не мог быть московским царем. Но еврей в ближних московского царя — это больше, чем московский царь
        — Крещеный еврей...
        Раввин сердито  заметил:
        — Крещеных евреев не бывает. Еврей навсегда в нашей вере, крестись он у схизматиков или у папистов. Ты уверен, что он был еврей?
        — В этом я уверен.
        — Нам остается узнать, правда ли он состоял в ближних московского царя? Не ты ли это придумал?
        — Если и придумано, то не мной, а моим гостем.
        — Куда он поехал?
        — Сказать могу, да кто ж проверял. Говорил, что в Могилев...
        — Сказки о нем свои сказывай, как сказывал, а о нашем расспросе — молчи, даже и под пытками. Нет пыток страшнее, чем гнев Господень.

9

        Судьба немилостиво охватывала Богданку петлей, не так-то быстро, но неумолимо. Пока он странствовал по литовским дорогам, да учил приходских детишек русскому языку и Закону Божиему, генерал ордена Клавдио Аквавиа получил донесения  с вескими доказательствами, что царь Дмитрий действительно убит. Вместе с тем являлось множество известий, что многие в Московии этому не верят или не хотят верить.
        Иван Болотников, воспитанник падуанской военной семинарии, посланец Ордена, чуть было не овладел Москвой, лишь упоминая имя Дмитрия, не отыскав ему живой замены.
        Извещен был генерал Ордена и о том, что Болотников слал гонцов в Путивль, чтобы искали Дмитрия. И все это замыкалось на двух лицах: на колдуне Молчанове и на князе Шаховском. А где же третий, бежавший с ними из Москвы, толмач царя Дмитрия, воспитанник бернардинцев? По всем орденским связям в Литве было направлено повеление розыскать толмача Богданку. Да велик стог сена, а иголка мала. Король Сигизмунд заявил во всеуслышание, что признает в любом самозванце Дмитрия, лишь бы он явился мстителем за убитых польских граждан.
        Не остались в стороне от событий в Московии и венецианцы. Дож прислал в Рим своего посла Фоскарини, и тот выразил желание встретиться с генералом Ордена. И, хотя венецианцы не жаловали иезуитов, не считаться с их могуществом не могли. Чутье к интригам подсказывало Аквавиве, что Фоскарини явился говорить о событиях в Московии. Фоскарини говорил:
        — Ваша милость, я хотел бы передать вам знаменательные слова короля Сигизмунда о событиях в Московии. Король считает, что имел место замысел объединить Московию и Речь Посполитую под одной короной. И короной этой предполагалось короновать московского царя Дмитрия. Царь Дмитрий убит, ныне король считает, что это объединение, которое необходимо, чтобы остановить распространеие ислама, должно произойти под польской короной.
        Аквавива и без длинного пояснения Фоскарини, знал, что беспокоит венецианских купцов. Он ответил с легкой усмешкой:
        — Никто ни в Риме, ни в европейских королевствах не препятствовал бы королю предпринять поход в Московию и овладеть царским троном.
        — Ему мешают взбунтовавшиеся мятежники.
        — Мятеж стихает, а вскоре утихнет. Не мятеж ему мешает.
        — Отсутствие средств?
        — Об отсутствии средств говорят, когда могут указать, где найти эти средства. Быть может венецианские купцы собираются субсидировать короля?
        Фоскарини рассмеялся.
        — Купцы не рискуют, не зная наверное, что риск будет оплачен.
        — Риск не будет оплачен. Мы не верим в полководческий талант короля Сигизмунда. Война между Речью Посполитой и Московией на руку султану. Если в Московии власть нового царя неустойчива, поход Сигизмунда объединит московских людей.
        Фоскарини загадочно улыбнулся и сказал:
        — Купцы много ездят, со многими встречаются. Торговля не имеет границ. Даже там, где между людьми рознь, у купцов может быть единство интересов.
        — Это известная истина. В чем смысл ее повторения, вашей милостью?
        — Мне известно, что Орден поникновенен не только в тайны свершившегося, но ему доступны и тайны еще не свершившегося. Я не хотел бы оказаться вестником того, что Ордену уже известно, но я не знаю, известно ли Одену, что средства для овладения Московией у короля Сигизмунда есть.
        Аквавива  улыбнулся.
        — Золото переливается из сосуда в сосуд, как вода. Деньги могут побудить короля Сигизмунда на поход в Московию.Но на нашей памяти поражение в Московии великого воителя короля Стефана Батория. Понадобились усилия нашего орденского посредника Антонио Поссевино, чтобы избавить Стефана Батория от унижения. Мне не жаль потери купеческого золота, но я обеспокоен судьбой нашей церкви в Речи Посполитой. Едва король двинет свои войска в Московию, на него пойдет войной султан, крымский хан разорит польские земли, разрушены будут наши церкви.
        — Я сказал, что есть огромные средства, что послужат объединению Речи Посполитой и Московии под одной короной, но при этом совсем не обязательно, чтобы король начал войну с Московией.
        Аквавива угадывал, чего доискивается венецианский посол, но хотел его заставить высказаться до конца. Сомнения в словах собеседника, всегда вынуждают к большей откровенности. Акваива спросил:
        — Не обманчивы ли надежды, вашей милости, на щедрость венецианских купцов? Венецианцы скупы, генуезцы не так-то богаты...
        Фоскарини приберегал удовольствие удивить генерала всемогущего Ордена. Нескрывая своего  торжества, он объявил:
        — Московские земли давно вожделенны для польской шляхты, но они приманчивы и для польских... евреев. Для польских евреев невступна московская земля. Во всей Европе только московская земля невступна для евреев. Я думаю, что Орден осведомлен, что наиболее просвещенные евреи считают  московскую землю своей землей, по несправедливости отнятой у них.
        — Сеньер Фоскарини коснулся глубин, которые я думал неизвестны венецианским купцам. Стало быть, кто-то просветил венецианцев о давних легендах, которые известны лишь избранным. Легенды гласят, что когда-то  Русская земля была подвластна иудеям Хазарии, и Киевская Русь платила хазарским каганам дань. Не вправе ли я спросить, кто просветил венецианскую сеньерию и просвещен ли на этот счет дож?
        Фоскарини  загадочно улыбнулся.
        — И до Венеции донесся вопль ужаса, когда московский царь, тиран и мучитель, по имени Иван, отняв Полоцк у польского короля, всех евреев, живших в том городе, утопил в реке.
        — Этот вопль донесся и до Рима, но не всеми был услышан. Ваша милость, вы собираетесь мне что-то сказать или предложить?
        — Нечто мстительное есть в том, что я хочу сказать. Я упомянул, что субсидии на поход короля в Московию могут найтись.
        — Эти субсидии должны быть значительны.
        — Еврейские деньги, еврейских торговых домов, нигде и никак не объявленных. Они существуют, и Орден знает об их существовании. Теперь вы не скажете, что поход короля в Московию безнадежен.
        — Безнадежен! — с ударением произнес Аквавива. — Поход короля безнадежен. Субсидии могут нам помочь разрушить Московию изнутри. Дуб крепкое дерево, но если его изнутри  изгрызет червь, он рухнет от дуновения ветра. Мы не могли оказать должной поддержки субсидиями нашему посланцу в Московии Ивану Болотникову, и мятеж, поднятый им, захлебывается. Он раскачал зубы в пасти Московии, но вырвать их не имеет сил.
        Фоскарини в сомнении покачал головой.
        — Речь шла о субсидиях королю, а не мятежникам.
        Аквавива досказал, что не никак не мог выговорить Фоскарини.
        — Еврейским ростовщикам, купцам и арендаторам тесно на польской земле. Они хотели бы, чтобы король во главе христианского войска взломал бы ворота в Московию. А почему бы им не сделать это самим?
        — Где же их войско, где их полководцы?
        Настало время объявить венецианскому послу, затаенный замысел Ордена. Аквавиа сказал:
        — У них есть нечто большее...Мятежники в Московии ищут кем заменить царя Дмитрия. До сих пор не нашли. Двойника нашему Дмитрию не найти. Поскольку нет двойника, нужна его тень. Вы могли бы, сеньер Фоскарини, подсказать, где искать эту тень?
        — Если вы, монсиньер это подскажете прежде мне,
        Аквавива в знак согласия прикрыл глаза. После некоторого раздумья сказал:
        — Я полагаю, что найти желающего назваться московским царем не составило бы труда. Надо быть готовым, чтобы сыграть эту роль, а для этого побывать хотя бы в ближних придворных у царя Дмитрия. С царем Дмитрием  ушел из Польши толмачем воспитанник бернардинцев. Он спасся во время мятежа. Он из тех, кто был посвящен в тайны царя Дмитрия, знает его дворцовый обиход и к тому же... еврей.
        Аквавива прикрыл глаза ладонью с растопыренными пальцами.
        — Мы на это посмотрим сквозь пальцы.
        — Московский царь — еврей?
        — Неужели вы хотите, чтобы я сказал, что и без слов понятно. Названый царь должен знать царский обиход, не более. Самозванцев принимают, зная, что они самозванцы. Поддержанный субсидиями новый Дмитрий внесет разрушение в Московию, расшатает больные зубы, а когда они выпадут, московский медведь,  лишенный зубов, окажется бессильным перед польским орлом. Новый Дмитрий фигура проходящая. Мы подскажем, где искать этого бернардинского воспитанника. Остальное за теми, кто хочет взломать для себя ворота в Московию. Вам, сеньер Фоскарини, не впервой выполнять посольские миссии и вести переговоры с заинтересованными лицами. Я хотел бы, чтобы Орден на время остался в стороне.

10

        Грамоты Болотникова, разбросанные по городам и весям, вершили, свое черное дело. Они подняли голытьбу, повлекли ее толпы в Тулу. Гнала их надежда стать сильненькими в земной жизни, не дожидаясь жизни загробной, где им обещано возмещение за обиды от Господа. Гнало их, как гонит осенний ветер шумные вороха осенних листьев.
        Но грамотки Ивана Болотникова сгоняли с обжитых мест не только голытьбу и обиженных , сдвинули они и тех, кто видел нужду спасать себя от голытьбы. Себя, а не Шуйского. Но спасая себя, спасали и Шуйского. Росло войско Ивана Болотникова, но еще спешнее росли царские полки.
        Бояре собрались и призвали в Думную палату на рассуждение Василия Шуйского.
        Говорили ему:
        — Ты, государь, зачинал — тебе и кончать. Как не станет Расстриги, ты сулил тишину Русской земле. Расстриги не стало, где же тишина? Польского короля ты ополчил гневом, и вот опять с польской стороны явился возмутитель царства. Либо мы его задушим в Туле, либо по всей земле распространится замятня. Ты зачинал, тебе и завершать. Становись сам во главе войска, а там, как Бог рассудит.
        Приговорили с каждой сохи брать по шести человек, по три конных и по три пеших. Брать с посадов, со всех волостей, брать с дворцовых и черносошных, с патриарших и монастырских, брать с боярских и иных земельных владений, брать и с имений вдов и сирот. Со времени ливонских походов царя Ивана Васильевича и нашествия Стефана Батория, таких сборов не свершалось.
        Патриарх Гермоген обратился ко всем верующим защищать церкви от разорения, а тех, кто пошел и пойдет к Ивашке Болотникову — от церкви отлучить.
        Померещилась когда — Ивану Болотникову его звезда в Коломенском под Москвой, ныне затянуло ее грозовыми тучами.
        Сбор царского войска назначили в Серпухове. Потянулись в Серпухов и конные и пешие. Сплывали по рекам в Оку на лодиях и плотах. На воров встала вся Северная Русь. В Серпухове воеводы урядили полки и насчитали ратных до ста тысяч. Ополчение двинулось, не поспешая, к Туле, изгоняя по пути гарнизоны Болотникова из малых городов.
        Болотникову размышление: надеяться на стены тульского кремля или уходить за Волгу? Чем дальше от Москвы, тем отдаленнее и надежда одолеть Шуйского. Не на годы зятягивать войну пришел на Русь Болотников. Время проредит его полки и поход потихоньку умрет, превратившись всего — лишь в разбой на дорогах.
        Попытать силу московских полков, Болотников выслал к Кашире запорожских казаков и гультящих под началом князя Андрея Телятьевского. С рязанскими полками Прокопия Ляпунова и московскими стрельцами князь Телятьевский встретился  на речке Восьма. На одном берегу царские полки, на другом — Андрей Телятьевский со своим сборным воинством. Разведав броды, князь перевел полки через реку и ударил на московские полки конным строем, при поддержке пеших.
        Начали бой запорожские казаки. Ударили они бодро, сражались ухватисто. Луговину затянуло пороховым дымом. Пушек ни у тех и не у других. Рубились лицо в лицо. Пора бы и побежать московскому воинству. Никогда  московские  ратники не стояли с таким упорством. Дивился князь Андрей. Помнил он, как бегали москвичи под Калугой. Резня затягивалась. Минул час, другой, потянуло на третий.
        Что-то в дыму, в ревущей толпе произошло. Из дыма и пыли выскакивали всадники и мчались в убег. Запорожцы! Князь Андрей Телятьевский похолодел. Запорожцы искусны в бою, да не стойки. Не за смертью пришли, а за легкой добычей. Запорожцы бежали с поля, пятились и пешцы. Рубили их московские конные нещадно. Возле князя его дружина. Повернул коня к своим, въехал в их ряды и вопросил:
        — Будем стоять за воров Ивашки Болотникова, лишимся животов или сдадимся на царскую милость?
        Ему ответили, что был бы  за спиной царь Дмитрий, не сдались бы, а за Ивашку Болотникова класть головы не захотели. На рысях ударили на своих же пешцев. Вода в речушке сделалась красной от крови.
        Кашира и Серпухов отняты у воров. Шуйский перевел войско через Оку, выбил болотниковцев из Алексина. Перед ним путь чист на Тулу.
        Болотников не ожидал  столь  скорого и решительного продвижения царского войска. Едва  отбыв осаду в Калуге, вновь садится в осаду в Туле? К дурному исходу поворот. И все же, почему не попытаться остановить полки Шуйского? Дозорные донесли, что подходит к Туле всего лишь передовой царский полк, что ведет его молодой воевода Михаил Скопин-Шуйский. Не выходили из памяти бои под Калугой, когда отступали перед ним московские полки при первом же с ними столкновении. Не ведая об измене Андрея Телятьевского, Болотников выслал свои полки навстречу Передовому полку царских войск к речке Воронья.
        Берега удобны для пешего боя. Московской коннице не развернуться на заболоченном лугу, увязнет в прибрежной трясине. Скопин, подойдя к реке, понял, что болото брать приступом это оказать себя непроходимым глупцом. Его дозорные успели оглядеть местность и донесли, что есть удобные броды, чтобы обойти воров, засевших в болоте и лесных крепях. Скопин послал на броды большую часть своего полка, а оставшимся приказал беспокоить противника, делая вид, будто бы пытаются переправиться через речку, да чтобы бой не переставал ни на минуту. Дело завязалось. Московские пешцы, завидя, что противника бьют с тыла перебрались через болото. Мало кто из болотниковцев добрался до Тулы известить своего воеводу о разгроме на Воронье. На их плечах московские конные, чуть было, не ворвались в город. Скопин остановил погоню, не желая ввязываться в уличные бои, не разведав сил противника. Свой полк перевел на дорогу, что вела к Крапивне.
        Походили и другие полки. Князь Андрей Голицын занял дорогу на Каширу. Большой полк, в челе которого стоял Шуйский, запер дорогу на Серпухов. Там, где река Упа втекала в город, поставили пушки и стенобитные орудия.
        В два дня плотно обложили город. Спешить с приступом не в характере Шуйского. Решил искоренить врагов плотной осадой, не ведая, что собиралась на него новая гроза. 

11

        Богданка отдохнул от дорожных тревог и от бездомности. Протопоп поселил его в избе церковного сторожа, поручил обучать своего недоросля греческому и латыни. Протопопица, женщина при всех своих изобильных женских прелестях прельстилась учителем. А почему бы и не прельститься? Молод, остер на язык. А начнет рассказывать из священного писания — заслушаешься. Молодого, да наскучавшегося  по женской ласке, долго ли, умеючи, соблазнить? Спокойная работенка, любовные утехи... Чего еще желать?
        Время текло, неслышными шагами приближалась непредугаданная судьба. Его искали люди, перед коими короли склоняли свои коронованные головы. Найти его помог случай.
        Страсть протопопицы к учителю погасила необходимую осторожность. Протопоп застал любовников в сарае. Духовным лицам развод противопоказан, да и не разводиться из-за пришлого. Разобрался с Богданкой по своему. Призвал на помощь прихожан, и они, по велению оскорбленного супруга, отстегали Богданку плеткой. В городе поротому жизни не было. Богданка бежал из Могилева. Пробирался на юг, поближе к свои бернардинцам, да в Пропойске был схвачен стражниками по подозрению не московский ли он лазутчик? А подумать бы, до засыла ли Москве лазутчика в Пропойск?
        Поставили на расспрос. Кто-то догадался, не тот ли это проезжий, что указывал на себя в корчме, как на «ближнего» московского царя. Послали за корчмарем. Он опознал Богданку, да еще и поведал, что расплачивался за постой золотом.
        Обыскали. Распороли кафтан, нашли несколько злотых, принялись выбивать еще. В Пропойске нашелся в темнице каменный мешок без окон. Чтобы «ближний московского царя» стал сговорчивей посадили Богданку  в этот мешок, не пожалев перед этим обломать о его спину пучок розог. Сгинуть бы Богданке, толмачу царя Дмитрия, воспитаннику бернардинцев, круглой сироте на чужой земле, да сошлись неисповедимые пути.
        Богданка ждал на утро новых мучительств и розог. На рассвете отомкнули темницу и впустили к нему человека, от которого не нашлось в Пропойске запоров. Незнакомец зажег свечу, поставил ее на пол, и откинул капюшон, скрывавший его лицо. Богданка замер от удивления. Увидел он перед собой старика еврея, с пейсами и седой бородой лопатой.
        — Сын мой, — сказал вошедший, — Господь посылает испытания лишь избранным. Твоя судьба начертана скрижалями в книге судеб.
        Богданка не был трусом, но осторожность не делала его и смелым. Что-то в тоне незнакомца заставило его похолодеть. Бежал он подальше от «скрижалей» и «судеб», не ждал, что вот этак — то они его настигнут.
        Старик продолжал:
        — Ты смущен и растерян и деваться тебе некуда. Или останешься в каменном подвале на погибель, или ждет тебя судьба предначертанная Богом. Правда ли, что ты состоял в «ближних» слугах московского царя Дмитрия, что твое истинное имя Богдан, что дано тебе при крещении бернардинцами?
        Богданка торопливо отвечал:
        — То истинная правда! Состоял я толмачом при царском дворе в Москве, крещен я в апостольскую веру под именем Богдан.
        — Ты тот человек, которого мы разыскивали. Ты пребывал у московского царя при дворе, тебе известен обиход московского царского двора. Ты переводил письма царя на латынь и отправлял их в Рим. Ты знал в лицо царских бояр. Так ли это?
        Богданка осмелел и ответил с надрывом в голосе:
        — Все это так! А теперь я спрошу! Зачем тебе об этом знать, старик? Зачем об этом  знать старому еврею, даже если ты и раввин? Я не твоей веры!
        — Но нашей крови! Вера у еврея может быть только одна. Крещение в иную веру, наша вера считает ни во что! У тех, кто имеет власть — вырывать, разрушать и насаждать выбор велик, но они избрали тебя!
        — Странно мне слышать эти слов от тебя, равви, — сказал Богданка. — Это слова папы Григория. Право вырывать, разрушать и насаждать, он относил только папскому престолу в Риме.
        — Нам говорили, Богдан, что ты был одним из самых способных учеников у бернардинцев. Еще никто не слышал о христианской церкви, и до рождения Иешуа, прозванного Христом, оставалось еще несколько столетий, а мы уже получили право вырывать, разрушать и насаждать от единственного Бога, что правит землей и небом. Мы тебя избрали, у нас свои цели, и они сошлись с целями римской церкви.
        — Но что же я могу значить в столь великих целях?
        — Всего лишь капля дождя по воле Господа, нашего, может обернуться морем. Ты помнишь, что поведал Моисею на его смертном ложе Господь? «И сказал мне Господь, с сего дня Я начну распространять страх и ужас перед тобою на народы под всем небом. Те, которые услышать о тебе, вострепещут и ужаснуться тебя!»
        Старик подошел к Богданке, схватил его костлявой рукой за плечо. От его резкого движения колыхнулось пламя свечи и погасло. В темноте, как камни падали на голову Богданки слова:
        — И говорил далее Господь: «И будет Господь, Бог твой, изгонять пред тобою народы сии и предаст их Господь, Бог твой, и приведет их в великое смятение, так, что они погибнут. И предаст царей их в руки твои, и ты истребишь имя их из Поднебесной; не устоит никто против тебя доколе не искоренишь их». Внимай и знай: выбор пал на тебя! И хотя ты не схож обличьим с тем, кто называл себя царем Дмитрием, ты был близок к нему, знал его повадки, ведал его явные и тайные дела. Тебе доступно чтение древних книг. Ты знаешь, как ступить по царски, как сказать. Ты — наш. Ты вошел сюда в подземелье по Господней воле, и выйдешь по Его же воле. Ты назовешься царем Дмитрием. Тебя ждут!
        Богданка, несмотря на грозный тон раввина, рассмеялся.
        — Посмотрят на меня и на смех поднимут, хорошо, если еще камнями не побьют до смерти.
        — Господь захочет, чтобы поверили — поверят. Не будет на то воли Господней, хотя бы тот Дмитрий их гроба встал — не поверят. Выбора у тебя нет: или ты сгинешь в этом подземелье и станешь пропитанием крыс, или выйдешь отсюда московским царем!
        — Каков из меня царь? То на посмех!
        — Известно ли тебе, что наш великий воитель Пейсах, покорил Русь, и она платила дань хазарам, а хозары — это мы, это — я, это — ты! Ныне ты призван отвоевать наше, а не чужое!
        — Убьют меня...
        — Если Господь, Бог наш это попустит
        — Так кто же мне поверит, что я и есть царь Дмитрий?
        — Иди! Об том не твоя забота!
        Старик вышел, не притворив за собой двери. Богданка кинулся было его удержать, но неведомая сила остановила его у порога. Он постоял, не в силах даже подумать, что делать. И вспомнил, что утром его  ожидают розги, а, быть может, и смерть на плахе? Или под розгами погибнуть, либо задохнуться в этом каменном мешке. Дверь открыта. За дверью темень подземного перехода. Тишина. Осторожно побрел к выходу, вовсе не думая о старике, а помышляя о побеге. Свернул в конце перехода дневной свет. Поднялся по каменным ступеням во двор.
        У козел, на которых  его пороли накануне, сидел на пеньке польский пан в контуше и при сабле, с двумя пистолями за поясом. Богданка замер, Пан приветливо улыбнулся и поманил к себе.
        — Ага! Вышел? Подойди ближе! Ты и есть Богданка, толмач?

12

        В избе старосты за дубовым столом пан староста Рогоза Чечерский. Богданка вошел в ожидании новых испытаний. Пан староста окинул его пытливым взглядом и сказал:
        — Ишь, каков упрямец! Не захотел отдать за свою задницу злотые. Где они у тебя запрятаны? Отдал бы, возврата тебе на литовскую землю не будет!
        Староста вздохнул и добавил:
        — Ладно! Жид и есть жид. У жида деньги не выбьешь. За тобой явился твой благодетель пан Рогозинский. Убирайся с литовской земли.
        Рогозинский подтолкнул Богданку к выходу, до сего неверившего в свое освобождение. Вышли со старостина двора. У ворот три коня. На одном — слуга при сабле и ружье, два — под седлами.
        — Садись! — указал на коня пан Рогозинский. — Пан староста просил проводить тебя до Стародуба, чтобы обратно не вздумал вернуться. С нами мой Грицко.
        В Стародуб явились трое пришлых: Богданка, пан Рогозинский и его слуга Грицко. Городовой приказчик приказал пришедших взять за приставы и потребовал объяснения по какой явились нужде. Рогозинский объяснил:
        — Идем служить московскому царю Дмитрию.
        Городовой приказчик сказал, что и он целовал крест царю Дмитрию, спасшемуся от убийц, да никто не знает, где его искать.
        Рогозинский указал на Богданку.
        — Он знает. Ближним был у царя. Здесь в Стародубе назначена у них встреча.
        Городовой приказчик обрадовался и погнал подъячего Алексея Рукина в Путивль, ибо имел повеление еще от князя Шаховского известить путивлян, когда появится Дмитрий.
        Пан Рогозинский ждал  с нерпением пана Меховецкого из Польши, который послал его за Богданкой в Пропойск. По времени пан Маховецкий вот-вот должен был появиться Стародубе.
        Алексей Рукин прискакал в Путивль с давно ожидаемой вестью, что отыскался след царя Дмитрия. Искали Дмитрия по всей Московии, ждали, что появится в Туле, где с Болотниковым пребывал в осаде князь Шаховской. Ждали вестей из Самбора и вдруг обнаружился след в Стародубе. В Путивле сидел с донскими казаками атаман Иван Заруцкий, который пришел из Тулы по наказу Болотникова искать Дмитрия.
        Заруций призвал Алексея Рукина на расспрос. Из расспроса выяснилось, что Алексей Рукин ничего верного не знает. Путивляне рвались идти в Стародуб, чтобы с пристрастием расспросить «ближнего царю», Заруцкий послал с ними казаков.
        Путивляне были настроены решительно. Быть может, и не понадобилась бы их решительность, если бы не запаздывали те, кто вознамерился подставить Богданку под имя царя Дмитрия. Прибыв в Стародуб, путивляне немедленно поставили перед собой Богданку и пана Рогозинского. Приступили с расспросом к Богданке. Спросили без обиняков: «где спасается царь Дмитрий, где его не теряя времени сыскать?».
        Расспросу бы надобно было подвергнуть пана Рогозинского, да в спешке накинулись на Богданку. Богданка с опаской поглядывал на казачьи нагайки. Проклинал про себя свою участь, не ведая, как ему спастись от погибели. Пан Рогозинский посоветовал ему стоять на одном: «идет, дескать, царь Дмитрий в Стародуб, вот-вот прибудет».
        Алексей Рукин клялся в Путивле, что ведет путивлян к «ближнему царя», а разгадав в Богданке жидовина, путивляне потеряли веру, что перед ними человек, который мог быть близок к царю. Набросились прежде всего на Алексея Рукина и отстегали его нагайками до бесчувствия. Пришла очередь получить свою долю Богданке. Когда его бросили на землю и окружили, помахивая нагайками, явно готовясь к смертоубийству, услышал он над собой голос пана Рогозинского:
        — Назовись!
        Под нагайками сообразительность обостряется. Стало быть, пан Рогозинский знал о чем наставлял в подвале старик раввин, но до поры помалкивал. Пришла пора или погибать, или всклепать на себя царское имя.
        Богданка вскочил и во спасение крикнул:
        — Бляжьи дети, вы все еще меня не узнали? Я государь! Царь всея Руси, Дмитрий Иванович! Жаловать вас или наказать за измену?
        И для пана Рогозинского решающая минута, и его не постеснялись бы положить под нагайки или изрубить. Беда неминучая, если бы, хотя бы один из путивлян или кто-то из казаков знал царя Дмитрия в лицо. При пане Меховецком не ему справляться бы с этакой трудностью, а без него могло погибнуть все дело. Пуще всего другого пану Рогозинскому не хотелось себя губить. Положив правую руку на саблю спокойно и властно молвил:
        — На колени холопы! Перед вами истинный и прирожденный ваш государь!
        Дерзость победила. Среди путивлян и казаков не нашлось человека, который знал бы в лицо царя Дмитрия. Все повернул одним голосом стародубец Гаврило Веревкин. Обнищавший  сын боярский, к тому же и вороватый. Сообразил мгновенно, как себе выгоду извлечь. В ответ пану Рогозинскому воскликнул:
        — Признал! Я признал! Истинно вам говорю перед вами наш государь, наш Дмитрий Иванович!
        Упал на колени и целовал полы потрепанного контуша у Богданки.
        — Жидовин и царь? — воскликнул кто-то из казаков.
        — Сам ты хуже жидовина! — оборвал его Веревкин. — Сам ты незнамо какого рода племени! На колени, изменник!
        А тут и многие стародубцы возопили, что перед ними стоит истинный царь Дмитрий. Кто-то принял на веру слова Веревкина, а кто по расчету стать ближним царю, хотя оказался он всего лишь жидовином.
        Новость разнеслась по городу. Ударила в колокола. Богданку повели в замок. Стародубцы встречали его на всем пути, преклонив колени. В замке убрали для царя покои. В церквях шло крестоцелование обретенному вновь царю Дмитрию. Собирались ратные дружины для похода на Москву ставить царя Дмитрия на престол.
        Путивляне, не промедлив ни часа, поскакали в Путивль с изестием, что царь Дмитрий, наконец — то, объявился, снизошел до их сиротства.
        Иван Заруцкий не был столь же доверчив. Порасспросил своих казаков, каков из себя царь.Усмехнулся. А когда узнал, что при нем оказался польский пан, догадался из чьих рук появился новый Дмитрий. Собрал казацких старшин и спросил:
        — Будем, братцы, ставить новоявленного Дмитрия или изрубим?
        Кто-то из старшин ответил:
        — Мы и самозваного  царевича Петрушку не изрубили, чего же нам рубить самозваного Дмитрия. Если будет казакам прямить, пусть себе царствует нам в прибыток.
        Казачья ватага во главе с атаманом Заруцким вошла в Стародуб  Заруцкий в контуше, отороченным лисьим мехом, в собольей шапке, с булавой в левой руке. Пан Рагозинский слал проклятия пану Меховецкому. Одлну колоду переступили, так вот — вторая. Атаман Заруцкий не обманется. Он еще с первого похода Дмитрия из Польши был при нем.
        Богданка жаловался Рагозинскому:
        — Говорил я еще в Пропойске, что не дело задумали. Говорил, говорил, что все откроется и меня убьют.
        — Ну и черт с тобой, ежели убьют! Меня не убили бы! — ответил пан Рагозинский. — Выходи! Встречай! Не дадут тебе отсидеться!
        — Я сейчас откажусь!
        Стародубцы пришли за царем, и повели его встречать казачьего атамана. За спиной дышали в затылок стародубцы. Перед ним казачий строй. Колышутся  длинные копья. Атаман тронул коня. Красавец, залюбуешься, да где ж тут любоваться, когда смерть надвигается. Пан Рагозинский спрятался за спинами стародубцев.
        Заруцкий приблизился с усмешкой на лице. Он узнал толмача, что служил при царе Дмитрии. Глядя на него дивился, что не нашли польские паны более подходящей подставы, вместо этого жидовина. Подмигнул Богданке, спустился с седла и встал перед ним на колено.
        — Свет, государь, наш батюшка! Преклоняю колени и бью челом, чтобы простил наши вины, что не уберегли тебе престол! Готовы служить тебе, прямить во всем, крест тебе целуем в казачьей верности!
        Возрадоваться бы Богданке, что так легко обошлось, да нечему радоваться, как человеку, когда его затягивает в трясну на бездонном болоте. Если он еще имел надежду вырваться из стягивающих его пут, с каждым таким признанием, плотнее обегала тина, крепче пеленали корни болотных трав.
        Предложенную ему игру, однако, поддержал:
        — Жалую вас, всем своим жалованием. Быть отныне в моем царстве казакам первыми людьми превыше всех иных. Быть тебе, атаман Заруцкий, правой рукой государя.
        Заруцкого окружили путивляне и стародубцы. Казачий атаман уверял их, что вернулся истинный Дмитрий. Ему ли об этом не знать, коли с первого дня был в походе его из Самбора.
        Объяснения с глаза на глаз не избежать. Для того Заруцкий последовал за Богданкой в замок. Пана Рогозинского живо отставил, отослав погулять. Богданка выставил на стол штоф водки. Сели за стол супротив друг друга. Заруцкий, посмеиваясь, шевелил усами.
        — Звать тебя не упомню, а вот возле царя Дмитрия, тебя видывал. Назовись, от меня нет нужды таиться?
        — Богданом крещен.
        — Кто же тебя на столь смертное дело подвигнул? Неужели сам надоумился?
        — Надоумил бы меня кто-либо, как уйти от  смертного дела! Каков из мня царь?
        — Дуракам на посмех, а умным в чем здесь потеха?
        — Ныне тебя по добру не отпустят. Скажи, кто же тебя подставил?
        — В Пропойске меня в подвал на погибель заперли, в Стародубе нагайками хлестали, пока не исполнил повеления назваться царем Дмитрием.
        — Чье повеление?
        — Наслышан, что будто бы должен придти с войском знатный пан из Самбора, да что-то не идет.
        — Придет! И другие знатные паны набегут. Не из Самбора ветер поднял бурю. Нам,  казакам, а еще пуще, чем нам, полякам нужен царь Дмитрий. Не вздумай отлынивать, в том твоя погибель. Держись по царски, как держался царь Дмитрий, иначе заделают тебя скоморохом.
        Заруцкий налил водки.
        — А теперь выпьем, государь, чтоб нас с тобой черт веревкой связал!
        Стародубцы не утерпели, нарушили застольную беседу царя и атамана. Привели они сына боярского, прозывавшегося Стардубцем, старика с окладистой бородой и лысиной во весь затылок. Он поклонился Богданке и молвил:
        — Лета мои, преклонные, государь! Искать мне в этой суетной жизни нечего, хочу поискать царства небесного и принять за правду мученичество. Посылай меня к  царю Шуйскому, объявить, что изменой он под тебя подыскался.
        — Казнит тебя, Шуйсвкий! — ответил Богдан.
        — Казнит, а правду о себе узнает. Умылась от него кровью земля северская, ныне ему та кровь отрыгнет!
        Решили сочинить от имени царя Дмитрия грамоту, чтобы Стародубец  вручил ее царю. Грамоту сочинял Богданка, навыкший писать письма за царя Дмитрия.
        «Мы, Дмитрий Иоаннович, царь всея Руси и Император, похитителю власти пишет, изменнику и вору Василию Шуйскому и предлагает ему нашу милость, ежели он внемлет разуму и не потерял остатки совести и веры в Божеское наказание за убийства безвинных. Как тать ночной, не к чести боярской, ты ворвался в Кремль, не имея мужества встретиться с нами лицом к лицу, напустил на нас и на наших людей убойцев и грабителей, забыв о нашей к тебе милости, когда достойный казни, ты был нами помилован. Люди верные мне предупредили об измене, не желая пролития крови, я ушел из Москвы, а тот, кого убили под моим именем, еще одна безвинная жертва твоих злодеяний. Мы уединились, чтоб в уединении молиться Богу, и послали своего воеводу, чтоб покарал изменников и освободил от злодея трон московских государей. Ты обманом и подкупом собрал ратных людей, не жалея крови наших подданных. Жаль нам глупого разума твоего, ты осквернил душу свою и готовишь ей гибель, ибо сел на наш прародительский трон воровством и клятвопреступлением. Кто кладет злое основание, тот волей Божией должен потерять снова, ты покусился на то, что не дала
тебе природа. Покайся! Лучше претерпеть тебе временное посрамление, чем послать свою душу на верную гибель в адский огонь. Промысли о конце твоем и предупреди заранее беду свою».
        Стародубцу просчитали грамоту. Он прослезился от осознания справедливости того, за что собрался положить седую голову на плаху.

13

        Стародубец выехал о двуконь в далекий путь к Туле. В Стародуб прибыл пан Меховецкий. Привел с собой польское рыцарство, оторвавшееся от рокоша в надежде на более верную добычу в Московии.
        Собрались паны и Заруцкий в замке у Богданки в «царских покоях». Говорил пан Меховецкий.
        — Не будем лукавить друг перед другом! Не ты, атаман, Иван Заруцкий, не я, не князь Шаховской и не ведун царский Михайло Молчанов, и не ты, пан Рогозинский отыскали подставу под имя царя Дмитрия. Нашли без нас. Извещаю вас, что король Сигизмунд в сей же час готов был бы признать сей выбор и объявить царя Дмитрия спасшимся от убийц. Он не может этого сделать. Шуйский держит в заложниках королевских послов, польских гостей, что прибыли в Москву на царскую свадьбу. Среди них и князья Вишневецкие, и Стадницкие и иные  люди прославленных польскитх и литовских родов. Среди них и злополучные Мнишки, отец и дочь. Скажу вам: сему Дмитрию король не помеха. Вскоре последует и подмога. Все, кто замешан в мятеже схлынут в Московию от королевского суда и судебных преследований. Король поспособствует этому объявлением амнистии.
        Заруцкий перебил пана Меховецкого:
        — Если не ты, пан Меховецкий и не король даже, так кто же подставил Богдана в замену царю Дмитрию?
        Пан Меховецкий уставился тяжелым взглядом на Зпруцкого и властно произнес:
        — Пан атаман, к иным тайнам лучше не иметь прикосновения, дабы не утяжелять и без того бренную нашу жизнь. Коронование королей и венчание царей дело Божье, людскому суду неподсудное. Каким нам дан новоявленный царь Дмитрий, с таким мы и останемся, пока высшее Провидение , что-либо не изменит. Чтобы вести войну против московского царя нужны субсидии, за вами в обозе гремят пустые бочки, нужно чтобы кто-нибудь наполнил их золотом.
        Заруцкий усмехнулся.
        — Наш царь гол, как ощипанный в щи петух!
        — Не петух, а курица, что сидит на нашесте и несет золотые яйца!
        На том и покончили совещаться. У Богданки и не подумали спросить о желании называться царем, будто его и не было на этом совете.
        В Стародубе объявили сбор войска для похода на Москву во главе с царем Дмитрием.

14

        Шуйский держал Тулу в плотной осаде. На уговоры воевод брать город приступом не поддавался. Одно дело потерпеть поражние от воров воеводе, другое — царю. Потери  при приступе могли так огорчить царское войско, собранное с бору и с сосенки, что оно от огорчения могло и разбежаться. Берег войско Шуйский еще и потому, что приходили известия о сборе вражьих сил на Севере в подмогу тульским сидельцам в осаде.
        Тут и явился посланец этих сил  из Стародуба. Шуйский не так-то был доступен для тех, кто хотел предстать  пред царские очи. Под Тулой на Косой горе, раскинут царский шатер,что остался от Бориса Годунова. Шатер из китайского шелка, расписанный башнями и стрельницами на подобие кремлевских стен. В шатре — царские покои, просторная трапезная для царских пиров. Шуйский по своей скаредности пиров не устраивал, превратил трапезную в Думную палату. В Думную палату доставили Стародубца.
        Шуйский редко улыбался, а смех его услыхать, редко кому доводилось. Услышав от Стародубца, что он явился посланцем царя Дмитрия, Шуйский рассмеялся рассыпчатым смешком.
        — Еще один! Не тот ли, коего призывал Ивашка Болотников, да никак дозваться не может?
        — Из какой норы этот вор вылез? — поинтересовался  поинтересовался князь Мстиславский.
        Стародубец извлек  из-за пазухи грамоту и поротянул Шуйскому.
        — Чину не знаешь! — остановил его  князь Андрей Голицын и выхватил из его рук грамоту.
        Князь Мстиславский осудительно потряс бородой и сказал:
        — Должно быть юродивый. Не собрался ли в страдальцы?
        Стародубец тут же ответил:
        Это ты, боярин, юродивый! Служишь цареубийце изменнику!
        Бояре повскакали с мест. Иные схватились за сабли. Шуйский остановил их порыв.
        — Не поспешайте! Не дайте ему пострадать за неправду, потому как правды он не знает. Ведомо ли тебе, сын боярский, что твой новоявленный Дмитрий в Стародубе не единственный? В Астрахани объявился царевич Август. Слыхал о таком? Не слыхал и ладно. Есть еще царевич Иван Иваныч, будто бы старший сын царя Ивана Васильевича, что обманом от смерти спасся, когда царь Иван Васильевич замахнулся на него своим железным посохом. Есть еще царевич Петрушка, будто бы сын царя Бориса Годунова. Бродят по Дону и по Волге царевичи Федор, Клементий, Савелий, Василий. Гаврило и Мартын. Вон сколько царевичей набралось. За всех и голову класть? Не того ли стоит и твой Дмитрий?
        — Истинно говорю, что в Стародубе объявился  царь Дмитрий. Казачий атаман Заруцкий его перед всем людством признал и поклонился. Чтите царскую грамоту, там все сказано.
        Андрей Голицын передал грамоту дьяку. Дьяк встал перед Шуйским и начал читать. Бояре посмеивались, но вскорости смешок пресекся. Голицын заметил:
        — Не простой человек писал. И Шаховского при них нет. В Туле сидит в осаде.
        Шуйский поманил к себе дьяка и взля у него из рук грамоту. Пробежал ее глазами с начала и до конца, головй покачал.
        — Чисто писано. Похоже на грамоты Расстриги, но рука не его. Не рука Расстриги, а знакомая рука. Был у Расстриги человечек, что за него письма и грамоты писал. Дьякам надобно показать, они руку признают.
        Грамоту вернул дьяку, чтобы далее читал. Дьяк кончил читать и огласил подпись.
        — Император? — воскликнул в удивлении Андрей Голицын. — Кто же об этой подписи знал? Тех кто знал, по пальцам на руке сочтешь!
        Шуйский дал знак Андрею Голицыну, чтобы примолк. Обратился к Стародубцу бнз гнева.
        — Грамотку, как ты видишь мы прочли. Кто ж тебе ее вручил? Не самолично ли тот, кто царем и императором назвался в этой грамотке?
        — Самолично мне в руки вручил.
        — И каков же из себя сей человек, что царем Дмитрием и императором себя назвал?
        — Каков был, таковым и остался. Нешто вы его не зрили?
        — Мы нагляделись на него вдосталь. А вот ты видывал ли Расстригу, что Дмитрием назывался?
        — Я в Москве не бывал. Стар я , чтобы в ратных делах во мне нужда нашлась бы.
        — То, что ты стар, всякому видно. Потому и в удивление, что перед тем, как вскорости перед Всевышним предстать, на себя великий грех возлагаешь.
        Андрей Голицын опять накинулся на Стародубца:
        — Что с ним разговоры разговаривать? Расспросить бы с пристрастием!
        — Не горячись, князь Андрей! Расскажи нашему гостю, каков из меня был Расстрига, что в Москве на царстве сидел.
        — Говорить о нем одна маята. Ростом невелик, рыжеволос, нос грушей, коровьи ноздри, а еще на лице бородавка с горошину.
        — Рыжеволос? — ухватился Стародубец. — И наш рыжеволос...
        — И нос, как у гриба шляпка?
        — Нос? — переспросил Стародубец. — Нос у него горбинкой. Лицо не грубое. Ростом он с тебя князь.
        — С меня? — вскинулся Андрей Голицын. — Мне тот Дмитрий, что царствовал по злой воле дьявола, по плечо был. А что же о бородавке не сказывал?
        — Не приглядывался я к бородавке.
        — Врешь! Стало быть нет у него бородавки. Как на него взглянешь та бородавка сразу в глаза  себя кажет.
        Шуйский увещивательно молвил:
        — Иные считают, что Расстрига был воистину сыном царя Ивана Васильевича. Бог с ними, но они должны признать, ежели не воруют, что под одним именем два разных человека быть не могут. Не дашь нам веры, сын боярский, из Стародуба, пройди по нашему стану. Сам найдешь тех, кто видел царя Дмитрия. Расскажи о своем. Захочешь покаяться, приходи, не захочешь, путь тебе чист на все четыре стороны.
        Стародубец, пошел из шатра, провожали его недоуменные взгляды бояр. Недоумения не к Стародубцу, а к Шуйскому. Шуйский разъяснил:
          — Вижу, что шкуру с него содрали бы живьем, а подумать, чего его шкура стоит? Собрался пострадать за правду, пусть и пострадает. Ныне угадано, что новый Дмитрий никто иной, как толмач, что состоял при Расстриге. Злая за ним стоит сила, с разумением сотворено. Те, кто нам заслал дьякона Григория, новый засыл задумали, а мы топчемся под этим городом
         Тогда встал Михаил Скопин.
        — Государь, — обратился он к Шуйскому. — Дозволь слово молвить!
          — Если о приступе, так и слушать не надобно. Останемся без войска, когда Севера поднимется на нас, а за ее спиной польский король и еще незнамо кто!
          — Вот и надобно с вором Ивашкой разделаться, чтобы Тула для нас не оказалась наковальней, когда король молотом на нас обрушится. Приступом крепость нам не взять, а есть розмысел. Приходил ко мне с этим розмыслом муромский хитроделец...
          — Он и ко мне приходил, — перебил Скопина князь Федор Мстиславский. — Пустое предлагал. Слушать глупца, самому глупцом стать!
        Скопин пустил слова Мстиславского мимо, продолжал свое:
          — Приходил муромский хитроделец и к Андрею Голицыну. К нему его не допустили. Не допустили и к тебе, государь! А послушать бы его хитрое дело, давно воров из города выбили бы!
          — Молод ты нам указывать! — возмутился Мстиславский. 
        Но Скопин не сдавался. Дерзко молвил:
          — Вели, государь,  то дело тебе с глаза на глаз поведать. Сумин Кравков, муромский ратник, возле шатра ждет. При боярах испугается слово молвить. Шуйский усмехнулся. Ему нравилось, что племянник  идет поперек бояр.
          — Послушаем юного воеводу, — сказал он. — Ежели хитроделец вправду хитрое дело придумал, позову вас, бояре!
        Воеводы расходились, расходясь ворчали что не по чину берет царский племянник. Скопин привел в шатер хитродельца.
          — Что скажешь, Сумин Кравков? — спросил Шуйский.
        Сумин Кравков упал на колени.
        — Государь! Десяти дней не пройдет, как воры сами сдадут город.
        Шуйский недоверчиво покачал головой.
          — Послушаем, как ты это сделаешь? Ворожбой или как? Государева дела опасно касаться. Обманешь — дня не проживешь! Не обманешь, большие милости тебя ожидают
        Сумин Кравков перекрестился.
          — Ворожба — дело греховное. Потому, как обман!
          — Ворожбе не веришь? — удивился Шуйский. — А в Бога веруешь?
          — В Бога верую, потому в колдовство не верую. Не допустил бы Господь этакую пакость на земле. Стоит город Тула на реке Упе. Река сквозь город протекает. Ежели реку ниже города перегородить, она зальет город. Воры побегут из города, как крысы из погреба.
        Шуйский обратился к Скопину:
          — Что скажешь, воевода?
          — Глядел я на месте, государь! Поставим плотину ниже города, город вода зальет. А чтоб воры не помешали, поставим там туры с пушками, а с Косой Горы будем ядра пускать, чтобы в городе оттуда ждали приступа.
        Шуйский перекрестил племянника.
          — С Богом, Михайла, покажи Мстиславскому и Голицыным и всем боярам, что род Шуйских мудрее их всех. На царстве стоять — мудрому, а не льстивым.
        Хитроделец указал, как поставить плотину. Срубили плот в ширину реки. К плоту прирубили с двух сторон стены. Переволокли плот через реку. Между прирубленными стенами засыпали землю и камни. Землю возили на возах, на плот  насыпали с носилок. Плот опускался в глубину, стены прирубали выше и выше.
        В Туле не сразу догадались, что осаждавшие  строят плотину. Когда река вышла из берегов, догадались. Попытались сделать вылазку, чтобы разрушить плотину. Но Скопин сосредоточил здесь пушки и поставил стрельцов. Отбивали воров. Вода поднималась с каждым часом, подступила к городу и начала разливаться по улицам. Болотников посылал отряд за отрядом на плотину, чтобы ее разрушить. Но не было у него стойких полков. Пушками и огнем из ружей стрельцы отбивали вылазки.
        Вода заливала подвалы, кладовые, топила хлебные запасы, по улицам пеши не пройти, а лодок взять негде. Осажденные приступили к князю Шаховскому, требовали указать, где царь Дмитрий. Кричали:
          — Смерть обманщику!
          — Топить его! Топить!
        Болотников остудил толпу, но Шаховскому прилюдно сказал:
          — Глас народа, глас Божий! Без суда не дам расправы, а судить будем всем людством!
        Приказал заковать Шаховского в цепи и запереть в крепости. Вода прибывала. Остановить ее было нечем. Нарастал бунт. Болотников послал к Шуйскому послов. Посланные говорили:
        — Наш воевода сдаст город, если ты, государь, будешь нас миловать и не будешь казнить смертью. Если будешь казнить, утонем, а город не откороем. Вместе с нами и город утопнет.
        Шуйский ответил:
          — Я присягнул никого в Туле не миловать. Однако за ваше смирение жалую вас и оставляю при животе. А вы служите мне и будьте верны, как были верны вору. Целуйте мне крест!
         Посланные целовали крест и вернулись в крепость. Донесли Болотникову о царском обещании.
        Холоден и непроницаем взгляд наибольшого воеводы. Спокойно, но и с сожалением молвил:
          — Вы крест целовали, а Шуйский креста не целовал...
        Помолчал и добавил:
          — А если бы он и целовал крест? Никто не нарушал столько раз крестное целование, как Василий Шуйский. Выбора нет: или в воде захлебнуться или выйти из города на милость цареубийцы. Не Шуйского этот розмысел с водой, кто-то около него великий воевода.
        Первыми из города выехали Иван Болотников с царевичем Петрушкой, с Шаховским и атаманами. Болотников во всем вооружении, в бахтерце,  с булавой воеводы в руках.
        Шуйский сидел на возведенном для этого случая помосте, в кресле сколоченным, чтобы походило на трон. Возле него рынды в белых одеждах и иноземные телохранители. Болотников спустился с седла. Сделал два шага к помосту, поклонился до земли. Отстегнул саблю, положил ее  и булаву к ногам Шуйского и произнес:
          — Царь, государь! Я верно держал крестное целование тому, кого называли царем Дмитрием. Точно ли он Дмитрий или нет, я не мог знать. Жив ли он или нет, того я не ведаю. Его искали, никто его не нашел.
        Шуйский озаботился, чтобы при сдаче города присутствовал Стародубец. Уроки его невестки Екатерины Григорьевны не прошли для него даром. Имел он свою задумку относительно Стародубца и подводил ее к исполнению.
        — Говоришь искали царя Дмитрия и не нашли. Плохо искали? А вот в городе Стародубе сказывают, что нашли.
          — Шел я, государь, из дальних краев служить Дмитрию. Не единожды мне сказывали, что нашли его. Да разве надобно было его искать, сам нашелся бы. Не ждал бы, пока нас, как крыс вытопят из города.
          — А вот пришел к нам из Стародуба сын боярский. Говорит, что сыскали Дмитрия в Стародубе.
          — Такого, как они сыскали, мы давно сыскали бы. Не в Стародубе его сыскивать! Сыскать мне его доведется в аду! Царь, государь, я верой и правдой служил царю Дмитрию. Был ли он сыном царя Ивана Васильевича, того не мне не ведать. Если по своему посулу помилуешь, буду служить тебя верно!
          — Будет так, как я посулил. А могу ли я взять тебя воеводой, о том надобно поразмыслить.
        Поставили перед Шуйским князя Григория Шаховского. Шаховской взмолился:
        — Государь! Смилуйся! Я хотел сдать город, меня в кандалы оковали...
        Шуйский гневно ответил:
          — В Каменную пустынь его! На Кубенское озеро! В кандалах!
        Поставили перед Шуйским немца Фидлера. Шуйский усмехнулся и приказал:
          — Бить его  кнутом, пока с этого света не изыдет!
        Осажденные выходили из города, складывали оружие. Их связывали веревками и разводили под охрану в полках. Шуйский ушел в царский шатер и повелел поставить перед собой Стародубца.
          — Что же ты ныне скажешь о своем Дмитрии? — спросил Шуйский.
        Стардубец упал на колени.
          — Помилуй, государь, пребывал я в обмане!
        — Голову ты клал ради обмана. Тебя прощаю за раскаяние. А ты обман простишь ли?
          — Дай мне, государь, искупить вину! Прощения у меня для обманщика нет!
        Болотникова заковали в цепи и повезли в далекий Каргополь в монастырскую тюрьму. Вслед послал Шуйский повеление выжечь Болотникову глаза и утопить в подземелье.
        Осенней дорогой Шуйский вернулся в Москву. По своей скаредности он не любил праздества, боялся больших скоплений людства, но эту победу отпраздновал со всей возможной пышностью. В Москве благовестили все колокола. Въехал он в город в открытой карете, обитой красным сукном. Сопровождали его всадники  из полка Михаила Скопина. Патриарх вышел его встречать к Даниловскому монастырю.Три дня не умокал колокольный звон над Москвой, а во дворце пировали  бояре.
        Шуйский до весны распустил ополчение, сам отправился в обитель Святого Сергия. Молился пять дней. После своего молитвенного подвига возвестил о своей скорой свадьбе на Екатерине Буйносовой-Ростовской, объявленной его невестой еще при жизни царя Дмитрия.
         Пленных, что взяли при сдачи Тулы, вопреки его посулу о милости, казнили тысячами. Топили в реках. Течением их прибивало к берегу, ветер наносил на Москву запах разложения.

        Глава третья

1

        Егорка Шапкин по зимниму первопутку отвез в Ярославль письмо к Марине Мнишек от португальского монаха Николая Мело. Николай Мело с прискорбием сообщал, что воевода царя Дмитрия Иван Болотников разбит царскими войсками и схвачен в Туле. Царь вернулся победителем, в Москве совершаются каждый день казни, царь на старости лет женится на юной боярышне.
        Дальнейшее в письме потрясло Мнишков. Николай Мело с уверенностью, исключавшей всякое сомнение, сообщал, что объявился их Дмитрий, что вышел он, как и в прошлый раз из польского королевства, что под его рукой собираются польское панство и те русские ратники, что сохранили ему верность. Уже случились боевые схватки с царскими войсками, из которых Дмитрий вышел победителем.
          — Я знала, я знала, — вскричала Марина. — Такого рыцаря не могли загрызть московские крысы!
          — Лжецы и клеветники наказываются Господом! — промолвил Мнишек. — Дай Бог, чтобы все это оказалось правдой!
          — Неужели ты думаешь, отец, что польское рыцарство признало бы Дмитрием другого человека?
          — Сколь же долго он собирался...
          — Ему нужно было время, чтобы помириться с королем. Не был ли он ранен?  Не могла судьба так жестоко надо мной надсмеяться.
        После этого письма, Мнишек более не упрекал дочь за ее решимость остаться московской царицей.
        Шуйский торжествовал в Москве, все еще не придавая какого-либо значения появлению нового Дмитрия, приравнивая его к иным самозванным царевичам. Нежился с молодой женой, чем навлек на себя насмешки своей невестки.
        — Годунов не напрасно предупреждал тебя, что видит не только то, что вокруг него деется, а и под землей на три аршина. А ты не видишь, на что спотыкаешься. Взял себе молодую жену, а подумал бы на кого детей оставишь, ежели она понесет от тебя старого. Царские дети без отца, это всегда смута у престола. Будто бы у тебя нет наследника, брата своего родного. Или тебе бабьих утех не доставало?
        Шуйский, по привычке, помаргивая, ответил с усмешкой:
          — Когда яду подсыпешь, как подсыпала царю Борису?
          — Глядел бы, чтобы тебя новоявленный Дмитрий без яда в гроб не уложил!
        До того, как был венчан на царство, Шуйский прислушивался к умозаключениям своей невестки. Тепер же он видел, что ею овладела надежда посадить на трон его брата, ее супруга. Пока не объявился новый Дмитрий в Стародубе, иные, еще могли поверить, что он уцелел, бежав из Москвы. На что же надеялся человек, дерзнувший всклепать на себя это имя? Многие люди видели Расстригу в лицо. Глупость! Даже и не обман. Кто за ним пойдет? А если и пойдут тут же откроют обман. Все сходилось на том, что назвался Дмитрием бывший толмач Богдан. Волосы у того и другого рыжие, на том и кончалось сходство. Пусть и ловок бывший толмач, но сколь не ловок, даже и зная царский обход, никого не обманет. И гультящих ему негде набрать. Много их потоплено после взятия Тулы. Шуйский никак не мог и не хотел понять, что людям не Дмитрий нужен, а ищут они, как бы его, Шуйского, свести с престола. Победа под Тулой вскружила ему голову, а подумать бы, не в битве он вырвал победу, а розмыслом Сумина Кравкова, подхваченным самым молодым воеводой. Но как же отказаться от радости считать себя победителем? Обманывался он и первыми
неудачами новоявленного Дмитрия.                                                                         
        Знать бы ему, что Богданка вовсе и не стремился одерживать победы, все еще не теряя надежды сбежать от всклепанного на него царского звания. А тут еще одна для него неожиданность. Стародубец, не пострадав за правду, явился к Богданке. Рассказал, как бояре рвались его растерзать, да спас царь Василий Шуйский, нисколь не поверив, что царь Дмитрий спасся.
          — А ты веришь, что я и есть Дмитрий? — спросил Богданка.
          — Я верую только в Бога, а людям не верю, а гляжу со смыслом они живут или без смысла?
          — Какой же мне смысл называться царем Дмитрием?
          — Если поверят тебе люди, то как же не быть смыслу. Чай царем назвался, а не конюхом!
          — Ты вот поверил, на гибель шел. А ныне вижу — не веришь, что я и есть Дмитрий. Не подослан ли ты ныне ко мне царем Шуйским?
          — Не подослан, а отпущен на свое разумение.
          — В чем же твое разумение?
          — Оставил бы ты своих лятинян и явился бы с повинной к царю Шуйскому. Я готов проводить тебя к царю милостивому и разумному. Царь Шуйский знает кто ты таков, что вовсе ты не Дмитрий, который царствовал, а его толмач.
         У Богданки в мыслях раздвоение. То ли повелеть, чтобы Стародубца тут же повесили, либо приблизив его, вместе с ним бежать от панов в Москву на милость царя Шуйского.
        Стародубец продолжал:
          — Шел я с твоей грамотой к Шуйскому на смерть. И смерть принял бы за правду без упрека, а за лжу кому охота умирать? Царь не дал растерзать меня своим боярам за дерзость, посмеялся надо мной и над тобой, и отправил восвояси.
          — Не с его же слов и меня зовешь?
          — Жизнь я прожил не во лжи, потому не скажу, что Шуйский звал тебя. Это я тебя зову покаяться, хотя и молод ты для покаяния. Христос учил, что никогда не поздно и никогда не рано покаяться.
          — Будь при мне! — распорядился Богданка. — Не так-то просто уйти от панов... Уйдем!
        Уйти и вправду было не просто. Заруцкий и Меховецкий повели воинство на Карачев, повсюду объявляя, что ведут на Москву царя Дмитрия. Известие о Дмитрии заставило карачевцев опустить руки. Город взяли с налета и разграбили.
        На подходе к Козельску произошла первая встреча с московской дружиной, посланной Шуйским изловить новоявленного Дмитрия. Шуйский никак не хотел поверить, что самозванец набирает силу. Меховецкий с поляками и Заруцкий с казаками легко разбили московскую дружину, захватили зипуны. Да заспорили польские паны с казаками при дележе добычи. Польские налеты грозились бросить царя Дмитрия и уйти. Богданка решил, что настала удобная минута бежать от своего воинства. Позвал в побег, как было с ним договрено, Стародубца и пана Кроликовского, опасаясь разбоя на дороге. Кроликовский прихватил с собой нескольких жолнеров. Ушли ночью. Шли скоро, сутками позже пришли в Орел. С Орла на Москву — путь чист. Стародубец уговаривал в Орле не задерживаться, да лошади притомились. Отложили уход из Орла на утро. Стародубец усомнился: взаправду ли Богданка готов бежать к царю. Затаился и решил сделать то, ради чего от Шуйского пришел в Стародуб, своей рукой покарать самозванца
        Устроились на ночь в избе. Пан Кроликовский лег в ногах у Богданки,  как лег, так сразу же раздался его храп. Богданка лежал тихо, делал вид, что спит. Тихо лежал на сундуке и Стародубец. Богданка услышал шорох. Скрипнула половица, колыхнулась тьма. То Стародубец поднялся с сундука. Богданка толкнул ногой Кроликовского, сам же положил руку на рукоять пистоля. Кроликовский вскочил и со сна наткнулся на Стародубца.
          — Ей, ей у него в руке нож! — крикнул Кроликовский.
        Богданка отскочил в угол и выбил кресалом огонь. Засветилось огниво. Кроликовский держал Стародубца за руку, в руке у Стародуца — нож.
         Кроликовский молод, ратный человек в полной силе. Стародубец старик, где ему бороться с паном.
          — Как им русским верить? — рассудил Кроликовский. — Царь Дмитрий верил, вот его и убили!
          — То был во истину царь. Из меня какой же царь?
          — Куда тебя этот старик вел?
          — Выходит на тот свет вел.
          — А мы его сейчас на мороз вышвырнем! Замерзнет, туда ему путь! А тебе, государь по насильству, один исход: идти в Самбор и просить милости у княгини Мнишек. Я и сам вижу, что царский венец тебе не по силам.
        Порешили с утра идти в Самбор. И опять, как рок. Встретили их на дороге посланные на их поиск люди пана Меховецкого. Люди решительные и грубые. Повели Богданку в Карачев. В Карачеве разброд и волнение. Меж польскими людьми и казаками до резни доходит. В ночь Богданка еще раз в побег ударился. Куда  бежать не знал. Лишь бы сбежать от царского звания. Едва рассвело, на дороге его перехватили польские всадники, окружили и повели под конвоем. Привели к пану Валавскому, который вел дружину в тысячу всадников на подмогу явленному Дмитрию. Нашлись в дружине люди из тех, кто прибыл в Московию с паном Меховецким. Они узнали Богданку, о том известили и Валавского.
        Пан Валавский подъехал к Богданке и усмешливо молвил:
          — Мы идем тебя искать, государь, а ты нас сам нашел!
        Отнекиваться было бесполезно.
          — Бреду сам не знаю куда, — с отчанием в голосе признался Богданка. — Поляки меня бросили, а московиты хотели убить.
          — Это пан Меховецкий все напутал, — согласились меж собой поляки, а пан Валавский объявил:
          — Отныне, царь московский, все иначе будет. Идет к тебя князь Рожинский! Слыхивал о князе Рожинском? Вижу, что не слыхивал, иначе бы вздрогнул от  упоминания его имени. Сигизмунд — король в Кракове, князь Роман Рожинский — король на Днепре.
        Пан Валавский привел свое воинство и Богданку в Карачев и сперся с Меховецким. По разному они смотрели на то, как вести дело названного царя Дмитрия. Пока они спорили, у Богданки явилось время подумать о себе. Предстали перед ним все его злоключения и все неудачи с попытками ускользнуть от предначертанной ему роли. Какому Богу молиться, чтобы избавил от злого рока? А задуматься — злой ли это рок, или судьба  начертанная Господом? Нашлась в Карачеве библия на древнегреческом языке. Отыскал он те слова, о которых напомнил ему старик раввин в Пропойске, в подземелье. «Я начну распространять страх и ужас перед тобой на народы под всем небом: те которые услышат о тебе, вострепещут и ужаснутся тебя... И будет Господь, Бог твой, изгонять перед тобою народы сии и предаст их Господь, Бог твой, и приведет их в великое смятение, так, что они погибнут. И предаст царей их в руки твои, и ты истребишь имя их из поднебесной, не устоит никто против тебя доколе не искоренишь их».
        Долго он читал о деяниях грозного и столь же жестокого Иеговы. Свеча догорела. Остался в темноте. За другой свечей рука не тянулась. В глазах плавали огни от угасшей свечи, и возникали как бы начертанные ее угасшим пламенем слова: «Господь Сам пойдет пред тобою, Сам будет с тобою, не отступит от тебя и не оставит тебя, не бойся и не ужасайся».
        Кто привел его в Кракове к московскому принцу? Кто побудил московского принца увезти его с собой в Москву? Когда же принц стал царем, кто побудил московского царя держать его, нищего воспитанника бернардинцев, возле себя для государевых дел? Кто надоумил его в набатную ночь кинуться к конюшне, кто приготовил для него заседланного коня, кто привел его в дом протопопа  и оборвал тихую жизнь возле протопопицы? Кто вызволил его из подземелья и уберег от ножа безумного старика? Казалось бы все оставил он позади, бежав от поляков и от царского звания? Но кто тот властный, что назначил встречу на дороге с паном Валавским? Случайности? Но чьей же волей эти случайности выстроены? Неужели  и правда, что все в его жизни предопределило Божественное Провидение? Он молился, чтобы сия чаша минула его, но в растерянности уже не знал какому Богу молиться.
        Утром возле избы крики, многоголосье, бряцание оружием. Вошел ан Рогозинский и радостно объявил:
          — К нам жалуют князья! Пожаловал князь Адам Вишневецкий. Привел своих юргельтов, чтобы идти на Москву.
        Богданка знал кто такие Вишневецкие. Сегодня король не их рода. Но при выборах могли избрать короля из рода Вишневецких. Из родового гнезда князя Адама начал свой путь царь Дмитрий. Ему ли не увидеть подмену?
        Богданка вышел на крыльцо, полагая, что вот и конец игре в царя. Князь Адам слез с коня, шапки с головы не снимая, (Вишневецкие не снимали  шапки и перед королем), подошел к крыльцу, поднял глаза на Богданку и произнес:
        — Государь, я рад вновь протянуть тебе руку помощи!
        Стоял перед Богданкой вельможа с королями равный. Помолчал и с нарастающим гневом сказал:
          — Пришел я и своих воинов привел, чтобы отомстить Шуйскому за измену тебе, государь! Веди нас, государь, добывать тебе московский престол!
        Закончил он возгласом «виват», тут же подхваченным всеми польскими ратниками.
        Собралось войсковое коло. Избрали походным гетманом пана Меховецкого. Богданке было предложено сказать боярство князю Адаму Вишневецкому в сане конюшего боярина, а пана Валавского назначить канцлером Московского государства.
        Верховники затеяли совещаться в избе у Богданки. Меховецкий предложил идти на Брянск, оттуда на Орел, с Орла на Москву. Все еще надеясь ускользнуть из рук панов, Богданка подал свой голос:
          — На Орел царь Дмитрий пошел, когда все царское войско перешло на его сторону.
        Адам Вишневецкий, возвысив голос, оборвал его:
          — О ком ты говоришь! Говори, да не заговаривайся! У тебя тогда не было польского войска! 
        Богданка замолк.
        И опять ночные думы в одиночестве. Вера в истины, что вещал Ветхий Завет, вера в иудейского Бога, вера в христианского Бога, в которой был воспитан Богданка, в его сознании укладывались воедино. Разум погружался в мистический туман. Не могло же все, что с ним происходило, свершаться без вмешательства вышних сил. Господь действует через мирские силы. Господь, Бог! Чей Бог? Иудейский или христианский? Какие мирские силы подчинены Господней воле? Не те ли, что объявлены устами папы Григория VII: «вырвать, разрушать и насаждать»? Сколь же несокрушима эта сила, если заставила раввина спуститься в подземелье в Пропойске, польских панов собрала под возведенное на него имя Дмитрия, а гордого князя Адама Вишневецкого признать обман и служить обману.
        «Вырывать, разрушать и насаждать...» Сейчас они вырывают и разрушают. Что же они собираются насаждать? Кому же предназначено насаждать? Неужели ему, Богданке, презираемому сильными мира сего?
        В отчаянии человек прибегает к Богу. К какому же Богу прибегнуть? В красном углу избы стоят на поставце иконы Бога схизматиков, коего московиты называют Богом православной веры. От этого Бога он отвергнут крещением в апостольскую веру. Крещен, когда был бессмысленным младенцем, когда личная его воля дремала. Что дал ему этот Бог, за что прозелиты этого Бога подвергли его непереносимым испытаниям?
        Богданка снял с груди крестик, которым одарили его бернардинцы и растоптал его. Упал на колени молиться неизреченному Богу своего племени, возвращаясь в лоно его власти. Молил дать просветление, не оставлять его и вести в неизведанное для смертных.
        Панам не терпелось овладеть каким-либо большим городом. Решили взять Брянск. Богданка помалкивал, отдавшись целиком на волю вновь обретенного Бога.
         Брянские воеводы сожгли посады, затворились в крепости. Гетман Маховецкий полагал, что многолюдьем своего воинства устрашит брянцев. Перед приступом послал в город сказать, что если город не сдадут своему государю, царю Дмитрию, то будут объявлены изменниками и понесут разорение. Брянцы ответили:
          — Если пришел царь Дмитрий, пусть идет в город, а литва и поляки нам не нужны.
        Паны расердились на брянцев, но идти на приступ не решались. Не было у них ни одной пушки. Город взяли в осаду, грабили окрестности.
        Между тем, Шуйский, обеспокоенный вестями, приходившими из-под Брянска, послал в подмогу брянцам князя Ивана Семеновича Куракина во главе полка собранного из московских стрельцов и конной дружины.
        Поляки видели, как подошло московское войско и расположилось на противоположном берегу Десны. Польские всадники гарцевали на берегу и поносили пришедших, сколь хватало выдумки на ругательства и вызывали охотников на поединки. Они чувствовали уверенность, ибо полагали, что московитам не переправиться через реку, поскольку лед на ней еще не встал, течением гнало шугу.
        Князь Куракин оценил истоки польской дерзости. Проистекала она из убежденности, что московское войско не решится переправляться через замерзающую реку. Куракин был достаточно опытным воеводой и знал первейший закон ратного дела: «сделай то, что противник от тебя не ожидает». Не убоявшись численного превосходства поляков за счет гультящих, к ратному делу непривычных, он приказал перправляться в брод и вплавь. Польские гарцовщики не ожидали, что московиты вступят в ледяную воду. Кинулись от берега, чтобы предупредить  своих. С бору да с сосенки собранные гультящие вообразили, что поляки ударились в бегство, кинулись кто куда мог с воплями:
          — Спасайтесь! Ляхи разбиты!
        Брянцы, увидев со стен, расстройство среди осаждавших, и, завидя московские полки, сделали вылазку. Не разобравшись, что происходит, польские воеводы, а за ними и все их воинство, кинулись в бегство.
        Прибежали в Карачев. Собрали военный совет и набросились на Богданку, чтобы свалить на него вину за свой позор. Ругали его, что не собрал для взятия Брянска войско из московитов, какое сумел собрать Иван Болотников, что не остановил бегство гультящих. Богданка терпеливо  выслушав панов, про себя решил, что настал час или расстаться с царским званием, или окоротить польский гонор. Польские паны никак не ожидали, что он даст отпор. Богданка мрачно молвил:
          — Войско сильно своим воеводой, а когда много воевод — сильное войско бессильно. 
        Паны удивились, а затем рассмеялись.Посыпались язвительные насмешки.
          — Панове, что мы слышим? — воскликнул пан Хруслинский, прибывший с воинством пана Валавского. — Не пропустить бы мимо ушей поучение великого стратега!
        Пан Меховецкий подхватил насмешку.
          — Из каких же выигранных тобой сражений, вывел ты столь великую премудрость?
        Пану Хруслинскому по душе пришлось насмешничать.
        — Государь что-то сказал о войске? О каком войске? Разве мужики и холопы — это войско?
        Паны потешались, а у Богданки перед его мысленным взором, будто огнем выжжены слова: «Господь, Бог твой, идет пред тобой, как огонь поядающий!». Богданка дерзнул ответить:
          — Не вам надо мной насмехаться, а мне над вашим мужеством! Не вы ли звали меня идти на Москву, а споткнулись о Брянск.
        Кто то из рыцарей вскричал:
          — Ты, пся крев, смеешь говорить против рыцарей?
        Богданка встал, и, не взглянув на панов, вышел из избы, хлопнув дверью. Паны всполошились.
          — Зарубить его! Не знает, как разговаривать с рыцарством!
        Некий пан Хмелевский вскочил с лавки и выхватил саблю, опережая его кинулся к двери с обнаженной саблей пан Хруслинский.
          — Остановитесь! — возвысил голос пан Валавский. — Чему так огорчились, панове? Нам радоваться бы, что Валаамова ослица заговорила. Полюбаваться надо, какая царственная уверенность появилась у нашего царика! А  подумать бы, панове, что мы собой являем без его царского величества?
          — Кто он таков, чтобы с нами так разговаривать? Король не смеет нам так говорить!
          — То король! А наш Дмитрий — царь! А если он — никто, то кто мы такие?
        Пан Хруслинский, не замедлил с ответом:
          — Мы граждане Речи Посполитой! Разве пану Валавскому это неизвестно?
          — Ваша попытка уколоть меня не состоятельна, пан Хруслинский. Именно потому, что мы граждане Речи Посполитой, надобно спросить, что мы здесь делаем в то время, как король ведет переговоры с Московией о перемирии и о возвращении пленных своих граждан? Мы здесь по приглашению московского царя Дмитрия, в этом оправдание нашего здесь присутствия.
          — Мы можем найти другого царя Дмитрия!
          — Не мы его искали, не мы его нашли, не мы оплачиваем расходы  на этот поход. Кто платит, тот и заказывает музыку. Из Рима тянется эта цепочка, а о делах папского престола всуе лучше не толковать!
          — Так почему же жидовин? — не унимался пан Хруслинский. — Если не нашли московита, поставили бы шляхтича.
          — В дороге сюда князь Роман Рожинский. Пан Хруслинский может задать ему этот вопрос. От себя скажу: польскому шляхтичу на себя всклепать чужое имя, да еще и царское, каково? Честь потерять?
        Богданка, выйдя и хлопнув дверью, не раскаивался. Не вгорячах разошелся, а в убеждении, что стерпят гонористые паны, ибо не в их силах отринуть Господнее предначертание. А если нет Господней воли, то нет нужды мыкаться с поляками, нет нужды покушаться на царский престол, закончится тогда все скорой погибелью.
        У коновязи его ждали пан Рогозинский — его секретарь и телохранитель пан Кроликовский. Сели на коней, поехали к избе, что облюбовал для постоя Богданка. Рогозинский утешал:
        — Государь, не серчай на наших панов. Погорячатся, потом утихнут. Они и на сейме за сабли хватаются.
        Кроликовский добавил:
          — А жидовина не принимай в упрек. Они, как что, жидовинов ругают, а сами очень любят жидовочек.
          — Вольность их гложет, — заметил Богданка.
        Рогозинский усмехнулся.
          — Над тобой, государь, у них вольности нет. О том знают, потому и серчают.
        Серчали не долго. Пришли Меховецкий и Валавский. Гетман и канцлер. Будто бы и не было ни насмешек, ни угроз. Спросили куда государь надумал вести войско. Меховецкий уточнил:
          — Меж собой панове уговорились идти на Орел.
        Богданка ответил:
          — Как рассудили, пусть так и будет...

2

        Польские паны, их воинство и Богданка под именем царя Дмитрия, а так же все те из русских людей, кто захотел его признать, Заруцкий с казаками пережидали в Орле снежную и морозную зиму. В Речи Посполитой произошла смена римского караула. Папского нунция Рангони сменил в Кракове нунций Симоннете.
        В Риме были недовольны установившейся дружбой короля Сигизмунда и папского нунция Рангони. Дружба нунция желательна лишь до поры, пока она не влияет на службу нунция папскому престолу. Если эта дружба пытается влиять на политику папского престола в интересах короля, то требуется немедленный развод друзей. Смигизмунд, полагая, что его фанатическая приверженность апостольской церкви, дает ему на то право, настойчиво ходатайствовал, чтобы Рангони увенчали кардинальской шапкой. И достиг обратного. Кардиналы должны служить папам, а не королям.
        Симонетте, как в свое время и Рангони, предоставили возможность самому разобраться в противоречивых слухах о новом Дмитрии. Его не посвятили в тайное тайных. Рим интересовало к каким придет выводам сам нунций, не зная какие силы выставили на политическую сцену Богданку.
        Споры о том жив ли царь Дмитрий разгорались и в Риме, и в Кракове. Сомневающиеся говорили, что если царь Дмитрий жив, почему он скрывается, когда из-за него уже разгорелась война. Им отвечали, что Дмитрий опасается царя Шуйского и короля за свою поддержку рокоша.
        Когда из Стародуба пришло известие, что появился Дмитрий, сторонники версии, что он жив, обрели уверенность. И как же не увериться, когда его признал князь Адам Вишневецкий, открывший его в свое время польскому обществу. В Польше росли симпатии к «делу Дмитрия». Мало кто знал, что собирались вокруг него не по убежденности в его истинности, а для вольных грабежей, чтобы ускользнуть от судебных преследований за мятеж против короля. И королю облегчение, ибо мятежники уходили в Московию, а он в переговорах с Москвой мог объявить их вне закона, снимая с себя ответственность за их действия.
        После известного дела под Брянском, в Краков пришло письмо пана Харлевского из отряда пана Валавского.
        Пан Харлевский писал:
        «Царь Дмитрий и все наши благородные рыцари здравствуют. Мы взяли Брянск, сожженный людьми Шуйского, которые вывезли оттуда все сокровища и бежали так скоро, что их нельзя было настигнуть. Дмитрий теперь в Карачеве, в ожидании знатнейшего вельможи из Литвы. С ним наших 5000, но многие худо вооружены. Зовите к нам храбрых; прельщайте их и славою и жалованием Царским. У нас в Польше носится слух, что сей Дмитрий обманщик: не верьте! Я сам сомневался и хотел видеть его; увидел и не сомневаюсь. Он набожен, трезв, умен, чувствителен, любит военное искусство, любит наших, милостив к изменникам, дает волю пленным служить ему или снова Шуйскому. Но есть злодеи: опасаясь их, Дмитрий никогда не спит на своем Царском ложе, где только для вида велит быть страже, положив там кого-нибудь из русских. Сам уходит ночью к гетману или ко мне и возвращается домой на рассвете. Часто бывает тайно между воинами, желая слушать их речи, и все знает. Зная даже и будущее, говорит, что ему властвовать не долее трех лет, что лишится престола изменою, но опять вернется и распространит государство. Без прибытия новых,
сильнейших дружин Польских, он не думает спешить к Москве, намеривается взять самого Шуйского, который в ужасе, в смятении снял осаду Тулы; все бегут от него к Дмитрию».
        Письмо ходило в списках по рукам вельмож и шляхты в Польше. Королевский духовник, отец Барч, передал его королю. Сигизмунд дал высокую оценку этому письму, как документу с места событий. Его не смутило, что письмо было насквозь лживым. Он знал, что очень многим в Польше хотелось верить, что Дмитрий жив и вскорости воцарится в Московии.
        Пока письмо дошло до Сигизмунда, он получил известие, что Брянск не был взят, а паны потерпели у этого города позорное поражение. Короля это нисколько не смущало. Гибли в Московии его недавние противники, а письмо Харлевского оттягивало мятежников из королевства.                                                      
        Сигизмунд знал, что к поискам нового Дмитрия приложила старания та же сила, что подставила и первого. Его устраивало, что он может не вмешиваться открыто в это новое предприятие иезуитов. Понадобился жидовин, путь будет жидовин, лишь бы Московия шла к разрушению. Чем незначительнее личность нового Дмитрия, тем легче будет его убрать в надлежащее время. Московский простол Сигизмунд, пока еще в тайне, наметил для себя.
        Пока рокошане, ушедшие в Московию, доставлявшие ему не мало хлопот, забавлялись со своим Дмитрием, король вел переговоры с московским посланником князем Григорием Волконским.
        Шуйский послал Григория Волконского и дьяка Андрея Иванова для установления перемирия с Речью Посполитой. Посланникам был дан наказ. В наказе указывалось, если король и паны радные спросят, каким обычаем убит тот, кто назывался Дмитрием Углицким, то отвечать: «Как изо всех городов Московского государства дворяне и всякие служилые люди съехались в Москву, то царица Марфа, великий государь наш Василий Иванович, бояре, дворяне, всякие служилые люди и гости богоотступника вора расстригу Гришку Отрепьева обличили всеми его богомерзкими делами, и он сам сказал перед великим государем нашим и пред всем многонародным множеством, что он прямой Гришка Отрепьев, а делал все то, отступя от Бога, бесовскими мечтами, и за все те его злые богомерзкие дела осудя истинным судом, весь народ Московского государства его убил».
        Буде спросят, кто же допустил приезд Афанасия Власьева свершить обручение Дмитрия с Мариной, отвечать: «Афанасию Власьеву как было верить? Афанасий — вор, разоритель веры христианской, тому вору советник, поехал к государю вашему Сигизмунду королю по его воле, без ведом бояр».
         Паны Рады не уставали изобличать посланников Шуйского во лжи, насмехались над ними, называли царя Шуйского убийцей, обвиняли его в том, что он ограбил польских гостей. На улицах в послов кидали комки грязи, норовили нанести увечье камнями. Волконский требовал встречи с королем, паны Рады уверяли его, что король в таком гневе, что и слышать не хочет о послах. Волконский сумел дать знать королю мимо панов радных, что хочет говорить о тайном деле.
        Сигизмунд принял Волконского. Приватная встреча. Король стоял, на приветствие не ответил. Волконоский, не теряя времени, сказал:
          — С панами Рады я вел, государь, переговоры, как посол царя Василия Шуйского. С вашей милостью говорю от имени всех московских бояр и вышеначальных людей. Для того и принимаю позор и унижение. Государь, может ли быть, чтобы, вашей милости, не доносили, как позорят наше посольство?
          — А что же ваше посольство могло ожидать, после того, как московские люди с благоволения царя Шуйского избивали наших граждан, прибывших гостями на свадьбу вами же признанного царя Дмитрия?
          — Ваша милость, в том вина и злоумышление Василия Шуйского. Не стоит сожалеть об убийстве царя Дмитрия, он своровал у нас и у вашей милости, готовил поход, дабы овладеть престолом, вашей милости, и проложил вражду между нашими государствами. Мы, бояре и вышеначальные люди, хотим эту вражду погасить. Бояре и вышеначальные московские люди бьют челом, вашей милости, чтоб вы пожалели о нашем сиротстве и дали бы согласие венчаться на Московское царство.
        У Сигизмунда дух захватило от речений посла, но он умел сдерживаться. Напустив строгость, отвечал:
          — Я не даю веры московским людям. Я не хочу, чтобы они ночью явились во дворец и убили бы меня, как убили царя Дмитрия. Путь бы они убили своего царя, которого встречали колокольным звоном, а зачем же было убивать польских гостей, да еще и держать в плену, тех кто уцелел, отбившись от московских убийц? Но об этом что же ныне говорить, когда оказывается, что царь Дмитрий жив, а Шуйский лжет, что он убит. Кому верить? Поэтому я оставил думать о Дмитрии. Я думаю о своих подданных, которых Шуйский держит в плену, словно бы взяты они в плен на поле боя, а не на свадебном пиру. Если Шуйский будет их держать в плену, не будет у нас ни перемирия, ни мира, не будет у меня и доверия к московским боярам, пока они терпят убийцу и изменника Василия Шуйского.
        У Сигизмунда после беседы с Волконским явилась возможность обсудить московские дела с новым папским нунцием, чтобы втянуть его в круг своих интересов. Интересы его сводились к получению от папского престола субсидий для завоевательного похода в Московию.
        Король принял Симонетту в Вавельском замке, в том же кабинете, где когда-то принимал претендента на московский престол и обычно беседовал с Рангони. После обычного обмена приветствиями, король вручил Симонетте письмо пана Харлевского. Подождал пока нунций его прочтет и спросил:
          — Что думает, ваша милость, об этом интересном известии? Мне важно знать мнение столь искушенного дипломата.
        Симонетта картинно развел руками.
          — Я теряюсь в предположениях. Есть свидетельства, что царь Дмитрий убит, есть свидетельства, что он жив? Важно другое: нужно ли, чтоб он оказался жив?
        Король оценил столь точное понимание нунцием сложившихся обстоятельств. С ним можно быть откровенным. Но в меру, в меру! Король пояснил:
          — Я развею ваши сомнения. Тот, кто царствовал в Москве под именем Дмитрия, несомненно убит. Тот, о ком пишет пан Харлевский — не Дмитрий. Но я не собираюсь ему мешать. Те, кто ранее знали прежнего Дмитрия, охотно признали их тождество. Могу добавить, что внешне они совершенно несхожи. Пусть Шуйский расплачивается за свои преступления!
        Король, дав понять нунцию последними словами, что не препятствует новому замыслу Ордена с Дмитрием, замолк. После значительной паузы продолжал:
          — Посол из Московии, князь Волконский, как оказалось, имеет ко мне тайное поручение от московских бояр. Московские послы не впервые, имея наказ от царя говорить об одном, говорят о другом. Они поставили на царство царя Шуйского, теперь ищут, как от него избавиться. Московские люди не хотят видеть на царстве Шуйского. Они знают, что  второй Дмитрий обманщик, но пойдут за ним, лишь бы лишить Шуйского власти.
          — Ваше величество, вы рисуете безисходную картину смуты в соседнем государстве...
          — Да, безисходную, если московитов предоставить самим себе. Вражда между поляками и русскими усиливает султана и дает ему одерживать победы на европейских землях. Хотел бы заметить: царь Дмитрий не был сыном московского царя Ивана Мучителя. Черт знает, чей он был сын. Однако он один из всех московских государей понял, что разобщенность поляков и русских лишают оба народа создания самого могущественного государства. Он перешел из греческой схизмы в истинную веру и, только подумать, хотел соединить под одной короной и Речь Посполитую и Москву.
          — Какая дерзость! — воскликнул Симонетта.
          — Разумная дерзость! Объединение Речи Посполитой и Московии — великий замысел! Но его нельзя завершить поспешностью. Князь Волконский, посол Шуйского, пришел ко мне с тем же замыслом в тайне от Шуйского.
          — Как совместить этот замысел с разницей в вероисповедании?
          — В том и состоит лукавство бояр. С моей помощью они хотят избавиться от Шуйского, а передачу мне московского престола утопить в споре о вере. Я должен иметь войско, с которым я мог бы войти в Москву и погасить споры о вере. Мы разорены рокошем, сейм откажется вотировать расходы на войну.
         Более откровенно король  не решился просить Симонетте ходатайствовать о субсидиях перед Римским престолом. Имеющий уши, да услышит, имеющий разум — уразумеет.

3

        Регулярные войска короля Сигизмунда оказались более стойкими, чем шляхетская вольница. Пан Зебржидовский, глава рокоша, не получив ожидаемой помощи от своего крестника царя Дмитрия, свертывал силы мятежников. Мятеж угасал. Те, кто мог надеяться на королевскую милость, разбредались по домам, а тем, кого королевский суд заочно приговорил к смертной казни, деваться было некуда, оставался свободным путь в Московию грабить и разорять соседей, под предлогом защиты прав ее законного государя Дмитрия.
        Князь Роман Кирикович Рожинский после разгрома мятежников прискакал со своими юргельтами и приверженной ему шляхтой в свой замок на Днепре. Все его огромные поместья были заложены и перезаложены жидам арендаторам. Супруга его добывала средства для поддержания княжеского дома вооруженными наездами на соседей. Но наступило такое разорение, что и грабить стало нечего. Супруга своего она встретила упреками. Навоевался, дескать, а чем кормить холопов и шляхту, что прижилась при дворе.
          — Созвать жидов — арендаторов! — распорядился князь. — Жиды, как сливы. Плоды съедены, остались косточки. А мы из косточек зерна вынем!
        Юргельты поскакли за арендаторами. Князь наказал, чтобы не стеснялись в обхождении. Если не поедут добром, так вязать. А еще велел рубить лозу для розог и ставить медные быки, чтоб греть в них воду до крутого кипятка.
          — Живьем буду варить, коли упрутся за свои злотые!
        Наказания за самоуправство не опасался. Ко всем грехам — невелика прибавка. Из судебных приговоров он уже давно мог сшить шубу. Об одном он не подумал, что замахнулся ограбить людей умных и изворотливых, которые умели угадать, что князь сделает не только сегодня, но и завтра.
        Привезли несколько возов лозы, кипела в чанах вода, юргельты один за другим возвращались с пустыми руками. Арендаторы и корчмари попрятались. Корчмы на запоре, а избы пусты. Как сквозь землю провалились.
          — Ищите по дорогам! — приказал он.
        Засел в пиршественном зале за горилкой. Даже ближние шляхтичи, при всей охоте вместе с князем помочить усы в чарке, не решились войти к князю. Зимний день короток. На улице темень. Поднялась пурга. Князь раздумывал, кого бы ограбить? Тот,  кто несметно богат, отобьется, а у других, кроме закладных бумаг нечего взять.
         За окнами послышался колокольчик. Князь размышлял, кто это  катит в гости? Или кто с дороги сбился?
         Доложили ему, что явились старик раввин , с ним жидок помоложе.
          — Под чанами огонь разведен? — спросил князь.
          — Подбрасываем дрова, чтоб вода все время кипела.
          — Греть, чтобы все время кипела, а жидков — сюда!
        Приезжие едва порог переступили, не успели поклониться. Князь воскликнул:
          — Деньги привезли? Не привезли — живьем сварю! Чаны медные видели? В чаны опустим!
          — Сваришь! — согласился старик. — А каков навар с моего старого мяса?
          — В котле будешь шутки шутить!
        Старик посмеивался. Молодой то же не прятался, хотя и без улыбчив был его взгляд.
          — Посмеиваешься, старик? Меня не знаешь! Думаешь Рожинский жидов не сварит? Сварю всякого, кого сварить пожелаю! И жида и поляка, самого сатану сварю, потому, как деньги нужны!
          — Потому и пришли к тебе, что ни Бога, ни сатаны не боишься. Золото с неба не падает, его добыть надобно. А не тебе ли добыть? Если не тебе, то во всей Польше кроме тебя некому.
          — Сказками меня не утешай! Где мешок с золотом?
          — Ой, мешок! Стоит ли из-за мешка разговоры разговаривать? Хочешь слушать — слушай! Не хочешь, бросай нас в котел, из мяса злотых не сваришь!
        — Говори, если дело! Сказки не велю сказывать!
          — Король ныне о походе на Москву думает...
          — Без тебя знаю о чем король думает. Ты в эти думы не лезь!
        Старик спокойно продолжал:
          — Думы его так и останутся думами. Королю нужно войско, а в королевской казне пусто.
          — А ты считал его казну?
          — Ваша милость, ясновельможный князь, знает, как полки уряжать, а я умею в чужой казне считать. Королю идти на Москву час не настал.
          — С каких это пор жидами овладели королевские заботы?
          — Мы, ясновельможный князь, живем на польской земле. Чем сильнее польское королевство, тем и нам сытнее. Московия нам такой же враг, как и королю. Ныне пришел добрый час: московиты между собой передрались. Князь великий воитель. Но, у вашей милости нет денег, чтобы снарядить войско, а у нас найдутся деньги, чтобы, ясновельможный князь мог снарядить войско.
        Рожинский ударил в ладоши. На зов явились юргельты.
          — Вода в чане кипит? — спросил он с угрозой в голосе.
          — Пар валом валит!
          — Сейчас жидов варить будем!
        Рожинский махнул рукой. Юргельты вышли.
          — Ну закончили свою сказку?
          — Сказке только начало, ясновельможный князь! Королю не одолеть Московию. Каждый московит против короля встанет.
          — А меня в объятия возьмут?
          — И против, вашей милости, поднимутся, а против своего царя Дмитрия не встанут. Еще и за ним пойдут ему трон добывать. Вам, ясновельможный пан, поддержать бы царя Дмитрия!
          — Скажи на милость, почему я тебя, жидовин, слушаю. Сам удивляюсь почему ты еще не варишься в чане? Был бы жив царь Дмитрий, ныне Московия и Речь Посполитая стояли бы под одной короной.
          — Ваша милость тому содействовали, а царь Дмитрий вовсе не был царским сыном.
        Рожинский поднялся с кресла, обошел гостей, оглядывая их, как бы любуясь ими.
          — Откуда вы взялись? Какая вам ворона на хвосте принесла, что Дмитрий не был царским сыном?
          — Нам известны и начало и конец того, кто назывался Дмитрием. Был один, почему бы не найтись другому?
          — Не скажешь ли, что и о короле жидовская забота? Говори до конца, каков жидам гешефт в этом деле? Мало вам в Польше гешефта, в Московии захотели? Московиты не любят ваше племя.
          — В Московии и твой гешефт, князь! Собирай, ваша милость войско, а как снарядить его наша забота.
          — А еще чья?
        У старика — недоумение на лице.
          — Я полагал, что ясновельможному князю известно чья это забота. Потому я и разрешил себе так смело говорить с ясновельможным князем. Я поспешил...
          — Спасти своих арендаторов?
          — Арендаторы сами спасутся...
          — Каждый за свое в ответе. За поспешность — кипящий котел.
          — Если я и поспешил, не спешить бы князю!
          — Ты смелый старик. Смелых я люблю. Но... Если ты мне здесь рассказывал сказки, сварю в котле, а кожу сдеру и на барабан натяну. Ты поспешил, я не поспешу, а запру тебя и подожду. Долго ли ждать?
          — То мне не ведомо.
        Князь ударил в ладоши. Явились юргельты. Князь распорядился:
          — Раздеть жидов, воду в чане кипятить, а их отволочь к чану.
        Старика и его спутника схватили под руки и поволокли из зала. Рожинский подошел к столу, налил себе в чашу горилки, и уже ко рту поднес, да дверь  отворилась и без спросу в зал вступил духовник княгини отец Антоний личность тихая и неприметная. Жил он в замке, как мышь, слышалось только шуршание его сутаны. И вдруг явился в час, когда не только слуги, а и гостевавшая шляхта затаились, видя князя в мрачном настроении. Рожинский уже порядком захмелел, потому с трудом поднял взгляд на Антония.
        Отец Антоний,  неслышно ступая в войлочной обувке, подошла к столу и остановился супротив князя. Глаза опустил долу. Вот уж чего не ожидал Рожинский: духовник княгини — иезуит. Рожинскому, как члену Ордена подобало ответить теми же жестами. Да не ошибка ли? Глядел он на монаха, будто не понимая его символических жестов. Ошибки нет. Отец Антоний протянул руку, на руке, на среднем пальце перстень, символ принадлежности к Ордену в более высокой степени посвящения, чем посвящение в Орден князя Рожинского. Рожинский, тяжело преодолевая хмель, встал. Произнес слова условленной формулы:
          — Слушаю и повинуюсь!
          — Сын мой! — произнес Антоний. — Прежде погаси огонь под медным чаном и освободи своих гостей. Они от нас посланцы. Все, что сказано ими, освящено нами во имя торжества апостольской церкви.
          — Жиды!..
          — Не тебе избирать  исполнителей нашей воли. Ты ибран нами. Взвешивалось твое воинское умение и твое мужество. Мы останавливаем разгоревшуюся вражду между князем Рожинским и королем. Перед нами общий враг — ислам и его союзники в Московии. Нам известно, что нынешний московский царь присяженник султана. Надобно  было бы королю вступить в Московию, но для короля не настало время.
          — Вместо короля на свой страх и риск выступит отверженный королем князь Рожинский?            
          — Когда Орден повелевает, о своих интересах ты должен забыть! Ты должен исполнить повеление, как труп! Слушая меня, ты повинуешься?
        Князь произнес покорно:
          — Повинуюсь!

4

        Метели бродили по орловщине без устатку. Перепоясали дороги, замели избы под застрехи. Жители отгребались от снега каждое утро. К Рождеству выбились из сил. На улицы вылезали, как из глубокого оврага. Поляки, что зимовали в Орле, о царском войске и думать забыли. Не пройти ни пешему, ни конному. Казаки разбрелись, посулив атаману Заруцкому вернуться с первой травой в степи. Ушли  бы и польские рыцари, если бы не опасались утонуть в снегах.
        Гетман Меховецкий раздумывал как бы продовольствовать войско, ибо все ближние села и деревни были начисто ограблены. Его раздумья прервало появление посланцев  князя Рожинского. Сказали посланцы, что князь собрал войско в четыре тысячи шляхтичей. Все на конях. Прибыл в Кромы, собирается в Орел. Спрашивает, готов ли царь Дмитрий к встрече с ним.
          — Да верно ли, что сам князь Рожинский в Кромах? — усомнился Меховецкий. — Как прошли сквозь снега?
        Посланцы ответили:
          — Разве мы снега не видели? Не к туркам шли!
        Меховецкий расстроился. Ему ли не знать властную натуру князя Рожинского. Меховецкий не надеялся одолеть Шуйского, а тем более захватить Москву. Пришел он досыта пограбить русские города. На Богданку, объявленного царем Дмитрием, смотрел, как на оправдание разбоя.
        И вот Рожинский. Это уже не грабеж — это война. Это вторжение в прерогативы короля. На том Меховецкому и успокоиться бы. Недалеко до догадки, что за Рожинским стоит нечто большее, чем его необузданная воля. Придется принять посланцев, но раздражить при этом Рожинского, чтобы в обиде отошел от дела Дмитрия. Меховецкий велел посланцам ждать до утра, а сам уединился с Богданкой.
        — Государь, — начал он, — то о чем говорил пан Валавский, свершилось. Князь Рожинский со своим войском в Карачеве.
          — Ко времени! — ответил Богданка. — Как бы с нашими малыми силами идти на Москву?
          — Радости мало, государь! Я не очень-то верил пану Валавскому, что придет князь Рожинский. Тебе известны польские вольности, князь Рожинский это не вольность, а разбой.
          — А мы разве не разбоем здесь проживаем?
          — Если ты примешь его под свою руку, не миновать тебе ссоры с королем. На Московской земле у тебя враг царь Шуйский. А Рожинского примешь, так сделаешь своим врагом короля Сигизмунда на польской земле. Раздавят тебя, как мышь в мышеловке.
          — Много ли он привел с собой людей?
          — Его посланцы говорят, что пять тысяч конных. Хорошо бы польских ратников отвратить от Рожинского и оставить под твоей рукой! Ты-государь!
          — Я готов их на службу взять.А еще лучше по домам разойтись бы. Пусть Рожинский сам Москву берет, коли на то хватит сил.
         Богданка гнул свои линию, как бы из всего этого предприятия выйти, не знал он, что и Меховецкому того же желалось.
        На другой день приготовили посланцам Рожинского царский прием. Нашли избу попросторнее. Полы устелили расшитыми половицами. К лавке приделали спинку, чтобы походила на трон, покрыли ее медвежьими шкурами. Жолнеров поставили у «трона» с топориками, дабы изображали царских рынд. Богданка вспомнил, что царь, принимая послов, сам не говорил. Говорить упросили Валавского. Он знал, что сказать. В сговоре Меховецкого с Богданкой не участник, а сотоварищ Рожинского, распространялся о благородстве польского рыцарства, взявшегося вернуть царю Дмитрию престол, похищенный у него изменой.
        Посланцы объявили, что князь Рожинский прислал их говорить о договоре с царем о том, как будет жаловать царь пришедших. Богданка увидел за что зацепиться, чтобы порушить все дело, надеясь снять с себя царское звание. Он прервал послов и, нарушая царский обиход, заговорил с «трона»:
          — Я обрадовался, когда узнал, что князь Рожинский идет ко мне, а теперь вижу, что он мне недоброжелательствует. И во время первого похода сыскались такие, как он, недоброжелатели. Ничего не сделав, требовали жалования. Пришлось мне одного такого кулаком сбить с ног.
         Посланцы Рожинского слушали, онемев от дерзости жидовина. Богданка продолжал:
          — Меня Бог уже однажды посадил на престол  без Рожинского и посадит в другой раз. Вы требуете жалования? У меня много добрых поляков, а я еще никому не платил. А где мне взять деньги, чтобы платить? Я убежал из Москвы от милой супруги и от друзей, и не только не взял с собой денег, но и платья. Я знаю, что от вас приходили в Новгород-Северский и спрашивали обо мне, тот я или не тот? Я с вами не игрывал в карты, чтоб обо мне спрашивать. Я вас не звал, вы сами пришли.
         Меховецкий, слушая эти речения, торжествовал, надеясь, что после такой отповеди Рожинский не явится. Посланцы зашумели, застучали ножнами сабель об пол. В разнобой кричали:
          — Сами видим, что не прежний ты!
          — Хлипок, чтоб польского воина кулаком с ног сбить!
          — Прежний Дмитрий ценил рыцарство, а ты жадный жидовин!
          — Расскажем о тебе, никто больше к тебе не явится!
         Посланцы гурьбой вывалились из избы.
          — Так им и следует! — одобрил Меховецкий.
        Адам Вишневецкий и Валавский переглянулись. Валавский вышел вслед за посланцами. Задержал их у коновязи.
          — Не спешите, панове! Потом будет трудно поправить дело. С чужого голоса говорил наш царик. Мы еще услышим его голос. Обнесли вас наши, потому, как не все хотят прихода князя Рожинского.
          — А мы думаем, повидав этакого Дмитрия, захочет ли князь встречаться с ним?
          — Думать — занятие невозбранимое, а встреча — неизбежна. Не нами она предопределена. Рожинскому вам нечего рассказать, чего он не знал бы!
         Рожинский пришел в Орел на великий пост. С ним двести всадников охраны. Жалко выглядел Меховецкий перед этим вельможей. Он отложил встречу Рожинского и Богданки до утра. Богданка не боялся встречи, но потакал Меховецкому в последней надежде, что князь, обидевшись, освободит его от царствования. Вот еще одна колода, ее не переступить, если на то нет воли Иеговы...
         Ночь Богданка простоял в молитве, все еще сомневаясь в пророчестве старика-раввина, что Иегова осчистит перед ним путь и будет идти впереди «поядающим огнем». Молился усердно, а в мыслях неотступно, как бы бежать и затеряться и от короля, и от панов, и от царя московского.
        Утром явился Меховеций. Богданка приметил, что гетман встревожен.
          — Как будем встречать гостей? — спросил он с порога.
        Богданка, подыгрывая Меховецкому, дабы вызвать скандал между панами, напустив на себя важность, ответил:
          — Подождать бы! Зачем торопиться, сам уйдет!
        Меховецкий того и добивался.
        Утро имеет для каждого свой час. Рожинский поднялся рано. Дождался позднего зимнего рассвета и в сопровождении конной кавалькады подъехал к избе, где стоял на постое Богданка. Меховецкий послал  сказать, что царь почивает. Рожинский оставил слова посланного без внимания. Меховецкий и его Дмитрий, по нраву князя, могли и плетей схватить, но у Рожинского не выпадало из памяти по чьему велению он явился к этому царику. Он дал знак своим людям, они распахнули ворота во двор. Князь остановил коня у крыльца и спешился. Его люди, опередив князя, отворили дверь в избу. Князь, не стряхивая снега с сапог, вошел в горницу. Меховецкий встретил его у порога.
          — Царь повелел подождать!
         Рожинский наклонился, чтобы не задеть головой о косяк и потеснил Маховецкого.
          — Царское место еще не приготовлено! — пытался Меховецкий остановить князя.
          — Пусть выходит, или я сам к нему войду! Какое тут может быть царское место? Царское место в Москве!
        Богданка вышел из своей «царской» комнаты. При царях и королях не садятся без особого на то царского волеизъявления. Рожинский сел на лавку, не снимая шапки, и сказал, не произнеся никакого приветствия:
          — Привел я храброе воинство, чтоб на Москву идти, а не в Орле проживаться. Готовы ли твои люди к походу?
          — О каком походе говорить, когда продовольствоваться нечем? Все в округе съели, что съесть можно было.
          — Потому и надо идти к Москве, там всего много. Готовь свое войско к выходу, мое готово.
          — Оглядеться бы князю, а пока я прошу князя и его воевод отведать в обед хлеба-соли.
          — Отведаем! — согласился Рожинский.
         На том первая встреча Рожинского и Богданки закончилась.
         Зимовка ополчения в Орле подчистила продовольственные запасы, но царский обед собрали по всей чести. В Оке ловилась стерлядь, в лесу добыли тетеревов и глухарей, нашлись запасы брусники, клюквой украсили соленую капусту.
        Рожинского посадили рядом с Богданкой. Богданка подавлял робость, наслушившись от Меховецкого о вспыльчивости князя, Рожинский подавлял брезгливость. Меховецкий и другие паны, что служили у Богданки, сидели, как на жаровне, ожидая вспышки князя. Вспышку старательно готовил Меховецкий, да не знал во что она выльется. Спокойствие Рожинского пугало больше, чем его склонность к буйству. Богданка вел дело к обострению. Он завел разговор о рокоше, осуждая мятежников за неуважение к королевской власти, заведомо зная, что Рожинский был одним из руководителей бунта против короля. Он пустился в пространные рассуждения:
        — Государь должен иметь власть. Ни за что я не согласился бы быть у вас королем. Московский государь не тот, чтобы им помыкали...
         Меховецкий заметил, как при этих словах  Адам Вишневецкий и Рожинский обменялись насмешливыми взглядами. Рожинсий отвечал:
          — Куда там королю супротив самодержавности московского государя. Рассказывают наши старики, что твой батюшка, царь Иван, такие казни учинял над князьями и боярами, что идучи на зов к нему  с жизнью прощались. Жены и детушки оплакивали позванного пред царские очи, не зная вернется ли он домой или будет на царском пиру обезглавлен. Ты оказался добреньким царем, потому и покусились на тебя.
          — Польской вольности набрались, потому и покусились!  
          — Как-нибудь на досуге расскажешь, как удалось тебе уйти от убийц, а нам побеседовать надо с глаза на глаз. Когда соизволишь?
        Богданка видел издевку Рожинского. Клокотала обида. Бросить бы этому гордому вельможе, что он всего лишь при нем, при Богданке, грабитель. Изрубит? Да, нет, не изрубит. Нужен он им.
        Условились встретиться утром с глаза на глаз. Рожинский прикидывал соотношение своих сил, с теми, что имел Меховецкий. Он понял, что Богданка не сам по себе ломается, а по наущению Меховецкого. Казалось Рожинскому, что жидок пыжится по слабоумию, вельможе не входило в догад, что, на его взгляд ничтожество, нарочно выставляет себя шутом.
        Утром пришли от гетмана люди и объявили Рожинскому, что царь переносит сговоренную встречу. Рожинский понял, что опять подыскался Меховецкий. Сделал вид, что разгневан свыше меры, и объявил о об уходе своих войск. Протрубили сбор. Первыми из города выступили пехотинцы Рожинского, за ними шляхетская конница. Казово прошли на виду всего города, и, конечно же, на виду у тех поляков, что состояли под гетманом Меховецким.
        Паны Валавский и Хруслинский догнали его в поле. Говорил Хруслинский:
          — Ваша княжеская милость, мы не от нашего царика, а от себя и всех польских людей. Не спешите уходить!
          — Царик? Удачный титул.
          — Он не помеха. Мы людей из Польши зовем, а кому-то наши люди помеха. Кто-то их боится.
          — Он и боится.
          — Ему некого и нечего боятся. Как есть царик, так цариком и останется. Верховодит пан Меховецкий. Потерпите, ваша милость, до утра. Утром мы соберем коло, Меховецкого сгоним с геманства, а царик, как мышь, присмиреет.
          — Царик-то больно невзрачен...
          — Время есть, наберется царственности, коли его царственность нам понадобится.
        Рожинский на такой засыл от панства и расчитывал.
          — Собирайте коло. Зовите и моих...
        Утром утоптали снег за городом. Собралось коло. Первое слово Рожинскому. Он вошел в круг и властно сказал:
          — Панове, мы сошлись здесь на общее дело. Для кого-то оно оказалось не общим. Кто вбивает между нашими людьми клин?
         За ночь паны Валавский и Хруслинский успели объяснить польским волонтерам кто препятствует объединению с воинством князя Рожинского. На его вопрос последовал громогласный ответ:
          — Долой Меховецкого с гетманства!
          — Князя Рожинского — гетманом!
        Меховецкому кричали,чтобы он отдал гетманскую булаву.
          — Не отдам! — ответил Меховецкий. — Мне ее вручил царь Дмитрий! Без его повеления никто ее  отнять у меня не смеет!
        Пан Хруслинский выбежал в круг. Крикнул:
          — Из рук вырывать булаву не будем! Объявляем пану Меховецкому отречение от гетманства! Уходи, пан Меховецкий, с коло! Ныне ты вне закона!
         Согласие коло с Хруслинским было подтверждено звоном оружия. Меховецкий вскочил на коня и погнал в город к Богданке. Коло послало вслед за ним посланцев звать Богданку на расспрос.
        Богданке в размышление: не пришел ли его последний час? Проявит ли Иегова свое могущество или то сказки старика раввина? Он не замедлил выехать вслед за посланцами. В нарушение обычая, въехал в круг на коне. Последовал всплеск негодования. Кричали:
          — Он думает, что и правда царь!
          — А коли и царь, в круг не зван!
          — Ссадить его с коня!
          — Гнать этого индюка!
        Богданка  взмахнул плетью и крикнул:
          — Цыцьте скурви дети!
        Мгоновение ошеломленного молчания, тут же свист и звон оружия. В круг вбегали с обнаженными саблями.
        Удивил Богданка князя Рожинского. Князь умел, когда надо, держать себя в руках. Недоумение выходкой царика разъяснится, а вот если изрубят, обратно ему голову не прирастить. Рожинский попытался остановить, рвавшихся к расправе, но крики не утихали:
          — Изрубить обманщика!
          — Поймать скурви сына!
        Сверкали сабли. И тут Рожинскому еще в удивление. Богданка спрыгнул с седла и пошел на сверкающие сабли.
          — Рубите! Я готов принять смерть!
        Он шел вдоль строя, перед ним сабли скользили в ножны. Поразил он польскую вольницу до онемения. Желая избавиться от всклепанного на него царского звания, сам того не ожидая, утвердился в нем. Рожинский залюбовался им. Хоть бы и не настоящий Дмитрий, хотя бы и далеко ему до прежнего Дмитрия, хотя и жидовин, а смел, а смелость Рожинский ценил. И вовсе не глуп, и не рвется царствовать. Редко кто на его месте не ползал бы, умоляя о снисхождении. В настроении коло Рожинсий уловил колебания. Настала пора вмешаться. Слушали его, притихнув.
          — Вот я спращиваю вас, панове, кто считает нашего царика истинным Дмитрием? Тем Дмитрием, что царствовал в Москве? Есть такие? Таких — нет!
        Рожинский обошел собравшихся и спросил:
          — Так по какой же  причине он нам нужен?
          — Не нужен! Гнать его!
          — Уймитесь и подумайте! А, быть может, он нам нужен? И очень нужен? Кто мы с вами на Московской земле? На чужой земле. Налетчики? Разбойники? Грабители? Или, быть может, мы исполняем повеление короля и открыли военные действия между королевством и Московией? Стоило ли стольких трудов идти сюда и после холодной зимы возвращаться ни с чем? Названный царь Дмитрий нам оправдание, мы возвращаем  царство законному государю и пребываем на московской земле по его зову.
         Из рядов крикнули:
          — Мы для него скурови дети! Другого найдем!
        Рожинский возвысил голос, не сказал, а отрубил:
          — Другого и искать не будем! Обида? Какая может быть от него обида, коли он не шляхетского звания?
        Тут же Рожинский поскакал с депутацией от коло в Орел, к царской избе. Спешились возле царской избы. У крыльца стоял на страже Меховецкий. Рожинский направился к крыльцу, пан Меховецкий преградил ему путь и крикнул:
          — Царь не желает вас видеть!
        Рожинский снял с левой руки перчатку и крест на крест хлетнул ею Меховецкого по лицу. Меховецкий выхватил из ножен саблю. Обнажил саблю и Рожинский. Никто не собирался мешать поединщикам. Богданка прильнул к окну. Он добился своего. Стравил панов. Но даст ли это освобождение?
         Рожинский и моложе и сильнее, да и в поединках навычнее.С малых лет обучался искусству фехтования у итальянских мастеров. Меховецкий не долго продержался, пал, обагряя кровью притоптанный снег.
         Рожинский вошел в избу, спросил с порога:
          — Ну, царик, что будем делать? Удивил ты меня, когда пошел на польские сабли. Есть в тебе, что-то и не жидовское. Могли и зарубить.
          — Жалею, что не зарубили.
          — Не спеши, с этим всегда успеется. Очень больно, когда рубят. Гляжу на тебя и дивлюсь: выволокли тебя из грязи в князи, а ты упираешься, как слепой теленок перед титькой.
          — Это только в глупых сказках всякий портняжка хочет стать царем. Какой я  царь? Не царского я рождения и не по моему нраву быть царем. Вот царь Дмитрий, хотя бы, как говоря и не царского рода, а по своему нраву — истинно царь. Бог даст, придем мы в Москву, казним Шуйского или сам сбежит, неужели вы меня царем поставите?
          — Будешь нас слушать, так поставим!
        Богданка рассмеялся.
          — Чему смеешься? — спросил Рожинский.
          — Не обещай мне того, во что и сам не веришь. Богом прошу, не губи меня! Освободи от службы царем. Хоть живым поставь меня на дороге, чтоб уйти мне куда глаза глядят, хоть мертвым брось на расклев воронам.
        Рожинский встал. Строго говорить он умел.
          — А теперь слушай! Запомни, содеянного нельзя изменить! Я терплю тебя царем и ты терпи до назначенного часа!
          — Кем назначенного?
          — Теми, кто стоит над народами и царствами, чтобы вырывать, разрушать и насаждать!
          — То слова папы Григория, да он давно умер.
          — Дело его не умерло, и оно вечно. А потому, как ты  вне себе и мыслишь чудно, мои люди будут тебя сторожить и днем и ночью. Отдай свои пистолеты и всякое иное оружие!

5

        Богданка впал в ересь. Отверг он Бога христианского, не хотел верить и в Бога иудейского.
          — Боже! — молился он. — Кто бы ты ни был, Вседержитель или Иегова, помилуй! За что Ты искушаешь меня унижением? Зачем ты хранишь мне жизнь, которая мне не нужна?
         Решил Богданка, что Бог ему не в помошь, осталось самому уйти из невыносимой унижениями жизни. Даже ножа не оставили, чтобы отрезать кусок хлеба. А вот горилкой снабдили в изобилии. Богданка поставил перед собой четвертную бутыль, затребовал соленых огурцов, дабы легче пилось. Слыхивал он, что если горилки выпить сверх меры, то можно сгореть изнутри. С непривычки к горилки охмелел слишком рано, до отравления не добрал, а свалился в глубоком сне. Утром стража обнаружила его под столом.
        Были вызваны придворные чины: канцлер Валавский, конюший боярин князь Адам Вишневецкий, окольничий — пан Хруслинский. Послали за Рожинским.
          — Неужто умер? — выговорил Адам Вишневецкий.
        Пан Валавский наклонился над Богданкой, повел носом и отпрянул.
          — Пьян он, а совсем не мертвый. Полбутыли вылакал. Такого с ним не бывало. С горя, должно быть, что наши его не изрубили.
        Прискакал Рожинский. В сборе все вельможи царского двора. Посмеивались: то ли себя сенатом назвать, то ли царской Думой?
        Рожинский предложил:
          — Мой совет, соблюдать с ним царский обиход и не насмешничать. Войдет во вкус, понравится зваться царем. А вот воли ему ни в чем не давать!
          — Ставить ли его в Москве царем? — усомнился Адам Вишневецкий.
         Рожинский махнул рукой и заключил:
          — Мы еще не дошли до Москвы, медведь в берлоге, не содрали мы с него шкуру, чтобы делить. Мне надобно идти в Кромы и вести своих сюда. При нем я оставляю своего жидовина. Упаси Бог его обидеть, не видать вам тогда жалования и нечем будет продовольствоваться.
        Богданка не умер, но отравился изрядно. Отпоили огуречным рассолом и кислым молоком. Пришел в себя ночью. На столе в поставце мерцал огонек свечи. С тихим потрескиванием горел фитилек ломпады у икон в углу. Под полом точили мыши. Все привычно. Все по земному. Стало быть, жив, не отмучился. Не угоден Богу его отход от жизни. Какому Богу? Приподнялся. Спустил с полатей ноги, собираясь встать. Из темного угла раздался голос.
          — Ожил, государь?
        Голос незнакомый, выговор еврейский.
          — Выйди на свет! — потребовал Богданка.
        Свеча догорала. Не разберешься, кто перед ним. Сам назвался:
          — Зовут меня Моше. Далеко ты зашел. Раввин, который к тебе приходил в Пропойске не пошел. Дальняя для него дорога. Прислал меня. Я от него, а потому знаю, что он тебе говорил в Пропойске.
          — Знаешь? — вскинулся Богданка. — Что он говорил? Я начну, а ты продолжи. Он говорил: «... и сказал Господь, с сего днея Я начну...» Продолжай!
        Моше продолжил:
          — И с сего дня «...Я начну распространять страх и ужас перед тобой на народы под всем небом; те, которые услышат о тебе, вострепещут и ужанутся тебя!»
        — Говоришь верно! Только никто передо мной не трепещет, все унижают. Хожу я под смертью, и никакой я не царь.
          — Избрало тебя, могилевский сирота, Провидение. Подумай сам, кто возвысил тебя, у кого есть на это сила и власть? Быть бы тебе прислужником в корчме. И то — хорошо бы! Еще того хуже — быть бы тебе холопом разорившегося пана. Кто навел на тебя, сироту, бернардинцев? Они приобщили тебя к грамоте, коей редко кто из иудеев обладает. Быть бы тебе толмачем и рыться в древних книгах. Но тебе предназначалось иное. Не чудо ли, что тебя берет толмачом к себе московский царь и приближает без меры? Это ли не перст указующий на необыкновенную твою судьбу? Принять бы и тебе смерть, когда убивали царя Дмитрия, так кто же, как не Господь, Бог твой, надоумил тебя бежать?
          — Всех чудес совершенных надо мной не перечтешь! Не выводи меня в цари. Царь здесь князь Рожинский, а я им нужен до поры.
          — Дивлюсь я на тебя! И на латыни, и на древнем греческом книги читал, да не вычитал, что цари пребывают на троне не по своей воле, а по воле тех, у кого сила. Равно для тебя безразличны все паны, что хороводятся возле тебя. Не ты их орудие, а они твое стадо в свершении Господних предначертаний. Ты идешь добывать свою исконную землю руками глупых гоев.
          — Моя исконная земля? О чем ты говоришь?
          — Исконная земля иудея не там, где он родился и не там, где он по нужде пребывает, а там, где царствовали его предки.
          — Иерусалим?
          — Твои и мои предки владели не Иерусалимом, а землей, что ныне зовется Московией, а еще и Русью. Сие хранит память посвященных, а ты ныне посвященный и тебе надлежит  это знать. То великое царство распространилось по великой реке Итиль, которое ныне зовется Волгой. Там, где эта река втекает в Хвалынское море, ныне — Астраханское ханство. Этой землей владели воинственные племена — хозары. Они умели воевать, но Бога не знали. Мы принесли им веру в нашего Господа Бога. Они приняли нашу веру и возвысили свое царство превыше всех иных. Их город Итиль стал очагом всего иудейского народа рассеянного по разным землям. Их воевода Пейсах, дабы охранить и возвеличить наше царство, покорил русов и заставил их, как своих рабов, платить дань. Наше царство процветало над всеми иными царствами. В Итиль стекались товары со всех земель, со всех царств, даже и из Поднебесной империи, что отстояла на много дней пути на верблюдах. В удаче смертные забывают о Боге, а Бог ревнив. Он допустил в Итиль русского князя, прозванного барсом за свое умение подкрадываться к жертве. Он разрушил наш город, и наши люди вновь
рассеялись по чужим землям, чтобы в бедах и страданиях их души вновь обратились к Богу. Мы долго ждали, мы терпеливо ждали у врат нашей давней земли и молились, чтобы Господь Бог вернул нам нашу землю. Ныне сошлось. Замутилась русская земля, замутилось московское царство в ожидании царя, коего поставить волен только Бог своей властью, а не людским хотением. Иди и исполни, не навлекая на нас Господний гнев. Тебе даны все знаки избранника судьбы и Бога. Не гневи Господа, Бога твоего, когда он указует тебе путь, ибо гнев его будет ужасен для тебя.
          — Твои слова, это всего лишь слова человека. Ты не Иегова и не Моисей, с которым говорил из огненной кущи Бог Израиля. Я ничем не могу объяснить чуда свершенного надо мной и не умею истолковать, почему я еще жив, а не изрублен польскими саблями, но одно скажу: я вижу, я знаю, что никогда мне не покорятся земные владыки, хотя они всего лишь бессмысленное стадо. Ранее я смотрел на них, зажмурившись, как смотрят на солнце, ныне для меня погас их блеск, глядеть на них мерзостно. Но и они глядят на меня с омерзением. Разве они смирятся передо мной и поставят меня царем?
          — Не опережай, смертный, сроки установленные Господом, Богом нашим! Смири свои сомнения, и Господь поведет тебя по своей воле!

6

        Москва отпраздновала победу над Иваном Болотниковым. Царь Василий Шуйский женился на юной боярыне Буйносовой-Ростовской. Медовый месяц растянулся на всю зиму. У московских людей голодная зима, и плач о погибших под Тулой. И по тем, кто погиб в рядах победителей и по побежденным, что были потоплены за свои вины.
        Василий Шуйский считал, что тень Дмитрия растаяла под Тулой. Когда ему доводили о том, что тот, кто возвел на себя имя Дмитрия пребывает в Орле, он досадливо отмахивался.
          — То происки короля Сигизмунда. Хочет получить мир и заложников. Пока не даст мира, заложников не получит.
        Летописец записал: «И виде Диавол, яко не переможе одолети Христианству, раже Царя похотью на блуд. Он же, оставя все воинство свое, и иде в царство своя и пояти жену, и начат оттоле ясти и пити и веселитися, о брани небреже. Виде себе воинство от царя оставлены и небрегомы, и Воеводы и начальников не восхоте слушати, и разыдошась отъидоша к ложному царю, желающе чести временныя».                                                          
        Ближние царя, те, что помоложе, посмеивались над его запоздалым любострастием; ровесники завидовали и осуждающе перешептывались:
        — С постельными забавами о государевых делах забыл...
         С Северы, из Орла, из-под Кром приходили тревожные известия. Весь край вышел из-под государевой воли. То ли это земля Российского государства, то ли ничейная. Волновался люд и в Замосковных городах, докатывалось волнение до городов на Волге, добиралось до Белозерья. Многими овладевали сомнения: а и вправду ли не остался царь Дмитрий в живых, не он ли появился на украйнах? Иных не очень-то заботило прежний ли это Дмитрий или новый, лишь бы согнал с престола ненавистного Василия Шуйского.
        В Думе поднял голос Василий Голицын, имея намерение проведать крепко ли держится за власть Василий Шуйский? Он дерзко спросил:
          — Известно ли тебе, государь, что в Орле стоят поляки, а между Орлом и Москвой у нас нет обороны?
         У Шуйского готов был ответ:
          — В Москве полякам делать нечего. Король мира просит.
        — Государь, — не унимался Василий Голицын, — то не королевские поляки, а польская вольница и находники. Мятеж в Польше кончился, все мятежники вошли на нашу землю. Грабят города и ведут на Москву нового Дмитрия. Откуда он взялся — не ведомо.
          — Мне ведомо. Пустой звук. Искали поляки, кого подставить под имя Дмитрия, нашли топор под лавкой. Теперь уже нет сомнений, что это литовский жидовин, Богданка, что бежал с Шаховским и Молчановым. То и тебе, князь, не впервой слышать. Плохи дела у воров и поляков, коли  кого-либо иного не сыскали. Против него войско подымать, на смех себя выставить.
        — Государь, не оказались бы поляки по весне у ворот Москвы. Надо собирать войско.
         Опасаясь недовольства боярского синклита, Шуйский указал:
          — Собирайте войско, о воеводе поразмыслим.
         Царь указал, бояре приговорили.
         Служилых со стрельцами набралось до семнадцати тысяч ратных, с посохой и того более. Полагали, что такой силы и не понадобится в сражении с воровским войском. Урядили: Дмитрий Шуйский — наибольшим воеводой, Передовой полк — Василию Голицыну, Сторожевого полка воеводой Бориса Михайловича Лыкова. Шуйский назвал бы наибольшим воеводой Василия Голицына, чтобы в случае неудачи позор пал бы на его голову, да поопасался отдавать под его начало все войско. Своего племянника Михаила Скопина в поход не назвал, не хотел ему простить, что вознесся он после дела под Тулой.
        Дмитрий Шуйский и Василий Голицын не поспешали в Орел. Стали в Болхове под защитой болховской крепости. Дмитрий Шуйский не спешил из-за пристрастия к бражничеству, выйдя из-под надзора своей злой жены. Василия Голицына обнадеживало усиление самозванца, с этим являлась возможность свести с престола Шуйского.
        Пока Дмитрий Шуйский бражничал, а Василий Голицын выжидал и высматривал, как пробраться в наступающей смуте на трон, войско Богданки увеличивалось. Поход Рожинского стягивал все больше и больше польских удальцов угасшего мятежа. Тянулись за польскими находниками и запорожские казаки, жаждая поучаствовать в грабежах. Пришел прославленный польский налет пан Лисовский, приговоренный королевским судом за разбой к повешению.
         Уже и соседи Российского государства увидели, что впадает оно в бедственное состояние, а Шуйский будто бы ослеп. Шуйскому не хотелось признать, что его выдумка с переносом мощей царевича Дмитрия, его победа над Иваном Болотниковым, что все его грамоты не успокоили русских людей и не укрепили его власть.
        Шуйского посетил шведский посланник Петрей. Он говорил, что и первый и второй названные Дмитрии ставленники Сигизмунда, что все в европейских королевствах видят, как король Сигизмунд ведет необъявленную войну с Российским государством, дабы ослабив его, завоевать малыми силами. Петрей предложил от имени шведского короля Карла IХ военный союз и шведскую военную помощь. Победитель Ивана Болотников отверг предложение.
        Едва февраль — кривые дороги ушел со своими метелями, польские налеты начали действовать.
        Пан Лисовский не любил многолюдных сражений, славился он умением наехать на противника, когда его не ожидают. Водил он свои отряды быстро и в то же время крадучись. Его союзники — ночь и непроезжие дороги. Брал он внезапностью и ратным умением своих рубак.
        Царские войска бездействовали в Болхове, Лисовский по наказу гетмана  Рожинского, двинулся отрезать Москву от южных городов, тем перекрыть доставку продовольствия в стольный город. Рязанские края не разграблены. Лисовский наметился взять богатую добычу.
        Из Орла путь на Рязанскую землю по Тульской земле на Ефремов, оттуда по льду Красивой Мечи на лед Рановы, с Рановы по Проне старыми татарскими лазами. Появление в Пронске Лисовского и его налетов было полной неожиданностью. Воеводы без сопротивления открыли городские ворота. Город беспощадно ограбили. Из Пронска пан Лисовсикй собрался наехать на Коломну, но его опередил Прокопий Ляпунов. Он привел рязанский полк к Пронску. Лисовский сел в городе в осаду. Рязанцы пошли на приступ. Запорожцы из банды Лисовского не любили жестоких битв. Они дрогнули первыми. Но тут был ранен Прокопий Ляпунов. Рязанцы растерялись и протрубили отбой. Из Пронска рязанцы ушли в Зарайск под защиту его каменной крепости. Пан Лисовский пошел за ними. Рязанцы вышли в поле на Лисовского. Исход боя решила рота польских гусар. Гусары разрезали  рязанский полк. Немало рязанцев  полегло под Зарайскоом. Пан Лисовский ограбил Зарайск,  в память о своей победе приказал захоронить рязанцев в братской могиле, насыпать над ними высокий холм и поспешил в Коломну. Коломну обороняли стрельцы. Слух о том, что царь Дмитрий вышел из своего
укрывища обезоружил стрельцов. Они открыли ворота. Город был тут же ограблен. Лисовский засел в Коломне. Вскрылись реки, размокли дороги.
         Весна дружно слила полые воды. К маю дороги просохли. Отсиживаться царским воеводам в Болхове стало срамно. Дмитрий Шуйский двинул московское войско к Орлу. Рожинский готовился к решающему сражению с царским войском.
        Богданка загадал себе еще одну загадку. Если уж суждено ему побывать в царском звании, стало быть и грядущая битва с царским войском, превосходящим воинство Рожинского, будет выиграна не людской волей, а Господним предначертанием. Порешил он, что пусть это будет последним порогом в сомнениях. А тут еще подвернулся случай попытать судьбу. Нашелся человек, который вызвался доставить весточку в Ярославь к царице Марине. То ли отнесет письмо, то ли обманет. Все в воле Божьей, Юрий Мнишек и Марина, если поучат письма, как они отзовутся?
         Ему ли не знать, как писать за царя Дмитрия письма, ежели все его польские письма писал. Подпись его руки Богданка знал. Он писал:
        «Мы Дмитрий Иоаннович, Божией милостью Царь всея Руси, Великий князь Московский, Дмитровский, Городецкий и других многих земель и Татарских Орд, Московскому царству подвластных, Государь, Любезному отцу нашему! Судьбы Всевышнего непостижимы. Все, что бывает в мире, искони предопределено Небом, коего суд свершился надо мною: за грехи ли наших предков или за мои собственные изгнанный из Отечества, и скитаясь в чуждых землях, сколько терпел я бедствий и печали! Но Бог же милосердный, не помянув моих беззаконий, и спас меня от изменников, возвращает мне Царство, карает наших злодеев, преклоняет к нам сердца людей, Россиян и чужеземцев, так, что надеемся скоро освободить вас всех друзей наших, к неописуемой радости вашего сына. Богу единому слава! Да будет так же вам известно, что его Величество, Король Сигизмунд, наш приятель, и вся Речь Посполитая усердно содействуют мне в отыскании наследственной Державы».
        Приближался час ратного испытания. Пришло известие,что вся громада московского войска двинулась из Болхова на Орел.
         Из Орла польское воинство вышло по суху. Белели цветущие вишни и яблони.
        Бушевала ранняя весна, а в полях безлюдье. Никто не пахал, не сеял, не имея надежды собрать урожай.
        — Господи! — молил Богданка. — Наставь и научи!
        Шли быстро. Дошли почти до Болхова. Дозорные донесли, что впереди все московское войско.
        Когда московская сторожа прикакала к московским воеводам с известием, что подходят поляки, поднять в седла удалось только передовой полк. Спешили выставить артиллерийский наряд, выдвинули на дорогу «гуляй-города». Московским воеводам думалось, что поляки с хода в бой не ввяжутся.
        Рожинский повел улан в атаку с хода. Московские воеводы не успели определить велико ли число атакующих. Передовой полк расстроился. Василий Голицын побежал первым. Не за Шуйского же класть голову и не для него добывать победу. Побежав с поля, ратники Передового полка смешали ряды Большого полка. Вслед за Василием Голицыным побежал с поля Дмитрий Шуйский. Остановил улан князь Куракин. Он вывел из дубравы Сторожевой полк. В жестокой сече уже начал теснить улан, но подоспели еще две польских конных хоругви и Сторожевой полк обратился в бегство. Князь Куракин с трудом восстановил ряды Большого полка. Выручили «гуляй-города». Бревенчатые избы на колесах, как волнорезы раздвигали польские ряды. Рожинскому пришлось  дать сигнал к отходу. Победитель не определился.
        Рожинский собирал все свои силы, растянувшиеся на дороге. Приспел Богданка к полю боя. Рожинский встретилего насмешкой.
          — Повелишь ли, государь, продожать бой с утра?
        Богданка понял, что Рожинский насмешничает. Насмешкой же и ответил:
          — Повелеваю с утра поразить супостатов!
        Рожинский продолжал насмешничать:
          — Как повелишь, государь, урядить полки? Не поведешь ли их сам в бой?
        Богданка погасил насмешки:
          — Пан гетман, завтра каждому стоять у последней черты. До насмешек ли?
         Рожинский внутренне дрогнул. Не так-то прост этот жидовин. Жалкая у него роль, а кто знает, что у него на душе и в думах? Стоят за ним силы несоизмеримые даже с королевской властью. Что побудило генерала Ордена иезуитов взять его под свое покровительство?
         На рассвете лазутчики донесли Рожинскому, что московское войско отошло и стало, прикрыв фронт непроходимым болотом. При подавляющем численном превосходстве стали в оборону. Испуг противника — половина победы.
          — Приглашение к танцам! — оценил Рожинский отход московского воинства. — Танцуйте, паны, а мы поглядим! Покажем же, панове, как танцуют в Польше!
          — Московские воеводы следили за дорогой с Орла на Болхов. Польские лазутчики отыскали глухие лесные тропы.Отряд за отрядом подходили к передовой линии, и тут же уходили лесными тропами обратно. Вновь подходили  польские роты к переднему краю польского войска, и опять скрытно уходили в лес, чтобы показаться московским воеводам еще раз на подходе. Кружилась и кружилась карусель на глазах московских ратников создавая видимую многочисленность.
        Московские воеводы собрались в шатре Дмитрия Шуйского. У всех единое мнение, что к полякам подходят новые подкрепления. Волновались и ратники. Дмитрий Шуйский приговорил отходить к Болхову под защиту крепостных стен. Уходить решили ночью, оставив горящие костры, чтобы поляки не прознали об отходе.
        Не подумали воеводы о том, что войну они ведут не с Польшей, воюют против того, кто назвался царем Дмитрием. Не малая часть московского войска примкнула царю Дмитрию, ненавидя Шуйского. К полякам перебежал ходок от московских  ратников и рассказал о хитрости, которую задумали московские воеводы.
        Рожинский мигом сообразил, как повести дело. К Болхову отправил лесными тропами скорых конных, чтобы перехватили на ходу артиллерийский наряд, а казакам велел, как стемнеет, ударить по царскому войску из леса. Лишь только стронулось с места московское войско за ним пошли вдогон уланы. Ночное нападение страшно для тех, кто его не ждет. Все смешалось в московском войске. Со всех сторон — поляки. Дмитрий Шуйский и Василий Голицын бежали, обгоняя своих ратных. Дорогу на Болхов перегородили польские пешцы. Огромные толпы, в которые превратилось московское войско устремились на Калужскую дорогу. Бежали, надеясь встать под защиту засеки,  заграждавшей Калугу от татарских набегов. Засека превратилась для московского войска в ловушку. Много полегло ополченцев, что пришли к Шуйскому из разных городов, чтобы идти на Болотникова. На этот раз победители превратились в побежденных. Многие сдавались в плен и присягали служить Дмитрию.
        13-го мая Рожинский, собрав свои полки, подошел к Болхову. В Болхове затворились пять тысяч московских ратных. День поляки стреляли по крепости из захваченного у московских воевод артиллерийского наряда. Из крепости остреливались, но утром болховцы и московские ратные присягнули царю Дмитрию.
        Победители вступили в город. Богданке отвели избу и назвали ее царской.
          — Не королевский дворец и не кремлевские палаты, — сказал Рожинский, — оставшись наедине с Богданкой. — А вдруг оказались бы в кремлевских палатах?
          — Все в руке Господней! — ответил осторожно Богданка.
          — О том, что мы в руке Господней, то мы издавна знаем, да вот куда Бог приведет, то смертным знать не дано. Вот и мечемся, как мотыльки над костром, пока огонь не опалит крылья. Наши польские люди пришли сюда озоровать. Им, что победа, что поражение — равно. Отойдут в сторонку — опять за свое. То не державная война, а наезд на соседей. А на тебя гляжу и дивлюсь на твою судьбину безродного жидовина? Из каких вещих снов тебя нанесло? У меня войска не наберется, чтобы один город взять, если его будут защищать, а идем покорять царство. Скажи, можно ли всерьез надеяться, что мы сведем с престола царя и овладеем его царством?
          — Тебе, ясновельможный князь и гетман виднее!
          — Много было войн между Московией и Польшей. Стефан Баторий, наш король, был знатным воителем. Города отбирал у русского царя Ивана, а под Псковом чуть ли не погубил королевство. А мы вот, вдруг, царское войско, которое превосходило нас вдесятеро, развеяли будто ураганом, что с корнями деревья вырывает. Вот и спрашиваю: откуда тебя нанесло ? Не с Сатаной ли у тебя договор, твоей кровью закрепленный? Сражались мы... По правде говоря, вовсе не сражались. Москали сами побежали. Кто тебе колдует? А вдруг и и в самом деле придется ставить тебя царем? Какой же из тебя царь? Сам думал об этом?
        Богданка был поражен победой над московским войском. И верил и не верил, что победа дарована волей Иеговы. Но не с Рожинским делиться своими сомнениями.
          — В государи, князь, я не рвался и не просился. Тому ты, князь, свидетель. Я все употребил избежать этакой страсти, чтобы испить эту чашу довелось достойному.
          — Достойному? Может ли быть достойным любой самозванец.
          — Я не самозванец, не я на себя всклепал чужое имя. Заставили меня плетьми, а ты, князь, насильно меня в царях держишь! Молю , избавь меня от искушения!
          — Есть нечто, что и не в моей власти. Идем на Москву, там увидим, кто наш пособник, кто нам помошник : Сатана или твой еврейский Бог ? А не едины ли они в одном лице и Сатана и жидовский Бог Иегова?

7

        Рожинский спешил. Потери московского войска были огромны, еще больше рассеялось его ратников по дорогам и лесным тропам. Потому и спешил, что твердая рука мудрого воеводы еще могла их собрать. Поляки беспрепятственно вошли в Можайск.
        В Можайске Богданка учился разыгрывать роль царя. Он помнил, что царь Дмитрий относился с почтением к русским святым и молился в церквях, мимо которых вел свое войско. В монстыре Николы Можайского было совершено торжественное молебствие у образа Николы Можайского. Крестился у иконы, истово клал поклоны. Рожинский поглядел на молящегося царика, вышел из церкви и сплюнул. Дебошир, гуляка, налет о Боге редко вспоминал, но играть в жмурки с Богом избегал.
        Моше ждал Богданку около церкви. Когда Богданка вышел, подошел к нему и прошептал:
          — А теперь не забудьте сотворить молитву нашему Богу! Он тебя ведет, а не тот, что нарисован на доске.
        Наверстывая потерянное время в Можайске, Рожинский довел войско в один переход до Звенигорода. В Звенигороде его встретил посланный Шуйским пан Борковский, королевский посол на переговорах в Москве. В Москве только что был подписан мирный договор между Шуйским и Сигизмундом. Шуйский задержал королевских послов, потребовав, чтобы они вернули из-под Москвы польское войско.
        Пан Борковский предложил созвать войскового коло. Рожинский отговаривал:
          — Кто же тебя, пан посол, послушает? Люди сюда пришли  королю и Господу
        Богу не послушные. Король сам по себе, каждый пан — себе пан. И как им вернуться в Польшу, когда многих из них ждет королевский суд?
        Борковский удивлялся.
          — Не кружится ли у тебя голова, князь? Ты известен, как мудрый воитель. Не думаешь ли ты с горсткой, хотя бы и храбрых рыцарей, воевать с Московией? Не пришлось бы королю поднимать посполитое рушение, чтобы спасать вас от позора и гибели.
          — Мы, пан Борковский, на службе у законного московского государя. Король в свое время поддержал его и признал московским царем.
          — Да тот ли этот человек, за которого себя выдает?
        Рожинский усмехнулся.
          — А был ли тот человек, которого король признал Дмитрием истинно царевичем?
          — Король его поддержал, но на престол его посадили русские люди.
        Борковский настоял на созыве коло. Выслушали его терпеливо и спокойно. Ответить в круг вышел седой шляхтич.
          — Пан Борковский пришел к нам от Шуйского. А кто таков Шуйский? Самозванный царь и убийца. Шуйский грозит задержать посольство. Одно посольство он задержал, не надо было посылать других. То королевское дело. Мы сюда пришли по своей воле, на короля не ссылаемся и не оставим своего дела, пока не посадим на престол того с кем пришли.
          — Безумцы! — воскликнул Борковский. — Неужели надеетесь взять Москву? Вы все здесь погибнете!
          — То наши головы, нам о них и думать.
        На том переговры с послом и кончились.
         От Звенигорода до Москвы один переход. Вышли на рассвете. В полдень стали на Воробьевых горах супротив Ново-Девичьего монастыря.
        Первый день лета, 1-го июня, выдался солнечным, теплым. Ослепительно сияли купола московских храмов. Сады в цвету. Из-за потемневших крыш высились стены Кремля, будто шлем на голове богатыря. Виднелась опояска города земляным валом. На валу и на улицах ни души. Город то ли вымер, то ли насторожился. Лазутчики искали броды.
        Рожинский, Адам Вишневецкий, пан Валавский и пан Хруслинский, полковники и ротмистры смотрели с высокого берега на Москву в удивлении, что так легко доступили к ней, чего не смог сделать самый воинственный из польских королей Стефан Баторий.
          — Панове, жду ваших суждений! — прервал молчание Рожинский.
          — Москва запутанный город, — молвил с сомнением в голосе Адам Вишневецкий. — Улицы, переулки, переулочки, закоулки. Наше войско запутается в этой хитро сплетенной сети.
          — В городе нам делать нечего! — ответил Рожинский. — Сразу надо брать крепость.
        Адам Вишневецкий не оставил своих сомнений.
          — Кремль защитят пушки и стрельцы. Я видел его стены. Разрушить нам их нечем. Таких пушек не найдется и у короля.
        Рожинский усмехнулся.
          — А почему нам не спросить нашего царика?
          — В ратном деле он плохой повар.
          — У каждого, князь, своя судьба. А вдруг у него судьба стать московским царем? Хотя бы на час. Кто мог из нас поверить, что мы с нашими малыми силами разгоним царские войска?
        Позвали Богданку. Рожинский попросил панов соблюдать ритуал положенный в общении с царской особой. Без тени насмешки спросил:
        — Государь, твоя столица у твоих ног! Повелишь ли вступить в нее?
        Богданка принял слова Рожинского за насмешку. Сделал вид, что раздумывает. Рожинский угадал его состояние, но необъяснимо тянуло покуражиться, оттягивал куражом необходимость решать судьбу похода.
        — Государь, — продолжал Рожинский, — мы люди рыцарского сословия. Нам предназначено рассуждать о ратных делах. Решать тебе, государь! Твоя душа говорит с Богом.
         Богданка, все еще опасаясь насмешки, пристально взглянул в глаза Рожинскому. Насмешничает пан, но сам же в колебаниях и сомнениях. Не лучше ли скорый конец всем унижениям, а быть может, исполнения Господней воли?
        — Город перед нами, гетман, как до него дошли, так в него и войти. Не пришли же мы с горки на него посмотреть?
        Адам Вишневецкий  собирался что-то сказать, Рожинский остановил его жестом руки.
        — Государь, теперь мы рассудим ратное дело. Отойду я и поразмыслю.
        Отошел к обрыву. Нестерпимо манила Москва. Сколь великой славой на многие годы покрылось бы его имя, если бы взять ее с налета. Сигизмунду пришлось бы покинуть Вавельский замок и уступить его завоевателю Московии. Такого и не снилось Стефану Баторию. Вот она! У его ног. Один взмах руки и уланы первыми перейдут реку в брод на московский берег никем не оберегаемый. Называли его в Речи Посполитой воителем, поддерживал он среди своих славу полководца, но сам  о себе знал, что весь его ратный опыт исчерпывался наездами на соседей, погромами в корчмах, поединками на сеймиках и на сеймах. Буйное его войско похвалялось победой под Болховым. Поддерживал и он эту похвальбу, понимая, что под Болховым состоялась не победа, а необъяснимое бегство московского войска. Имя Дмитрия притупило мечи москвитян. Волк дважды в одну овчарню не ходит, но брать Москву в осаду с его ли воинством? Рожинский себе в ободрение произнес про себя: «Ну Богданка, неугасима ли твоя свеча?»
         Рожинский отошел от края обрыва, чтобы дать сигнал для вступления в Москву. Паны ждали в полном молчании. Разум молчал, вело вдохновение, но сколь тяжек каждый шаг к роковому слову. Шаг, еще шаг. Вот он уже перед панами. И неожиданно для себя, будто из души вырвались слова:
          — В городе мы погибнем, панове! Оградим Москву от подвоза продовольствия, выморим их голодом!
        Рожинский увидел, как посветлели лица его сотоварищей, понял, отдай он приказ войти в Москву, не послушали бы приказа.
        Переправились через реку. Обойдя город вышли к селу Котлы. Здесь можно отсечь Москву с юга, да оставались тогда в нее дороги из замосковных городов, с Суздальской и Новгородских земель и со всей Волги. Вышли на Ярославскую дорогу. Постояли в селе Тайнинское. Далеко, чтобы пересекать дороги с Ярославля, а еще дальше дороги для связи с польской землей. Двинулись далее в обход города. На Тверской дороге не нашли удобного места для лагеря. Продвинулись к реке Всходня и остановились. Приглянулось место при впадении Всходни в реку Москву. Реки сливались под косым углом. С двух сторон водная преграда, с третьей стороны решили возвести валы и острог.
         Не успели возвести укрепления, как лазутчики донесли, что в селе Ваганьково накапливаются московские войска. «Казалась Москва пустой с горы» — подумалось Рожинскому. Не подвела осторожность.
        На этот раз Василий Шуйский сам возглавил московское войско, в коем были собраны все ратные силы, что оказались в Москве и поблизости от Москвы. В Ваганькове поставили царский шатер. Пришли на совет думные бояре и воеводы. Большой полк был отдан Михаилу Скопину. Вспомнил дядя в грозный час о военной удаче племянника. Обошел на этот раз  незадачливого брата Дмитрия. В Передовой полк поставил князя Ивана Воротынского. Сторожевой полк поручил князю Ивану Черкасскому.
        Подсчитали свои силы и прикинули численность противника. Получалось над поляками внушительное превосходство. Василий Шуйский довольно посмеивался.
          — Бог захочет наказать, так разум отнимет! Воистину безумцы!
        Михаил Скопин молод. Ему говорить бы последним, но он спешил, считая, что всякое промедление идет на благо противнику.Он молвил взволнованно:
        — Государь, время не терпит!Нам надобно немедленно наступать. Еще до ночи. Полякам остается одно: или ночью сняться и уйти,или ночью на нас ударить.
          — Помолчал бы! — возмутился Дмитрий Шуйский. — Молод, чтоб указывать. Такого не бывало, чтобы мышь на кота сама бросалась.
          — Под Болховым кто был кот, а кто бы мышью?
        В спор вмешался Шуйский:
          — И мы — не кот, и поляки — не мышь! Надо думать как бы их не спугнуть. Уйдут, лови ветра в поле. А здесь между  реками мы их, как в мышеловке передавим.
        Никто из воевод не поддержал Скопина. Одни ревновали к молодому воеводе, другие не хотели сердить царя.
        Июньская ночь коротка. Едва стемнело, польская конница двинулась в рискованный поиск. По берегу реки, скрываясь в камышах, уланы крались, обмотав копыта коней травой. По берегу Всходни повел свой отряд Адам Вишневецкий. Рожинский выступил с гусарскими хоругвями.
        Еще днем польские лазутчики высмотрели, как расположены московские войска. На Ходынке стояли Большой и Передовой полки, главные московские силы, в селе Ваганьково  расположился царь со Сторожевым полком. Между Ваганьковым и Ходынкой стоял артиллерийский наряд, а за ним обоз с продовльствием.
        Адам Вишневецкий и пан Хруслинский прокрались к артиллерийскому наряду и взяли его в клещи. Когда из-за московских полков донесся шум сражения, Рожинский с гусарами атаковал Сторожевой полк.
        Стрельцы, что обороняли артиллерийский наряд и продовольствие разбежались, распространяя страх по всему московскому войску. Скопин пытался собрать Большой полк в строй, но ночная тьма, как он и опасался, внесла полное смятение. По всему войску разнеслось известие, что царь взят в плен.
        Царская дружина устояла под натиском гусарской хоругви, но дело уже было сделано. Обоз с продовольствием и артиллерийский наряд поляки уводили в свой стан. Роожинский отвел гусар. Едва забрезжил рассвет, поляки везде покинули поле боя и стали в оборону в своем лагере.

8

        Разгром под Ваганьковым усложнил Шуйскому переговоры с польскими послами. Они и без того были сложными, длились с октября прошлого года. Василий Шуйский всячески их затягивал, надеясь добиться больших уступок, пользуясь тем, что в Польше длился мятеж. У короля руки были связаны рокошем, вместе с тем, король под давлением родственников заложников был заинтересован в подписании договора о мире или, по крайней мере, перемирия.
        Послы требовали немедленного освобождения всех польских людей, задержанных заложниками. Шуйский, чтобы сделать поляков посговорчивее, указал прекратить переговоры.
        Отправляя брата Дмитрия в Болхов, царь пребывал в полной уверенности, что московское войско рассеет воровские шайки польских налетов и покончит с новым Дмитрием. Поражение под Болховым разверзло перед царем бездну. Король Сигизмунд не имел сил начать войну, но и Шуйский был бы не в силах отразить его нашествие. Польские послы, узнав и болховском разгроме, стали настойчивее. Требовали доставить в Москву из ссылки Гонсевского и Олесницкого, а так же Юрия Мнишка и его дочь.
        Ночная битва на Ходынке вынудила Шуйского на уступки. Он возымел надежду, что мир или перемирие с королем понудят поляков уйти от Москвы. Не забыл поставить условие, чтобы Марина Мнишек отказалась от титула Московской царицы. Как в свое время Годунов, так и Шуйский забыл мудрую поговорку: «не вызывай волка из колка».
        Шуйский предлагал возобновить двадцатилетнее перемирие подписанное между Годуновым и Сигизмундом. Ограничились подписанием перемирия на три года и одинадцать месяцев. Послы поручились, что тут же будет повелено королем, чтобы поляки покинули Тушино, что Марина Мнишек снимет с себя титул царицы Московской. Но никто не нашел, как определить форму отречения.
        25-го июля 1606 года перемирие было подписано.

9

        Едва лишь обоз с Юрием Мнишком и Мариной вышел из Ярославля, Иринарх и Николай Мело отправили Егорку в Москву, чтоб пробился к Марине и ждал от нее поручений. Москва, так Москва. Егока не боялся этого города. Дали ему  денег и посыльные грамоты из монастыря. Запряг он свою лошдку Ночку и поехал.
        В Москве, чтобы попасть к Мнишкам к хитрости прибегать не пришлось. Держали Мнишков вольно. Передал он письмо от Николая Мело, тут же Юрий Мнишек спросил:
          — Хочешь повидать царя Дмитрия? Сказывал ты, что встречал его и был им пожалован.
        В монастыре Николай Мело и Иринарх не раз при Егорке, от него не таясь, говорили о новом походе царя Дмитрия, нисколько не сомневаясь, что идет настоящий Дмитрий. К нему Егорка охотно прибился бы, жизнь за него отдал бы. Не вернется ли все на прежнее и опять будут рубить струги, не даст ли Бог, вернуть Екатерину и дочку?
        Москва и Тушино противостояли, как два враждующих лагеря, однако, пройти туда и обратно труда не составляло. Ловкие люди и торговцы имели свои лазы мимо стражи.
        Когда Егорка объявил польским властям, что у него письмо от Юрия Мнишка к царю Дмитрию, его без особых задержек поставили перед паном Валавским. Валавский прочитал письмо и спросил Егорку, почему именно ему доверили такое письмо? Егорке было, что рассказать, не выдумывая. О том, что он лично известен царю Дмитрию из осторожности умолчал. Валавский призвал на совет Рожинского, Вишневецкого и Хруслинского. Валавский спросил, есть ли смсыл передавать письмо царику? Тесть просил зятя отбить его от русской стражи, когда его повезут в Польшу.
          — Да, точно ли письмо от Мнишка? — усомнился Вишневецкий. — Я погляжу. Руку его я знаю.
          — Кому нужны такие забавы? — заметил Хруслинский.
          — Игра серьезная! — согласился Вишневецкий, возвращая письмо. — Писал Юрий Мнишек. Его рука, его хитрость. Он делает вид, что верит будто бы его Дмитрий с нами. Пребывал он в ту ночь и в те дни в Москве. Видел своими глазами, что произошло. В интригах он превеликий искусник.
          — С Мнишком все ясно, — заключил Рожинский. — Как быть с Мариной?
          — Вот именно  — с Мариной! — подхватил Вишневецкий. — Юрий Мнишек не достоин нашего внимания, но его дочь польская княжна и венчаная царица. За ее честь мы в ответе. Она не перепутает своего Дмитрия с нашим. Польской княжне и московской царице ложиться в постель с безродным жидовином непристойно.
        Рожинский махнул рукой.
          — Постель ничего не значит. Наши княгини с кучерами спать ложились и жидами не пренебрегали. У меня о другом думы. Нашего царика я не вижу царем московским. Быть может, мы и доведем его до царского трона, но на троне он и дня не досидит. За Мариной освященное русской церковью право на престол. Она по Божескому праву — царица!
          — О ее праве никто не спорит. А вот кто его поддержит?
          — Князь, Адам! Вы уловили главное. Царик — это карета, а в карете — царица Марина. Ныне кто-то из московских людей верит, что наш царик и есть царь Дмитрий, кто-то хочет в это верить, зная, что он не тот, кому-то все равно тот он или не тот, но стоит против Шуйского, а вот когда войдет в Москву — все переменится. Те, кто верил, что он прежний Дмитрий разуверятся, уже не найдется тех, кто хотел бы в это верить, ну а те, кто шел против Шуйского пойдут против нашего Дмитрия. Рассудите, признает ли король этого Дмитрия царем? Даже если бы и захотел не посмеет этого сделать на глазах всей Польши. Признать же Марину царицей  — это восстановить то, что дано ей по праву. Здесь и Рим скажет свое слово за верную дочь апостольской церкви.
        Пан Валавский поддержал Рожинского.
          — Король, когда сядет на русский престол, забудет о наших трудах. Надо ли нам  таскать для него каштаны из огня голыми руками. Царица Марина наших трудов не забудет.
        Рожинский свернул письмо Мнишка, и, подержав его на ладони, как бы  взвешивая, заключил:
          — Надо панове передать письмо царику. Чтобы никого в это дело не замешивать, пусть передаст письмо тот, кто его принес.
        Перед посланным от Мнишка, Богданку постарались представить в царском виде. Заставили его надеть царский кафтан и бобровую шапку. Лавку покрыли ковром.
        Егорку ввели в избу. Он поднял глаза. Перед ним странно наряженный господин, но не царь Дмитрий.
          — Подай письмо! — повелел Богданка.
        Рында сделал шаг к Егорке и протянул руку. Природная смекалка спасла Егорку. Упрись он, скажи, что письмо предназначено царю Дмитрию, а не этому ряженому господину, на том бы ему и конец. Егорка отдал письмо. Рында передал его Богданке, Богданка прочитал его и спросил:
          — Сверх письма, что велено передать?
          — Ничего не велено
          — Невежа! — прикрикнул на него рында. — Надо отвечать, как положено! Перед тобой государь!
        Егорка содрогнулся, но вида не подал. Поговаривали в Москве, что в Тушино сидит вовсе не Дмитрий, а всклепавший на себя его имя. Не обличать же вора ценой жизни. Поправился:
          — Ничего более не велено, государь.
          — В глаза видел Мнишков?
          — Вот, как тебя, государь.
          — У них служишь?
          — Служу в монастыре. Монахи меня пересылали к ним с пересылками.
          — Монахи? Какие монахи?
        Егорка, как на горячих углях. И молчать нельзя, а отвечая как бы не сказать лишнего.
          — Монахи меня посылали верные тебе, государь.
          — Вот оно! Есть мне верные люди люди в Московии! Будут тебя паны расспрашивать, о верных мне людях не забудь сказать.
        И распорядился.
          — Пересылки с тобой не будет. Иди к моей супруге, а твоей царице, скажи, что меня видел в здравии на пороге Москвы.
         Егорку проводили лазом на Москву. В город он добрался без затруднений, но к Мнишкам не пошел. Вспомнил поговорку: «подальше от царей, голова целей». Чувствовал он себя, словно вынырнул из бездонного омута. Посчитал, что лучше ему не возвращаться в Борисоглебский монастырь. Неизвестно, как примут его рассказ  старец Иринарх и гишпанский монах. Наслышан он был о другом монастыре, об обители Святого Сергия, что неподалеку от Москвы. Запряг свою Ночку и поехал в Троицу.

10

        Польских заложников готовили к отъезду. К Василию Шуйскому явилась невестка и сразу же набросилась с упреками:
          — Знаю, знаю, давно знаю, как сел царем, так правды слушать не хочешь. Бегаешь от правды, как петух от собаки. Наслышана, что польскую девку отпускаешь. Худое городишь на свою голову!
        У Шуйского даже зубы заныли. Знал и без подсказки, что отпускать Марину, себе беду готовить. Оговорено с послами и обратного хода нет. Невестке ответил:
          — Не воевать же с королем из-за польской девки. Нам от поляков в Тушине обобраться бы, как от вшей.
          — А если Маринка в Тушино объявится? Это как?
          — В договоре сказано: Мнишку не признавать вора своим зятем, а Маринке не называться царицей.
          — Надобен ей ваш договор. Развенчать ее!                                                       
          — Развенчал бы! Только мое развенчание — ничто. А вселенских патриархов не собрать. Да и вселенские патриархи откажутся развенчать, кто венчан перед Богом.
          — Мне ли тебе подсказывать?
          — Цыц, Екатерина! Рукам воли не давай! Не возводить же ее в святую великомученицу.
        Из за Марины королевским послам Гонсевскому и Олесницкому докука. Отправить их пришлось не Смоленской дорогой, опасаясь перехвата тушинцами, а кружным путем на Углич, с Углича на Тверь, а оттуда по тверской земле к литовской границе. Сопровождать послов и Мнишек, царь назначил князя Владимира Долгорукого с тысячей всадников из смолян и вязьмичей.
        С глазу на глаз Долгорукому было сказано:
          — Послам путь чист везде... Мнишки побегут в Тушино, или оттуда явятся их отбивать — живыми не должны уйти.
        О пути, которым повезут Мнишков велено было молчать, да нашлись переносчики. Довели Рожинскому, как повезут послов и Мнишков. В руку сон. Из Польши приходили новые волонтеры. И вдруг поразительное известие: на московскую землю явился с отборным войском Ян-Петр Сапега, староста Усвятский, родич канцлера Речи Посполитой Льва Сапеги.
        Рожинскому на размышление: чтоже привело этого прославленного воителя на Русскую землю? Что пришел искать? Он не был участником рокоша, от королевского гнева спасться не надобно. Не грабежом же промышлять? Сапеги несметно богаты. Войдя на русскую землю Ян Сапега прислал своих людей объявить, что идет поддержать дело царя Дмитрия. Неужели и Сапега идет ставить на Московское царство жидовина Богданку? Или нечто иное у него на уме?
        Рожинский, получив известие о выходе Мнишков из Москвы, решил перехватить в свои руки царицу московскую.
        Незадолго перед этим в Тушино пришел со своим отрядом  головорезов Александр Зборовский и рвался проявить себя.
          — Пришел ты с опозданием, — сказал ему Рожинский. — Но и тебе найдется дело по руке. Марина Мнишек венчаная царица — будет у нас, гляди как москали к нам потянутся. Многие поверят в нашего Дмитрия, как только около него появится Марина.
          — Мнишки знают,что у нас цариком совсем не тот Дмитрий?
          — Среди наших не найти никого, кто не знал бы кто таков наш Дмитрий. Пойдешь им на перехват, добром их не отдадут, так отбей. А вот тебе письмо от царя Дмитрия к Юрию Мнишку и к царице Марине.
        Зборовский, посмеиваясь, вчитывался в письмо: «Мы сердечно обрадовались, услышав о Вашем отъезде из Москвы: ибо лучше знать, что Вы далеко, но свободны, нежели думать, что Вы в плену. Спешите к нежному сыну. Не в унижении, как теперь, а в чести и в славе, как будет скоро, должна вас видеть Польша. Моя мать, Ваша супруга, здорова и благополучна в Сендомире. Ей все известно».
          — Что здесь больше: глупости или обмана? — спросил Зборовский.
          — В равной доле. Но придумывал не царик, он рукой водил, а ему подсказывали.
          — Велико же будет смятение Марины Мнишек, когда увидит нашего царика, если до сих пор пребывает в обмане.
          — Марины Мнишек я не знаю, а вот Юрий Мнишек мне предостаточно известен. Жулик отменный. Никогда не поверю, что столь искусный интриган поддался обманным письмам нашего царика. Нашел бы в Москве кого-либо, кто его просветил бы.
          — А дочь?
          — Поглядим и на дочь...
        Посланцев из Тушина Мнишек ожидал после Твери, потому придумывал всяческие предлоги, чтобы замедлить движение.
        16-го августа, неподалеку от Царева-Займища, пан Зборовский настиг посольский поезд с Мнишками. Долгорукий не видел нужда защищаться, Зборовский не рвался в бой. Они съехались и договорились, что всех поляков и особо Олесницкого и Мнишков, Зборовский берет под свои защиту и доставит в Царево-Займище к Яну Сапеге.
          — Да, верно ли, что Ян Сапега в Царевом-Займище? — сомневался Мнишек.
          — Я не был там, князь Юрий! Почему бы не верить его людям?
          — Если это его люди... — проворчал Мнишек.
        Ему очень хотелось, чтобы Ян Сапега действительно стоял в Цареве-Займище. Многие годы он внимательно следил за польскими вельможами, за их продвижениями к вершине власти, за их состояниями, за их семейными отношениями. Для него явился ободряющей новостью приход Яна Сапеги, племянника канцлера, с войском в Московию.Стало быть, серьезно взялись за Василия Шуйского. В Москве подписывают перемерие, а польские князья — Роман Рожинский, Адам Вишневецкий и прочие родовитые паны, а теперь вот и вельможный род Сапег, в лице их молодого воителя Яна, ведут не объявленную войну. Князь Адам Вишневецкий мстит за поругание над ним, Князю Рожинскому спасение в Московии от королевского суда. Почему же пришел Ян Сапега? Он не замешан в рокоше, несметно богат, получил блестящее образование в Италии, уже успел прославиться, как полководец. Холост. На части рвут Московию, не остаться бы при этом дележе в сторонке. А их ли право на дележ, когда есть его дочь, венчанная на царство царица Московская?
        У Мнишка зародился замысел сложной, но столь же и изящной интриги, куда изящнее, чем интрига с первым Дмитрием. Он в готовом виде представит ее генералу Ордена Аквавиве. Голова закружилась от мыслей.
         На первой же стоянке,  он пошел с дочерью размяться. Подальше от чужих ушей.
          — Скажи, — начал он свой приступ к дочери, — и повтори в несчетный раз: готова ли ты к тому, что возложила на себя признание нынешнего Дмитрия своим супругом? Не признать, конечно, а только назвать.
          — Прежде чем ответить на твой вопрос, я должна его хотя бы увидеть, достоин ли он, хотя бы только называться моим супругом?
          — Вот уже два года Шуйский доказывает, что царь Дмитрий не был царским сыном. Шуйский лжец и убийца. Я ни в чем не даю ему веры. Я тебя ранее не спрашивал, а сегодня пришла нужда спросить: не признавался ли царь Дмитрий, чей он сын?
          — Как бы я могла лечь с ним в постель, не зная кто он? Я не испытывала к нему любви, я пошла за него замуж ради служения апостольской церкви. Я спросила его в нашу первую брачную ночь, чья кровь будет течь в жилах моего сына. Он ответил, что — красная и не порченая, как у иных царей. Его ответ ничего не мог изменить. Он уже был царем и разделил со мной царство. Он совершил невозможно: не царский сын сел на царский трон. Его ожидало величественное царствование. Я виню себя, что пирами и танцами привела его на плаху. Московия — не Польша. А ты из гонора пригласил слишком много гостей, которые не уважали во мне царицу, в нем — царя и презирали московитов.     
          — Таков ли нынешний Дмитрий?
          — Каким бы он ни был, он — не царь, а я — царица! Я венчана перед Богом и на земле нет власти развенчать меня!
          — Вдовья доля русских цариц — монастырь...
          — Не венчаных на царство!
          — Венчаны на царство или не венчаны — это слишком тонко для понимания московитов. Твое право может востребовать только сила. Если бы ты имела воинство, тебе был бы не нужен тушинский Дмитрий.
          — Где же эта воинская сила? Король не будет завоевывать для меня Московию.
          — Я слышу голос воистину государыни. Те, кто не хочет видеть царем Шуйского, охотнее примут царицу венчаную на царство. Те, кто идет сейчас за Лжедмитрием, охотнее пойдут за тобой, если будешь владеть воинской силой.
          — Где ее искать?
          — Она сама нас найдет. Нас везут в Царево-Займище к Яну-Петру Сапеге. Князь Рожинский скрывается в Московии от суда, а Ян Санега зачем здесь?
        Что ему искать? Славы? Богатства? Он это уже все имеет.
          — К чему ты, отец, клонишь? Скажи прямо!
          — Не тушинскому Дмитрию выбирать с кем ему царствовать, тебе выбирать с кем овладеть царством.
          — Я уже однажды приняла твой выбор. Каков же выбор ты предлагаешь ныне?
          — Величаво и прославлено было бы твое царствование в союзе с Яном Сапегой!
          — Царица полячка и царь — поляк?
          — Не хуже, чем царь — иудей, а царица — полячка.
          — В твоих мыслях, чтобы я соблазнила Яна Сапегу?
          — Соблазнять его буду я. Как не соблазниться столь величавому рыцарю московским царством? Я думаю, что он сюда пришел в поисках царского венца. Ни для короля, ни для кого-либо другого он стараться не будет.
        Зборовский, между тем, послал к Яну Сапеге гонцов с оповещением, что идет к нему с отцом и дочерью Мнишками. Ответ был получен незамедлительно Утром в лагере Зборовского многих разбудил звук труб. В расположение лагеря вошла кавалькада всадников. За ними сверкали в свете восходящего солнца наконечники  гусарских копий. Впереди на вороном коне с белым пятном на лбу, в красном плаще, отороченном соболями, в бархатном берете с перьями и самоцветами — Ян-Петр Сапега.  и самоцветами — Ян-Петр Сапега. Не высок ростом, крепок сложением, красив суровой мужской красотой.
        Марину одевала ее фрейлина Казановская. Она отогнула полог шатра, чтобы Марине было видно, как въезжает вельможа и прославленный воитель Речи Посполитой.
        Юрий Мнишек выбежал из своего шатра. Его искательность раздражала Марину. Не ко времени поступаться своим гонором и при замысле уловить Сапегу в свои сети.
        Не очень-то ладно у Марины с нарядами. Все было разграблено в ночь московского погрома. В Ярославле Марина запаслась праздничным нарядом русской крестьянки. Хотя бы новый, чистый и к лицу. Иногда непривычное в наряде может возыметь нужное воздействие. Изысканным нарядом польской дамы Сапегу не удивишь. А не с удивления ли рождается любовное стремление?
        Мнишек, суетился возле Сапеги, что-то толковал ему, да тот его не слушал, шел прямо к шатру Марины.
        Марина не заставила его ждать. Боялась, не наговорил бы  лишнего отец. Сапега подошел и опустился на колено. Марина по царски протянула руку для поцелуя. Сапега приложился к руке к руке и почтительно произнес:
        — Государыня, царица, я готов служить вашему высочеству. Я и мое войско в твоем распоряжении. Я наслышан, государыня, о твоих страданиях. Господь ниспосылает испытания, отмеченным его перстом. Государыню можно оскорбить, но не унизить. Мы отомстим оскорбителям. С этого часа я твой рыцарь, ты под моей защитой!
        Марина молода, но, отнюдь, не простушка. Она очень хорошо знала манеру польских магнатов произносить высокие и льстивы слова, которые ничего не значили. Она умела вызвать на глазах слезы. Сапега растрогался. Он опять взял ее руку и  произнес:
          — Я — твой рыцарь, государыня!
        В его голосе Марина услышала нотки искреннего сочувствия. Это превосходило обычный политесс. Мало отпущено времени для игры в чувства, и обстановка  сурова, но первый шаг сделан.
        Сапега пригласил Мнишков, а с ними и Олесницкого в свой стан в Цареве-Займище и объявил, что будет сопровождать их в Тушино.
        Тушино... Тушино! Не минет ли сия чаша испытаний? Дает лм проблеск надежды встреча с этим вельможей, провозгласвшим себя ее рыцарем? «Все претерпела, все претерплю...» шептала про себя Марина. — «Не отступлю, не паду духом! Господи, укрепи и помоги!»

11

        Мнишек искал, как напроситься на объяснение с Сапегой. Сапега сам пригласил его в свой шатер. Угостил гостя. Провозгласил тост за успех дела московской царицы и спросил, знает ли Марина, к кому она едет? 
        Не прост был Мнишек, чтобы на прямой вопрос прямо и ответить.
          — В Ярославль приходили письма царя Дмитрия... Его рука.
        Сапега рассмеялся.
          — Сказывали мне, что нынешний царь Дмитрий состоял толмачем при царе Дмитрии. Почитаю я тебя, князь, умудренным в тайных делах. Неужели Марина уверена, что вы идете с ней к ее супругу? Я призвал тебя, князь, не открывать тебе глаза на происходящее, а узнать готова ли Марина признать своим супругом безродного жидовина?
        Мнишек изобразил возмущение, но Сапега не дал ему возразить
          — Мы, князь, не в переговорной избе. Будем говорить без хитростей.
        Мнишек мгновенно переменился.
          — Хитрость проста. Князь Рожинский скрывается от королевского суда, а что привело Яна Сапегу на эту землю? Что ты здесь ищешь, прославленный рыцарь?
        Быть может, я помогу тебе найти, что ты пришел искать?
          — Поторгуемся, князь! Нам нужна твоя дочь, московская царица, чтоб признанием нового Дмития посеяла смуту у москалей. Тебе нужно вознаграждение. Какое?
          — Венчаная на царство московская царица дорогого стоит. Знатен и богат род Сапег, но и ему не расплатиться. Московская царица — это целое государство, куда обширнее и обильнее Речи Посполитой. За ней поддержка Рима и могущественного Ордена. Или я сказал что-то не так, ваша милость?
          — Вот и торговался бы с королем.
          — С королем не сторгуешься. Разве я не вижу, хотя и пребывал в изгнании, что король наметил для себя московский трон. А не стать бы Яну-Петру Сапеге московским государем? Не безродному же бродяге, польскому жидовину, отдавать царский трон?
        Роковые слова произнесены. Либо Сапега оборвет его, возмутится, и интриге конец, либо...
        Сапега молчал. Не заметно, чтобы прогневался. Не знак ли это, что он в раздумье? Знать бы Мнишку, что Сапега не по капирзу начал свое вторжение в Московию, а по совету со своим стрыйным дядей, канцлером Речи Посполитой Львом Сапегой. Лев Сапега знал о замысле Сигизмунда соединить под своим скипетром Речь Посполитую и Московию. То давняя и вожделенная мечта польских магнатов,  а роду Сапег, чьи земельные владения граничили с русскими землями, как того не желать? Ян Сапега шел разрушать устои Московии, чтобы в нужный час оказалась она обессиленной внутренней смутой. И вдруг все озарилось иным светом. А почему бы вместо Сигизмунда Вазы, не польской крови принцу, не пожелать бы Польше увидеть на московском троне Яна Сапегу?   
        Старый интриган вонзил иглу в сердце. Мгновенно перед Сапегой возникли чудесные видения. Царь всея Руси! Царь! Сей титул превыше королевского. И к стольному граду Московии, как никогда до сей поры не было, путь чист.
        Мнишек, не получив ответа, продолжал речь соблазнителя.
          — Благодарю, ясновельможный пан, что почтил мою дочь и московскую царицу, как того требует ее титул...
        Сапега встал и прервал Мнишка:
          — Вот что, князь, на этом прервем нашу беседу. Беру себе ночь подумать о судьбе Марины... А ты отдохни с дороги.
        Утром Ян Сапега через посыльных испросил аудиенцию у царицы московской. Явился в ее шатер во всей красе вельможного пана. На нем польский парадный доспех работы итальянских мастеров: посеребреная сталь с литыми из серебра гербами Сапег. Поверху накинут пурпуровый плащ венецианского бархата. Кунья шапочка со звездами из алмазов. Боевая сабля, о которой в Польше ходили легенды, будто кована она в давние времена арабскими мастерами в Дамаске из множества стальных полосок особой закалки. Ковалась она для калифа. Далекий и долгий путь проделала она, пока попала в руки польского рыцаря. А у Мнишка в мыслях: не женихом ли явился Сапега сватать невесту, приданое которой все Московское государство.
        Исполнив положенный ритуал встречи, Сапега пристально взглянул на Мнишка. Мнишек понял молчаливый знак оставить гостя наедине с Мариной, однако, сделал вид, что не понял. Ян Сапега не любил тонкостей в обиходе. Не постеснялся сказать:
          — Князь, я просил аудиенции у царицы!
        Мнишку  пришлось выйти, досадуя, что не сможет руководить дочерью во время столь судьбоносной встечи.
         Марина молча смотрела своими голубыми глазами на Сапегу.
        — Государыня,  — молвил он, — вчера я беседовал с князем Юрием, твоим отцом. Я склоняю голову перед твоим мужеством сражаться за свое право царицы московской. Не так-то много примеров такого мужества. Здесь что-то от характера Екатерины Медичи, или английской королевы Марии Стюарт. Твое мужество позволяет мне говорить без притворства. Тебе ведомо, что в Тушино тебя ждет не супруг, а некто другой. Ведет тебя в Тушино не обман, а трезвый расчет государыни. Не осуждаю, а преклоняюсь. Генрих Наваррский воскликнул: «Париж стоит мессы!» Он отказался от своей веры, чтобы надеть корону короля Франции. Это труднее, чем сыграть роль супруги, не становясь супругой того, кто назвался Дмитрием
        У Марины на губах усмешка.
          — Я не видела человека, назвавшегося моим супругом. Быть может, он достоин, чтобы разделить со мной ложе. Он дошел до Москвы и взял ее в осаду...
        Сапега нетерпеливо перебил Марину:
          — Не он дошел до Москвы, а польское рыцарство привело его к Москве.
        Марина посуровела, отстранилась от игривого тона.
          — Мы встретились не для того, чтобы обсуждать этого Дмитрия. Мой отец сделал тебе, Ян Сапега, ясное предложение. На его ясное предложение я хочу получить ясный ответ. Московский престол по Божьему предначертанию принадлежит мне, а не тому, кого ныне называют Дмитрием. Мне этот Дмитрий понадобится, чтобы занять этот престол. Я думаю, что у Яна Сапеги не меньшие возможности, чем у этого Дмитрия. Не видит ли Ян Сапега смысла разделить этот престол со мной, московской царицей?
        Нет, положительно, эта невысокая, худенькая княжна с ясными и спокойными голубыми глазами, венчаная волей судеб на московское царство, ввязанная в сложную интригу хитросплетений государственных интересов, начинала нравиться Сапеге. Откуда в столь хрупком теле мужская жесткость и столь яростное честолюбие? Отправляясь в Московию, якобы поддержать право на царствование названного Дмитрия, он нисколько не верил, что этот самозванец, хотя бы на час сядет на царский трон. Царица Марина с ее столь горячей верой в свое предначертание и твердостью в характере может стать воистину царицей.
          — Ясность, государыня, всегда предпочтительней неясности. Вся беда в том, что в той борьбе, в которую тебя вовлекли мы не найдем ясности до ее завершения.
          — Ясность должна быть в желаниях. Готов ли ты, Ян Сапега, дерзнуть на наш союз? Если ты пришел таскать каштаны из огня для короля, то нам не по пути!
          — Тебе я обязан сказать правду. Ты способна выслушать правду. Да, я пришел таскать каштаны из огня, но не для Сигизмунда, для Речи Посполитой. Короли приходят и уходят, а Речь Посполитая остается нашей заботой на чьей бы голове не сияла королевская корона.
          — А Московия под моим царским венцом, который был бы разделен со мной Яном Сапегой не стало бы благом для Речи Посполитой?
          — Это благо надо взять силой. Такой силы у нас нет, нет и у короля без названного Дмитрия. Яблоко еще не созрело, хотя червяк добрался до его сердцевины. Мы должны трясти дерево, чтобы яблоко упало. Червяк — это тушинский Дмитрий. Без него мы яблоко не стрясем. Когда яблоко упадет, мы уподобимся Адаму и Еве, если успеем его разделить, покуда король не прогонит нас из рая. Ныне я могу отдать себя служению тебе, как рыцарь. Иным я сегодня не располагаю.
          — За рыцарское служение благодарю! Не опоздать бы тебе Ян Сапега!
        Марина встала, давая знать, что аудиенция окончена. На выходе из шатра Сапегу встретил Мнишек. В его взгляде немой вопрос. Сапега, ни словом не обмолвившись, вскочил на коня.

12

        Мнишек проводил его недобрым взглядом, вздохнул и вошел в шатер. Марина встретила его гневным возгласом:
          — Отец, когда ты перестанешь торговать мной? А если торгуешь выбирай состоятельных покупателей!
          — Он отказался?
          — Он несостоятелен, чтобы оплатить покупку, а я не откажусь от своего права на русский престол. Сапега мне напомил слова Генриха Наваррского, что «Париж стоит мессы». Московия стоит того, чтобы я признала тушинского Дмитрия за своего супруга.
          — Не просто этот путь. Всегда найдется кто-либо указать тебе, что едешь ты не к супругу.
          — Это моя забота, отец!
        Сапега поднял войско на переход в Тушино. Следом, в сопровождении пана Зборовского, в карете ехала Марина. Юрия Мнишека везли в телеге. Марина с утра, казалось, пребывала в прекрасном настроении Ей нашли польское платье. Она шутила в пути с Казановской и напевала польские песенки. В Можайске ее приняли, как царицу. Горожане подносили хлеб-соль. Улицы были заполнены народом. Бабы переговаривались, разглядывая государыню. Одна подбежала из толпы к карете, подала царице ржаные лепешки и взмолилась:
          — Пожалей, государыня, наше сиротство. Притупи смертоубийства!
        Из Можайска до Звенигорода один переход. Выехали утром. Лето прощалось с землей золотым огнем берез и огненной листвой кленов. Прохладно и солнечно. Марина распевала песенки.
        Молоденький шляхтич из ее сопровождения воспылал к ней сочувствием. Подравнял своего коня к открытому окну кареты и сказал:
        — Государыня, не веселиться бы тебе. Знать бы тебе, государыня, что в Тушино ждет тебя не супруг твой и вовсе не Дмитрий!
          — Не может быть! Все говорят, что в Тушино ждет меня царь Дмитрий!
          — Бежать бы тебе, государыня, от этого Дмитрия! То жидовин из Польши, коего приволокли сюда силой. Беги, государыня, пока не оказалась в руках князя Рожинского.
        Не знал молодой шляхтич, что Марина с нетерпением ждала от кого-либо этакого разоблачения и готова была разыграть и гнев и отчаяние. Она приказала остановить карету и позвала отца Мнише спустился с кареты. Торопливо подошел к карете. Марина воскрикнула:
          — Отец, что я слышу? В Тушино гнет моего супруга, в Тушино сидит обманщик!
        Подскакал пан Зборовский. Марина рыдала:
          — О чем слезы, государыня?
          — Дальше я не поеду! — объявила, всхлипывая, Марина.
        Мнишек понял, что Марина начала свою игру. Он изобразил на лице растерянность. Зборовский взволновался.
          — Объясните, государыня! В чем причина расстройства?
          — Меня обманули! В Тушино — не мой супруг! Там самозванец. Это позор, панове!
          — Кто вам это сказал?
          — Честный шляхтич, не зараженный вашим бесчестием! Он не утратил польского благородства!
         Зборовской в пути внимательно следил за каретой Марины, видел кто к ней подъезжал. Указывая на юношу, спросил:
          — Этот?
          — Спросите его, он знает, кто назвался царем Дмитрием!
        Зборовский подозвал шляхтича.
          — Молодой рыцарь, погляди, как ты расстроил государыню! Что ты ей сказал?
          — Я сказал ей, что она увидит в Тушино.
          — Повтори!
          — В Тущино, государыня не найдет царя Дмитрия, а найдет жидовина самозванца.
        Зборовский приказал:
          — Связать лжеца!
          — А я повелеваю, как московская царица не трогать шляхтича. Я не хочу обмана и требую, чтобы вы отправили меня с отцом в Самбор!
          — Об этом, государыня, вам придется просить гетмана Рожинского. А я имею приказ доставить вас в Тушино. Мы захватили вас с отцом по согласию с князем Юрием и по его просьбе.
        Последнее слово осталось за Мариной.
          — Вы везете меня насильно! Об этом будет знать вся Польша!
        Поезд тронулся В отряде посмеивались.
          — Дожили, что царями делают насильно.
          — Лишь бы цари нам служили, а не мы царям.
        В Звенигороде последний привал перед переходом в Тушино. Здесь Марину застало письмо от Богданки. Он советовал задержаться в Звенигородском монастыре на местном церковном празднике. Марина посетила монастырь, отстояла поминальную службу. Здесь князь Василий Мосальский, вдруг, выступил в роли обличителя.   
          — Вот ты, государыня, молилась над мощами русского святого, а писал тебе, чтоб ты почтила монастырь, не твой супруг.
        Марина воспользовалась предлогом и вновь расплакалась, впала в истерику. Когда ее попытались посадить в карету, стала отбиваться, достала из-за корсажа стилет и объявила, что если ее схватят, то заколется. Позвали Яна Сапегу. Он разгадал: она хочет изобразить перед поляками, что ее насильно везут к тушинскому Дмитрию. Он взял Марину под руку и отвел в избу. На окружающих так взглянул, что никто не решился их сопровождать. В избе Марина села на лавку, не выпуская из рук стилета.
        — Государыня, тебя обижают. Князь Мосальский — трус. Он не стал ждать объяснений и бежал в Москву к Шуйскому. Его цель ясна, не дать усилиться тушинскому Дмитрию. Не сочувствием к тебе вызвано его откровение.
          — Он меня ничем не обидел. Меня обидел Ян Сапега. Это обида — отверженной. Это разочарование в моем рыцаре. Каким прекрасным было бы наше царствование!
          — Прежде начались бы разлад в польском войске, измена наших русских сторонников и бегство нашего воинства от Москвы. Разыграно ли твое отчаяние от встречи с тушинским Дмитрием,и ты действительно хочешь вернуться в Самбор?
          — Пан Ян, не мешай мне уладить свои дела, если отказываешься от союза со мной!
          — Время, государыня, все расставит по своим местам. Твой союз с тушинским царьком, всего лишь военный союз. Когда настанет час расстаться с ним, бракоразводного процесса не потребуется. Ты — вдова, ты свободна сделать выбор, когда вдовой войдешь в Москву. Я тебе сказал больше того, что можно было сказать.
          — Не убеждай меня в том, в чем я сама убеждена. Везите меня силой в Тушино. Это моя последняя  к тебе просьба. Надеюсь последняя.
          — А я надеюсь, что не последняя! Стилет отдай мне, тогда поверят, что я везу тебя силой.
        11-го сентября войско Сапеги и поезд с Мнишками подошли к Тушино. Их встретили царские посланцы и поздравили с благополучным прибытием. Встреча не похожа на ее первый въезд в Москву. Тогда улицы стольного города были полны ликующих толп народа. На ее пути стояли шпалерами стрельцы и конные дворянские дружины. Благовестили все московские колокола. Улочки в Кремле были устланы коврами. Сегодня ее встречает кучка польских всадников. Русских не допустили на встречу.
        В двух верстах от  тушинского лагеря поезд остановился. Предполагалась, что здесь ее должен был встретить тушинский Дмитрий. Приехал Рожинский. Один, без свиты. Рожинскому не до психологических этюдов, которыми занимался Сапега. Польское войско, а в особенности русские ополченцы ждали прибытия царицы. Для многих русских людей в дальних городах приезд в Тушино Марины означал признание, что царь Дмитрий жив, а не убит, что вернулся именно он, а не явился неизвестный человек под его именем. Уже участились перебежки из Москвы бояр и дворян от Шуйского. Пребежчики, конечно, видели подмену, их влекла к новому самозванцу ненависть к Шуйскому, но не могла не заботить незаконность его власти. Признание его Мариной должно было прикрыть обман.
        — Государыня, — сказал в своей резкой манере Рожинский, — я пришел не уговаривать  тебя исполнить взятые на себя обязательства. По твоей просьбе ты похищена в пути. Чего же ты теперь хочешь?
        Ответил Мнишек:
          — Одно дело, князь, рассуждать об этом приезде издалека, находясь в неволе, другое дело здесь. Мы не знали, что в Тушино под именем Дмитрия — самозванец. Его никто не считает царем и называют в насмешку цариком.
        Рожинский гневно ответил:
          — Я хочу услышать, что скажет государыня!
          — Я не поеду! — ответила Марина.
          — Я поставлю здесь на берегу шатер, поставим стражу и подождем, когда польская княжна поймет, что происходит. Я не допущу, чтобы польское дело погибло из-за капризов польской княжны.
         Рожинский ускакал, Мнишек испуганно спросил у дочери:
          — Ты не переиграла?
          — Я помогла тебе, отец, теперь торгуйся с панами.
         Рожинский вернулся в Тушино и пригласил к себе Адама Вишневецкого, Валавского и Хруслинского.
          — Что будем делать, панове? — спросил он. — Насилие невозможно, уклонение Марины от встречи с цариком подобно катастрофе. Русские люди поднимут нас насмех. Они подадутся на сторону Шуйского.
          — Я предлагаю, — сказал Сапега, — торговаться с Мнишком. И он и Марина должны получить свою долю. Их приход в Тушино дорогого стоит.
        Послали за Мнишком. Встретили его сурово. Начал разговор князь  Адам Вишневецкий.
          — Мне ли не знать тебя, князь Юрий? Мне ли не помнить, как ты вцепился в того Дмитрия, которого я привел к тебе? Я не хочу обвинять в чем-либо твою дочь. Ей не сладко было назваться супругой безродного бродяги. Но думать об этом надо было ранее. Назови свою цену?
        Мнишек завопил:
          — Панове, я оскорблен! Я не торгую своей дочерью!
         Вишневецкий не дал Мнишку разыгрывать негодование.
          — Оставь, князь Юрий! Не красуйся перед нами, мы все тебя насквозь видим. Не в том беда, что ты дочь просватал за моего Дмитрия, а в том беда, что запросил за нее сверх всякой меры. Заглотил кусок шире рта, а подавилась им Речь Посполитая. Тесть погубил своего зятя, к тому же и дочь осиротил. Ныне твоим договором с Дмитрием тычут короля в глаза. Северскую землю, Новгород под себя задумал загрести. Это все равно, что медведя в берлоге разбудить хворостиной. Сей договор и погубил царя Дмитрия. Возвращайся в Самбор!
        Мнишек понял, что последнее слово не за ним. Изменил тон и жалобно заныл:
        — Панове! Смилуйтесь! Я разорен! Московиты у меня все забрали, что я имел. Я вернулся бы в Самбор, да за долги меня ждет долговая тюрьма. Прилично ли — дочь мою вы ставите государыней, а меня в тюрьму бросаете?
          — Уходи! — оборвал его Рожинский. — В долговую тюрьму или к черту на сковородку. Остановил бы зятя от гибельных пиршества на свадьбе, не вез бы с собой кучу гостей, что ныне заложниками схвачены. Уходи, куда глаза глядят, а глаза твои на Тушино зарятся. Потому говори цену откупа от тебя?
          — Я хочу видеть царика!
          — Просьба уважительная. Поглядишь на своего нареченного зятя!
        Рожинский повел Мнишка к Богданке. Царская изба, а точнее говоря, что-то похожее на хоромы со светелками и тронным залом, еще отстраивались. Богданке была отведена простенькая изба. Он был упрежден о встрече с Мнишком. Вот еще  один порог на пути, которым вел его Иегова. Переступим ли и этот порог? Не перед царским тестем притворяться. Польский князь, хотя бы и не из владетельных магнатов, но в представлении польского еврея, всего лишь послушника бернардинцев, лицо недоступное. Взирал бы на него в прежнии свои времена, как из праха.
        Богданка сидел на лавке покрытой коврами. Трон еще только изготавливался, да и не ставить же его посреди крестьянской избы с топкой по черному. Мнишек взглянул на него и сразу же узнал толмача царя Дмитрия. Вместе начинали поход в Москву. Мнишек нашел, что сказать, не растерялся.
          — Вот и встреча! Сколь не богато у меня воображение, отправляясь к нареченному зятю, того, что вижу и вообразить не мог. А надо бы догадаться по письмам твоим. Что же теперь делать? Не знаю, как тебя и называть?
          — В Ярославле, быть может, ты и обманывался, а в Москве уже знал, что встретишь не зятя. Слыхивал я, что тебя были готовы отпустить в Самбор, а ты предпочел явиться в мой стан, а здесь я — государь! Спрашиваешь, что делать? Отвечу! Надобно назначить день, и царице Марине придти ко мне.
        Рожинский опять поймал себя на том, что готов аплодировать Богданке. Живо поставил на место польского князька. Начал Мнишек по княжески, да тут же заговорил по холопски.
          — У нас с царем Дмитрием были оговорены условия...
        Богданка его перебил:
          — Разве они не соблюдены? Тебе были отданы города Северы, царице Марине — Новгород. Что же вы их не сберегли?
          — Соглашение осталось на бумаге.
          — Таким оно и должно было остаться. Не потому ли и погиб царь Дмитрий? Не твоя ли жадность его погубила? Я не собираюсь отдавать тебе московские земли, ибо не хочу ни своей погибели, ни погибели царицы Марины.
          — Марине тяжело смириться...
          — Жизнь наша на земле полна смирений, а если царице Марине невыносимо смирение, я враг насилия. Она может ехать, с вашей милостью, в Самбор. Я попрошу гетмана дать вам надежное сопровождение.
        Мнишек растерянно взглянул на Рожинского. Выходило, что царик не участник их сговора. Мнишку иного не оставалось, как выступать в роли просителя.
          — Я хотел бы знать, — спросил он, — какое содержание вы положите царице?
          — К кому ты обращаешься, пан Мнишек? Ко мне или к  гетману?
          — К гетману я могу обратиться и помимо...
          — Помимо кого? У меня есть титул, если тебе князь затруднительно называть мня Дмитрием.
        Рожинский было обеспокоился, не принялся ли Богданка за прежнее, не клонит ли он к тому, чтобы разрушить союз с Мнишком? Успокоился. Понял, что Богданка исправно играет свою роль. Помалкивал, ожидая чем кончится схватка жидовина с князем. Мнишек, опять взглянул на Рожинского в надежде получить у него поддержку. Рожинский помалкивал.
        Но Мнишек был не из тех, кто гонор ставил выше корыстных интересов.
        — Государь, я хотел бы знать, какое содержание будет положено царице?
          — То моя забота, князь! Ныне здесь все в распоряжении ее высочества. Когда мы войдем в Москву в ее владении все московское царство. Тебе же, князь, путь чист в Самбор. Тебя, князь не любят московские люди, а Марине с ними жить.
        Богданка заставил Мнишка начать торг.
          — Я разорен, государь! Меня ждут в Самборе судебные повестки за долги.
          — Во сколько ты, князь, оцениваешь твои убытки?
          — Они неисчислимы!
          — Неисчислимо то, что тобой получено с Московии. Когда мы войдем в Москву, я готов дать  отцу царицы триста тысяч злотых.
          — Еще надобно знать, когда войска гетмана войдут в Москву?
          — То в воле Господа. Людские расчеты не всегда совпадают с Господней волей!
         С тем и пришлось уйти Мнишку. Рожинский, выходя, обронил:
          — Я восхищен, государь!
        Богданка усмехнулся про себя. Погасло еще одно сомнение в ведущей его Господней воле. Царица московская — у его ног.

13

        20-го сентября Ян Сапега построил гусарскую хоругвь, приказал распустить знамена, развернуть прапоры и повез Марину в тушинский лагерь. Трубили трубы, гремели литавры.
        Богданка встречал Марину во главе казачьих войск. И поляки, и русские равно ждали с нетерпением этой встречи. В поле между Москвою-рекой и Всходней гусары остановились. В глубине их строя — царская карета. Богданка на белом коне подъехал к карете. Рожинский озаботился, чтобы первое мгновение этой встречи было скрыто от польского войска и от глаз русских. Богданка спустился с седла, неспешным шагом подошел к дверце кареты, распахнул ее и протянул руку Марине. Марина спустилась на землю, Богданка принял ее в свои объятия. Протеста с ее стороны не последовало. Гусары раздвинули ряды и взору польского войска и русского воинства предстала картина нежной встречи супругов. У поляков отлегло от сердца. Вздох облегчения и в русских рядах. Кое-кто еще верил, что явился прежний Дмитрий а те, кто знал, что Дмитрий вовсе не тот, который царствовал, молчали из ненависти к Шуйскому, приняв игру затеянную польскими находниками, а многим было все равно под чьим именем, под каким оправданием вести разгульную жизнь и пробавляться грабежом.
        Рожинский, как гетман и хозяин тушинского табора, собрал званый ужин. Стояло тихое бабье лето. Ужин собрали под открытым небом за наспех сколоченными столами. Столы ломились от польских и венгерских вин. Осень одарила овощами. Из Польши маркитанты навезли сладостей. В реках наловили рыбы, не забыли выставить жареных поросят и дичь.
        Панов не учить провозглашать тосты. Хвастали, что еще никогда до них польские войска не стояли у ворот Москвы, а Москва затаилась бы в страхе. Грозились вскорости овладеть городом, как только подойдет еще подмога. Пили за царицу  верную дочь апостольской церкви, восхваляли мужество и воинское умение Яна Сапеги. А уж за Рожинского тосты через один. На глазах польского рыцарства Рожинский и Сапега побратались, переменявшись саблями, поклялись в вечной дружбе.
        После долгого ярославского заточения, после жизни под надзором царских приставов, после изматывающей дороги на телегах, Марина ожила. Честолюбие ее нашло утешение. Не может быть, чтобы польское рыцарство отдало бы царство безродному Богданке.  Когда она войдет в Москву, все будут у ее ног: и осторожный Сапега, и князь Вишневецкий, и король Сигизмунд вынужден будет признать ее царицей. Она будет выбирать на кого опереться. И обязателен ли выбор из польского панства? Ей царствовать в Московии, так и выбор приближенных и доверенных должен быть из московитов. Она не повторит ошибки своего супруга. Польские вольности погибельны. Она приглядывалась к собравшимся. Взгляд ее остановился на единственно русском, на казачьем атамане. Она знала, что  ее Дмитрий более полагался на казаков, чем на польскле рыцарство. От казачьего атамана на расстоянии изливалась сила. Казак, а выглядит значимее панов. Высок, могуч. Когда протягивал руку к блюду на столе или поднимал бокал, казалось, что его плечи разорвут белый жупан. В политесе он ни в чем не уступал шляхтичам.
        Марина, указывая на Заруцкого, шепотом спросила Богданку кто это такой. Богданка пояснил, что это казачий атаман Заруцкий, что у него под началом запорожские и донские казаки. Вспомнилось Марине, что и ее супруг явился в Самбор в сопровождении казаков.
          — Он знает, кто ты?
          — Он прежде других о том сведал. Он на Шуйского шел, когда обо мне никто не слыхивал. Пойдет со мной до конца. Хоть ты и польская княжна, а скажу тебе, для твоего понятия, на казаков у меня куда большая надежда.
          — Сколько здесь польских войск?
        Богданка взглянул на Марину с удивлением.
          — Не ожидал, государыня, что тебя интересуют ратные дела?
          — Я пришла в Москву не пировать. Пировал царь Дмитрий в Кремле, а чем кончилось?
          — У Рожинского, а если посчитать и тех, что привел Сапега, наберется польских ратных тысяч до десяти.
          — А сколько ратных у атамана Заруцкого?
         Иной раз до тридцати тысяч казаков. Одни приходят, другие уходят, но никогда их не бывает меньше, чем поляков.
          — А если они все уйдут?
          — Тогда полякам здесь делать нечего. Придется уйти или от Шуйского дожидаться погибели.
        Марина окинула взглядом пирующих  и сказала Богданке:
        — Государь, попроси тишины, я хочу поблагодарить моих подданных казаков.
        Богданке давно уже было в удивление, что происходит вокруг него. Все кружилось, как в балагане, на представлении скоморохов. Богданка встал и позвенел бокалом о бокал. Едва попритихло, объявил:
        — Государыня,  хочет слово молвить!
        Марина встала, подняла бокал и, в наступившей тишине, разносистым голоском произнесла:
          — Я благодарю польское рыцарство за встречу, что мне уготовили, и за помощь вернуть мне царство. Я благодарю и своих подданных, что встали на защиту своей царицы. С ними мне царствовать. Я вижу здесь атамана Заруцкого. Я прошу, панове, поднять бокалы и чары ему во здравие, за союз с ним. Без него, без русских людей царству московскому не стоять!
        Слова Марины поразили поляков до онемения. В ее звонком голосе они услышали вызывающие нотки. Не, панов, провозгласила она опорой своего царства, а ненавистных москалей и казаков, коих  они почитали за быдло. Не поспешила ли она почувствовать себя воистину царицей, да к тому же всего лишь при царике? Останется ли она покорной овечкой?
        Рожинский мгновенно почувствовал, что затянувшееся замешательство поляков обидит казацкого атамана, а далеко не все понимали, что без казаков польское воинство окажется бессильным. Рожинский поднялся и сказал:
          — Панове, выпьем во славу атамна Заруцкого. Во всем его воинство равно с рыцарством. Так будь здрав, атаман! Государыня — царица показала нам, что она воистину царица!
        Сидючи ли, стоя ли, польское панство не надо уговаривать выпить, Выпили, да еще и порадовали гетмана возгласами «виват».
        Пировали до темна. Иные на земле оказались, ибо не сыскать молодца сильнее винца. Зазвенели сабли в пьяных поединках. Ян Сапега от огорчения, что не сумел сплести интриги с царицей, так перегрузился, что сев в седло, тут же сполз на землю. Заруцкий поднял ясновельможного пана, усадил в седло и поехал рядом, чтобы тот не упал по дороге.

14

        Приезд Марины в Тушино, ее прилюдное признание Богданки своим супругом, царем Дмитрием, подвигло замосковные города определить свое отношение к двоевластию.                                                      
        Имя царя Дмитрия было у всех на устах и в дальних весях, куда царские указы двигались по нескольку месяцев, а имя его облетало как бы разносимое ветром. Люди рассуждали: неужели надо было царскому сыну скрываться годами, чтобы погибнуть от руки князя Шуйского, княжеского рода ненавистного с того времени, как этот род правил в малолетство царя Ивана Васильевича? Не хотелось верить в гибель Дмитрия и не верили. И опять пронеслась разносимая ветром весть, что царь Дмитрий вернулся и стоит с поляками и казаками под Москвой.
        Когда Рожинский развернул стан в Тушино, новоявленному Дмитрию присягнули Великие Луки, Невель и города новогородского Заволочья. Здесь властно правил дерзкий честолюбец, ненавистик Шуйского наместник и воевода Федор Плещеев. Он был из тех, кто не верил, что в Тушино пришел прежний Дмитрий, а полагал, что за кем сила тому и царствовать. Он увлек за собой дворян, детей боярских, торговых люде и, собрав войско, готовил его к походу на Новгород и Псков.
        Из Вологды, из Суздали, из Костромы прибывали гонцы проведать о царе Дмитрии. Царь и царица принимали гонцов. Прежде чем дойти до царской избы, ходокам надо было пройти сквозь польско-русский табор. Как им не подивиться сколь великую силу собрал тушинский царь супротив царя, засевшего в осажденной Москве?
        Просторное междуречье Москвы-реки и Всходни превратилось в огромный укрепленный стан. В октябре Рожинский имел восемнадцать тысяч ратных, не считая посохи и всякой обслуги. Под началом Заруцкого собралось до тридцати тысяч казаков и гультящих.
        Пройдя сквозь польские и русские таборы ходоки попадали к царю и царице. По обычаю простому смертному к царю не подойти, а надо пасть на колени. Упав на колени, многое ли разглядишь, к тому же на тысячу ходоков мог попасть один, кто видел прежнего царя Дмитрия, да и тот предпочитал помалкивать.
        За Суздалью, за Костромой, за Вологдой, за Владимиром вся Северная Русь склонила голову перед тушинским царем. У Рожинского и у панов дух захватывало от больших ожиданий. Отмалчивалась Рязанская земля, да поперек стояла камнем Москва. А тут еще открылось, что на пути победоносного распространения тушинцев встал монастырь святого Сергия во имя святой Троицы, Сергиева обитель. Польские и казацкие разъезды перехватывали письма из монастыря в замосковные города с призывами отвергать тушинского «вора», постоять против латинства за православную веру. Еще половина беды, что письма захватывали  у гонцов из монастыря, но об этих письмах заговорили в городах, что успели присягнуть новому Дмитрию и Марине. Уже росли сомнения, не вор ли засел в Тушино с разорителями православной веры?
        Отец Антоний, иезуит, приставленный к польскому воинству, говорил Рожинскому:
          — Тревожно ныне. Не уповайте, что все свершится само собой. В Кремле не самый сильный противник. Нестерпимо, что пресекает пути апостольской церкви монастырек на Ярославской дороге. Оттуда изливается яд по всем городам. Надобно от этого яда оградить твое воинство.
          — Монастырь невелик, да стены у него каменные. Я, отец мой, не могу отлучиться от своего слишком вольного воинства.
          — Тебе, князь, нет нужды отлучаться. У тебя есть пан Сапега. Пора бы ему себя оказать ратным делом.
          — Твоя правда, отче, да не вышло бы худого. Много у нас в войске православных.
          — Потому и надобно привести этот монастырь в повиновение.
        Ян Сапега был склонен к крутым решениям в своих действиях. Что побуждало его искать крутых перемен, никто не знал. Шла о нем слава, как о непредсказуемом. Ему это нравилось, а тщеславие подталкивало оправдывать эту славу. В Московии он жаждал какого-либо крупного дела, а не сидеть в тушинском лагере в ожидании, когда Москва откроет ворота. Грабить села и городишки? Так уже все ограблено. Поэтому, когда Рожинский заговорил о монастыре, Сапега прислушался. Рожинский выложил ворох монастырских посланий с призывами изгнать ляхов с русской земли, овладеть монастырем показалось Сапеге делом занятным. Рожинский, Вишневецкий и Валавский в один голос уверяли, что если овладеть этой русской святыней, то и Москва откроет ворота.
        Сапега явился в царскую избу и сказал Богданке:
          — Стужают твоему благородству седые грайвороны, что гнездятся в каменном гробу в Троицком монастыре. Шлют они послания с поруганием тебя, призывают русских людей гнать тебя с русской земли. Пора разорить это воронье гнездо. Я пойду со своей дружиной, а ты кликнул бы клич, чтобы и казаки и всякие московские люди шли со мной.
        Богданка понимал, что Яну Сапеге не нужно  его согласие. То ж и несогласие не остановит вельможу. Знал Богданка и без Сапеги, что в монастыре не жалуют его царское величество. Богданка подбодрил Сапегу:
          — Собирай, ясновельможный пан, русских людей моим именем. О твоем ратном искусстве я давно наслышан.
        Перед выходом Сапега навестил царицу Марину. Чтобы придать значимости своего похода, сравнил значение для поляков Ченстоховского Ясногорского монастыря Девы Марии, со значением Троицкого монастыря для русских. Он говорил:
          — У каждого народа есть последняя святыня, когда народ лишается ее, он становится скопищем бессмысленных баранов. Падет этот монастырь, падет и Москва.
        Марина сняла свой нагрудный крестик и одела его на шею Сапеге.
          — Прими мое благословение, мой рыцарь: иди, Москва перед нами.
         Утром прозвучали трубы, ударили барабаны и литавры, распустив знамена,  воздев прапоры, конница Сапеги вышла из стана между Москвою рекой и Всходней, взяв направление на Дмитровскую дорогу, чтобы оттуда повернуть на Сергиеву обитель. Рядом с Сапегой ехал налет пан Лисовский. Царь и царица провожали воинство, выйдя на крыльцо царской избы. Пан Лисовский взглянул на Марину и пробурчал:
          — Не платочком помахивала бы наша царица, снабдила бы нас кулевринами.
        Сапега ответил:
          — Не на Хотинскую крепость идем и не на Кременец. От одного вида польского рыцарства стены этого монастыря обрушатся.
          — Ой, не говори, ваша милость! Укрепилось гнездо этих грайворонов не в пример другим городам. Ты эту крепость увидишь снаружи, а я за ее стенами побывал.
          — Как схизматики допустили тебя с твоим мешком грехов?
          — Мешок с грехами мне нигде не помеха. Я вырядился мужиком лапотником. Прошел будто бы богомолец. Стены этого гнездовища прочные. В бойницах торчат пушечные жерла. Монастырские ратники стерегут их и днем и ночью.
          — Да много ли ратников?
          — А нужно ли множество, ежели  готовы со своим песнопениями  и в рай и в ад?
          — Ратники тогда ратники, когда в боях пытаны. Давно ли им стрелять приходилось?
          — Того я не разведал, а тебе скажу, если сразу не войдем, мне с моими молодцами долго стоять возле каменного гроба, не в прибыток!

        Книга  вторая
        Обитель святого Сергия

        Глава первая

1

        Теплая осень не спеша брела к холодам солнечными, прозрачными днями и ночными туманами по северной лесной стороне. Волнами проплывала над пажитью невесомая паутина, разнося своих паучков на зимовье, оседала на льдине, что надвигал лес на пашню.
        В бездонной тишине колыхнулся колокольный звон и потек над лесом и полями, набирая звучную силу. Запел большой колокол со звонницы храма святой Троицы, ему тут же ответил колокол со звонницы собора Успения Богородицы. Егорка Шапкин опустил с замаха цеп на ржаной сноп и распрямился, прислушиваясь.
        На гумне, в трех верстах от монастыря Святой Троицы, монастырские крестьяне молотили рожь, с ними и новый монастырский слуга Егор Шапкин.
          — Никак пожар! — крикнул монастырский крестьянин Данило Селявин, знаменитый в округе своей медвежьей силой и тугодумством.
        Егорка живо вскарабкался на скирд и крикнул сверху:
          — Пожара нет! Должно воры идут на монастырь?
          — Бежать надо! — опять  высунулся Селявин.
        Егорка , как старший на обмолоте, урезонил его:
          — Бежать надобно погодить. Обмолот в мешки и на телеги! Что в скирдах осталось — сжечь!
        Непривычен крестьянин жечь хлеб. Кто-то возразил Егорке:
          — А если звон попусту?
          — То набат! — оборвал его Егорка. — И не умолкает!
        С набатом в монастыре поспешили. То и добро. Все кто работал в полях и в лесу, успели вовремя к монастырским воротам.
        Настороже жили давно. С той поры, как Рожинский со своим воинством и Вор встали на Всходне в Тушино. Настороженность не дала Лисовскому и его шайке обманом ворваться в ворота. Ныне иное. Едва Сапега вышел из тушинского стана, доброхоты монастырю уже знали куда он направился. Тут же дали знать на монастырское подворье в Кремле келарю монастыря Авраамию Палицыну. В тот же час  гонцы побежали в Троицкую обитель, известить архимандрита.
        Монастырь готовили к обороне. Как только поляки появились под Москвой, Шуйский послал туда воеводами князя Григория Долгорукого — Рощу и Алексея Голохвастова. И хотя монастырь имел  своих ратных, Шуйский для усиления его обороны послал стрельцов и суздальских служилых, что томились в Москве. Изо всех городов в монастырь приходили люди поклониться усыпальнице святого Сергия, а те, кто мог держать в руках оружие, оставались защитить святыню, коли на нее покусится враг.
        Известие о выходе польского войска на монастырь архимандрит Иосиф принял спокойно. Он говорил братии и защитникам монастыря:
        — Господь не попопустит врагам, и святой Сергий нам защита и оборона крепчайшая. Со дня Куликовской победы монастырь не побывал во вражьих руках. Ныне Господь в наказание дерзновенным отнял разум у польских находников.
        Воеводы были между собой во всем несогласными. Тут же и сказалось несогласие, скорее из желания говорить поперек друг другу. Долгорукий обеспокоился, что в монастырь набилось слишком много лишнего люда, а Голохвастов убеждал, что всяк, даже женщины, будут помогать отбить приступы врага. Архимандрит погасил спор.
          — Сергиева обитель издавна обитель всех страждущих. Господь повелел не оставлять их без защиты. Они с нами, и Господь с нами. Всякий ищущий, да обрящет. Идут? Пусть идут. Скликайте людей, вооружайте всякого, кто удержит в руках оружие.
        В Москве то же озаботились обороной монастыря. Келарь монастыря Авраамий Палицын, пребывавший в Троицком подворье в Кремле, пришел к Шуйскому вместе с патриархом Гермогеном. Палицын говорил царю :
        — Государь, с первых дней, как стоит Сергиева обитель, она всегда была опорой московских государей, их колыбелью. Не дай погибнуть обители от безбожных ляхов.
        Шуйскому страшно отдать хотя бы одного ратника на сторону, дрожал он за Москву, ибо понимал, что сдав Москву, тут же потеряет престол. Но и не ссориться же в сей час с церковью. Пожалел царь,что отправил своего племянника Михаила Скопина в Новгород на переговоры со шведами и оберегать город, потому, как был неугоден рядом, а тут дело с Троицей, как раз ему по руке. Кому же ныне доверить войско? Не увели бы его к тушинскому Вору. На брата Дмитрия надежи нет. Не любили его в войске. Поставил над ратными, что должны были защитить Троицкий монастырь младшего брата Ивана.
        Сапега вел свое войско на Троицу в обход Москвы. Иван Шуйский повел московские полки прямой дорогой. В двадцати верстах от монастыря на Ярославской дороге Сапеге донесли, что следом за ним идет московское войско. Он повернул свои хоругви и казачьи полки и двинулся навстречу. Польские хоругви поставил в резерв, первыми в бой послал казаков и гультящих.
        Передовой полк московского войска вступил в битву под началом Григория Ромадоновского. Казаки, особенно запорожские, во встречном бою не стойки, а гультящие побежали сразу. Сапега и не надеялся на их стойкость. Ему надо было разгорячить московитов, втянуть их в преследование казаков и гультящих. Едва они  оторвались от своих главных сил, Сапега послал против них гусарские хоругви. Они рассекли и опрокинули передовой полк Григория Ромадановского, разгром довершили драгуны. Между тем, гусары, пронизав насквозь бегущиех русских, не теряя строя, выставив свои гибельные копья, пугая коней Большого полка развевающимися перьями на крыльях, вонзились в его строй.
        В жестокой сече с драгунами пал сын Ромадановского, был ранен сам воевода. Драгуны погнали его полк. В русских рядах началась смятня. Иван Шуйский бежал ранее всех. За ним устремились все московские воеводы.
        Как здесь не отличиться пану Лисовскому? Его казаки, как быстро рассеялись, так же быстро собрались и погнались за убегающими, а гультящие кинулись грабить московский обоз.
        Сапега к вечеру собрал свое воинство и двинулся к монастырю. Вести о разгроме московского войска под Рахманцами достигли монастыря вскорости по окончанию битвы. Осада становилась неизбежностью. Воеводам осталась ночь на устройство обороны.
        Каждый монастырский ратник знал свое место, а вот вновь прибывших надобно было расставить среди монастырских, чтобы по ходу обороны узнали, что к чему. Вооружали и монастырских слуг, и крестьян, и иных прибившихся. Размещали их семьи.
        Иноки раздавали оружие со склада. Настала очередь вооружаться Егорке Шапкину, Даниле Селявину и его брату Оське. Над Данилой шутили :
          — Бог передал тебе, что недодал братцу. Носил бы ты своего братца за пазухой, чтобы из-за твоего ворота кусал врагов.
        Егорке выдали саблю, кольчугу и шлем. Повертел он саблю в руку и вернул.
          — Топором мне способнее...
        На Данилу Селявина кольчуга не нашлась, едва шлем подобрали. Попробовал саблю — крепка ли, и переломил.
          — Оглоблю тебе кованую! — рассердился оружейник.
          — Погоди! — молвил старец из оружейной палаты. — Есть у меня меч заморский. Добыли, когда царь Иван Васильевич воевал Ливонию. Не нашли мы к чему бы применить такое чудище.
        Не только перед Егоркой, и пред такими же, как он впервые вступавшими в ратники, но и перед служилыми и дворянами, что вооружались в монастыре, предстало диво дивное. Меч, чуть ли не с оглоблю длиной, обоюдоострый. Инок притащил его волоком и положил у ног Селявина.
          — Подымешь ли? Его  двумя руками поднимать?
        Селявин поднял его одной рукой.
          — Лемех от плуга, а не меч! — заметил Егорка.
          — Он пропашет! — одобрил Селявин. Поднял меч и взмахом обвел его над головой. У тех, кто стоял поблизости шевельнуло волосы ветром.

         Первыми увидели польское воинство дозорные с Плотницкой башни. Разожгли кострище, дымом предупредить, что пришел враг, тех, кто еще тянулся к монастырю под защиту его стен.
        Загремели колокола, отгоняя от монастыря злых духов и нечистую силу, ободряя тех, у кого трепетали души. Потянулись вверх подъемные мосты, опустились в воротах железные решетки. Те, кто не успел войти в монастырь бежали в лес.
        Редко добром поминали царя Ивана Васильевича Грозного. Тем, кто собрался на защиту Троицкого монастыря, довелось поклониться его памяти. Это он повелел обнести монастырь каменными стенами окружностью в шестьсот сорок саженей, высотой в четыре сажени, толщиной в три сажени. Башен было поставлено двенадцать. Плотничья на углу западной стороны при сходе с ней стороны северной. На схождении северной и северно-восточной сторон — четыре башни : Конюшенная с воротами, Соляная, Кузнечная и Наугольная. Между восточной и южной сторонами — Пятницкая. На южной стороне — Луковая и Водяная с воротами. На западе — Погоребная. Крепостные стены обнесены рвом с водой. Стены с бойницами в несколько ярусов, со стрельницами и заборалами.
        Архимадрит и воеводы поднялись на Плотницкую башню. Московская дорога, как на ладони. С холма, под гору спускались конные польские хоругви. Впереди — польские воеводы. Князь Долгорукий был в ближних царя Дмитрия, поэтому знал многих польских вельмож. Показывал архимандриту и Голохвастову на Адама Вишневецкого и на его стрыйного брата Константина. Сапегу узнали по тому, что к нему, как к вышеначальному, подъезжали офицеры.
        Колокола в монастыре умолкли. Наступила тишина. Доносилось до стен конское ржание. Ржанием отвечали им монастырские кони. Сапега поднял булаву, и конная хоругвь драгун устремилась на Климентиевское поле. За ними спустились гусарские хоругви. А далее колыхались казачьи пики, и всякое дреколье гультящих. Вышли на взгорок и пешцы, в ожидании, когда конница освободит им путь. Вельможные паны спустились с пригорка.
        Взревели трубы, ударили литавры, и войско двинулось в обход монастырских стен для устрашения осажденных. Старики из бывалых ратников вспоминали, что вот так же вокруг стен Пскова обводил свои полки Стефан Баторий.
          — Можно ли их сосчитать ? — спросил архимандрит.
          — И считать не надобно! — ответил Голохвастов. — На глаз видно, что их десятеро на нашего одного, если того не более.
        Обойдя монастырь поляки начали занимать позиции. На западной стороне против Плотничьей башни Сапега разбил свой стан. Лисовский расположился в Терентьевой роще напротив Наугольной и Луговой башен. Сразу же, не теряя времени, поляки и казаки начали рыть рвы, сооружать шанцы, собирать туры. Расставляли пушки. Монастырские дозорные насчитали девяносто пушек.
        В монастыре над гробницей святого Сергия  воеводы и ратные люди, монастырские слуги, дворяне, дети боярские, крестьяне, что пришли в монастырь, целовали крест оборонять его до смертного часа. Началась церковная служб, которая с этого часа уже не прерывалась во все время осады.
        В польском стане днем и ночью шли приготовления к приступу. Придвинули к стенам на пушечный выстрел туры, втащили на них пушки.
        29-го сентября у ворот Конюшенной башни затрубили польские трубачи, под белам флажком подъехал верхоконный, размахивая свитком с грамотой. Ему открыли притвор в воротах. Он отдал послание Сапеги к архимандриту и ко всей монастырской братии. Грамоту забрали, посланному сказали, что ответ доставят сами.
        Архимандрит призвал воевод и старцев слушать польское послание.
        «Пишет к вам, жалеючи вас Ян-Петр Сапега! Покоритесь царю Дмитрию Ивановичу, сдайте мне город, будете зело жалованы от царя Дмитрия Ивановича, как ни один из великих ваших не пожалован Шуйским; а если не сдадите, то знайте, что мы на то пришли, чтобы, не взяв его, не уходить отсюда. Сами ведаете сколько городов мы взяли. И Москва, и царь ваш в осаде. Мы в том ручаемся, что будете не только наместниками в Троицком городе, но царь даст вам многие города и села в вотчину, а не сдадите город и мы возьмем его силой, тогда уже ни один из вас в городе не увидит от нас милости. Пишем тебе словом царским, святче архимандрите: прикажи попам и монахам, чтоб они не учили войско противиться царю Дмитрию Ивановичу, памятуя милосердие оказанное монастырю отцом его царем Иваном Васильевичем, а молили бы Бога за него и царицу Марину Юрьевну, а нам город отворили безо всякой крови. А не покоритесь, так мы зараз возьмем замок ваш и вас беззаконников порубаем всех!»
        Архмандрит спросил:
          — Кто он, Ян-Петр Сапега? Князь? Боярин?
          — Не князь и не боярин, но рода знатного в Литве и Польше, — пояснил князь Долгорукий. — Его дядя канцлер в польском государстве, после короля вся власть у него в руках
        Архимандрит сокрушенно покачал головой.
          — Вельможные люди Сапеги, мужи, как видно государственные, а оскверняют свои уста поганой ложью. Бродягу, имени которого мы не знаем, как царем называть? Сие  могут творить только самые подлые людишки.
        Подал голос один из монастырских старцев.
          — Когда сатане занадобится, он обедню отслужит. Чего ожидать от вельмож, пребывающих в ереси?
        Архимандрит обратился к Григорию Долгорукому:
          — Не из сомнения, князь, а ради сомневающихся. Спрашиваю тебя. Ты служил царю Дмитрию, видел его и на плахе. Тот ли убит человек, что называл себя царем Дмитрием?
          — Тот самый и никто другой. Дело то давнее, я скорбел тогда о нем и был бы рад, если был бы убит кто-то другой.
          — А того, что сидит в Тушино — видывал?
          — Не видывал, потому, как видеть не хотел.
          — В моей душе нет сомнений, — продолжал архимандрит. — Опасно сомнение в душах тех, кому оборонять обитель. Есть ли в среде нашей, кто видывал того, кто царствовал под именем Дмитрия и нынешнего Дмитрия, что сидит в Тушино?
          — Есть! — подал голос один из старцев. — Есть у нас в услужении пришлый плотник. На исповеди  покаялся, что видывал и того и другого.
        — Призвать его сюда! — распорядился архимандрит.
         Егорку отыскали на стене. Он укреплял кирпичную кладку на заборалах. Поставили перед архимандритом. Архимандрит спросил:
          — Скажи нам, Егор, откуда ты родом, что твое звание?
        Егорка не догадывался зачем его позвали, но нисколько не оробел. Отвечал спокойно.
          — Сторона моя Мещерская, озерная, а занятие мое струги строгать и на воду спускать по реке Пра в Оку, а из Оки во все концы, кому куда занадобится. Имел я жену, двух дочерей, да их оторвали от меня, а меня от них...
          — По какой причине ты с места сошел?
          — Как крикнули царем Бориса Годунова, село наше Стружаны отошло к Семену Годунову. Ободрал он, как липу дерут, пришлось уйти. В Цареве-Борисове избы ставил...
        Долгорукий перебил :
          — Далеко тебя занесло, а ты обсказал бы, как увидел царя Дмитрия Ивановича ?
          — Как не стало Семена Годунова, я в Стружаны вернулся. Собрались мы, стружанцы и решили бить челом царю Дмитрию Ивановичу, чтоб повелел вновь струги ставить. Пришел я в Москву, иду по Варварке... Искал кого бы спросить, как до царя дойти. Навстречу верхоконный. Доглядел я, что из Кремля выехал, хотя по виду казак. Его и спросить! Остановил я его и спрашиваю, как бы мне казачьего атамана Корелу сыскать. С Корелой я сошелся еще  в Цареве-Борисове. Казак спршивает для какой нужды мне Корела понадобился. Я ему стал о стругах сказывать, а он перебил меня и говорит, что атаман мне без надобности, чтоб был я назавтра в Кремле у Красного крыльца и подал бы челобитную царю. Велел идти в Тайнинскую башню, чтоб подъячие ту челобитную составили. Еще и добавил, чтоб мзды подъячим не давал. Тронул коня и ускакал. Меня окружили бабенки и посмеиваются. Спрашивают, знаю ли с кем говорил ? Тут же и объявили, что верхоконный и есть  царь. Я их сказ за посмех принял. Утром, как пробился к Красному крыльцу — обомлел. Сидит на царском месте тот верхоконный, коего я за казака принял и суд творит.
          — Складно сказывешь, похоже на правду, — заметил Долгорукий. — Царь Дмитрий ездил по Москве в казачьем одеянии. Про царя Дмитрия ты нам обсказал. Обскажи, как видел того, кто ныне в Тушино сидит. Служить к нему шел? 
          — Вез я ему письмо из Ярославля от его супруги Марины Мнишковой и от царского тестя.
          — Ишь куда вонзился! — удивился Голохвастов.
          — Нашел бы я царя Дмитрия в Тушино, остался бы служить ему до смерти. А нашел там незнамо кого. Письмо передавал, увидел. Думал жизни решусь, коли покажу, что он вовсе не Дмитрий. Не схож с настоящим царем Дмитрием Ивановичем. Ушел и сказал себе, что справедливо говорят: подальше от царей, голова целей. Вот и прибыл сюда, а ныне готов голову сложить за Преподобного!
        Архимандрит спросил:
          — Есть у кого-либо спрос к Егору Шапкину?
        Спросил Голохвастов:
          — Что же ты, Егор без оружия? 
        Егорка распахнул сермягу и показал топор, заложенный за кушак.
          — Вот оружие мне по руке, а саблей не доводилось махать.
          — У меня урок для тебя, Егор Шапкин! — сказал архимандрит. — Поведем тебя по стенам, чтоб ты рассказывал ратным людям, как ты обоих Дмитриев видел и каков ныне тот, кто себя за Дмитрия выдает.
        Егорку отпустили. Архимандрит прочитал письмо составленное в ответ Сапеге.
        «Темное державство, гордые военачальники Сапега и Лисовский, и прочая дружина ваша! Десятилетнее отроча в Троицком Серигевом монастыре посмеется вашему безумному совету. Мы приняли послание ваше, и оплевали его. Что за польза человеку возлюбить тьму паче света, променять честь на бесчестие, ложь на истину, свободу на рабство, истинную веру греческого закона оставить и покориться новым еретическим законам, отпавшим  от Христовой веры, проклятым от четырех патриархов? Что нам за приобретение и почесть — оставить своего православного государя и покориться ложному врагу и вам, иноверной латине, и быть хуже жидов? Жиды, не познавши, распяли Своего Господа, а мы знаем своего православного государя. Как же нам, родившимся в винограде истинного пастыря Христа, оставить повелеваете христианского царя и хотите нас прельстить ложною ласкою, тщетною лестью и суетным богатством! Богатство всего мира не возьмем за свое крестное целование!».
        С монастырской стены  протрубил трубач. Поднял на копье белый флажок. К воротам прискакал с белым флажком посланный от Сапеги. Послание в руки ему не передали, а прикрепив к стреле послали его стрелой под ноги посланному.

2

        Сапега зачитал панам ответ из монастыря.
          — Ах, воронье! — вскричал Лисовский. — Отдали бы нам суетное богатство, мы их оставили бы гнить в каменном гробу. Не-е-е-е-т! Не отдадут! Отчего это все монахи и у них и у нас такие жадные? Нам богатство на радость, бокалами звенеть на дружеских пирах,а они заживо сгниют, лишь бы не расстаться с богатством. Золота и серебра у них на все наше воинство достанет. Хлеба у них припасено на год, рыбы у них копченой — пудами, меда и пива более, чем у короля в Вавельском замке. Видел их храмовую икону Троицы. На ней золота — пуды!
          — Поговорили с ними, пусть теперь пушки рычат! — приговорил Сапега.
        Туры поставили на катки, подняли на них пушки и покатили к стенам. Подсказывал, как ставить туры Лисовский, он проведал расположение монастырских служб. Монастырские пушки молчали. Воеводы указывали архимандриту, что надо бы помешать пушечной стрельбе. Архимандрит ответил:
          — Не пристало слугам Господним начинать кровопролитие.
        3-го октября девяносто польских орудий изрыгнули пламя и в монастырские стены ударили ядра. Архимандрит удерживал воевод дать ответный огонь.
        Польская канонада гремела, не умолкая. Но огонь всех девяноста пушек урона стенам не наносил. Рожинский приказал придвинуть туры ближе к стенам. Тут мощная кулеврина подала свой голос со стены. Но каков голос! Пятипудовое ядро с воем пронеслось над рвом и угодило в изножие туры. Тура рухнула и распалась. Поляки тут же попятили туры.
          — Вот они седые враны! — воскликнул Адам Вишневецкий. — Я такую стрельбу только один раз видел. Это когда царя Дмитрия к себе юргельтом нанимал, а он стрелял из пистоля, когда подбрасывали шапку.
          — Есть чему удивиться, — сказал Сапега. — Мне говорили, что столь тяжелых пушек в Московии всего две-три найдутся. В Поскове таких не было, когда Стефан Баторий осаждал Псков.
        Обстрел продолжался десять дней. Сапега и Лисовский решили, что монахов ввели в страх
        13-го октября пушки умолкли. В польском лагере началось необычное оживление. Воеводам не составило труда угадать, что поляки готовятся к приступу. Защитники монастыря были готовы дать отпор. С башен и стен разглядывали суетню у поляков с недоумением. Можно было подумать, что у них какой -то праздник. Польские всадники, разодетые в лучшие одежды, гарцовали на лошадях. Вдруг пускали их вскачь к стенам, стреляли из пистолей в воздух, выкрикивали дерзости. На валах, коими был обведен поляками монастырь, шло пирование под крики «виват». К вечеру шумоство утихло, ушли с поля верхоконные, обезлюдили валы.
        Осенью быстро темнеет. Как только иссякли сумерки, польский стан осветился ожерельем факельных огней. Взревели трубы, ударили барабаны. В свете факелов было видно, как из-за земляных валов выступила конница. Казаки катили тарусы к стенам, прикрывая ими пехоту.
        В монастырских храмах и церквях шла непрестанная сужба. Ратники на стенах затились в ожидании. Архимандрит и воеводы наблюдали за вражьм станом с Плотницкой башни. Архимандрит спросил у воевод :
          — Почему поляки пошли на приступ ночью?
          — Для устрашения, — пояснил Долгорукий.
        Тарусы ближе и ближе. Пешцы, подбадривая себя криками бежали к стенам. Впереди казаки и гультящие.
        И здесь у воевод разногласие. Долгорукий сказал:
          — Пора!
        Голохвастов возразил:
          — Рано. Пусть подойдут ближе, чтобы первым залпом побольше уложить.
        Пешцы достигли рва и начали забрасывать его снопами, мешками с землей, дрекольем. Долгорукий взмахнул булавой, трубачи  затрубили, стены  опоясал огонь и прокатился гром. В пушечных залпах утонули мушкетные выстрелы. Стену окутало дымом. В дыму опять громыхнули пушки. Пушкарям не надо их наводить на цель. Цель в нескольких шагах от стены. В ответ на пушечный гром достиг верха Плотницкой башни отчаянный вой штурмующих. Дробом из пушек рвало их тела. Бросая факелы, обезумев, казаки и гультящие бежали от стен, захватывая своим бегом польских пешцев. Их осыпали каленые ядра, что летели светясь, и, падая на землю, с грохотом взрывались.
        Польская конница стояла недвижно. Из ворот Конюшенной и Водяной башен, под защитой огня монастырских пушек, вышли пешие, напали на тарусы и зажгли их.
        Лисовский прискакал к Сапеге.
          — Что же ты не поддержал моих казаков?
        Сапега спокойно ответил:
          — Твои — это не наши с тобой. Подставлять под пушки цвет польского рыцарства не имеет смысла за тысячу верст от Польши. Теперь мы знаем силу пушечного огня этого вороньего гнезда. Придется брать его осадой.

3

        Осада — это прежде всего отсчение монастыря от внешних связей, это обстрел из пушек, это подкопы под стены. Это, конечно, и время, коли приступ невозможен. Ян Сапега понимал, что войско вторжения не имеет права на промедление. Лисовский, попытавшись взять монастырь с налета, к осаде был нерасположен, полагая налеты на города и села делом более надежным. Были у него в отряде польские головорезы, а еще запорожские казаки. Выбирал он и самых отчаянных из гультящих. Воинство буйное. Объединяло его желание грабить под предводительством искушенного в грабежах знаменитого польского налета. Уважала его вольница за то, что устраивал прибытки и боялись его бешеного нрава. Мог он в гневе не только кнутом отстегать, но и снести саблей голову.
        Пестрое его воинство двинулось в поход. До Переславля-Залесского шестьдесят верст. На конях прошли за три часа, остановились у города. Из города вышли посланные его встречать игумены монастырей, дворян и городовой приказчик. Били челом царю Дмитрию Ивановичу и открыли городские ворота... Лисовский ограбил город и двинулся на Ростов.
        Ростов не имел поновленных укреплений. Стрельцов и служилых годных для ратного дела Шуйский забрал, когда еще шел на Болотникова. В городе шатание. Кто хотел обороняться от поляков и разбоя сил на то не имели, горожане готовы были бы  присягнуть тушинскому Дмитрию, да митрополит Филарет грозил отлучением, Тех, кто начинал убеждать, что тушинский Дмитрий и есть настоящий царь, поднимал на смех с амвона.
        Когда прибежали селяне с известием, что войска царя Дмитрия на подходе, значение митрополита упало, перевесил страх. Филарет облачился в святительские одежды, отворил двери соборной церкви, встал на паперти, чтобы крестом встретить  находников. К церкви подскакали верхоконные. Во главе польский ротмистр.Филарет воздел крест и возгласил :
          — Православные, остужайте свои головы! Остановите братоубийства. Войдите в храм, помолитесь о спасении своих душ!
        В храм ворвались казаки и польские находники, но не ради спасения своих душ. Срывали с икон серебряные и золотые оклады, срывали бархаты, хватали священные сосуды.  С Филарета содрали святительские одежды. Хорошо, что он замолк, потому не учинили над ним расправы до смерти. Обрядили его в драную серемягу, на голову надвинули татарскую шапку. Усадили в телегу рядом с гулящей женкой с разрисованными сажей бровями. При этом приговаривали:
          — Вот тебе, отче, на утешение живое мясо, а не мощи убиенного отрока.
        Кто то уже дорывался до его бороды, остановил их ротмистр.
          — Велю его в Тушино пред царевы очи доставить!
        Лисовский похвалялся пед своими:
        — Город за городом беру, а Ян Сапега глядит на воронье гнездо, наглядеться не может.

4

        Тушино отстраивалось на зиму. Богданка окончательно уверовал в то, что ведет его воля иудейского Бога. Уже вся Северная Русь признала его царем. Он приобрел ранее не свойственную ему уверенность. Оставалась одна заноза — Троицкий монастырь. Его имя открывало ворота одного за другим города. И только обитель Святого Сергия стояла камнем преткновения. Его бросало в дрожь от мысли — не схватка ли это Богов, иудейского и христианского у стен этого монастыря ?
        Москва его уже мало волновала. Что ни день, перебегали к нему вышеначальные московские люди: князья, бояре. Правда, иные тут же убегали обратно, но прибегали опять. Перелетывали. Не говорило ли это о том, что положение царя Василия Шуйского с каждым днем становилось все более непрочным. Брать приступом столь обширный деревянный город — это утопить войско в огне. Вслед за Рожинским, Богданка терпеливо ждал, когда плод созрев, упадет в руки. Папский нунций Симоннета прислал ему из Кракова грамоту, из которой следовало, что папский престол готов признать его московским царем. Что значила горстка гонористых панов, когда почти все русские города признали его государем? Когда донесли, что в Тушино привезен плененный митрополлит Филарет, Богданка счел, что в его руках недостающее звено той цепи, коими скрепляются царства. Прибегали к нему и архимандриты и епископы, готовы были присягнуть иные митрополиты, но Филарет не им чета. Глава православной церкви — патриарх. Патриарх Гермоген пребывает у Шуйского в Москве, стало быть, должен быть патриарх и в Тушине. Богданка не раз слыхивал от царя Дмитрия, как
он досадовал, что сей Филарет так долго добирается из Сийского монастыря в Москву. Тогда еще Филарет — монах. Тогда же Богданка слыхивал, что Филарет в родстве с царем Иваном Васильевичем, пострижен Годуновым насильно, а был в Московии первейшим боярином.  Его род с незапамятных времен служил московским государям. Царь Дмитрий и Филарет так и не встретились. Богданка не знал, что этой встречи не пожелал Филарет. Но князья Черкасский и Сицкий, перебежавшие от Шуйского в Тушино, когда узнали, что привезли Филарета, поспешили прояснить Богданке, что он не признал царя Дмитрия сыном Ивана Васильевича.
        Богданка распорядился привести Филарета. Важности на себя решил не напускать. Какая важность устоит перед первейшим московским боярином, а к тому же и митрополитом. Ввели Филарета. Голубые, отнюдь не старческие, глаза смотрели с насмешкой. Не сломили его ни поругания, ни унизительное соседство в дороге с гулящей девкой. Готов принять мученический венец. А вот готов ли, вместо мучиничества к патриаршему венцу? Богданка почтительно молвил:
          — Святый отче, нам с тобой не чиниться и тайн между нами нет. Иным здесь сидеть не по чину. Садись, отче! Беседа у нас долгая, а в дороге тебя примучили, но зрит Господь, не по моей воле, а по дерзостному своеволию.
        Богданка подвинул кресло Филарету, уговаривая:
          — Прошу, отче, не таи на меня гнева! Садись.
          — Больно ты суетлив, хотя и прикидываешься царем.
          — Вовсе перед тобой не прикидываюсь. Никакой я не царь, а твоя покорная овечка в твоем пастырском стаде. Сам знаешь, каков из меня царь. Паны меня цариком называют. Мое место здесь на грубом подобии трона, а твое — на троне в Кремле. Годунов был мудрецом, потому и постриг тебя, ибо не мог перенести унижения своего рода перед твоим  над ним превосходством.
          — Радует меня, что ты не изображаешь передо мной царя Дмитрия.
          — Хотя бы и на том тебе радость, а потому садись, не чинись. Тебе доподлинно известно, что царь Дмитрий не был прирожденным государем, но он был венчан на царство, а я даже и не венчан, но не мы судьбой правим, а судьба правит нами.
          — А Бог?
          — Помыслы Господа нам смертным не дано познать.
        Филарет хмуро взглянул на Богданку. Но последовал его приглашению сесть. Сел в польское кресло.
          — Вот я сижу, смотрю и не пойму кто же передо мной? Ни имени твоего не знаю, ни рода твоего, а смутил ты обманом весь люд от Северы и до Вологды. Обманом смутил!
          — Сказано в писании: не судите и да не судимы будете. Не ты ли, отче, изымал в Угличе мощи невинно убиенного отрока и объявил их нетленными мощами царевича Дмитрия? Не тебе ли было наперед известно, что царевич Дмитрий не был зарезан, а спасен и до Литвы добрался? Ты из тех, кто прятал его в своем подворье, по той причине Борис Годунов схватил тебя.
        Филарет насторожился.
          — Столь многое известно тебе, не ведаешь ли куда исчез истинный Дмитрий?
          — Сие тайна велика есть. Проникновение в нее для смертных закрыто. В своем подворье ты скрывал истинного царевича, а Шуйский прятал, незнамо где, Григория Отрепьева. А я, отче, загадаю тебе загадку, которую каждый будет отгадывать по своему, и остается она неразгаданной. Кто же из них истинный царевич? Наши паны, что-то знают, но и их знаниям положен  высшими силами предел. Мне ли, всего лишь мошке, разобраться в том, что творится в пчелином улье. Говорят, что в Литве появилось двое под одним именем, а в Москву вернулся один из них.
          — Не объявляешь ли ты себя вторым? 
          — Тот себя обманывет, когда говорит, что ложь во спасение. Нет во лжи спасения, и сие есть одна из заповедей Христа. Не думаешь ли ты, святой отец, что обретение мощей убиенного царевича Дмитрия в Угличе повело к спасению?
        Богданка пристально смотрел на Филарета.
          — И..? — вопросительно отозвался Филарет.
          — И, оттолкнув от Шуйского людей, обратило их ко мне. Люди идут ко мне, зная что никакой я не Дмитрий. Они идут ко мне, ибо не хотят иметь царем Шуйского. Не мне измерить, что их ведет ко мне? Убийство ли Шуйским царя Дмитрия, или кощунство с мощами царевича? То обман не только людей, то попытка обмана Господа.
          — И я сотоварищ Шуйского в обмане. Ты в этом  хотел упрекнуть меня?
        Богданка согласно кивнул головой.
        — Господь учил : покайтесь в грехе и вам проститься!
          — Каюсь! Скорблю, себя за тот обман ненавижу и не могу не впасть в новый грех ненависти к Шуйскому.
          — Уповая на Божью волю, подумать бы, а не угоднее ли ли будет Богу, чтобы мы грешные избавили русских людей от клятвопреступника, что навлек на русскую землю неисчислимые бедствия?
          — В чем же избавление? Не тебя ли, никем незнаемого, поставить царем?
          — О моей ли ничтожной судьбе речь? Не от тебя, высшего иерарха православной церкви, мне слушать. Есть венчаная на царство царица Московская Марина. И нет власти на земле ее развенчать. Во грехе и в злобе многие об этом забыли.
          — И ты, венчаной на царство царицы — ее супруг, приведен латинянами разорить именем венчаной царицы православную веру?
          — Полякам ли промышлять о сохранении православной веры? Промыслить о сохранении православной веры тебе, святитель!
          — А ты какой веры?
          — Для меня и православная и латинская церкви не моя вера, не моя забота. О православии твоя заботы, святитель! Из всех городов мне доносят, что оскверняются и разоряются храмы.
          — Латиняне разоряют.
          — О латинянах и говорить не стоило бы. На то и враги они православию. Грабят и оскверняют храмы русские люди. Тебя это не ужасает, святитель? Разоряют там, где ни одного поляка не видывали. А все потому, что у одичавшего стада, в которое вселились бесы, нет пастыря. Патриарх пленен Шуйским и заперт в Москве. Троицкий монастырь в осаде. Русских людей под стенами монастыря больше, чем поляков. Пастырь нужен. Двух царей время стерпит, а пастырь нужен один.
        Богданка умолк. Все сказано. Напомнил, что не белоснежны одежды святителя, что и ему отмаливать прогрешения. Дав Филарету осознать сказанное, продолжал:
          — Посмеет ли кто-либо сказать, что поляки завоевали Московию?  С царем Дмитрием, которому я служил, пришли на русскую землю несколько сот польских  вояк. Неужели Московию завоевали несколько сот польских вояк? Русские люди привели в Москву того, кто дерзнул назваться Дмитрием. Русские люди привели его в Москву и отдали ему престол. Знать бы тебе, святитель, что я на замену того Дмитрия не  напрашивался. Меня заставили силой, под угрозой смерти, назваться именем Дмитрия. Самозванцем подменили самозванца. И ныне то же. В моем войске русских людей вдвое больше, чем польских и литовских.
          — Заставили назваться царем ? — удивился Филарет.
          — В подземелье посадили, кнутом били, чтобы назвался. Я  попытался бежать, меня поймали. Я попытался отравиться, ко мне приставили стражу. Русские люди, что собрались в моем войске все знают, что я не Дмитрий, которого убил Шуйский. 
        Я им нужен, чтобы согнать с престола Шуйского, а потом делить власть. А это новая смута. Не открыла бы она ворота для покорения Московии королем. Патриарх Гермоген, как бы его не почитали русские люди, падет вместе с Шуйским, и останется Московия без царя и без патриарха. Не тебе ли, святитель, из рода бояского, из царевой родни, встать над смутой и оберегать православную веру, последнюю связь и надежду русских людей?
          — Чей я пленник? Твой или польский?
          — Ты не пленник. Тебя схватили, потому, как ныне могут схватить каждого. И убить могут каждого. Тебя в унижение посадили в одну телегу с гулящей девкой. Они не ведают, что творят. У меня ты не пленник. Можешь встать и пойти, куда на то твоя воля. В Москву к Шуйскому? Знаю, что не пойдешь. Так куда? Скажи. Я дам тебе провожатых. Где твои земли?
          — В Костроме.
          — В Костроме хозяйничает пан Лисовский. Знатный  гребежник. Воинство его в разбое неуемное.
          — И ты считаешь себя царем?
          — И цари прирожденные без власти оказывались. Что же обо мне говорить? Есть у нас венчаная царица Марина. Мы с ней под венцом в церкви не стояли. Царствовать ей, а не мне, потому и нужен в Московии патриарх, заступник православной веры. Я не неволю тебя, святитель, подумай о сиротстве твоей паствы!
          — Я остаюсь...
        В небольшой деревянной церквушке, в присутствии казацких атаманов во главе с Иваном Заруцким и московских перелетов, было объявлено царским указом о возведении митрополита Филарета в сан патриарха. Богданка вручил ему в дар золотой пояс и митрополичий посох. Филарет извлек из его наручья большой яхонт и подарил Богданке.

5

        Удаляя Михаила Скопина из Москвы в Новгород на переговоры со шведами, Шуйский полагал, что устраняет его от решающих событий под Москвой, тем самым отнимая у него славу спасителя Русской земли. Состоится ли союз со шведами, то еще неизвестно, а освобождение Москвы от поляков и Вора, то дело царя. Царю и приложится слава.                                                        
        Скопин не догадывался, что отсыл его в Новгород — изгнание. Думал, дядя — царь, послал его из величайшего доверия. Из Новгорода гонцов в Москву не пошлешь и из Москвы гонцы не доберутся. Все пути перекрыты поляками. Михаилу Скопину вольно действовать на свое усмотрение, не оглядываясь на бояр, воевод, на царя. О них и думать некогда, пересылаясь со шведами, сторожась воров и поляков.
         Вторым воеводой в Новгород Шуйский поставил Татищева, сообщника в убийстве царя Дмитрия, доверяя по этой причине ему более, чем племяннику. Отправляя его в Новгород, наставлял:
          — В государевом деле нет ни братьев, ни племянников, родная кровь иной раз ядовитее чужой. Скопин молод, гляди, чтоб младость не взыграла гонором. А куда уведет гонор, того не угадать.
        Михаил Скопин не любил Татищева за грубость, за глупость, за неумение обходиться с людьми, а новгородцы были чутки к проявлению московскими людьми грубости, ибо стояли всегда от Москвы особя. Даже погром учиненный новгородцам царем Иваном Васильевичем не вытравил у них чувства достоинства и памяти о вечевой свободе. Новгородцы ни в чем не считали свой город ниже Москвы, а по ремеслам, по торговле, по богатству того и превыше. Скопин видел, что они вслед за Псковым,не задержались бы с переходом на сторону тушинского Дмитрия, не страх перед Шуйским их удерживал, а гордость. Новгородская Господа считала свой город Северной Венецией. Малейшая ошибка в общении с ними могла привести к беде, ибо в городе было немало ненавистников Шуйского. Татищев требовал применить к колеблющимся силу, дабы предупредить измену. Скопин удерживал его, но своевольство сотоварища могло проявиться в любой час.
        Скопин собирал новгородцев, служилых и всяких людей из окрестных городков и селений в дружину. Брал всякого: и из ратных, и из тех, кто никогда в битвах не бывал, лишь бы было желание постоять за православную веру и Русскую землю. Ждал известий от посланных на переговоры со шведами дьяка Сыдавного и дворянина Семена Головина.
        После перехода Пскова к тушинскому Вору, в городе стало неспокойно. Псковичи засылали в город ходоков, уговаривали новгородцев присягнуть царю Дмитрию. Уговорщики находили согласных, ибо новгородцы ненавидели Татищева, а Скопину ставили в укор его родство с Василием Шуйским.
        Ожидать, когда вспыхнет бунт, даже если бы его удалось подавить — означало бы потерю Новгорода. И не навечно-ли? Скопин нашел разумное решение: выйти из города с дружиной, чтобы ее не потерять в междуусобье. Оставил новгородцев самим разобраться с кем им по пути: с Москвой или с Литвой? Скопин объявил поход к Иван-городу и к Орешку. В пути получил известие, что Иван-город и Орешек присягнули тушинскому Вору. Оставался выход: идти на Неву к шведам и поторопить шведского короля с подмогой. В пути его настигли посланцы из Новгорода. Били они челом от имени митрополита Исидора, от всей новгородской Господы, от старейших и молодших людей, от торговых и ремесленных сотен, чтоб Скопин вернулся оборонить город от польских налетов и воровских людей. За весь город целовали крест не прямить Тушинскому Дмитрию.
        Скопин вернулся. Не ожидал, сколь торжественную встречу устроят ему новгородцы. Встречали, как ни одного государя за всю историю Новгорода. Навстречу вышли все жители до единого. И стар и млад. Оделись в лучшие наряды, воеводу в глаза называли «ясным солнышком» и «белым соколом».
        Поворот в настроении новгородцев совершила верная весть, что на город движется с войском и воровскими людьми пан Кернозинский, прославившийся тем, что привел огнем и мечом к крестному целованию тушинскому Вору Торжок и Тверь.
         Скопин и Татищев пришли к митрополиту Исидору. Митрополит спросил:
          — Как воеводы рассудите? Встречать нашельников, затворясь, в городе или в поле? Доподлинно нам неизвестно велика ли у них сила?
        Скопин ответил:
          — Не то беда, что велика у них сила, беда в том, что у нас сила малая. Город им не взять, если не найдутся изменники, что ворота откроют.
        Татищев зло умехнулся.
          — Не много ли здесь о поляках говорено. Кто этих поляков и литву не бил, ежели знать, как за дело взяться. Ты, Михайла, держи город в обороне, а я выйду в поле пощекотать панов. Они, страх, как боятся щекотки.
        Скопин не любил бахвальства в ратных делах. Знал, что пренебрежение к противнику первый шаг к поражению. Не убийце Басманова и царя Дмитрия доверить защиту города. Не торопился оспорить Татищева, хотел поглядеть, как новгородцы откликнутся на предложение выйти навстречу нашельникам.
        Ночью пришли к Скопину сотники его новгородской дружины. Люди не простые. Владели они ратным делом, бывали в походах и битвах. В мирные дни — сотенные в гостиных, торговых и ремесленных сотнях. Их знали во всех концах города, с ними считалась новгородское людство.
        Староста суконной сотни, человек не молодой, переживший новгородский погром, учиненный царем Иваном Васильевичем, с прямотой, присущей властным людям, спросил Скопина:
          — Скажи нам, Михайла, как на духу, потому, как ныне одно слово может подвигнуть людей на братоубийство, скажи, нам в глаза глядя, взаправду ли был убит истинный царь Дмитрий, а в Тушино сидит вор, а не наш венчаный царь?
        Скопин не спешил с ответом. Ему важно было уяснить, всерьез ли спрашивают или уже решили для себя чему верить? Суконщик, не дождавшись ответа. высказал, что уже давно было для Скопина укором его чести и совести.
          — Князь, Михайло, тебе ли не знать истины? Ты состоял мечником царя Дмитрия. Почему ты не оказался при нем с мечом, а оказался при нем один Басманов, и тот был убит нынешним  вторым нашим воеводой Татищевым? И кому вернее знать, чем тебе, был ли он истинно царским сыном Марии Нагой, потому как ты вез к нему мать?
        Скопин осторожно спросил:
          — Что же нам надлежит рассудить? Были ли царь Дмитрий царским сыном или убит он или не убит?
          — Рассуди, князь, как ты сочтешь нужным.
          — Когда я вез  из заточения царицу Марфу, когда она встретилась с тем, кого называли царем Дмитрием в селе Тайнинском, я уверовал, что на царство пришел истинный сын царя Ивана Васильевича. Я и дяде своему Василию Шуйскому не поверил, когда он обличал царя Дмитрия, называя его Гришкой Отрепьевым, дьяконом Чудова монастыря. Ну и дьякон! А под чьим именем ему было скрываться, когда Годунов его по всей земел искал? И ныне мне еще думается, а не истинного царского сына убили в Москве? Не прирожденного ли нашего государя?
          — Ты — мечник! Что же не уберег?
          — Не простил бы я себе той порухи, да не случилось мне быть в тот час в Москве. Царь Дмитрий готовил поход на Польшу. Мне было велено собирать полки в Ельце. А без моего ведома их назад повернули.
          — Поворотили к нашей радости по домам. Объявили, что ляхи собрались царя убить. Вели нас царя спасать... А вышло, что нами стрельцов пугали.
          — Стало быть, ты у меня спрашиваешь, вправду ли царь убит?
          — На Пожаре стояла плаха. На плахе лежал убитый, коего царем называли, да я его живым в лицо не видывал.
          — Гляжу я, что по душе вам пришелся царь Дмитрий, хоты ты вот и в глаза его не видывал. Чем же он пришелся по душе?
          — Воин он был знатный. Не робел перед боярами, сказывают, что таскал их за бороды за лихоиимство. А еще, говорят, что прост был. Каждый мог с ним лицом к лицу слово сказать. Ухватистым был...
          — То правда! — согласился Скопин. — С медведем выходил бороться один на один. Рогатиной его поддел и через себя перекинул. Вот и скажу: не сидел бы тот Дмитрий в Тушино сиднем, а уже давно отворил бы ворота Кремля и свел бы с престола моего дядюшку.
        Слово молвлено, выпорхнуло, как птица на волю, а птице на крыльях все пути открыты. Знать бы Скопину, как это слово откликнется в свой час!
        Переглянулись меж собой новгородцы, обратили свои взгляды на суконщика, чтоб за всех говорил. Суконщик продолжал:
          — Верим тебе, князь, потому, как ты молод и в обмане не искусился. А теперь скажи: почему ты отдал нас Татищеву, чтобы нам с ним на литву и воров идти, а сам в городе остаешься?
          — Татищеву я вас не отдал и не решил еще встречать ли супостатов в поле или затвориться в городе. Татищев набивался литву бить в поле, а мне посмотреть бы, кого он с собой позовет?
          — Вот оно, какой оглоблей вылезло! Не на бой он нас звал, а литву встретить и в город привести. Нашел он причину. Привык на Москве быть из первых, Новгороду он не люб. Говорит, что за нужда город в осаду сажать, за царя Василия животов лишаться? И без Москвы, дескать, Новгород сам по себе.
        Скопин ответил:
          — Ныне измена не внове, каждый себя царем мнит. Время не ждет. Пан Керзоницкий идет на город. С каждым часом ближе и ближе. Собирайте новгородцев. Я поставлю вас перед Татищевым, вы расскажете  новгородцам, как он хотел Новгород под себя подвести, а он пусть ответит.
        Давно в Новгороде не скликали людей на площадь перед храмом  святой Софии. Вече — не вече, но это еще кто и как рассудит.
        Проведав, что скликают к храму новгородских граждан, Татищев до света пришел к Скопину и с угрозой в голосе вопросил:
          — Я людей на литву поднимаю, а ты их на вече скликаешь. Проясни!
          — Ни у меня, ни у тебя нет власти решить судьбу города. Как сами новгородцы решат, так тому и быть. Скажут литве отдаться, в бой на литву не пойдут, скажут биться с литвой, тогда и мы занадобимся.
          — Лукав ты, князь, да не оказались бы новгородцы лукавее.
        От Скопина ушел помраченным. Не собирался он делить власть в Новгороде с эти дерзким отроком.
        Утром, на площади перед храмом святой Софии собрались новгородцы. На помосте, воздвигнутом у собора — митрополит Исидор, Скопин и Татищев. В толпе нетерпеливые крики. Кто кричит, что надобно целовать крест царю Дмитрию, кто зовет граждан оборонять город от литвы. Хватают друг друга за грудки. Митрополит воздел крест. Приутихли. На край помоста вышел говорить Скопин.
        — Граждане новгородские! Я созвал вас не для того, чтобы рассуждать за кого нам стоять: за Москву и православную веру или за литву и папистскую веру? Стоять нам граждане за великий Новгород, а великому Новгороду за литвой не быть, не быть и за польским королем. А быть за литву и за польского короля, то лишиться православной веры. Не о том у нас распря, распря у нас от измены.
        Толпа вздохнула криком:
          — Кто изменники?
        Сам того, не ведая, произвел Скопин неотразимое воздействие, указав на врага близкого при приблежении врага пришлого. Так римские императоры и византийские базилевсы отводили от себя народный гнев.
        Скопин продолжал:
          — Пришли ко мне ваши новгородские люди и сказали, что воевода Татищев надумал вывести ратных людей в поле, оставить город без защиты и предаться в руки литвы и воровских людей. Я ставлю Татищева перед теми, кто его обвиняют, а вам рассудить бы!
        Суконщик и тут говорил за других.
          — Прямо говорю и крест в том целую, что Татищев собрался вывести новгородцев в поле не город оборонять, а сдать город литве и гультящим, чтоб стать хозяином города, отбить его от Московского государства и иметь за то благоволение короля Жигмонта и Вора, что засел в Тушино, чтоб они своей загребистой ложкой  хлебали щти сваренные нашими дедами и прадедами.
          — Держи ответ! — прозвучал голос митрополита, и он подтолкнул Татищева к краю помоста.
        Татищев, пошатываясь, сделал несколько шагов к краю помоста. Оторопь подламывала ему ноги, посадила голос. Убийца Басманова оказался жидок на расправу.
        — Господа новгородцы!  Господа новгородцы!
        Ему кричали:
        — Говори, как измену готовил!
        Татищев провыл:
          — Облыжно! Облыжно!
        Толпа ревела. Вышел суконщик и поднял руку.
          — Отпирается изменник. Мы того и ждали, что будет отпираться. Приберегли его челобитную царю Василию Шуйскому. Послал он ее с гонцом тайно, да мы перехватили гонца. Вот она челобитная.
        Суконщик извлек из-за пазухи свиток. Развернул. Поднес к Татищеву:
        Пошла перед глазами у Татишева земля, закачался в его глазах собор, опустилось небо.
          — Его рука, — продолжал суконщик. — Сличили мы с его грамотами. А в сей грамоте к царю Шуйскому поклеп на князя Скопина. Будто бы Скопин готов сдать город литве и ворам. Потому, как сам хочет подсидеться под царем и царство под себя забрать.
        Толпа охнула и замолкла, слышно стало, как галки галдят на соборе. Суконщик передал грамоту митрополиту. Замерла толпа, пока митрополит читал ее собравшимся. Татищев пал на колени перед Скопиным и крикнул:
          — По царскому повелению писано!
        Толпа взревела Люди ринулись на помост  схватили Татищева и кинули его в толпу. Утонул он в людских волнах.
        Скопин распорядился похоронить Татищева в Антониевом монастыре.
         Встречать Керзоницкого из города не пошли, и он не пошел на город, ибо подходили к городу крестьянские ополчения из Заволочья. Не стал польский налет искушать судьбу.

6

        Скопин отстоял Новгород. Раскол среди новгородцев прекратился. Если кто и тянул к ляхам — о том помалкивали. Однако до появления шведской помощи оставалось еще долго. Не очень-то надеясь на шведов, не теряя времени, Скопин увеличивал свою дружину, обучал ее ратному делу.
        Из Москвы вести не достигали, а вот Троицкий монастырь был для Скопина особой заботой. Из-под монастыря  приносили ему известия, что монастырь стоит и отражает польские приступы. Монастырь стоял, и Скопин видел, как меняется настроение у людей, что рождается надежда отбиться от супостатов: и от поляков, и от гультящих, и от всякого разбоя. Скопин говорил своим ратникам, что не погибнет дело избавления Русской земли, пока держится Троицкая обитель.
        Сапега то же оценил значение обороны монастыря. Прежде всего монастырь рассекал своей обороной пути к северным городам. Но только чисто военными соображениями можно ли было оценить упорство защитников монастыря, когда города и другие монастыри распахивали ворота перед польским воинством и всякими шайками без сопротивления? Теперь вся надежда на успешный подкоп под стены монастыря.
        О подкопах думали и в монастыре. Казаки — донцы, что пришли на защиту монастыря порешили искать подкоп по своему обычаю. Приметили со стен, что на лугу против Пивной башни не так-то много польских воинов. Надобно взять языка.  Наметились взять за Пивной башней. Ночью спустились на веревках со стен и напали на польские дозоры. Многих поляков побили, повязали нескольких пленных. В польском стане поднялась тревога. Поляки кому надо, а кому и не надо кинулись к Пивной башне. Монастырские воеводы, чтобы казакам было  легче уйти из смятни,  выпустили из ворот конных на Красную гору. Началась жестокая сеча в темноте. За конными вышли пешцы и разрушали туры.
         Потери понесли и осаждавшие и осажденные. Сапега вылазки не ожидал. Им овладело бешенство. Случился этот ночной бой 19-го октября. Сапега назначил приступ на 25-ое октября, не ожидая, когда подведут подкоп. На этот раз было решено приступить к стенам внезапно. Не было сказано войску, когда  будет назначен приступ. Сапега разослал конные дозоры между шанцами и стенами монастыря, чтобы никто не перебежал оповестить осажденных о подготовке приступа. Но в монастыре и без предупреждения догадались, что готовится приступ. Готовили угощение для пиршественного застолья с незванными гостями.
        Пушки зарядили рубленным дробом. Денно и нощно кипела в котлах вода, копились в чанах нечистоты. Опасались взрыва в подкопе, а где поляки его ведут никак не удавалось проведать. Прослухи, что проделывали под стеной не помогали. В храмах молились, каждую минуту ожидая взрыва.
        Осенние ночи долгие. Темнело рано. 25-го октября, как стемнело, поляки крадучись начали продвигаться к монастырским стенам.
         Ранее Сапега в первых рядах ставил казаков и гультящих. На этот раз впереди поставил поляков, чтобы сразу на стенах навязать осажденным рукопашный бой.
        Сначала ползли, чтобы тени не выдали движения. Когда до стен оставалась малость, со всех туров загрохотали пушки. Загорелись факелы и раздался вой, идущих на приступ.
        О том, что готовится приступ в монастыре догадались по тишине в польском стане, по горящим вдалеке кострам, что должно было бы показать осажденным, что в польском стане идет обычная жизнь. Польские пешцы и спешенные уланы воображали, что из монастыря не видят, как они крадутся. Дозорные и в темноте по знакомым им приметам заметили движение. Воеводы решили встретить приступ так же тихо. Сапега надеялся на внезапность, ему ответили внезапностью.
        Поляки последним броском достигли рва, начали забрасывать его сучьями и мешками с землей, монастырские стены опоясались огнем. Огонь открыли все пушки, со стен стреляли из пищалей. На тех, кто успел переступить ров, хлынули потоки кипятка и нечистот. Нигде на стенах не дошло до рукопашной. Тысячи верст пройдены налетами не для того, чтобы вариться в кипятке, задыхаться от нечистот и падать от выстрелов в упор. Приступающие откатились от стен.
        Сапега неистовстовал.
          — Трусы! Я не узнаю польского рыцарства. Где те люди, что с Баторием покоряли города?
          — А из Пскова едва унесли ноги! — охладил его неистовство Адам Вишневецкий.
        Сапега упорствовал:
          — Завтра повторим приступ! А пушки, чтоб до утра не умолкали!
        Ночью вызвездило. К утру лег мороз. Когда солнце осветило стены перед польским воинством  предстало зрелище, что содрогнуло души, даже у Сапеги вызвало озноб. Со стен сверкало под солнечными лучами золото и серебро на ризах священнослужителей, на окладах икон, а над ними высились наконечники копий. Со стен доносилось песнопение.
        Сапега видел, как слетели шапки с казацких голов, и  не стал поднимать свое воинство на новый приступ, но обстрел не прекратил. Ядра перелетали через стены. Ядро ударило в колокол, зазвенели о камни его осколки. Ядро влетело в собор, загасило лампады, а еще одно — расщепило иконостас.

7

        Приступ отбили. Поляки стреляли из пушек до вечера. К ночи обстрел прекратился. Долгорукий и Голохвастов советовались меж собой. Говорили, что поляки берегут порох на подкоп и решили, что надобно любой ценой найти место подкопа. Вызвали охотников на поиск. Приводили языков, но все без толку. Схватили, наконец, в ночном бою казака. Приволокли в монатырь раненого. Пока волокли, ухватив с двух сторон под руки, исходил он кровью и молил:
          — Православные, не дайте умереть без покаяния!
        Приволокли его в храм. Поставили перед архимандритом, удерживая с двух сторон, на ногах он не стоял. Просил слезно:
          — Сотворите великую милость. Сподобьте причаститься.
        Архимандрит велел подать Святые дары. Причастили. Архимандрит спросил:
          — Скажи кто таков, откуда родом, чтобы писать в поминальной?
          — Родом я из Дедилова земли рязанской. Примите мое покаяние!
          — Все грехи твои малого стоят против греха покуситься на обитель святого Сергия. Скажи в покаяние, роют ли вороги нашей обители подкоп?
          — Перед Святым причастем говорю: роют! Уже порох под землю кладут.
          — Где?
          — Несите на стену. Укажу.
        Положили на носилки. Подняли на стену. Указал на Пятницкую башню и на луговину перед ней. Архимандрит причастил его еще раз на стене, дал поцеловать крест. Умер казак с покаянием. Воеводам надлежало промыслить, как добраться до подкопа. Мало знать направление подкопа. Надобно найти его зев, откуда вытаскивают землю, куда закатывают бочки с порохом ? 
        Данилы Селявина братец, коего он мог носить на закорках, изменою перебежал к полякам. Данила вызвался пострадать за веру, искупить Оськину измену. Воеводы послали его добыть язык из тех, кто роет подкоп.  Ночь темная, безлунная. Данилу спустили на веревке со стены возле Пятницкой башни. Не мечом же двуручным орудовать, взял ослоп и аркан. Полз, стараясь не шуршать. Воеводы с нарядом стрельцов — на стене. Пушки изготовлены к бою. У ворот Красной башни засадная сотня на конях, чтобы в случае нужды выйти на подмогу Даниле.
        Полз долго. Перебрался через вал, коем обнесен польский лагерь. Услышал, что невдалеке идет какая-то  работа. Различил дозорных. Прополз между ними и замер. В нескольких шагах от него перекидывали из рук в руки бадейки с землей. Дальше пути нет. Глаза привыкли к темноте. Стал различать фигуры. Длинный строй, идет перекидка бадеек из рук в руки. Данила прикинул направление этой человеческой цепочки. И язык не нужен. Есть приметы, где искать зев подкопа. Приполз к монастырской стене к рассвету.
        Воеводы ждали Данилу. Тут же позвали на расспрос. Расспросивши, не медля, повелели насыпать земляной вал за Пятницкими воротами, и перенести из башни пушки на стены. Надо бы копать встреч, да времени нет. Решили сделать вылазку, найти зев и взорвать подкоп, пока не подобрались поляки под стену.
        Чтобы не выдать полякам своего интереса к Пятницкой башне, вышли на вылазки изо всех ворот. К подкопу повел монастырских всадников Данила Селявин. Развернулась жестокая сеча. Данила разил своим двуручным мечом, наводил ужас на улан, искусных в сабельных боях. Удары двуручного меча были неотразимы. Данила разрубал всадника до седла. До подкопа поляки не допустили, хотя потеряли немалое число своих. Монастырским удалось разрушить несколько тур, и уволочь с собой несколько пушек.
        Всю ночь в церквях обители молились, чтобы ночь минула без взрыва. На другой день, 11-го ноября, воеводы собрали всех, кто мог держать оружие в руках и построили полки для вылазки из ворот. Оберегать стены от внезапного нападения осаждавших поднялись женщины. Их оружие — котлы с кипящей водой и горячая смола. Надежда на пушки. Заряжены, в руках у пушкарей заженные факелы, дабы, не теряя времени, поджечь фитили на пушках.
        В тишине, ничем не предворяя вылазку, открылись ворота и всадники помчались на польские закопы. Данила Селявин на этот раз нашел дорогу к зеву подкопа. Он мчался впереди, вознеся над головой свой огромный меч. Уланы расступались перед ним. Вылазку возглавлял стрелецкий голова Иван Внуков. Он прикрывал стрельцов Никона Шилова и Слоту, которые несли с собой кули с порохом.
        Данило Селявин своим страшным мечом расчистил стрельцам дорогу к зеву подкопа. Запальщики Никон Шилов и Слота спустились под землю. Конные стрельцы и драгуны рубились на смерть.
        Ян Сапега вывел гусарскую хоругвь, чтобы отогнать стрельцов от подкопа. Они уже мчались, перестраиваясь в лаву, за их спинами развевались крылья... Грянул взрыв. Подземный гул прокатился до изножья Пятницкой башни. Из-под земли вырвалось пламя, и земля осела, образовав глубокий ров. Стрельцы, что обороняли зев подкопа от поляков, польские уланы, пытавшиеся оттеснить стрельцов от подкопа, все полегли, как ложится рожь под острой косой.
        Уцелело несколько монастырских всадников. В их числе Данила Селявин и монастырский слуга Ананий, искусник в ратном деле. Их окружили гусары. Данила, оглушенный взрывом, не успел увернуться от удара казачьего копья, пал сраженный. Его подхватили монастырские пешцы. Не сумели бы пешцы отбить Данилу, да Ананий ужасал драгун. Дивились они его искусству в сабельном бою.
        Сочли его завороженным. Казаки от него шарахались, драгуны падали сраженные им один за другим. Пан Лисовский завидев такое чудо помчался к нему. Ананий не знал, что удостоился поединка со столь знаменитым польским рубакой. Догадался, что перед ним знатный вельможа по богатой накидке и по золоченому шлему с перьями. Саблю бросил в ножны. Вскинул лук и пустил стрелу. Лисовский пал с коня. Казаки кинулись в рассыпную. Лисовского пленили бы, если не подоспели к нему на помощь гусары. Стрела пронзила Лисовскому щеку. Взял бы Ананий чуть в сторону, лежать бы разорителю русской земли в земле под Троицей.
        С монастырских стен трубили отбой. Много полегло защитников монастыря, но подкоп взорвали.
        Подкоп взорван! Осажденные будто бы родились заново. Поздравляли друг друга, как в Христово воскресение. Архимандрит служил поминальную службу по погибшим Никоне Шилове, Слоте и Даниле Селявине.
        В шатре у Сапеги сошлись воеводы польского войска. Явился и пан Лисовский с перевязанной скулой. Он постанывал от боли, говорить не мог, в немой досаде ударял правой рукой о левую. 
        — На пороге морозы, — сказал Адам Вишневецкий. — В мерзлой земле подкопа не сделать. Услышат!
        Сапега взорвался.
        — Я не сниму осаду! Оставить победителями этих седых грайворонов? Грай их раздается на всю землю. Панове знают закон всякой войны. Тот, кто вторгся  в чужую страну не имеет права потерпеть ни одного поражения. Оступить — это признать себя побежденными. Те города, что присягнули нашему царику, забудут о присяге и их придется вновь брать с боем, а на это у всей Речи Посполитой не хватит сил.

8

        Возведение митрополита Филарета в патриархи всея Руси обозначило наивысший подъем в пользу тушинского Дмитрия. В дальних городах иные еще верили, что в Тушине сидит подлинный царь Дмитрий и приглядывались, кто из московских людей становится на его сторону. Присоединение к нему Филарета подтолкнуло к признанию тушинского Дмитрия, тех, кто еще колебался. Многим уже казалось, что спор за царство между Шуйским и тушинским Дмитрием близок к завершению. Москва в осаде. Города Северы, южные города, северные — Псков, Ярославль, Вологда, Суздаль, Владимир сняли крестное целование Шуйскому и передались тушинскому Дмитрию. Скопин удерживал Новгород, стоял за Шуйского Смоленск. Рязанская земля не признавала ни Шуйского, ни тушинского Дмитрия. Рязанцы, вслед за жителями Москвы, называли его Вором.
        Гетман Рожинский считал, что идти на приступ Москвы бессмысленно. Стоило бы это огромных потерь, если бы и вообще не сгорело бы все польское воинство вместе с деревянным городом. И у Рожинского и у других польских военачальников укоренилось в сознании, что Москва и без штурма сама вскоре падет.
        Из Москвы, по-прежнему, что ни день являлись перебежчики: бояре, дворяне, служилые и иной московский люд. Иные умудрялись служить и тушинскому Дмитрию и Василию Шуйскому. Урывали и с той и другой стороны, что урвать удавалось. Иные действовали похитрее. Сын служил тушинскому царику, отец — Шуйскому, или наоборот. Дело становилось семейным. Кто бы не победил, семья при деле и не в опале.
        Когда началась осада Троицы, мало кто думал, что монастырь устоит. Да и, казалось, что могло изменить противостояние польским находникам одного монастыря, когда почти вся русская земля оказалась под поляками и тушинским Вором?
        Покусившись на Сергиеву обитель, начиная ее осаду, ни Ян Сапега, ни его сотоварищи не понимали на что они подняли меч, а когда начали понимать, что значит эта святыня для русских людей, уже было поздно что-либо поправить.У русских людей начинало пробуждаться сознание, что покорность тушинскому Вору и полякам подла и греховна. Не ради Шуйского поднимался у русских людей протест, а ради православной веры.
        Богданка, получив грамоту из рук посланного в Тушино от Симонетты, укрепился в мысли, что сядят на престоле Московского государства. Но он уже не был столь наивен, как в тот час, когда в Пропойске старик раввин внушал, что Бог избрал его, Богданку, для невероятного промысла овладеть царским престолом. Уверовав, что все свершается по воле Иеговы, Богданка счел себя в праве, если не сомневаться в Божьей воле, то хотя бы оглядеться, какие силы ведут его на московский престол. Рожинский и иные паны — всего лишь исполнители более могущественной силы. Так кто же из земных неоспоримых владык стоит за этими исполнителями? Польский король? О, нет! Польский король сам зарится на московский трон. Кто-то наделенный властью отставил короля в сторону, так же, как и в деле мятежа в Польше, когда царь Дмитрий готовил поход, чтобы объединить Польшу и Московию в противостоянии исламу.
        Тут-то и загадка!
        Казалось бы тут же и отгадка: объединение Московии и Речи Посполитой под короной короля Сигизмунда. Ныне, сидючи в Тушино, узрел он отгадку. Едва король вступил бы на русскую землю, как угасла бы рознь между русскими людьми перед вражеским вторжением. А еще и того проще. Король, быть может, и дерзнул бы идти войной на Московию, но тот же мудрый не дал ему ссуды на сбор войска. Божеское — Господу, людское — людям. Люди предполагают, Господь располагает. Утешится сей истиной и ждать исполнения Господней воли? Она проявлена. Он приведен к воротам Москвы. Но простит ли Господь бездействие? Объединились две силы, обе столь же могущественные, сколь и враждебные: римская церковь и поклоняющиеся Иегове, и подставили его, всего лишь былинку, вырванную из земли, поросшей сорняком, чтобы достичь одной цели — сокрушить Московию.
        Для одних — это вожделенное сокрушение православия и обретение новой паствы, поредевшей после победы Реформации, для других — сокрушение христианства на русской земле, ради торжества Иеговы и обретение тех земель, которыми когда -то на недолгий срок овладели хазары, приобщенные к иудейской вере. Разрушение Московии объединенными силами, а когда она будет разрушена, король без усилий присоединит к польской короне царский венец и обширные земли к Речи Посполитой. А что же останется Иегове? Что же окажется приобретенным на иудейские деньги?
        Прозрение приходит внезапно. Грамота, что прислана Симонеттой — всего лишь обман, вымогательство иудейских денег, ради целей римской церкви и захвата Московии польским королем. Не для того ревнивый иудейский Бог привел его, сына иудейского племени, к воротам Москвы, чтобы отдать ее польскому королю. Нет! Не быть тому! Именем царя Дмитрия пришло чужое воинство к Москве. Не пришла ли пора стать царем, а не только им казаться!
        Богданка призвал к себе Марину и Филарета. Рожинского не позвал. Он решил связать Марину и Филарета, а себя поставить между ними.
        — Позвал я тебя, государыня. И тебя, наш отец, патриарх, чтобы прочитать вам челобитную от наших людишек. Не первая и не последняя.
        — «Царю, государю, и великому князю Дмитрию Ивановичу всея Руси, бьют челом и кляняются сироты твои государевы, бедные, ограбленые и погорелые крестьянишки. Погибли мы, разорены от твоих ратных воинских людей, лошади, коровы и всякая животина побрана, а мы сами жжены и мучены, дворишки наши все выжжены, а что было хлеба разного, и тот сгорел, а достальный хлеб твои загонные люди вымолотили и увезли. Мы сироты твои, теперь скитаемся между дворов, пить и есть нечего, помираем с женишками голодною смертью, да на нас же просят твои сотенные деньги и панский корм. Стоим в деньгах на правеже, а денег нам взять негде...»
        Марина протянула руку. Богданка передал ей челобитную. Марина  взглянула на грамоту и пожала плечами.
        — Не крестьянишки сие писали, а кто-то за них старался. Их сожгли, у них отняли хлеб, а они царя челобитными донимают, будто в Тушине стоят амбары с хлебом для них. Наши холопы в Польше короля  челобитными не донимают. Все с голода не помрут...
        — Не все помрут, — согласился Богданка. — А вот те, кто не помрет, возьмут в руки оружие и дреколье и пойдут бить польских ратных людей. А их многое множество, вот этаких челобитчиков. Не столь горько, что они от меня отвернутся, а  беда, что и тебя государыня за одно с польскими людьми повяжут. И у короля не сыщется воинства, чтобы одолеть русских людей. Сколь славен рыцарскими подвигами пан Сапега, а вот уже скоро полгода, как монастыря не может взять ни приступом, ни осадой. Монастырь — не город. А если города затворятся, да на дорогах ни пешему, ни конному польскому человеку не пройти, ни проехать?
        Марина с презрением взглянула на Богданку, с усмешкой сказала:
        — Не мнишь ли ты себя подлинным государем, решаясь осуждать польское рыцарство?
        — Именем всклепанным на меня пришло польское рыцарство к Москве, и если отнять это имя, то долго ли оно продержится у ворот Москвы? Ты государыня, ты царица Московская, но своей Московии не знаешь. Я позвал патриарха на нашу беседу, был он близок к московским государям, Я хочу, его спросить, отдадут ли тебе русские люди трон, если польские люди будут грабить, жечь и насиловать их? И крыса, если ее поджечь, бросится на человека.
        — Готова ли, государыня, услышать мой голос? — отозвался Филарет.
        — Если твой голос не будет холопьем плачем.
        — Не  холоп я, государыня. И не холопьего рода, и не из разорившихся польских княжат мой род. Не крысой загнанной в угол оказал себя Сергиев монастырь. Не с крысой сравнивать русского человек, а с медведем. Медведь спит в берлоге, а поди стронь его. Знамо, что медведь и охотник разом оба погибали. Медведя на рогатину взяли, а он успевал охотнику снести голову. Думаешь царствовать, государыня, пора бы унять польскую вольницу.
        — Есть у меня еще одно письмецо, — вмешался Богданка. — Все читать не стану, прочту  о том, что из себя являет польский пан. Пишут в челобитной: «стоит у меня в деревне пристав твой государев, пан Мошницкий. Насильством взял у меня сынишка моего к себе в табора, а сам каждую ночь приезжает ко мне, меня из дворишка выбивает, хлеба не дает, а невестку у себя в постели насильством держит. Государь смилуйся!» А я говорю: государыня смилуйся! Смилуйся над своими подданными, защити их от польского разбоя!
        Марина раздраженно ответила:
        — Что ты хочешь, государь без государства и без царского венчания? Что ты хочешь, патриарх, поставленный волей не венчанного царя и без согласия вселенских патриархов? Что вы хотите? Чтобы я отказалась от польского рыцарства? А что взамен? Мужичье, которое тут же растерзает Шуйский? В Московии война одних русских людей против других русских людей. На войне всегда грабят и насилуют. Не к тебе, названному Дмитрием слать челобитчикам свои челобитья, а к царю Шуйскому. Терпят клятвопреступника и убийцу, того и заслужили перед Богом, за свои грехи и попустительства грехам.
        — Челобитчики не будут бить челом Шуйскому. От него отвернулись, отвернувшись от нас, куда им податься? С топором пойдут на нас. Государыня, пора тебе оказать себя царицей, а не только ею называться.  Или ты возьмешь власть, или явится на московский трон король.
        — Отказаться от польского воинства?
        — Я этого не сказал. Уйми это воинство, не уймешь, уймут его русские люди. То грядет!

9

        Власть пора было употребить. Пора было остановить одичание, охватившее русских людей, да власти не оказалось ни у царя Василия Шуйского, ни у патриарха Гермогена в Москве, ни у тушинского Дмитрия, ни у царицы Московской Марины. Польским находникам Роману Рожинскому и Яну Сапеге и их сотоварищам  безвластие в радость.
        Всплыли на поверхность жестокость, алчность, подлость, жажда убивать и жить, не сея, а пожиная посевы, сеяные чужими руками. Преступив законы человеческого бытия, множество людей спешили воспользоваться обретенной свободой от страха перед Господним наказанием, от угрызений совести, от чести и разума. Грабительство растекалось по замосковным городам, достигая Вологды, Устюжны, Соль-Вычегодска, Белоозерья, берегов Волги. В города, в посады, в села, в деревни, в починки, на погосты наезжали поляки и гультящие, брали, если находилось что брать, что можно было унести, а то, что унести было невозможно, сжигали. Забирались в лесную глушь в поисках укрывающихся от грабежей.
        Пропал бы, сгинул бы в бездну русский человек, если бы не сохранились бы в народной памяти бедствия татарщины, захоронившиеся в сознании на сотни лет. В грозный час новых бедствий ожила память и указала,что не дожидаясь милости от царей, осталось упования только на Бога и на себя.
        Сколько бы не нажито, поскорбев над потерей созданного трудами  дедов,  отцов  своими руками, оставляли жилища, уходили в леса в одиночку, семьями, с малыми детьми и стариками. Скрывались в непроходимых лесных урочищах, а кто имел силу в руках сбивались в ватаги и били на лесных дорогах  поляков и гультящих.
        За людьми, укрывшимися в лесах, поляки охотились с собаками. Но времена менялись. Уже охотились и за охотниками. Поляки, гультящие и запорожские казаки, страшась расплаты, спешили уничтожить тех, от кого могла придти расплата.
        Среди грабителей и убийц сыскался такой, что превзошел всех остальных.
        Атаман Наливайко из воинства пана Лисовского. Пришел он в Московию с запорожскими казаками. Не брезговал брать в свою ватагу всякого привыкшего к разбою. Слава о его жестокости ходила по Владимирской земле. 
        В город, в село, в деревню, в починки его ватага входила под рокот барабанов. Известно было, что на барабанах была натянута человеческая кожа, а тем, кто об этом не ведал, тому не затруднялись пояснить. Когда Наливайко входил в село, прежде всего перекрывали из села входы и выходы. Атаман скакал со своими ближними к церкви. Тогда было трудно найти церковь, которую не ограбили бы поляки. Наливайко разрушал церковь до тла. Если находили в церкви или у кого-то в избе иконы, их выносили на улицу и укладывали перед церковной папертью рядами. Наливайко, проезжая на коне, пробивал копьем головы святым, пророкам, Господа Иисуса Христа и Богоматери.
        Горе было тем поселянам, что не успели бежать из села. Их сгоняли к церкви и раздевали до гола. Мужиков ставили по одну сторону, баб, девок и девочек — по другую. Мужикам связывали руки и ноги. Наливайко подъезжал к мужикам и зычным голосом вопрошал:
        — А теперь, православные, укажите, где спрятался ваш Бог и Спаситель? Не спасает? А я вам покажу сатанинские игрища!
        Наливайко поднимал руку, то было знаком его людям. Его люди тут же набрасывались на баб, что помоложе, на девок и девочек. Насиловали на глазах их мужей и отцов, иных и до смерти. В то же время грабители шныряли по избам и хватали все, что оставалось до той поры не разграбленным. Что годилось в дело наваливали на возы, из остального  складывали костры и поджигали. Деревянную церковь поджигали, а каменную изгаживали. Костер разгорался, начиналось последнее действо — пытки. Выпытавали огнем, где у кого захоронки.
        К воеводе Вельяминову, что был поставлен во Владимире на воеводство Богданкой, пришли с челобитной все те, кем держалась власть в городе. Просили они воеводу бить челом царю Дмитрию ото всего владимирского людства, чтоб схватили Наливайку и избавили бы от его сатанизма. Вельяминов переслал челобитную в Тушино.
        Богданка призвал к себе Филарета и Марину. Филарета просил провозгласить сатанисту анафему, а Марину своей царской волей казнить атамана. Марина, узнав что атаман не поляк, а казак, указала его схватить. Богданка послал во Владимир людей из своего конвоя. Наказал, что если кто-то попытается его отбить, то живым из рук не выпускать.
        Воевода Вельяминов пошел на хитрость. Послал к Наливайке людей позвать его, якобы на облаву в городе. Наливайко живо откликнулся. В сопровождении самых отпетых головорезов прискакал к воеводиной избе. Вошел к Вельяминову в полной красе. Шубенка на собольем меху, шапка красного бархата, отороченная куньим мехом, на ногах сафьяновые сапоги. Едва он переступил порог, тут же на него навалились. В рот запихнули рушник, руки и ноги крепко появязали. Из избы вывалились стерльцы и открыли огонь из пищалей по людям Наливайки. Смелы были разбойнички в разбое, а от стрельцов разбежались. Не медля, запихнули атамана в мешок, мешок кинули на розвальни, и под бережением московских людей помчали из города.
        Отбить Наливайку в пути не успели. Лисовский, узнав, что Наливайку увезли в Тушино, примчался к Сапеге, дабы вместе спасать атамана. Сапега тут же погнал вестовщиков в Тушино с грозным посланием царику, чтобы, не медля, освободил бы атамана.
        Богданке загадка. Не успели Наливайку поставить на расспрос, а вот уже гневный окрик. Но пришло время оказать свою власть.
        В тронном зале царь и царица. На лавках вдоль стен думные бояре, на патриаршем месте Филаретт.
        Стрельцы ввели Наливайко.Руки связаны, на ногах путы. Ободрали его еще во Владимире, обрядили в посконные штаны, на плечи накинули драный зипушнико. Атаман потерял грозный вид. Нечесаная борода висела мочалкой.
        — И этот жалкий сморчок объявил себя слугой сатаны? — воскликнул Филарет.
        Наливайко ответил:
        — То дело сатаны, кого ему брать в слуги, а кого холопом. Не тебе партиарх, холопу сатаны, рассуждать!
        Богданка остановил Филарета, собравшегося отвечать, жестом руки.
        — О сатане не будем говорить, мы об нем ничего не знаем. Ты, Наливайко вор и грабитель, а вовсе не слуга сатаны. Как вор и грабитель поставлен на суд царицы, а обвиняют тебя в напрасных смертоубийствах и в мучительствах невинных людей.
        Наливайка  тряхнул бороденкой и поднял глаза на Богданку. Богданка поежился под взглядом его серых водянистых глаз.
        — Невинных, говоришь? Ныне у московитов нет невиновных, все виноватые, потому и стать им всем добычей сатаны. Кто у московитов сидит на престоле?  Один, что засел в Москве, цареубийца и место ему в пекле у сатаны. Другой... О другом и говорить нескладно. Жидовин... То не в грех, а в смех! Говоришь, что я вор и грабитель. В чем я своровал? Людишек московских примучивал, так того они сами достигли. Мучил, насиловал, но каждый раз прежде заставлял их молиться, чтоб Господь оборонил их от моих сатанинских забав. Молились, да Бог отвернулся от них.. Как же теперь думать? Думать, что Бога нет? Если Бога нет, то нет и сатаны. Тогда каждый себе Бог и сатана. Тогда и убить не в грех, и помучить не в грех!
        — Есть, по твоему, Бог или нет? — не выдержал патриарх.
        — Не тебе бы спрашивать, это мне тебя спросить бы! А тебя  спросить бы, когда трупик отрока зарезанного Шуйским для обмана изымал в Угличе из могилы, кому ты тогда служил? Богу или сатане?
        Вмешался Богданка.
        — Разговорился ты не по спросу. Мы тебя за грабежи и убийства судим, а не за сатану.
        — Отвечу! Отчего это молитвы тех, кто от моей руки погибал до Бога не доходили? А потому не доходили, что они от Бога отвернулись и сами себя отдали сатане. Развязывайте мне руки и ноги, одежонку я без вас справлю, а я пойду творить свое дело.
        Богданка собрался было отвечать, но его опередила Марина:
        — Что вы тут разговорились не к месту о Боге. Властью, данной мне Богом, повелеваю казнить этого убивца лютой казнью!
        Стрельцы подхватили под руки Наливайку и выволокли прочь. Долго не канителились. Тут же перед царскими хоромами отрубили ему голову.
        К Сапеге под Троицу прискакал гонец с грамотой от Богданки. В грамоте прописано: «Ясновельможный пан Ян-Петр Сапега! Ты делаешь не гораздо, что о таких ворах спрашиваешь? Тот вор Наливайко наших людей, которые нам великому государю служили, побил до смерти своими руками дворян и детей боярских и всяких людей, мужиков и женок 93 человека. И ты бы к нам вперед за таких воров не писал и нашей царской милости им не выпрашивал; мы того вора Наливайку за его воровство велели казнить. А ты б таких воров вперед взыскивал, сыскав, велел так же казнить, чтоб такие воры нашей Отчины не опустошали и христианской  истинной крови не проливали».
        Гонец к Сапеге только со двора выехал, Рожинский ворвался к Богданке, гремя саблей об пол. Не здороваясь и не чинясь, возвысил голос:
        — Ты!.. Ты казнил Наливайку? Ты посмел казнить Наливайку? Он с первого дня с нами в походе. За него просили паны Сапега и Лисовский. Ты вообразил, что ты взаправду царь? Кто ты такой, чтобы казнить наших людей?
        Богданка усмехнулся и позвал:
        — Пойдем, гетман! Я тебе что-то покажу,
        Привел Рожинского в то, что называли тронным залом, подвел к трону и предложил:
        — Садись, гетман, садись князь на трон, коли посмеешь, не я тебя остановлю!
        Рожинский задохнулся от ярости.
        — На кого ты голос поднимаешь!
        — Как не знать, кого я на трон зову? Садись на трон! Что же не садишься?
        — Ян Сапега... — прорычал Рожинский, но Богданка оборвал его.
        — Ян Сапега не может разорить гнездо черных вранов. Не может одолеть монастырь. Без меня, всех польских людей попятят с московской земли в одночасье. Иди, гетман, своей дорогой, а у меня своя. Тебе ли не знать, кем она предопределена?
        Рожинский зарубил бы за такую дерзость любого, но в гневе его не покинул разум бывалого поединщика. Ему ли не знать, что ему никак нельзя остаться без этого царика?

10

        Рожинский, Ян Сапега и пан Лисовский, а с ними все польское воинство пребывали в уверенности, что вот-вот падет Троицкий монастырь и Москва откроет им ворота. Не только у польских вождей, но и у польского воинства утвердилось мнение, что своей отвагой и умением в ратном деле они покорили Московию, потому не стесняли себя ни в грабежах, ни в поборах.
        Примеряя русские обычаи и характер русских людей к польским порядкам, они не принимали во внимание ни  противостояния русских татарскому игу, ни той закалки, которую получил русский характер в бедствиях несравнимых с испытаниями, выпадавшими европейским народам.
        Богданка, надеясь установить хоть какой-либо порядок разослал по городам тарханные грамоты, освобождавшие присягнувшие ему города и уезды от всяких поборов, вне обычного тягла. Однако тут же начались поборы. Не успевали  люди расплатиться с царской казной, как наезжали сборщики от Рожинского, от Сапеги, наезжал Лисовский, а еще польские волонтеры, сбивавшиеся в грабительские шайки.
        Присягнувшим тушинскому Дмитрию такое ограбление и в воображении не являлось. Из Тушино шло полное разорение. Наливайку казнили, но каждый день появлялись новые Наливайки, не менее жестокие, хотя сатаны всуе не поминали. В Тушино везли челобитные, а челобитчики уже брались за оружие, не дожидаясь царского ответа, прибегали вестовщики из городов, что города снимают крестоцелование Дмитрию.
        Под Троицкий монастырь приходили известия, что отряды, посланные собирать продовольствие, наталкиваются на сопротивление и гибнут в провальных лесах от мужиков и посадских. Сапега отрядил Лисовского усмирять мятежи. Лисовский метался от одного города к другому. С ним уже дерзали вступать в бой. Он рассеивал мятежников, но едва уходил к другому городу, они вновь собирались и на дорогах нападали на поляков. Земля разгоралась полымем под копытами польских налетов.
        Сигизмунд уже не считал Московию способной к сопротивлению и готовился к походу, чтобы закрепить под своей короной покоренную  Русь. Но шляхтичам было не по нраву нести военные расходы. Сейм не утвердил военные расходы, предпочитая, чтобы войну оплачивал кто-либо другой. Сигизмунд надеялся на субсидии папского престола, полагая, что если Рим субсидирует Рожинского, почему же тому же Риму не вложить эти деньги в королевский поход. О том, что папский престол субсидировал Рожинского не своими средствами, королю не дано было знать.
        На королевские засылы о субсидиях Рим не отвечал. Волей неволей королю пришлось обратиться к папскому нунцию Симонетте. Сигизмунд переносил на него обиду на папу. Симонетте ждал часа, когда король сделает первый шаг к сближению. И дождался.
        Король и королева, лукавая дочь лукавой королевы Марии Наваррской, пригласили Симонетте в Вавельский замок на семейный обед. Симонетте очень бы удивился королевской ласке, если бы секретарь короля, отец Барч, не делился бы с ним замыслами короля найти средства для похода в Московию.
        Обед соответствовал сану гостя. Изысканные блюда, итальянские вина. Королева Констанция сама любезность и дружественность.
        — Я потерял дорогого друга, — говорил король. — С Рангони мы были в согласии относительно интересов апостольской церкви в Московии. И мы равно были огорчены, когда предприятие с царем Дмитрием, благословленное папой, не оправдало надежд. Мы могли верить в его истинное царское происхождение, могли и не верить, то и другое имели равные основания. Огорчает отсутствие у него благодарности. Он обманул Римскую церковь и вознамерился поставить Речь Посполитую под московскую корону. Я не исключаю того, что в Риме нашлись сторонники столь несбыточного предприятия. Сначала он обманул меня, затем он обманул бы папу и разрушил бы апостольскую церковь в Речи Посполитой. Если уж говорить об объединении Речи Посполитой с Московией, то почему же не под польской короной? Если говорить о легитимности, то мое право на московский престол неоспоримо. Оно не чуть не меньшее любого царственного рода Московии. Я потомок великого Ольгерда, женатого на княжне из Рюрикова рода. Сегодня не впадают ли в Риме в еще более горькую ошибку? Московский престол предназначается проходимцу без роду и племени. Относительно первого
Дмитрия могли быть сомнения, относительно сегодняшнего ни у кого сомнений нет. Он даже не шляхтич, а человек иудейской веры.
        Симонетте поправил короля.
        — Он крещен и является сыном апостольской церкви.
        — Но не каждый же встречный имеет право на престол! — возмутился Сигизмунд.
        — Да, он не имеет даже призрачных прав на престол. Но он не первый встречный. Искали того, кто мог бы сыграть предназначенную ему роль. Московиты захотели признать его царем, хотя мало кто сомневался, что он совсем не тот Дмитрий.
        — Как захотели, так и расхотят. В Риме знают о моем праве на московский престол.
        — Право вашего величества неоспоримо, но отстаивать его — это война!
        Сигизмунд снисходительно улыбнулся.
        — Война? С кем? Московское государство рассыпалось. Вам известно, что уже несколько раз московские бояре предлагали мне царский венец при польской короне. Они говорят, что поддерживают самозванца лишь для того, чтобы низложить с престола Шуйского. Мой поход не будет войной.
        Симонетте решил облегчить королю переход к делу.
        — Каким бы войско ни было, его снаряжение и поход требуют не малых средств. Я вижу, ваше высочество, что вы хотели бы найти в моем лице просителя субсидий в Риме.
        — Браво! — воскрикнула королева. — Приятно иметь дело с умным человеком. Я начинаю верить, что посол папы Павла сумеет продолжить дело начатое Стефаном Баторием.
        Симонетте опустил глаза. Не по скромности, а из-за неловкости смотреть на оголенные плечи королевы и излишне открытую грудь. Ему подумалось, что если бы королева оказалась в Риме, она имела бы успех у кардиналов. Он ответил:
        — Продолжить дело Стефана Батория — удел его высочества. Не надо преувеличивать мою скромную роль. Я лично не вижу задачи более грандиозной, чем приобщение московских людей к апостольской вере. Уже много веков христианство страдает от раскола. Имя того, кто положит начало великой унии будет почитаться святым. Весь вопрос — пришел ли на это час?
        — Король с твердостью ответил:
        — Я вижу, что наш гость предпочитает иносказания прямому ответу. Речь Посполитая не готова к большой войне. О войне, как войне, я не посмел бы заговорить с папой. Речь идет о частном деле короля. Наша конституция во многом ограничивает власть короля, но в деле войны дает королю особое право. Я своей властью могу начать войну, не согласовывая ее начало с сеймом. Тогда военные расходы мое частное дело. Королевская казна пуста. Мятеж подорвал финансы страны. Я не знаю какие привести еще аргументы, чтобы папа субсидировал мой поход в Московию? Более подходящего часа мы не дождемся.
        Король пришел в возбуждение. В нарушение этикета он встал из-за стола.
        — Несколько веков усилий, надежд и неудач. И вот настал час! Московское государство сокрушено смутой. Медведь ранен. Ранен смертельно. Охотники стоят около него, и нет у них пороха в пороховницах, чтобы добить  зверя. Кто-то в Риме смирился с тем, что на московский престол взойдет самозванец. Кардинал Боргезе может пожелать, чтобы мы считали нынешнего Дмитрия за того, который царствовал, но для московских людей пожелание  кардинала Боргезе — ничто! Как только не станет царя Шуйского, они не дадут ему царствовать ни часа. Нашими руками мы уберем Шуйского, а они изберут царем своего боярина. Ни у Рожинского, ни у Сапеги не достанет сил им помешать. Мы стоим на пороге изменения судьбы всей Восточной Европы. Еще одно усилие нашего народа и родится государство, которое положит конец распространению ислама и вернет Константинополь в лоно апостольской церкви. Промедлив, мы вновь  окажемся лицом к лицу с враждебной нам Московией.
        — Браво, государь! — воскликнула Констанция. — Наш гость должен согласиться со столь неопровержимыми аргументами.
        Симонетте ответил королеве:
        — Ваше высочество может не сомневаться, что я подробнейше извещу Рим о нашей беседе.
        Король вернулся к столу и уже более спокойно сказал:
        — Не забудьте о шведах. Союз шведов и Шуйского прямая угроза Речи Посполитой. Нужно ли Риму усиление протестантов?
        Прощаясь с королем, Симонете, завершая беседу, сказал:
        — Итак, я не ошибусь, если извещу Рим, что ваше высочество, готовит поход на Москву?
        — И ждет благословения папы!

11

        Карательный поход Лисовского озарил пожарами замосковные города. Лисовский обставил дороги виселицами. Горели села. Жители убегали в леса. Запустели города. Не было тех жестокостей, которые не были бы употреблены поляками, литовцами и русскими гультящими для подавления восстания. Но едва лишь отряды Лисовского и других польских карателей, осыпаемые проклятиями, уходили в другой город, оживали пепелища, и всяк, кто способен был держать в руках какое-либо оружие, хотя бы цеп для молотьбы, сбивались в отряды и привечали на дорогах «лисовиков». Русские люди поднимались с колен. Ярость зажгла сердца людей по натуре излишне спокойных и терпеливых. Но ни Лисовский, ни Ян Сапега, ни Рожинский не хотели этого видеть, упоенные надеждой, что вот-вот падет Москва. Перелеты и изменники укрепляли в них эту надежду.
        Богданка не был столь беспечен, как польские воеводы. После долгих сомнений и колебаний, поверив, что Господь избрал его для свершения великих дел, решил, что настало время действовать. Казнь Наливайки была всего лишь испытанием сопротивляемости польских панов. Взвились в обиде, гневались и отступились. Все польские вожди были теми же «наливайками», каждый в свою меру. Тех русских людей, коих притягивало к Тушину имя царя Дмитрия, польские воеводы, не думая о последствиях, отталкивали. Начиная свой поход из Пропойска и Стародуба, Богданка был далек от понимания ратных дел, хотя и был начитан о военных походах древних греков и римлян, куда больше, чем любой польский воевода. Как урядить полки, как их расставить в битве и до се не знал, но уловил во время стояния в Тушино нечто более важное, чем расстановка полков. Догадлив был от природы, потому понял, что настрой войска более важен, чем то, как уряжено оно в полки.
        В Тушинском лагере чуть не ежедневно происходили стычки русских и поляков. Но то еще полбеды. Беда пришла, когда начали откладываться от тушинцев города, что по собственной воле целовали крест, а ныне готовы терпеть Шуйского. На лесных дорогах избивали поляков те люди, которые еще вчера были готовы идти против Шуйского. И уже доходили из Новгорода известия, что собирается оттуда гроза. К молодому воеводе Скопину стекались со всех городов люди. Что-то надо было предпринять решительное, а польские военачальники все еще надеялись на свои силы, собирались взять Москву осадой. Зимние дороги перехватить способнее, чем летние. Рожинский перехватил подвоз к Москве из Рязанской земли, Сапега под Троицей отрезал Москву от Суздальской земли. В Москве наступила дороговизна.
        А тут вдруг незваным явился в Тушино ведун Михайло Молчанов. Богданка допустил его к себе.
        — Жив ведун? Ко времени пришел. Имею известие, что из дальних краев везут ко мне всему делу заводчика князя Григория Шаховского. Зло вы  тогда надо мной подшутили, назвав меня царем вдове в Серпухове. До горькой беды довела меня ваша шутка — до царя без царства, без верных подданных и под чужим именем. Дьявол меня к вам натолкнул, когда вы с князем Шаховским выводили коней из конюшни, да князь попугал вдову в Коломне, указав на меня, как на царя. Видит Господь, что я о таком исходе и помыслить не мог. Как во сне живу и конца сна не вижу. Погадал бы,ведун, чем сей сон закончится?
        Молчанов взглянул раздумчиво на Богданку.
        — Ведовство мое может быть всяким. Могу на горящих углях узреть предстоящее. По звездам раскрываются судьбы. В воде под мельничьим колесом могу увидеть, что ожидать впереди. Только зело опасно в свое будущее заглядывать, иной взглянув тут же и концы отдаст. Знать бы тебе, как царь Борис Годунов сам себя погубил.
        — Сказывали мне, будто его невестка отравила.
        — Скажут всякое... Когда наш Дмитрий объявился и на Москву шел, Годунов спросил ведунью Алену, что ему ожидать. Духовидица она. Она ему приказала похоронить полено, тем и предсказала скорую смерть. У него от страха перед Дмитрием ум отнялся.
        — От сильной отравы не только ум и жизнь отнимется. Я не хочу, Михайло, чтоб у меня ум отнялся. Уповаю, Михайло, на Бога, да еще на тебя и на князя Шаховского. Вы придумали, вы запутали, вам и распутывать. Все мы в Господней воле, и смертным не дано ее предугадать. Ведовство твое от сатаны.
        — Нет, Богдан, не от сатаны. Я в Бога верую, Христу поклоняюсь.
        — Не с тобой, сатанистом, говорить о вере. А все же спрошу! Един ли Господь на небесах?
        — Бог один и другого быть не может.
        — Тогда тебе первый спрос. Бог один, почему же тогда русские люди ненавидят польских людей, хотя и те другие веруют в Христа, поляков нехристями считают?
        — Повидал я этих нехристей в Самборе. У них вера другая, а я истинной православной веры.
        — А еще спрошу тебя, един ли Бог или множество разных Богов?
        — Веруют татары в Аллаха. Разве он Бог? Не Бог, а всего лишь выдумка...
        Богданка раздумчиво произнес:
        — Твоя правда! Бог один и других нет. Христос проповедывал о едином Боге — отце. Разве до Христа не было единого Бога? Единого Бога познал еще Моисей. Так, что мы все одной веры, а все остальное от лукавого. От сатаны, что искушает людей, дабы овладеть их душами. Сатана расколол веру в Единого, ибо сказано: «разделяй и властвуй». Потому не желаю я от тебя сатанинского ведовства. Послужил бы мне без сатанизма.
        — Гляди сам. Не мне же тебе указывать. То ваша затея с князем Шаховским...
        Богданка все еще пребывал в размышлении о том, как бы сдвинуть дело загрязшее в Тушино. Он ждал Шаховского, надеясь, что князь что-то измыслит. Дождался. Ночью побудил его Михайло Молчанов, поставленный им наибольшим над своей стражей. Молчанов объявил:
        — Князь Шаховской с Кубенского озера прибыл. Стража держит его у ворот.
        — Пусть у ворот подержат, а ты приготовь чем встретить дорогого гостя. 
        Богданка приоделся. Молчанов, между тем, накрыл на стол, что нашлось  в поздний час под рукой. На столе поставли заженные свечи. Шаховского ввели из темноты. Облеплен с ног до головы снегом. Раздался знакомый для него голос.
        — Здравствуй, князь! Привел Господь свидеться!
        Шаховской узнал голос царева толмача Богданки Откуда бы ему взяться? Скрылся тогда под Путивлем бесследно. Шаховской скинул рукавицы, чтобы протереть глаза , заслежившиеся с перехода из мороза в тепло. Молчанов подошел к князю, снял с него шапку, принялся распоясывать тулуп.
        — Михайла? — удивленно прохрипел остуженным голосом Шаховской. — Это каким же случаем ты здесь?
        — Тем же случаем, что и ты, князь! Государь наш ждал тебя, вот он перед тобой!
        Богданка вышел на свет. Шаховской приложил ладонь ко лбу, вглядваясь в Богданку из-под ладони.
        — Князь Григорий, не бойся перед тобой не призрак! Не ты ли мне накликал?
        Молчанов пояснил:
        — Перед тобой, князь, царь всея Руси, а по нашему обиходу, давний наш приятель Богданка.
        — Промерз я! Не ко времени насмешки надо мной строить.
        — Насмешку ты придумал, князь! В Коломне вдову до немоты удивил, а перевозчик до сего дня ждет царя Дмитрия. Садись, князь, к столу. С мороза впору согреться.
        — Я сяду, коли приглашают, что бы там не было. В лесу от мороза сосны лопаются. И чару налью.
        — И  мы чары нальем! — поддержал Молчанов, а Богданка добавил:
        — Все, что мое, то и твое, князь! Гляди какую судьбу мне предрек.
        — Не в посмех, так не в посмех. Я не из легковерных.. В пути думал, кто же осмелился всклепать на себя царское имя, но тебя.... царем? Как это ты на такую подставу осмелился?
        — Как да почему, то долгий сказ. Отогреешься, князь, отдохнешь с пути, тогда уж...
        — Еще чару выпью, вот и отогрелся. Мы с Ивааном Болотниковым в Туле изнывали от того, что не было вести о подставе под имя царя Дмитрия. Искали, да нашли топор под лавкой. Но ежели и вправду царем назвался и тебе с тем прозванием  не убили, тогда Богданка, думать надобно, как нам  московское царство ставить. Сесть на царство и казаться царем — это еще не царствовать. Ныне русская земля — котел кипящий. Сунь руку — мясо до костей слезет, сам в котел полезешь, одни кости останутся.  Нам бы этот костер, что под котлом ляхи разожгли, погасить, ляхов проводить бы с русской земли, чтобы и дорогу сюда забыли. Вот тебе, Богданка, первый спрос: Троица стоит?
        — Троица стоит и наносит урон пану Сапеге.
        — Всю дорогу, как меня везли, на каждом привале спрашивал: стоит ли Троица? Падение Троицы — победа ляхов, а коли устоит — наша победа. Тогда Шуйского гнать, а о царе промыслим сами без ляхов.
        — Самая большая заноза — Новгород. Сидит там Михайло Скопин и ждет шведов, которые обещали придти на подмогу Шуйскому.
        — Шведы — это сила.То не наши служилые и мужики, а ратники умелые. Найти бы чертеж московской земли.
        — Отдохнул бы, — посоветовал Богданка.
        — Придут шведы, тогда отдохнешь.
        Богданка развернул перед Шаховским чертеж Московии, составленный еще царевичем Федором Годуновым.
        Шаховской спросил с насмешкой в голосе:
        — А вот теперь покажи мне,государь, где пределы твоего государства, а где Шуйского?
        — На чертеже указывать дело неверное. Там сегодня одно, а завтра другое. Нас с Шуйским разделяет не земля, а народное мнение. В людских душах лежат пределы. Одних к Шуйскому тянет, других в Тушино. Одним Шуйский не люб, другим не любы ляхи. Нам собирать силы посередке.
        Пришлось Шаховскому еще удивиться. Никак он не ожидал этаких рассуждений от Богданки, над которым смеялся во время побега из Москвы.
        — Набрался ты, Богданка, государевой премудрости. Тогда скажи, что надобно, чтобы войти в Москву и овладеть царством?
        — До Москвы шел, так без ляхов не дошел бы, а как здесь осел, вся помеха от ляхов.
        — О ляхах потом. Псков у нас. Новгород — заноза. Если Скопин двинется на Москву со шведами, русские люди от тебя к Шуйскому побегут. А без ляхов, как остановить шведов? А теперь скажи без утайки, Марина Мнишек — как? Твоя супруга, стало быть?
        — Перед людьми, не перед Богом.
        — Это, как понять?
        — Она сама по себе, а я сам по себе. Она венчана на царство, а я — кто? Богданка, на том и все. Еще и цариком называют.
        — Марина к ляхам тянет?
        — Тянула к ляхам, ныне поняла, что из их рук царства не получит.
        — А ты из рук ляхов получишь?
        — Из их рук царство Сигизмунд получит и станет королем польским и царем московским. Это, как тебе, князь?
        — Запутано вы здесь обустроились. А всему преткновение — Василий Шуйский.

12

        Всю зиму шли переговоры со шведами. Скопин имел полномочия от Шуйского выпросить помощь у шведов любой ценой. Между Москвой и Новгородом все дороги перехвачены. Скопину это на руку.
        Шведы обещали выставить пять тысяч воинов. Из них три тысячи пеших и две тысячи конных. Жалование этому войску потребовали тридцать две тысячи рублей и за выход в поле пять тысяч. Российское государство должно было отказаться от приобретений в Ливонии, а еще шведы потребовали Карелу с уездами. Скопин согласился на эти условия. Пришлось принять обязательство, если шведскому королю придется идти на Польшу, Шуйский должен будет выступить в подмогу. Швеция претендовала на военный союз с Московией.
        Договор был подписан 28-го февраля в Выборге. Шведские войска под началом Якова-Понтуса Делагарди выступили до подписания договора, опасаясь попасть на весенний разлив рек.
        30-го марта шведские войска подошли к Новгороду. Делагарди и шведские генералы прибыли в город. Скопин ожидал шведов у Софийского собора. Полководцы встретились на площади на глазах новгородцев. Оба молоды. Новгородские красавицы заглядывались на них.
        Яков-Понтус Делагарди родился во Франции, рос и воспитывался в Швеции, куда уехал его отец протестант, не ужившись с католиками. Воинскую славу начал добывать на войне с поляками, когда Сигизмунд рвался приобрести шведскую корону. Побывал в плену у поляков. Научился польскому языку, приобрел нелюбовь к гонористому и хвастливому шляхетству. Освободившись из плена, воевал во Фландрии под началом знаметитого полководца Морица Нассау-Оранского, учился у него осаждать города, уряжать полки в полевых сражениях. Вернулся в Швецию прославленным полководцем.
        Скопину не довелось пройти выучку в европейских войнах, где сражения развертывались по чертежам. Боевое крещение получил он в боях с Ивашкой Болотниковым. В боях жестоких, в которых не берут в плен и не сдаются. Славу воеводы заслужил по умению выигрывать сражения, а не по родству с царем.
        Русский и шведский воеводы съехались перед Софийским собором. Обнялись, еще не угадывая, что их свяжет дружба сверх и поперек интересов короля Карла и царя Василия. Толмач не понадобился. Бывший польский пленник и бывший мечник царя Дмитрия равно владели польским языком.
        Первым держал слово гость.
        — Его величество, король шведский наслышан о бедствиях Московской земли, которую по попущению поляков терзают обманщики, называясь представителями царственного дома и губят землю и народ. Чтоб зло не распространялось, его величество король по просьбе вашего государя, послал на помощь несколько тысяч ратных людей, а когда нужно будет, пришлет еще и более для Московского государства против ложных царей. Король желает, чтоб ваш государь и все Московское государство процветало вечно, а враги, взявшие теперь такой верх, получили бы должное наказание на страх другим.
        Скопин, по обычаю, поклонился, коснувшись рукой земли и ответил:
        — Благодарю, и вся земля Русская благодарит великого короля Карла, что он по христианскому милосердию оказывает нам помощь. Великий государь наш, слава Богу, находится в благополучии, и все подданные Московского государства ему прямят. Только каких-нибудь тысяч восемь бездельников, по незнанию, пристало к четырем тысячам поляков, да к двум тысячам казаков и разным разбойникам. Они заложили дороги к Москве, Смоленску и Новгороду. Мы доселева против них не ходили большою силою, ожидая вашего прихода. Воры выбегают, пустошат земли и тотчас прячутся за валы и остроги. Мы здесь уже стоим тридцать семь недель. Новгородскую землю пустошили две тысячи литовских людей да тысячи четыре московской земли воров. Наших градских людей побито сотни четыре. Как только услышали воры, что вы приходите, тотчас убежали от Новгорода: одни в воровской тушинский обоз, а другие в Старую Русу. Как только слух разойдется по Московской земле, что вы пришли, так многие, что теперь отложились, принесут прежнюю покорность.
        В Новгороде шведы не внове. Сохранилось в народной памяти, как приплывали из-за моря находники на лодиях, украшенных головами неземных чудовищ, грабили новгородскую землю или нанимались служить русским князьям. Ходили сказания об их железном строе, что пронзал и пешее и конное войско. Ныне со шведами торговали, а теперь вот, они явились в подмогу.
        Скопин приветил гостей обедом. После недолгого пирования, остались они вдвоем с Делагарди.  Делагарди спросил:
        — А теперь скажи, воевода, что в твоих словах правда, а что ты говорил для утешения новгородских людей? С четырьмя тысячами поляков, и с толпами разбойников, как не справиться Московскому государству?
        Скопин насмотрелся на обман с молодых лет. С молоду понял: обман радует на час, а потом давит могильным камнем всю жизнь. Испугается шведский воевода, пусть уходит. Потому ответил:
        — Есть в моих словах правда, есть и неправда.
        — Начинай с неправды, — подсказал Делагарди.
        Скопин вздохнул и продолжал:
        — Нам вместе идти в бой, а это и смерть принять вместе. Скажу тебе без утайки, потому как  нам нужно доверять друг другу или расстаться до беды в размыслии, коли станем в недоверии. Неправда в моих словах сказанных прилюдно, что все московские люди прямят государю. В том главная беда нашего государства, не будь этой беды, не понадобилась бы помощь короля Карла, а поляки и воры ни дня не стояли бы у стен Москвы. Не люб русскому люду государь, не люб и тушинский самозванец. Вот и мечутся меж нелюбым государем и прямым вором. То первая правда, а  о неправде сказанной забудь. А еще неправда, что поляков на московской земле всего-то четыре тысячи. То в Москве так считано, да никто их не считал. Не считано и казаков и всяких разбойников. И считать без пользы. Сегодня они в сборе, завтра в разбеге, а потом опять в сборе. Одни уходят, приходят другие. Правда же, Яков , в том, что когда в городах и селах увидят у меня в руках силу, так сами отойдут от тушинского Вора и погонят поляков с нашей земли, сколько бы их здесь не грабительствовали бы.
        — Я доволен твоим ответом, князь. А теперь скажи: кого ты защищаешь и что защищаешь? Кого мы вместе будем защищать в Московском государстве? Не любого русскими людьми царя и твоего родича?
        — Не следовало бы мне, царскому воеводе, отвечать на твой вопрос. Но мы не на посольском съезде и не в переговорной избе. Равно проливать кровь и русским и шведам. Не утаить того, что каждому видно. Не царя нам защищать, а Русскую землю и русских людей от окончательной погибели, а там, что Бог укажет.
        Делагарди крепко пожал руку Скопину и растроганно молвил:
        — Я никогда не забуду, что ты не хитрил со мной, и я с тобой буду без хитрости. А теперь надобно тебе подписать договор, что составили твои и королевские послы в Выборге и заплатить жалование моим солдатам. Нужно ли тебе, чтоб подписать договор снестись со своим государем?
        — Снестись с государем сейчас невозможно, а потому я подпишу договор и поставлю малую царскую печать.
        Скопин развернул листы договоров, русский и шведский, проверил хорошо ли очинено перо, подписал оба договора и скрепил их печатью.
        Делагарди смотрел за Скопиным. Искал в нем хотя бы тень колебания. Решительность молодого воеводы его порадовала, ибо статьи договора были суровы, по ним передавались русские земли шведской короне.
        Делагарди принял свитки договора, осмотрел печать и подпись.
        — Царский воевода, Михайла, ты вершил государево дело, не оспорит ли царь Шуйский твою подпись?
        — Оспорил бы, коли мог бы обойтись без помощи короля Карла.
        — Я принимаю твою подпись. Римские полководцы обладали иной раз большей властью, чем императоры. По европейским понятиям ты, воевода, генералиссимус, а генералиссимус в военное время обладает государевой властью. В сей день, в сей час у тебя власти больше, чем у твоего государя, ибо в твоих руках русское и шведкое войска.
        Начались трудности с жалованием. Скопин не мог собрать всей оговоренной суммы. Делагарди поверил ему на слово. Воеводы начали уряжать полки, но весеннее солнце растопило снега, размокли дороги. Поход пришлось отложить. Скопин о том не сожалел. Нашлось время перенять у шведов ратного умения и привыкнуть к согласованным действиям.

13

        Раннее половодье весной 1609 года приостановило всякое движение войск. Гуляли по дорогам только мелкие разбойничьи отряды. К просухе на дорогах готовились и под Москвой в Тушинском стане, и в Новгороде, и Сапега под Троицей.
        Промысел под Москвой оставался за гетманом Рожинским. На Новгород польские воеводы выставили пана Зборовского, с ним князя Шаховского во главе русского ополчения из тех, кто примкнул к тушинскому Дмитрию. Бельмом в глазу оставалась Сергиева обитель, удерживая у своих стен воинство Сапеги. Меж польскими воеводами состоялся сговор начать действия сразу и против Скопина и против Москвы и против монастыря.
        10-го мая Скопин пришел в Софийский собор и отслужил молебен за победу над супостатми. Распустив знамена его войско выступило в поход. На первых шагах стояла задача овладеть Торжком, чтобы затем грозить Твери. 10-го мая вышло из Тесова и войско Делагарди.
        От Новгорода до Торжка триста верст. Болотистые края. Шли, не поспешая, высылая вперед сильные дозоры. Слух о том, что войско Скопина и шведы стронулись из Новгорода, обогнал их движение.
        16-го мая прискакали на Валдай выборные от Торжка, и от имени городских и посадских людей принесли повинную за свое шатание и целовали крест стоять против ляхов и воров. С ними Скопин послал отряд под началом Кирилла Чоглокова с наказом оборонять от воров Торжок.
        К Твери шли польские хоругви и воры под началом Зборовского и Шаховского.
        Рожинский собирал рассеянные польские отряды и воровских людей, готовя приступ к Москве.
        Сапега готовил приступ на Сергиеву обитель. Его обнадеживала тяжелая обстановка в монастыре. Зима и теснота среди укрывшихся за его стенами привели к болезням, что острой косой косили без разбора и беженцев, и монахов, и ратных людей. Ряды защитников поредели. Слабые духом роптали. Монастырские запасы спасли от смертного голода, но жизнь осажденных была полуголодной. Казалось, еще одно усилие ляхов и обитель падет. Доброхоты из православных казаков сумели известить монастырских, что Сапега пойдет на приступ в ночь с 27-го на 28-ое мая.
        На стены вышли все, кто еще держался на ногах. И не только ратные люди. Не толко монахи. Вышли женщины, подростки и дети. Кипела в котлах вода и смола. В заборалах были разложены тяжелые камни, стояли на готове чаны с нечистотами.
        Едва стемнело, поляки и воровские люди устремились к стенам. Открыли огонь изо всех пушек. Тащили лестницы, катили тарусы. Разгорелось пламя факелов, колебалось огненными волнами.
        Сначала приступавших встретили огнем монастырские пушки с верхних ярусов. Когда приступавшие подошли к рву, ударили пушки подошвенного боя. Поддерживал их залпы огонь из пищалей. На этот раз поляки проявили упорство. Перелезли через ров, начали приставлять к стенам лестницы. Сверху на них посыпалась толченая известь, выжигая глаза. На тех, кто поднимался по лестницам лились кипяток, смола и нечистоты. До рукопашной на стенах не дошло. Каменный дроб из пушек косил поляков рядами, врывались в их ряды каленые ядра. Сапеге не удалось остановить отступление от стен. Из ворот вырвались на конях монастырские ратники. Гнали польских находников по Климентовскому полю до их стана.
        На рассвете в шатре у Сапеги собрались полковники и ротмистры. Пришли князья Вишневецкие Адам и Константин. Пришли осудить за неудачу, но Сапега, угадав их настроение, опередил:
        — Не меня судите — себя судите! Слишком легко нам дался поход на Москву. Москва лежала перед гетманом Рожинским без всякой защиты. Почему же не вошли в Москву? В Москву потому не вошли, что драться надо было, а ранее города без боя открывали ворота. Не брали ни городов, ни крепостей — нам их сами московиты отдавали. Шли мы сюда на прогулку, а прогулка кончилась. Итак, панове, снимать ли осаду?
        Многие пришли с этой мыслью. Сапега опередил. Тут же всем стало очевидно, что уходить от стен монастыря нельзя. Уйти — это признать поражение и открыть сообщение Москвы с северными городами, когда уже Скопин и шведы вышли из Новгорода. Порешили остаться и еще раз попытаться взять монастырь приступом.
        Рожинский, не очень-то надеясь, что Зборовский и Шаховской остановят движение Скопина и шведов к Москве, решился на то, на что не решался во все время осады. Он поднял польские хоругви и пешие полки гультящих и казаков на захват Москвы. 5-го июня польское войско и воры вышли ночью на берег Ходынки, чтобы на рассвете начать пререправу. Когда рассвело, он увидел на противоположном берегу московскую конницу.
        Рожинский дал знак к переправе. Опасный момент, хотя и не широка и не глубока речка Ходынка. Московские конники не помешали переправе. Четыре гусарских хоругви устремили свой удар на центр построения московских конных полков. Соблазнился он надеждой опрокинуть московскую конницу. Четыре гусарских хоругви устремили свой удар в центр построения московских конных полков. Подвела Рожинского привычка к налетам и к тому, что не встречали поляки серьезного сопротивления. Не догадался, что московские воеводы умышленно вызывали его атаку. За московскими полками стояли в затае «гуляй-города». Московская конница и не собиралсь  держать атаку гусар. Она рассыпалась в разные стороны, и гусары оказались под пушечным и пищальным огнем из «гуляй-городов». Московская конница соединилась в строй и ударила на казаков и гультящих. А казакам и гультящим с какого рожна кровь проливать за поляков? Наступление на Москву захлебнулось, не начавшись.
        Московское войско вышло к Ходынке с единственной целью остановить польское наступление. Преследовать поляков не стали. Московским воеводам бросить бы все силы на Тушино. На том о тушинском Воре осталась бы только память. Рожинский успел собрать рассеянные полки за земляным валом тушинского лагеря.
        Между тем, под Торжком развертывались события, которые должны были придать еще более мрачную окраску неудаче Рожинского под Москвой. Пан Зборовский вел за собой четыре тысячи польских ратников, с Шаховским шли до тысячи казаков и гультящих. По тем временам, когда поляки удачливо шли к Москве из Стародуба — сила немалая.
        Вышли из Твери к Старице. С налета взяли город и сожгли его до тла. Жителей перебили, не щадили и детей. Столь жестокая расправа не вызвала жалости у Шаховского, но ужаснула грядущими последствиями. Известие о старицком погроме потекло в северные города. От Вора отшатнулись те, кто еще прямил ему или колебался.
        Из Старицы Зборовский и Шаховской повернули на Торжок. Не предугадали, что известие о старицком погроме их опередит. Скопин, не медля, скорым маршем  отправил подкрепление воеводе Чоглокову под началом шведского полковника Горна. Вел Горн восемьсот всадников и двести пеших. Пеших для скорого перехода посадили за спиной конных.
        Зборовский и Шаховской подошли к Торжку. Чоглоков сел в осаду. Торжковцы поклялись умереть, но в город поляков не пустить. Шаховской едва сдерживался, чтобы не порвать со Зборовским. Поляки своими руками толкали людей на сторону Шуйского.
        Первый приступ торжковцы отбили. Повторного приступа не состоялось. Осажденные увидели со сторожевых башен суету в польском войске. Польские хоругви торопливо выстраивались в боевой порядок спиной к городским стенам.
        На дороге, что вела с Верхнего Волока облаком встала пыль. Торжковцы догадались, что к ним идет на подмогу Скопин.
        Зборовский спешил воспользоваться тем, что его войско было построено, а противник на марше. В польском войске протрубили атаку. Но едва разнесся рев труб, на ходу, без суматохи, как бы при разводе на плацу, шведские роты построились в боевой порядок. Пешие встали за конницей в четыре линии, оперев мушкеты на треножники.
        Конные полки сходились на рысях. Сходились лицом к лицу тяжеловооруженные шведы и польские уланы. Зборовский придержал гусар, в том и ошибся. Шведы встретили улан залпом из пистолей. Уланы напоролись на длинные копья, строй их был разорван. Шведы пустили в ход длинные тяжелые рапиры.
        Шаховской, спасая уланские хоругви, послал своих конных. Но куда его гультящим деваться в бою со шведами. Их тут же опрокинули и все польское воинство побежало прочь.
        Шаховской и Зборовский уходили стремя к стремени. Ни взлеты его крамолы, ни ее падения, ни монастырское заточение не лишили Шаховского способности мгновенной оценки событий. Он помалкивал, а мог бы подсказать Зборовскому, что здесь, под Торжком переменилось польское военное счастье, что польским находникам уже нечего искать на русской земле. Он еще не знал, что очередной приступ Сапеги отбит под Троицей, но мог бы объяснить полякам, что оборона  Сергиевой обители подняла русских на защиту своей земли, что отныне тушинский Дмитрий  сможет продержаться только русскими руками, а поляки стали для него гибельной помехой.
        Ничего объяснять Зборовскому князь Григорий не захотел. Не настал еще час порывать с поляками, но не отказал себе в удовльствии унизить польского пана.
        — Не доводилось мне встречаться со шведами. Для них бой, что перестроение на плацу. Вот они — истинные воители!
        Зборовский нашел оправдание.
        — Узкое место. Негде было развернуть хоругви.
        — Тесно нам, тесно и им. Они в бою, как одна рука.
        — Одну руку легче рубить, — не сдавался Зборовский.
        Пришли в Тверь. Зборовский тут же попытался отрубить шведскую руку. Он послал письмо Делагарди, дабы отговорить его от союза с царем Шуйским. Он писал: «Вероломные, изгнавшие царя Дмитрия из Москвы, обманули вас. Мы не страшимся оружия вашего, но по любви Христианской советую вам, как нашим единоверцам, действовать с нами для возведения Дмитрия на его отеческий престол. В противном случае Бог да судит вас, да покорит под ноги нам: ибо мы не повинные в пролитии крови и жаждем вашей».
        Шляхтич, посланный Зборовским, прибыл в шведский стан под Торжком с важностью, присущей послам. Еще не передав письма Делагарди, принялся укорять шведских офицеров.
        — Чего ищут шведы в этой проклятой Богом стране? Царь Московский, дядя вашего союзника Скопина, вовсе не царь, а самозванец и убийца. Думаете, что он поможет вашему королю против нашего короля? И не думайте! Надеетесь получить жалование? Не надейтесь, царство разорено. В этой стране и ограбить нечего, все разграблено.
        Офицеры не отвечали говорливому шляхтичу, а слова его пересказали Делагарди. Делагарди прочитал письмо при шляхтиче. Тут же на обороте письма написал ответ: «Я пришел сюда в Московское государство решать не словами, а оружием: кто справедлив — поляки или москвитяне. Мое дело служить своему королю, устраивать воинские ряды, мечом рубить и из ружья стрелять, и не рассуждать с вами о Дмитриях. Впрочем, вы, служащие тому Дмитрию, за которого вышла Марина, вдова прежнего Дмитрия, не слыхали разве, что ваши соотечественники поляки отняли у шведов Пернову?»
        Письмо свое Делагарди не передал посланному, а отправил  с пленным поляком. Шляхтичу сказал :
        — А тебе посланный Зборовским, ответ держать за то, что ты нарушил посольское право и подговаривал моих офицеров к измене.
        Шляхтича посадили на кол.
        Отрубить у Скопина шведскую руку не удалось. Шаховской для себя отметил, что Зборовский в своем письме к шведам на первое место выставил интересы царя Дмитрия. Стало быть, сие прикрытие поляки намерены охранять до последнего часа.
        В Торжке Скопин дождался смоленского ополчения. По пути в Торжок смоляне выгнали поляков и воров из Дорогобужа и Вязьмы. Пришли три тысячи ратников бывалых в боях. Скопин и Делагарди решили, что с таким подкреплением можно промыслить над Тверью. Завидев с крепостных стен приближение войска Скопина, Зборовский вывел польско-воровское войско из города, чтобы встретить противника в поле.Он возлагал надежду на  удар гусарских хоругвей. Удар гусарских хоругвей взялся отразить Делагарди с шведскими полками и европейскими наемниками.
        Вот-вот начаться битве, но разразилась гроза с проливным дождем. Отсырел порох, поникли тетивы на луках, разъезжались конские копыта, у пеших  вязли  в глине ноги. Зборовский отвел свои войска в город. Три дня войско Скопино стояло без движения. Не вылезали из города и поляки.
        На исходе третьего дня прояснило. Поднялся ветер. Под его порывами на глазах просыхала земля. Скопин приготовил свои полки к приступу. 13-го, июня при поддержке шведской пехоты, Скопин выбил поляков из Острога. Гусарские хоругви, уланы и гультящие побежали из Твери к Волоколамску. Часть поляков засела в тверском кремле. Скопин не стал приступать к кремлю, полагая, что поляки сами выйдут и сдадутся. Войско свое повел к Городне. Казалось, что путь на Москву чист. До Москвы чуть более ста верст.
        В Городне Скопин получил ошеломляющее известие. Делагарди со шведами вышел из Твери, но двинулся не вслед за русскими полками, а повернул вспять к Новгороду. Идти без шведов на Москву? Войско Скопино росло с каждым днем, однако состояло оно по большей части из людей без ратного опыта из вчерашних землепашцев, посадских, огородников, сидельцев и всякого дворового люда.
        Скопин не имел права перед всей русской землей рисковать своим ополчением, поэтому под Городней переправился через Волгу и трудной дорогой, болотистыми лесами, пошел на Калязин. На Калязин путь чист для всех, кто из северных городов захочет примкнуть к его ополчению. Немедленно надо было узнать, что случилось со шведами, не изменил ли дружбе Делагарди, либо был вынужден был подчиниться мятежникам?
        Скопин еще из Ногорода разослал по городам требование присылать деньги на освобождение Москвы из осады. Деньги из городов поступали туго. Все было ограблено поляками. Не помогал и царь Василий, хотя еще не пуста была царская казна.
        Делагарди прислал своего секретаря с объяснением поворота шведов на Новгород. А еще напомнил, что задержка жалования, то одно дело, а к тому же не выполняется договор о передаче Карелы шведскому королю, как то было оговорено в договоре.
        Скопин вел переговоры с Делагарди, собирал деньги, а в это время разворачивались события у Сергиевой обители.

14

        Зборовский и Шаховской прибежали из Твери к Троицкому монастырю. Полки Шаховского редели в пути, разбегались воровские люди. Потеряв немало своих поляков, Зборовский не успокоился. Ему казалось, что перевес в бою под Тверью был на его стороне, а сгубила дело случайность.
        В шатер к Сапеге впереди шел Зборовскимй, за ним Шаховской.
        — Шведы отведали остроту польских сабель! — воскликнул Зборовский, входя в шатер.
        Сапега встал навстречу, но радости по поводу их прибытия не изъявил, встретил с иронией.
        — Почему же вы здесь, а не в Новгороде?
        Зборовский оглянулся и выдвинул вперед Шаховского
        — Пан Ян, хочу тебе представить князя Григория Шаховского. Князь всему делу заводчик. Таков за ним утвердился в Тушино титул. С Болотниковым был взят в Туле и заточен в подземелье. Шуйскому первый враг.
        Сапега не выразил даже обычной приветливости.
        — Словом, Скопина вы не остановили. Где он сейчас?
        — По срокам в Твери! — ответил Зборовский.
        — От Твери до Москвы для конницы три перехода, для пеших неделя. Это как же вас понимать? Через неделю Скопин будет у ворот Москвы?
        — Потому мы к тебе и прискакали, а не в Тушино. Он пойдет в Тушино, а мы ему на спину руки наложим. А монастырь надобно взять!
        Зборовский взял со стола зрительную трубу и вышел из шатра. За ним вышли Сапега и Шаховской. Зборовский навел зрительную трубу на монастырь. Некоторое время молча разглядывал стены, а затем, разыгрывая удивление спросил:
        — И это лукошко, ваше воинство пан Ян не могло взять?
        Шаховской в душе ликовал. Сначала Сапега уязвил Зборовского, а теперь Зборовский уязвил Сапегу. Зборовский не отказал себе в удовольствии потоптать Сапегу и продолжал:
        — Это, пан Ян, не по радению. Не узнаю польское рыцарство. Как же нам встречать Скопина, когда мы не можем взять это лукошко?
        Сапега не был настроен к насмешничеству.
        — Пан Александр, — сказал он строго. — Я мог бы вам предложить взять это лукошко. Да ты явился один, без войска. А один не только в поле не воин, но и не воин под стенами крепости. Ныне не до шуток и не до хвастовства. По твоим словам, Скопин будто бы под Тверью, а у нас известия, что он в Городне переправился через Волгу и идет на Калязин, если уже не в Калязине. С Калязина ему путь не на Москву, а к нам под монастырь, на выручку этому лукошку. А навстречу ему, как идти, сняв осаду с монастыря?
        Зборовский потерял задорность и молвил:
        — Иного не дано, как брать монастырь приступом.
        — В том тебе случай, пан Александр, поправить свою неудачу под Тверью.
        Под Троицей случился в те дни неудачливый тушинский воевода Михаил Салтыков, умчавшийся из Орешка при приближении шведов. Искал он, где спастись, Тушино ему показалось ненадежным убежищем, потому перебрался к Сапегае.
        Зборовский призвал его к себе и поручил склонить монастырь к сдаче.
        Салтыков выехал под стены монастыря с белым флажком на пике. Его узнал Долгорукий. Из заборала на стене кринул:
        — Что занадобилось орешскому воеводе?
        Салтыков отвечал:
        — Не беседовать же, надрывая глотки. Я один и без оружия. Впустите, обскажу вам, что сегодня происходит на русской земле, а там сами решайте, как вам далее пребывать за своими стенами.
        Салтыкова в монастырь впустили. Приняли его архимандрит, Долгорукий и Голохвастов.
        — Сказывай, Салтыков, с чем пришел? — обратился к нему архимандрит. Салтыков напустил на себя вид сочувствующего. Горестно вздохнул и молвил:
        — Открывайте ворота на милость ясновельможного пана Сапеги. Ваш монастырь остался малым островком. Царь Василий с его боярами в руках истинного царя Дмитрия. Их пособники все схвачены. Вот-вот придет гетман Рожинский со всей своей силой и тогда монастырю и дня не устоять. Все московские люди узнали царя Дмитрия. Воистину он царь дарованный Богом. Царь Дмитрий послал меня и повелел вам сказать, если не покоритесь, то патриарх Филарет отлучит вас от церкви, Рожинский со своей силой возьмет монастырь и будет на вас его немилость. А еще вам надобно знать, что и Михайло Скопин уже с нами.
        Не весело и вовсе не до смеха слушать изменника, но слушая его россказни смеялись.
        Отвечал Долгорукий:
        — Мы тебя впустили, как русского человека, думая, что расскажешь, что делается за нашими стенами, а ты пришел  сказывать небылицу. Вовсе ты уже не русский воевода, а польский прихвостень. Вот если бы ты сказал, что Михаил Скопин под Тверью берега Волги поровнял телами супостатов, а птицы и звери насыщаются их телами, мы поверили бы. Ну, скажи, как на духу, пред тобой отче архимандрите, что тебя побудило придти сюда с таким обманом? Много полегло в земле польских людей, а с ними и изменников, и остальным место найдется и тебя кара постигнет. Мы тебя приняли, как русского человека, проводим, как супостата. Иди!
        Салыткова вывели к воротам. Выводили к воротам, накинув мешок на голову. Так с мешком на голове и за ворота выпихнули. А один из стражей, ухитрился выплеснуть на него котел с нечистотами.
        Сапега и тот  поднял его на смех
        — Шел петухом, а вернулся обосранной курицей.
        В ночь на 31-го июля Сапега назначил приступ. В монастыре осталось не так-то много ратников. Уже и Егорке Шапкину пришлось оставить свой топор и обучиться пушкарскому делу. Взяли оружие в руки и женщины. Не стало троицкого богатыря Селявина. Но не иссяк запас пороха, ядер и дроба. Не иссякли и духовные силы у защитников монастыря. Вдохновляла их надежда на Михаила Скопина.
        Повторяя устрашающие повадки, поляки и гультящие начали приступ с шумовством. Гремела боевая музыка, истошно вопили приступающие. Стреляли из пушек, пищалей и пистолей. Ни боевая музыка ляхов, ни вопли, ни выстрелы, давно уже не устрашали защитников Сергиевой обители. Они спокойно ждали, когда приступающие подойдут на верный выстрел из крепостных пушек.
        Ближе, ближе накатывается к стенам пламя факелов. Пушки подошвенного боя грянули залпом. С верхних боев осажденные открыли огонь из пищалей. Беззвучно опустилась на ляхов туча стрел. Осаждающие остановились и отпрянули от  стен. Зборовский попытался вновь повести поляков на стены. Подошли к стенам. Полились им на головы кипяток и горящая смола.
        Крика хватило до утра. Рассвет рассеял тьму, выстрелы со стен стали язвительнее.
        Зборовский и Шаховской пришли в шатер Сапеги. Мрачны польские воеводы. Сапега объявил:
        — Лукошко с вороньем постоит. Скопин перешел Волгу и подошел к Калязину. Идем на Калязин, а лукошко, чтоб воронье не разлетелось, посторожат казаки.

15

        Младость звала к быстрым действиям, разум подсказывал Скопину, что надежда на прекращение лихолетья на русской земле в его руках. Один неосторожный шаг, одно поражение в битве с польским и воровским войском могут отозваться падением Москвы.
        В Калязине у Скопина собрались значительные силы. Действовали его послания по городам еще из Новгорода, а его победа под Торжком и Тверью подтолкнула колеблющихся. Русские люди увидели в нем воеводу, коему можно доверить свою судьбу. Войско увеличивалось с каждым днем, но он понимал, что не в численности его сила, а в выучке, тех, кто приходили.Их надобно было учить, вооружить, накормить. Времени учить не было. Скопин видел успех в «гуляй-городах». Всякий крестьянин умеет рубить срубы. Леса на срубы зватало. Здесь и шведу Христиану Зоме, которого прислал Делгарди на скорую допомогу, было чему поучиться. Движущихся крепостей он никогда не видел, но сразу оценил  боевую силу небольших волнорезов и против конной атаки и при столкновении с пешим строем. Скопин пересылался с Делагарди, но тот никак не мог повернуть с Валдая взбунтовавшихся наемников, требующих уплаты жалования.
        Звездный час полководца подстерег Скопина в Калязине. Доброхоты принесли ему верное известие, что Ян Сапега , а с ним Лисовский со своим налетами, усиленные гусарами, присланными гетманом Рожинским, вышли из-под Сергиевой обители и движутся к Калязину, имея до десяти тысяч ратных.
        Перед Скопиным выбор. Уходить берегом Волги в Ярославль и затвориться в городе или принять сражение? Скопин стоял в монастыре местного чудотворца святого Макария. На решение оставалась одна ночь. Он отстоял вечерю, истово молил Господа  просветить и надоумить. Потом уединился в келье, понимая, что советчиков в столь судьбоносном деле быть не может.
        С первых своих битв под Москвой с Болотниковым, Скопин понял, что главная опасность для воеводы это пренебрежение к противнику. Десять тысяч польского воинства, хотя и разбавленного отчасти воровскими людьми, сила грозная. Осторожность подводила к решению уйти от сражения, оттянуть его сроки, а необъяснимое чувство противилось этому решению.
        За грубо сколоченным столом, сидел он в келье в глубоком раздумье. В дверь постучали. Вошли смольняне, ярославцы и иных городов люди, что прибились к нему уже в Калязине. Говорили:
          — Наслышаны мы, воевода, что собрался ты в отступ к Ярославлю, а перед нами враг наш неминуючий. Не миновать его, сколько бы не уходили от встреч с ним. Не малые мы дети. Знамо, как лихи поляки в бою, сколь искусны они рубиться на саблях. А ты положись на нашу ненависть к чужеедам. Господь благословит спасти наши души. Нам смерть краше в битве, а не на колу или на виселице. Ты пойдешь в отступ, так мы без тебя здесь останемся, хотя бы и на погибель!
        Вот оно выражение того же чувства, что и его останавливало. Оно неслышно передавалось  ему в подсознании. Он приказал готовиться к битве.
        Дозорные донесли, что польское войско стало в Рябовой пустыни, не доходя четырех верст до реки Жабны. Полякам или обходить изгиб реки по бездорожью и болотам, или переправляться через Жабну. Скопин выслал дозорных, и отряд конных под началом князя Борятинского следить за тем, где поляки наметятся переправляться.
        Поляки сошли с дороги, обошли переправу под Никольским монастырем и вышли на берег неподалеку от впадения Жабны в Волгу.
        В ночь с 17-го на 18-ое августа они встали на берегу у большого села Пирогово. Утром начали переправляться, в ночь с 18-го на 19-ое закрепились на правом берегу Жабны, готовя переправу всего войска. Начать переправу не успели. Утром поляки увидели перед собой все ополчение Скопина и шведов. Пришлось отступить на левый берег. Вслед за отступающими начал переправу Скопин.
         Зборовский перекрестился.
          — Слава Богу! Хвалили юного воеводу, пугали нас его ратной премудростью, а он сам в петлю лезет.
          — Того не разумею, почему он сам голову под меч кладет? — добавил Сапега.
         Польское войско не препятствовало переправе. На то и расчитывал Скопин. По его разумению поляки возрадуются возможности сбросить его войско в реку.
        Поляки не трогались. Сапега со Зборовским ждали, когда двинутся скопинцы, чтобы, как бы в поединке, отрубить руку на замахе. Скопин двинул конные крылья своего войска на польский строй.
        Ударили бубны, взревели трубы в польском войске. Навстречу коннице Скопина устремились уланские хоругви. Расчет прост. В сабельном бою русским не устоять против польских рубак. С гиканьем, с посвистом мчались уланы, в ответ в русских рядах раздавались возгласы:
          — Святой Макарий! Молись за нас!
        Сшиблись уланы с русскими конниками. Сапега и Зборовский отсчитывали минуты, отпущенные по их расчетам, на недолгое сопротивление русских, чтобы пустить вслед за уланами гусар. Минуты истекали, завязалась жестокая сеча. Что же случилось? Такого ранее не бывало, чтобы русские устояли перед поляками в сабельном бою. Ни Сапега, ни Лисовский, ни Зборовский не могли понять природы этого чуда. Искусные фехтовальщики, они знали, что как бы ни был яростен и смел противник, мастерство всегда возьмет верх. Не дано было им измерить ярость русских. На эту ярость и рассчитывал Скопин, зачиная столь сложную битву.
        Битва растягивалась вширь, открыв пешие ряды русского войска. И хотя он увидел в центре пешего строя шведов, он послал на них гусар. Гусары наклонили копья, рысью надвигались на пеший строй. Не было пехоты, которая устояла бы под ударом длинных гусарских копий. Приняли поляки приманку. На это Скопин и расчитывал. Ах, как бы было хорошо, одним ударом тяжелой конницы смести и шведов и русских пеших. Опасались лишь шведского залпа. Залпа не последовала. И шведы и русские пехотинцы попятились, открывая один за другим «гуляй-города». Избушки на катках, ощетинились пищальным огнем и длинными копьями. Гусары сломали строй, обтекая  движущиеся избушки, а из избушек разили залпами и длинными копьями. Сбоку в спину, в лицо. Гусары заворачивали коней, а избушки медленно и неумолимо наползали на польский стан. За первым рядом «гуляй-городов» второй ряд, третий. Ползли, как черепахи. В этой медлительности таилась неотразимая угроза.
        Настала пора и уланам отрываться от русских конных, да не выпускали их из боя, нагоняя на «гуляй-города».
        Минул полдень. Жаркое солнце опускалось за зубчатый частокол елового леса.
        «Гуляй-города» сдвинули с места польскую пехоту, а гультящие Лисовского побежали первыми. Польское войско смешалось и побежало. Спасла его от полного разгрома наступавшая ночь. Бежали по знакомой дороге. Остановились в разоренной до тла Рябовой пустыни.
        Сапега, Лисовский, Зборовский и Шаховской забились в келью без окон и дверей. Пахолоки принесли пеньки, чтобы было на что присесть польским воеводам. Нашлась согреться и горилка. Сапега заговорил первым.
          — Плохо, панове, дело. Что-то в этой Богом проклятой стране переменилось. Или мы переменились? Или мы разучились воевать? Привыкли, что перед нами разбегались без боя. Но сегодня это не главное. Получил я, когда мы тронулись в этот проклятый поход, известие, что король двинулся в поход на Московию. Молчал, чтобы у вас не опустились руки. Мы сегодня проиграли битву не московитам, а королю.
        Пан Лисовский выругался, Шаховской мгновенно понял, что пришел его час, что не надо теперь гадать, как избавить Богданку от поляков. Сами его бросят, а вторжение короля объединит всех русских вокруг имени Дмитрия.
          — Вот оно и избавление от Скопинна и шведов, — молвил Лисовский. — Пусть король берет Смоленск, а в Москву мы его не пустим. Шуйскому — конец, нашему Дмитрию — престол.
        Шаховской ушел спать в палатку, Зборовский и Лисовский  задремали  в келье. Сапеге не спалось. Он вышел из кельи.
        Ночи в августе темные. Звезды сверкали, как омытые от небесной пыли. Мысли Сапеги возвратились к Марине Мнишек. Все о том же думы: не промахнулся ли, когда Марина предложила ему разделить с ней судьбу? Но всегда наготове у колеблющихся утешение: в то время такой союз был невозможен. Сила Богданки была на взлете, еще многие верили, что он и есть царь Дмитрий. Ныне  самозванный Дмитрий становится никому не нужным. Королю — Смоленск, а ему, Сапеге, с Мариной вся русская земля?

        Глава вторая

1

        Известия из Московии приходили в Вавельский замок к Сигизмунду с большим опозданием и выглядели одно утешительнее другого. Что осталось у царя Шуйского? Москва, Смоленск, да Новгород. Гонсевский и Олесницкий составили для короля чертеж Московии и отметили в нем города, покорившиеся тушинскому Дмитрию, как считалось, само собой, польскому воинству.
          — Да, что же осталось у царя Шуйского? — с удивлением спросил король. — Рожинский, Лисовский и Ян Сапега завоевали Московию? Нет ли здесь преувеличения?
          — Ваше величество, — ответил Гонсевский, — дуб могучее дерево. Растет тысячу лет. Вырастает  не в обхват и никакие бури ему не страшны. А заведется в нем червь, в труху превратит его сердцевину. Еще долго ему стоять, если не толкнуть. Тогда рухнет...
        Сравнение Московии с трухлявым дубом возбудило короля. Сигизмунд не отличался ни прозорливостью, ни умом способным понять, что движет чувствами его вельмож. И если мог разгадать грубую лесть, то движущие силы их интересов, оставались для него недоступны.
        Попытки получить субсидии у папского престола не давали результатов. Оставалось одно, пользуясь конституционным правом, использовать своей властью армию, не касаясь расходов  бюджетных средств, предпринять поход на свои средства.
        Королева Констанция подталкивала короля на вторжение в Московию.
          — Не надо ожидать поддержки Симонетте. Симонетте не Рангони, он не имеет своего мнения. Оставь всех позади: и нунция, и Рим, и Орден. Они сами придут делить с тобой лавры победителя. Никогда еще Польша не имела такой возможности повергнуть своего векового врага.
        28-го мая 1609 года Сигизмунд с королевой и сыном Владиславом выехали из Кракова в Вильно, ближе к театру будущих военных действий. Подражая Юлию Цезарю, он в кругу ближних изрек:
        — Рубикон перейден!
         Сенаторы, узнав о намерениях короля открыть военные действия на свой счет, приветствовали его решение.
        Не дал согласия гетман Станислав Жолкевский. С присущими ему независимостью и откровеностью высказался против похода в Московию, считая, что он приведет к тяжким последствиям для Речи Посполитой. Король отверг его мнение, опираясь на Гонсевского и Олесницкого, которые утверждали, что как только королевские войска окажутся у стен Смоленска, город откроет ворота, а московские бояре, изнуренные смутой, изъявят покорность королю. Король настоял на своем и Жолкевский вынужден был принять участие в походе. Шуйскому были посланы складные грамоты, что означало объявление войны. В Смоленск король послал универсал воеводе Шеину, в котором излагались цели его похода, предпринятого будто бы для спасения Московского государства от смуты и лиходейства. В универсале король утверждал, что люди Московского государства били ему челом, чтобы он ближайший приятель Русского государства, сжалился над разорением и истреблением христианских церквей и семей, и не допустил их до конечной гибели.
        Не обошлось в универсале и без угрозы. В его заключительных словах говорилось: «если же пренебрежете настоящим Божиим милосердием и нашей королевской милостью, то предадите жен ваших, детей и свои дома на опустошение войску нашему».
        Пасмурным и дождливым сентябрьским днем польские войско подошло к границе. Несколько русских всадников появились на холме и умчались прочь. В тот час ветер раздвинул низко проплывающие тучи и открыл просвет для солнца. Тут же появились прорицатели, которые истолковали это короткое появление солнца, как предзнаменование удачи похода.
        И вот он — Смоленск. Вожделенный город. Войско остановилось на виду города, поджидая, когда подтянутся все силы. Король и его ближние Лев Сапега, Жолкевский, литовский гетман Ходкевич и Ян Потоцкий остановились на взгорке. Стены города затянуло дымом, по оврагам расползался чад от пожаров. Горели посады. Предполье безлюдно. В сумрачный день стены выглядили мрачными. Они возносились на горы и спускались в распадки. На стенах — никого. Затаились за заборалами.
        Окружность стены давно измеряна. Насчитывала она 8000 локтей. Без малого — польская миля. Над стенами высилось 38 башен. Стены из огромных камней, будто бы уложенных неземной силой.
        Король и его ближние ждали депутации из города. Депутация не явилась.
        Войска начали обкладывать город. Уланы гарцовали под стенами. Несколько дней ушло на рытье рвов, на сооружение насыпей и установку пушек на валах и турах.
        30 го сентября Жолкевский нашел монаха в Спасском монастыре и послал его в город к воеводе и архиепископу с письмом, в котором призывал к «благоразумию» и спасти город от черной гибели. Минули сутки. Из Смоленска ответа не пришло, так же, как не было ответа и на королевский универсал. Жолкевский послал русского из тушинцев, что успел прибиться к королевскому войску. Письма с ним не отправил, надеясь, что без письма он скорее уговорит смольнян к сдаче.
        Прошло несколько часов. Король и его ближние доглядели, что на стене, обращенной к королевскому шатру, началось какое-то движение. Пригляделись. Осажденные соорудили виселицу и повесили тушинского изменника.
        Король приказал открыть огонь из пушек. Ядра отскакивали от стен, а когда подтащили пушки ближе к стенам, город ответил пушечным огнем. Пришлось отодвинуть королевский шатер подальше от стен. Жолкевский с обычной своей жесткостью сказал:
          — В крепости пушки сильнее наших. Что это означает, ваше велитчество, не мне вам пояснять
        Потоцкий тут же поспешил заглушить голос разума.
          — Пушки стреляют не стены разрушать, а дух сопротивления.
        14-го октября король и гетман Жолкевский отправили к смоленским купцам известного смольнянам купца Богдана Величанина. Его приняли, человек он в Смоленске известный. С ним издавна вели торговые дела. Усадили за стол, поинтересовались с каким, на этот раз, прибыл товаром.
          — Товар красный. Каленые ядра. От них все горит: и в домах, и в клетях. Разорение! Что мыслите, торговые люди? Ратным, кроме жизни терять нечего, а вам и жизни лишиться и товаров. Ради чего? Ради нелюбого царя Шуйского?
        Смольняне отвечали:
          — Когда до горячего доходит, ядра летят и в ту и другую стороны. Мы дома, король незваный гость на чужой земле. Расходы на чужой земле, то всякий торговый человек знает, куда разорительнее, чем дома.
          — Смоленские люди звали короля, а когда пришел, чем встречают? Король удивляется вашей грубости, а встречать бы вам его с благодарностью. В Московском государстве не прекращается кровопролитие, торговых людей грабят, король по своей христианской вере пришел остановить кровопролитие и пожаловать вам спокойствие. Будьте же достойны его милости!
          — Богдан, — остановили его речь смольняне, — знаем мы тебя не первый день, как человека рассудительного. Посуди, сам! Зачем нам в нашу овчарню пускать волков? А ежели король хотел бы с нами поступать по христиански, если и вправду в Смоленске имеются люди, что завлекли его, пусть пришел бы с миром и гостем. Тогда мы посоветовались бы между собой, как его почтить? Пусть король поразмыслит, каковым он к нам пришел, а мы поразмыслим с нашими воеводами как встречать его войско?
        Богдану Величанину очень хотелось услужить королю. Королю он доложил, что смоленские торговые люди обещали поразмыслить, как принять короля, опустив иронический смысл ответа. На другой день он опять поехал в город, надеясь все же склонить торговых людей на свою сторону. В город его не впустили. Вельчанинов вернулся в расстройстве, к королю идти испугался. Его призвали к себе Ходкевич и Ян Потоцкий. На прямой спрос, что ему ответили смоленские купцы, сокрушенно ответил:
          — То грубый народ, с ними нельзя разговаривать, на каждом слове обман.
        Потоцкий доложил королю, что смольняне открывать ворота не хотят. На приступ было решено идти ночью. Исходили из того, что столь скорого приступа в Смоленске не ожидают.
        В октябре ночи темные. Беспрестанно накрапывал дождь, гасил все звуки. Приступали к Большим Туловским воротам. Около ворот смольняне воздвигли деревянные срубы и присыпали их землей, чтобы прикрыть ворота от ядер.
        Пан Новодворский, за подвиги в войне с турками возведенный папой в кавалеры Мальтийского ордена, взялся взломать ворота петардой. В полной тьме он подполз со своими смельчаками к срубам и, петляя между ними, приблизился к воротам на бросок петарды. Вырвался сноп пламени и петарда ударила в ворота. Ворота рухнули. Тут же в польских рядах взревели трубы, туры ощерились пушечными залпами. Новодворский со своим отрядом ворвался в город. У ворот оказался небольшой караул. Поляки изрубили караульных и расчистили вход для венгерской пехоты, которая вваливалась в ворота, освещая себе путь факелами. За первыми ее рядами, вошли польские пешие. К стенам устремились и конные уланы. Но уже опоясались стены пушечным огнем. Били дробом по штурмующим почти в упор. Пушечный огонь отсек и улан и польских пешцев. За воротами внутри города началась сеча.
        Смоленские пушкари успели из подошвенных бойниц выкатить пушки и в упор расстреливали отряд Новодворского и венгерских пехотинцев. Пушки со стен били по живой и плотной массе подступивших к воротам. Приступ был отбит.
        Сигизмунд впал в ярость. В неудаче обвинял венгерскую пехоту и дал войску два дня для подготовки общего приступа. Два дня палили из пушек по Большим Туловским воротам, чтобы не дать осажденным их обновить.
        Ворота подправить не удавалось. Тогда смольняне спешно возвели вместо ворот стену. Опять же ночью, после беспрестанного обстрела, на приступ двинулась венгерская пехота. Венгерскую пехоту остановил пушечный огонь. Ее дважды  отбрасывали назад. Жолкеский своей властью остановил приступ и прискакал к королю.
        — Государь! — воскликнул он в возбуждении. — Мы зашли в чужую страну. Мы даже не вступили в бой, нас расстреливают, как кроликов. Налетами эту крепость не взять, а войско погубить не долго!
          — Уходить? — вскинулся Потоцкий.
        Жолкевский резко его оборвал.
          — Я не сказал — уходить! Я сказал, что налетами эту крепость не взять. Потребуется серьезная и длительная осада. Разумнее было бы и вовсе неразумное: оставить крепость и идти на Москву.
          — Подсказка сумасшедшего! — воскликнул Потоцкий.
          — Не большее сумасшествие, чем начинать войну с Московией безнадежными штурмами этой крепости. Меня уже не Смоленск и не Москва беспокоят, а шведы, что близко подошли к Москве.

2

        Скопин со свои ополчением и шведы неумолимо приближались к Москве. Скопин овладел Переславлем. Собрал жалование шведам. В Переславль пришел со своим воинством Делагарди. Из Переславля соединенное русско-шведское войско двинулось к Александровской слободе и овладело бывшим пристанищем Ивана Грозного.
        Из Владимира в Александровскую слободу шел на соединение со Скопиным воевода Шереметев, вел понизовских ратников.
         От Александровской слободы до обители святого Сергия два пеших перехода.
        У Сапеги выбор: уходить в Тушино, сняв осаду с монастыря или ждать Скопина у стен монастыря и быть раздавленным между молотом и наковальней. Уйти никогда не поздно, Сапега нашел третье решение, дерзунуть со свои рыцарством на битву с молодым русским воеводой. Он поднял свое войско, и, оставив у стен монастыря самое малое охранение из гультящих, повел свое воинство к Александровской слободе. Вдохновила его медлительность Скопина. Медлит, стало быть, не уверен в своих силах.
        В селе Каринском польские разъезды натолкнулись на разезды скопинцев. Сапега решил, что свершит в одиночку, что не удалось сделать в соединении с отрядами Рожинского,  Лисовского и Зборовского.
        У страха глаза велики. Польским дозорным привиделось, что в селе стоит все войско Скопина. Полагая, что перед ним главные силы Скопина, Сапега напал на село и обратил  в паническое бегство всего лишь передовой отряд скопинцев. Гнал их, не заня, что гонит всего лишь передовой отряд и чуть было не потерял все свое воинство. У Александровской слободы Сапегу встретила шведская конница, а затем предстали перед ним и русские полки Скопина. Сапега вовремя успел дать отбой и побежал со своим рыцарством к Троице.
        Оставить Троицу и перейти в Тушино? Все то же проклятое сомнение. Из Тушино и Рожинский и «царик» слали гонцов, призывая Сапегу и его воинство решать, как быть с королем. Вот этого-то Сапега и не хотел, оставляя себе развязанными руки в отношениях с королем.
        Не дождавшись прихода Сапеги и, получив известие о его неудаче под Александровской слободой, Рожинскитй созвал коло.
        Вышел в круг. Он умел держать в руках свое буйное воинство. Умел и внятно сказать, чтобы каждый понял его.
          — Панове и товариство свободных граждан Речи Посполитой, не мы ли с вами дали клятву возвратить царю Дмитрию царство? Не будет ли ныне вероломством перед самими собой, все нами завоеванное, отдать королю? Король, требуя себе верности и повиновения, придерживаясь закону чести, не вправе осудить нас. Мы пришли сюда не с войной, а восстановить попранную справедливость. Нас привела сюда печальная судьба сына царя Иоанна. Кознями врагов, его пытались зарезать, когда он только входил в отроческие лета. Когда он с помощью нашего христолюбивого народа вернул себе престол, коварный цареубийца Шуйский, преступив крестоцелование, пришел его убить и перебил многих наших соотечественников и оставался неотмщенным. Не наш ли долг отмстить изменнику. Мы пришли к воротам Москвы, приняв неисчислимые ратные труды. И нам уйти? Отдать все завоеванное? Кто же тогда не назовет нас глупцами, которые, не зная для чего, не зная куда, пришли отдать свои жизни? Все мы, приняв ратные труды, должны дать обещание друг-другу клятвой.
         Коло приняло клятву, завершалась она правом требовать награды всем  вместе и не расходится без удовлетворения требования.
        Крики одобрения заглушили голос Рожинского. Когда умолкли, Рожинсмкий породолжал:
          — Нас пугают Скопином и шведами. Когда мы не били русских лапотников? И шведов мы били. Проявим же усердие в своих делах!
        Богданка и Марина не были приглашены в коло, хотя и ожидали приглашения. Им принесли известие о том, что коло единодушно встало за права  царя Дмитрия.
        Марина заплакала от радости, хотя о ней и не было сказано ни слова.Как бы само собой разумелось, что выступая за права Дмитрия, защищали и ее право на трон. Она заплакала от умиления:
          — Вот оно польское рыцарство, вот его благородный голос!
        Богданка нисколько не умилился. Ему ли не знать переменчивости в настроении польского рыцарства, но разрыв с поляками, который он готовил в своих думах, решил отложить.
        Рожинский пришел  к Богданке и к Марине с радостными известиями и прочитал грамоту польского рыцарства к королю, принятую  коло.
        «Ваше величество, все знали, и единственно нам предоставляли кончить войну за Дмитрия, еще более для Республики, чем для нас выгодную; но вдруг, неожиданно , вы являетесь с полками, отнимаете у нас землю Северскую, волнуете, смущаете Россиян, усиливаете Шуйского и вредите делу уже почти свершенному нами! Сия земля нашей кровью увлажнена, нашею славой блистает. В сих могилах, от Днепра до Волги, лежат кости наших храбрых сподвижников. Уступим ли другому Московию? Скорее все мы, остальные, положим так же свои головы и враг Дмитрия, кто бы он ни был, есть наш неприятель!»
        Марина плакала от умиления. Рожинский перевл взгляд на Богданку. В который уже раз предоставлялась ему возможность убедиться, что не прост и вовсе не наивен им же выдуманный царик. Ни умиления, ни восторга он не увидел в его глазах.
        — Государь имеет, что либо возразить? — спросил Рожинкий.
        Богданка ответил:
          — Смело написано это письмо. Но как бы не писать, чтобы не говорить, король не откажется от своей цели. А цель у него взять под себя московский престол, а не отдавать его ни царице Марине, ни мне безродному. Как бы так не повернулось, чтоб нам заодно с Шуйским останавливать короля.
          — Ври, да не завирайся! — воскликнул Рожинский.
          — Криком делу не поможешь, пан гетман. Мы будто бы вместе сидим в Тушино, ан не вместе. Со мной русские люди, с тобой пришельцы. А для русских людей, что король со его войском, что ты, пан гетман со своим — равно чужие. Русские так говорят: двое дерутся — третий не лезь. Двое меж собой дрались, а ну как вместе вдвоем на третьего ополчатся?
          — Ты сам русским становишься, — не без иронии, но уже и не гневно, заключил Рожигнский.

3

        Рожинский и его воинство, а с ними и Марина предполагали, как будут развиваться события, Богданка угадывал, а король располгал возможностью влиять на их развитие. Остудив свою горячность под Смоленском, Сигизмунд обратил свой взгляд на тушинских поляков. Он объявил амнистию всем, кто был осужден за участие в мятеже. Не доверяя более Гонсевскому и Олесницкому из-за их уверений, что польское войско не встретит сопротивления в Московии, король направил посольство во главе с Станиславом Стадницким. В посольство вошли князь Збаражский и пан Тишкевич. Посольство имело как бы одну цель — обратить Рожинского и Сапегу на службу королю. Но опасаясь успехов Скопина и шведов, король на худой оборот дел, вручил послам грамоту к Василию Шуйскому. Он писал: «Как христианский монарх, желанием с помощью Бога, Присноблаженные Девы Богородицы и всех святых, положить конец бедствию и разорению великого Московского царства, остановить пролитие крови христианской, возвратить народам мир и тишину. Для сего отправляем польским и литовским войскам, стоящим близ Московской столицы, и о том тебя извещаем, дабы и ты прислал
своих бояр в стан их, для совокупного совещания с нашими Послами: во-первых, об удовлетворении нас, в чем следует, потом о заключении вожделенного мира».
        Король надеялся, что в Москве найдутся его сторонники и его послание к Шуйскому призовет их к действию.
        Особое письмо было составлено для тех русских, что служили тушинскому царику, которого сенаторы в своем письме называли «яснейшим князем», чтобы они  повлияли на него, и он не препятствовал бы королевским послам в исполнении их миссии. Из-под Смоленска послы вышли в первых днях ноября
        В первых же днях ноября в Александровской слободе соединились все русские замосковные силы под началом Михаила Скопина. Скопин решил, что настал час двинуться к Москве. Шли к Троицкому монастырю небольшими переходами, ограждая путь войска и обоза засеками в лесу. Впереди ползли «гуляй-города».
        Передовой полк Семена Головина приблизился на семь верст к Сергиевой обители и тут же оградил себя «гуляй-городами».
        Двинулись на подмогу Скопину и рязанцы, Прокопий Ляпунов с сотоварищи. Они выбили польские отряды из Коломны и открыли хлебный путь в Москву. Но Прокопий Ляпунов не мог переступить через свою совесть. Он способствовал в свое время победе Шуйского над Иваном Болотниковым, но ныне считал, что Шуйский своим царствованием вверг в бедствие русскую землю, в неменьшее, чем Болотников. Ляпунов и тушинскому царику не передался, а держал от него в бережении рязанскую землю. Сотоварищи не раз ему говаривали, что надобно было бы прибиться к какому либо лагерю. Ляпунов отвечал:
          — Нет ни одного берега, к коему совесть позволила бы пристать. Переждать надо росторопь!
        С появлением Скопина в Новгороде, Пркопий с нетерпением ловил известия о его походе. Вот он и берег, да далеко было до него добираться. Когда полки Скопина двинулись из Александровской слободы, Прокопий Ляпунов, собрал рязанских старших людей, и они порешили по его настоянию, что настало время свести с престола проклятого цареубийцу и клятвопреступника, а царем избрать избавителя русской земли от польских насельников Михаила Скопина. Прокопий написал письмо к Скопину, в котором просил его «взять царство» и тем спасти его от разорения. Письмо повез дворянин Плещеев, коего Скопин знал по осаде Болотникова в Туле.
        Плещеев застал Смкопина в Александровской слободе, хотя  передовые его полки уже двигались к Троицкой обители. Его тут же провели в монастырскую трапезную, где собрались Скопин, Делагарди и воеводы поразмыслить над чертежами похода к Москве.
        Скопин встретил Плещеева приветливо.
          — Рязанцы? Людей привели?
          — С вестями, князь! Или не признал меня? Это я тебе весточку принес, чтобы ты не опасался рязанцев, когда Болотникова из-под Москвы гнал.
          — Может и признал бы, да сколь много людей пришлось повидать и все на скорях. Ты из Коломны? О чем вести?
        Плещеев  протянул свиток с посланием Ляпунова и указал глазами на присутствующих, давая знать, что пришел с делом тайным. Скопин понял, что грамота не для всех. Отошел от стола, развернул грамоту.  Прочел и взглянул на Плещеева с немалым удивлением. Сложил грамоту и порвал ее на мелкие клочки. К столу вернулся хмурым. Обрывки грамоты заметно жгли ему руки. Искал глазами огня, да в келье не нашлось ни одной свечи.
        Стольник угадал, что ищет Скопин и шепнул ему :
        — Сжечь?
        — Сжечь, а пепел развеять, — приказал Скопин. Подошел к Плещееву и негромко, но внятно произнес : — Скажи рязанцам, что не дело они затеяли. Поспешай к Ляпунову, как бы чего и хуже не вышло!
        Когда разошлись воеводы, Делагарди спросил:
        — Опять кого-то поляки разбили?
        — Хуже! — ответил Скопин. — Нашим я не хотел говорить, тебе доверюсь. Рязанцы пишут, что готовы царя Василия свести с престола, а мне предлагают царство. Опять смута!
        — Где обрывки письма?
        — Велел сжечь.
        — Почему не сам сжег? Где печь? Идем поглядим
        В переходе между кельями топилась печь.У затопа сидел стольник и мешал в печи кочергой.
        — Сжег?  — спросил Скопин.
        — И пепла не осталось, — ответил стольник.
        Пепла действительно не осталось, но письмо стольник не сжег, а отдал его писарю. Стольник и писарь ни на шаг, на на минуту не расставались со Скопиным. Передавая их на службу племяннику, Шуйский говорил:
        — Даю тебе верных слуг. В главной нужде при тайной пересылке им доверься. То мои очи, то мои уши.
        Скопин уходил в Новгород, чтоб, соединившись со шведами, защищать царя Василия. Ему и в голову не приходило строить какую-либо крамолу против дяди, и в догад не вступало, что царь приставил к нему не охранителей, а соглядатаев. А если бы и вошло в догад, нисколько не обеспокоило бы, ибо никакой крамолы не собирался затевать против царя.
        Скопин и Делагарди вернулись в келью. Скопин видел, что его друг обеспокоен.
        — Что тебе далось это письмо? Сожгли?
        — Такие письма своими руками сжигают, не полагаясь на чужие руки.
        — Обрывки-то?
        — Обрывки склеить можно.
        — Кому это нужно?
        — Если сие никому не нужно, то не было нужды сжигать это письмо. Знать бы тебе, что тем, кому цари доверяют войско, всегда опасны царям. У тебя в руках войско, а у царя что? Корона на голове? Так ее живо могут снять. Не мне бы тебе говорить. Нарушаю я заповедь для каждого чужестранца в чужие дела не вступать.
        Нарушаю, потому как ты молод и люб мне. Хотя бы и я не старик, но повидал более твоего. Шел сюда мало о вас знал. Совсем не знал русских людей. Ныне мне многое удивительно. А удивительнее всего видеть, как не дружны между собой русские люди. Из Рязани подали голос, что не люб царь Василий. А цар разве не видит, что он не люб русским людям? Потому вечный у него страх, что от него откажутся, а другого на его место поставят. Страх плохой советчик государю, потому и опасаюсь за тебя, Михайло!
        — Я не собираюсь садиться на престол.
        — А вот в это царь Василий никогда не поверит.
        Не ошибся Делагарди. Получив срочной пресылкой склеенное письмо Ляпунова, Шуйский призадумался. Ненависть Ляпуновых была ему известна и без этой грамоты. Не погрешил он и на племянника, что он подыскивается, но в душу запало, почему сжег, а не переслал в Москву? Почему скрыл обращение рязанцев? Сегодня не подыскивается, а ежели уговорят?
        Шуйский сжег письмо, дабы не заговорило оно раньше времени, но оно уже заговорило. Не предусмотрел он, что Екатерина не менее его была озабочена тем, что происходит у Скопина, и через тех же стольников перехватывала известия из войска. Явилась без зова и, переступив порог, не спросясь, молвила:
        — Вот оно! Вылезло!
        Екатерина положила на стол список с письма Ляпунова и продолжала:
        — Вот почему твой племянник не спешит в Москву, когда мы здесь изнемогаем от голода. Чего ждет? Ждет, когда тебя с царства сведут?
        — Окстись! — прикрикнул Шуйский.
        Екатерина не унималась.
        — Говорила тебе, чтоб Дмитрия к шведам послал! Не послушал...
        — Дмитрию нет ратной удачи.
        — Придет, придет Михайла с удачей! Близко уже. В Троице и будет венчан на царство. Не один Прокопий Ляпунов о том хлопочет.
        — Пустые хлопоты. Родилась у меня дочь, погоди, и сын родится.
        — От тебя сын? Ой ли, Василий? Упустил ты свое время, чтоб от тебя дети родились!
        — Я — жив и царь! А ты помалкивала бы! Нам ныне никак без Михайлы не обойтись с ворами и королем.
        — Знай одно Василий! Никому не дам после тебя мимо моего Дмитрия сесть на царство! Не для кого-либо другого  подносила я чашу с вином царю Борису!
        — Как Бог укажет! Я сходить с царства не собираюсь, а из твоих рук чары не выпью!

4

        Екатерина Григорьевна, царева невестка, задыхалась от злобы, выискивая кого укусить: царя Василия или Михайлу Скопина, а послы Сигизмунда, между тем, приближались к Москве. Королевским послам пришлось отведать жестокость русской зимы. На родной земле и дым греет, а на чужой-голову негде преклонить. Шли разоренным краем. Редко найдешь в какой-либо деревеньке не порушенную избу. Ночевали в шатрах, обогревались кострами.
        Тушинцы проведали, что к ним идут королевские комиссары. Замутились тушинские поляки. Одни кричали, чтоб послов не принимать, а завернуть их  обратно. Другие хотели услышать, что сулит им король. Рожинский и Зборовский собрали коло, призывали не принимать послов. Коло их не послушалось. Общим мнением решили послов принять и выслушать с чем пришли.
        Зборовский выехал их встречать во главе конной хоругви. Рожинский встретил послов у ворот тушинского лагеря. Здесь же ожидали послов дворяне, присланные Богданкой. С ними послы и говорить не стали. Не выразили они желания видеть Марину и тушинского царика. Потребовали созвать коло.
        Рожинский попытался было разъяснить послам, что завоевание Московии не касается короля, но его и слушать не стали. Станислав Стадницкий объявил, что комиссары приехали говорить с польским рыцарством и со всем воинством. В другое время Рожинский задрался бы со Стадницким, не посмотрев, что он королевский посланец, а тут сдержал себя, ибо не был уверен, что его поддержит коло. Власть выпадала у него из рук.
        Рожинский вернулся со встречи с комиссарами к себе в избу. Наказал пахолокам, чтобы никого к нему не впускали. Сел за стол, поставил штоф с горилкой, настоенной на перце, на закуску потребовал моченых яблок. Пришла пора за чаркой подумать к чему шел и к чему пришел со своим Дмитрием, придуманном на погибель Московии?
        Хмель не брал. Злость и досада удерживали его действие. Почему, почему не пошел приступом на Москву, когда лежала она распростертая перед ним, и он смотрел на нее с Воробьевых гор? Всего лишь вчера почти весь московский люд присягнул его Дмитрию, а что же ныне?  Досада душила, горилка добавляла. Сморил сон. Уснул, уронив голову на стол. Провал в черную бездну. Между тем неслышными шагами приближалось к нему горькое пробуждение.
        Рожинский спал, а в это время Моше провел в царскую избу к Богданке старика раввина, со встречи с которым в Пропойске началось бытие названного царя Дмитрия. Моше свой, близкий человек, с ним Богданка не чинился. Не разыгрывал перед ним царя. Приход старика не смутил. Пообвык за годы царствования к общению с разными людьми, и перед стариком не оробел.
        Старик, прежде чем заговорить, приглядывался некоторое время к Богданке. Заговорил непререкаемо.
        — Сын, мой! С помощью Господа, Бога нашего, ты совершил невозможное. Мы не смели надеяться, посылая тебя на подвиг во имя Господе, Бога нашего, что ты достигнешь такой власти и станешь на пороге, переступив который, получишь царство. Мы надеялись, что твоим именем московский Вавилон будет сокрушен, и ты откроешь ворота в сие царство польскому королю, а с ним и вход в эту землю, которая волей Всевышнего предназначена нам — иудеям. Сие свершилось. Король беспрепятственно вступил в пределы царства, которое принадлежало нашим предкам и завещано нам. Король вошел в Московию и тебе не следует быть ему помехой.
        Не в догад было ни старику раввину, ни Моше сколь переменился Богданка с их первой встречи в Пропойске. Богданка ответил:
        — Не я помеха королевскому делу, а король моему делу помеха!
        Ответ Богданки поразил старика. А Богданка, уловив это, уверившись, что и за ним сила, продолжал:
        — Король и шагу не ступил бы по московской земле. Если бы я не стоял у ворот Москвы. Не для короля я старался, а вел меня Господь, Бог наш, своей волей и мощной своей мышцей, потому из Его воли я не выйду!
        Старик укоризненно покачал головой.
        — Мы пришли, чтобы отвести тебя от беды, ибо мы тебя поставили на сей путь, и нам, только нам, дано знать, когда тебе надлежит сойти с этого пути. Мы уходим и уводим тебя от погибели.
        — В подвале, в Пропойске, ты, отче, не спрашивал моего согласия, а своей волей ввел меня в это дело, а ныне, тебя не спрашиваясь, я подчиняюсь Господу и его воле. Без Господней воли я не оказался бы у ворот Москвы, а какова Его воля в дальнейшем, о том ведомо только самому Господу. Оставьте меня в воле Господа!
        Старик со вздохом сказал :
        — Не время и не место нам спорить. Ты сам избрал свою судьбу, отныне не мы, а ты сам в ответе перед Господом.
        Старик и Моше ушли. Провожая их взглядом, пока не закрылась за ними дверь, Богданка не испытал сожаления. Им ли дано знать, как он свыкся с долей московского царя.

        Из бездонной бездны Рожинского извлек голос настойчиво повторяющий :
        — Пан гетман, пан гетман! Надобно пробудиться.
        Голос Моше. Его меньше, чем кого-либо другого хотелось видеть. Рожинский протянул руку к сабле, сабли под рукой не оказалось. Такое могло случиться только во сне. Схватился за пояс, не оказалось за поясом и пистоли
        — Сгинь! — крикнул Рожинский и опять погрузился в бездну. И опять злая сила извлекла его из бездны. Моше тряс его за плечи.
        — Пан Гетман! У тебя гости!
        Рожинский, не находя под рукой ни сабли, ни пистоля, схватил со стола штоф и замахнулся им. Горилка пролилась ему на плечи. Моше выбил штоф из его руки.
        — Жид! Ты обезумел! — возопил Рожинский.
        — Не я обезумел, а обезумел, ты, пан гетман! Завтра королевские комиссары собирают коло. Пан гетман уверен, что останется гетманом?
        Из полутьмы выдвинулась фигура старика. Рожинский узнал того, с кем заключал договор о субсидиях на поход. Он схватил старика за бороду и вышиб за дверь. Моше сам успел выскочить вслед за стариком. Пошатываясь, пан Рожинский дошел до палатей и повалился в глубоком сне.

5

        Пахолоки едва разбудили Рожинского. С похмелья гудело в голове, и не оставляло ощущение, что с ним происходило ночью что-то необычное. Почему-то  сабля и пистоли оказались на печке, куда он никак не мог их положить. Всплывало из памяти лицо Моше. Спросил пахолоков, не приходил ли кто-либо к нему ночью. Пахолоки уверяли, что всю ночь сторожили и никого не видели. Сам, если бы не под хмелем, быть может, унюхал бы, что от пахолоков несло, как из винной бочки, но того унюхать ему было не дано.
        Коло собралось на берегу Химки. Говорил королевский комиссар Станислав Стадницкий. Говорить он умел. Уверял, сам в свои уверения не веря, что король не собирается отнимать у польского рыцарства, собравшегося в Тушино, его честь, славу и корысть, что вступить в Московию с королевским войском подвигло его вторжение шведов, что король не хочет более терпеть крови в Московском государстве, с которым, якобы он и его предшественники польские короли жили по соседски и с Божьей помощью желает водворить мир и тишину на Московской земле.
        Рожинский слушал вполуха. У него свои заботы. Он никак не мог сообразить приснилось ли ему ночное явление Моше и раввина?  Кошмар привиделся, или то была явь сквозь сон?
        Говорил Стадницкий, будто пересыпал жемчуг из ладони в ладонь, да собравшемуся воинству в коло, не до рассуждений о шведах и не до претензий Сигизмунда на шведский престол. Всяк видел, что король хочет присвоить плоды их ратных трудов. Комиссары получили достойный отпор. Отвечал за все коло полковник Витковский, человек пожилой и бывалый. Еще с Баторием ходил на Посков.
        — Все войско, господа королевские комиссары, объявляет благодарность его величеству королю нашему за честь, которую он оказал нам, прислав таких знатных и почетных людей. Мы готовы принести жизнь нашу и достояние на службу королю, и просим, чтобы нам уделили на письме повод, почему приехало посольство.
        Говорил Витковский почтительно, но и лукаво, готовя свой удар искусника не только в поединках на саблях. Комиссары не предугадали ловушки и представили в письменном виде свои предложения. Вот тут-то Витковский и подколол комиссаров.
        — Всякое посольство имеет при себе наказ короля, в котором расписывается и цель посольства и как ее достигнуть. Так мы просим вас, господа комиссары, поскольку речь идет не о противнике, а о подданных короля, показать нам эту инструкцию.
        Инструкцию комиссары не могли показать, ибо в ней расписывалось каким образом разобщить тушинское воинство и без выплаты королевского жалования привести его в королевскую волю.
        Разгорелся скандал. Рожинский не собирался его гасить, Витковский  его  развязал его изящно, а затем пошли грубости. Комиссарам пришлось уехать ни с чем.
        Наконец-то, Рожинский мог распорядиться собой. Выйдя из коло, он сел на коня и погнал его к избе, где стоял Моше. Дверь открыла растрепанная девка. Завидев Рожинского ударилась в рев.
        — Не реви коровой! — прикрикнул на нее Рожинский.  — Где Моше?
        — Сказывал, что не бросит меня, а сам утек...
        — Это мы всегда девкам говорим, когда свое дело надо справить.
        — А куда мне с дитем? Дите от него будет!
        — То твои заботы. Где Моше?
        — Ночью уехали, а тебе гетман оставили...
        Девка указала на клочек бумаги. Рожинский схватил его и прочитал: «Ясновельможный, пан гетман, если придет нужда увидеть меня, я сам прибуду, когда ты и твое воинство войдете в Москву». Взвизгнула выхваченная из ножен сабля. Удар обрушился на стол. Раскололись под ударом доски. Рожинский напал на постель. Изрубил подушку и овчину, что служила одеялом. Девка забилась в угол.
        — Когда уехали? — рявкнул на нее Рожинский.
        — Ночью, как возвернулись от тебя, пан гетман.
        Девка опять в слезы.
        — Не реви, ревом не вернешь!
        — С дитем куда же? С дитем...
        — Дите помрет! — утешил ее Рожинский и вышел из избы.
        Ждал его у выхода из избы посланец от комиссаров. Комиссары не медлили со своими намерениями расколоть тушинских поляков. Нельзя уговорить всех сразу, так взялись за Рожинского. Рожинскому говорили :
        — Король поручил нам передать тебе, князь, если придешь под его руку, то тебе будут прощены не толькл все прежние вины, но будет сказано  и староство. Войско твое требует жалование от короля. Позволительно спросить, а за какие заслуги? Вы сами ушли в Московию и ваше содержание зависело от вас. Король ведет войну за свой счет. Сейм не вотировал военных расходов. Московия достаточно богата, чтобы восстановить все расходы короля.
        Рожинский на это ответил комиссарам, что не простое дело согласить все войско отказаться от своих завоеваний. Комиссары сказали:
        — Время ваше истекло, князь! Шведы и Скопин недалеко. Без помощи короля и его войска, вам не усидеть ни под Москвой, ни в Московии.
        Рожинский обещал содействие, вовсе не собираясь сдерживать свое  обещание. Стадницкий, проводив Рожинкого, сказал комиссарам :
        — Мы вступаем в большую игру. Боярская оппозиция давно звала короля на московский престол. Король был далек, ныне близок к Москве. Если русские люди от царика перейдут к нам, тогда Рожинский со своей вольницей не так-то нам нужен.
        Комиссары призвали к себе патриарха Филарета, Михаила Глебовича Салтыкова и князя Трубецкого. Богданка прознал об этом приглашении. Он искал предлог для разрыва с поляками. Вот явился и предлог. Богданка послал вестовщиков к Рожинскому. Наказал им позвать Рожинского. Рожинскому было в тот час не до Богданки, да и зов имел оскорбительную фоорму. Рожинский прогнал вестовщиков. На что Богданка и расчитывал. Сел на коня, взял с собой верных ему казаков для обережения и поехал к Рожинскому.
        Он застал в сборе всех польских правителей. У Рожинского за столом сидели Януш Тышкевич, Адам Вишневецкий и пан Валавский. Богданка вошел без доклада. Рожинский, увидев его, усмехнулся.
        — Ты меня звал, а теперь сам явился. Незванного гостя за стол не сажают. Выпей вот чарку и ступай себе.
        Богданка принял вызов.
        — Выпить чарку я и без ясновельможных панов сумею. Пришел я спросить, чем занимаются на моей земле, без спроса у меня королевские комиссары и по какой нужде вы с ними переговариваетесь, не спросившись меня.
        Рожинский от удивления присвистнул.
        — На чьей земле?
        — На моей земле, на земле моего царства, а не на польской. Я не звал на московскую землю ни короля, ни его комиссаров.
        — Что ты мелешь, тварь бессловесная! Тебе бляжий сын, что за дело? Кто ты таков, чтобы с нами так разговаривать?
        — Вы здесь незнамо кто, а я — царь.
        — Ца-а -а-рь? — поротянул Рожинский. — Ты даже не мой псарь! Довольно мы потешали тебя!
        — Не на свои деньги поход ты  справлял, гетман, а награду сами себе  силой брали с моих подданных.
        Рожинский внутренне содрогнулся. Вот-вот сорвутся слова с языка Богданки о том, на чьи субсидии совершался поход. Рожинский выхватил саблю и зарубил бы Богданку. Убийство царика легче сошло бы с рук, чем оповещение панов, что в тайне от них  войско содержалось на иудейские деньги.
        Адам Вмшневенцкий успел схватить за руку Рожинского. Кровь не пролилась.
        — Убьет! Уходи! — крикнул Богданке пан Тишкевич.
        Богданка на саблях рубиться не умел. Повернулся и вышел. Сразу же направился к Марине. Казакам наказал чтобы к нему и к царице не допускали ляхов.
        — Что случилось? — спросила Марина, удивленная его вторжением без спроса.
        — То, что должно было произойти, произошло. Я ухожу!
        — Куда ?
        — Рожинский меня чуть было не зарубил. Кому-то из нас не жить. Или он меня зарубит, или мои казаки зарубят его. Рожинский предал тебя, государыня. Королю предал...
        — Служить королю, это не значит предать меня и рыцарство. Ты ему — никто!
        — О себя я сам позабочусь. Речь о тебе, государыня. О твоем праве на престол. Король для себя ищет московский престол.
        — Король не может не считаться с моим правом.
        «Господи, — подумал про себя Богданка, — и эта наивность хочет стать государыней!»
        — Твоя воля, государыня — царица. Я пришел позвать тебя уйти от беды к русским людям, а там, как Бог укажет!
        — Я венчаная царица, а ты прохожий! Иди своей дорогой!
        Богданка наскоро собрался, взял в охранение казаков и выехал из лагеря на калужскую дорогу, еще не зная, куда прибиться, в каком сесть городе. Рожинскому тут же донесли о бегстве царика. Он кинулся в догон во главе уланской хоругви. Казаки, завидя погоню, разбежались. Богданку водворили в его избу и приставили сторожей, чтоб сторожили и денно и нощно. Рожинский считал, что время расстаться с цариком еще не пришло.
        В тушинском таборе уже ничего с прежними строгостями не охранялось. Поляки бродили толпами. Спорили до хрипоты за кого стоять. Доходило до поединков. Одни  намеревались до конца стоять за свои вольности, другие тянули к королю.
        Богданка, подражая царскому обиходу держал при себе шута. Мужика лукавого, сказочника, прибаутчика. На самом деле это был у него не шут, а добытчик всяких известий о том, что делается в лагере среди поляков. Шут и надоумил Богданку, как бежать. Повелел он царским именем пригнать сани, чтобы вывезти навоз из конюшни. Навоз на сани сам грузил. Жолнерам не до навоза. Стерегли царика у крыльца и у ворот. Шут завернул Богданку в тулуп, зарыл в навоз и вывез с царского двора белым днем. Навоз и есть навоз, кому интерес, куда его повезут. На заставе еще присоветывали, чтоб вез подальше.
        К ночи стража пришла проведать царика. Подняли тревогу. Обыскали избу. Искали у Марины, у патриарха. Рожинский узнал об исчезновении царика с большим опозданием. Но и в ночь погнал погоню. Между тем, по всем хоругвям разнеслось, что царик пропал.
        Погоня — погоней, а ночью как искать? Утром лагерь всполошился. К Рожинскому подступали со всех сторон. Кричали в крик :
        — Где царик?
        — Измена!
        На Рожинского напирали. Рожинскому ничего не оставалось, как возглавить поиски Богданки. Он увлек за собой толпу к Марине.
        — Где царь? — спросил он
        Марина, когда поднялся шум и стало известно, что ищут Богданку, приготовилась к объяснениям.
        — Какой царь? — спросила она в ответ.
        Рожинский вспылил :
        — Я пришел к тебе не, как к царице, а, как к польской шляхтенке, Чтобы не оскорблять тебя обыском, скажи правду, не у тебя ли спрятан?
        — Я царей, гетман, не придумываю и не прячу. Я царица Московская, требую, чтобы польское рыцарство считалось с моим титулом. А если разыскиваете своего жидовина Богданку, так ищите его, где потеряли.
        По всему лагерю искали Богданку, пока кто-то не вспомнил, о царском шуте. Его то же не оказалось в лагере. Вспомнили, что накануне он вывозил навоз в поле, а обратно не вернулся. Погнались в догон. Да как угадать, куда он подался. Рожинскому едва удалось скрыться у комиссаров от своего разгневанного воинства.
        А тут началось новое движение в тушинском стане. К комиссарам явилась депутация русских тушинцев во главе с патриархом Филаретом. Комиссары вышли на  крыльцо. Филарет говорил при многолюдстве поляков и русских:
        — Господа, королевские комиссары! До нас дошло, что Вор исчез, как исчезают при свете дня исчадия ада. Мы просим передать его величеству королю нашу благодарность, что избавил нас от самозванца. Для установления согласия между нашими и польскими людьми, мы готовы послать  к королю наших людей.
        Того и ждал король, выступая под Смоленск, ради этого комиссары и добирались до Москвы. Рожинский со своим воинством терял значение для короля. В тушинском лагере начинался развал. И вовремя!
        Скопин изыскал возможность уплатить жалование шведам и с главными своим силами двинулся к Троице. Сапега еще раз попытался задержать это движение, но столкнулся с небывалой тактикой русского войска. В охват монастыря, лесными дорогами, ползли по снегу на лыжах «гуляй-города». Не бросаться же в конном строй на деревянные срубы, на кинжальный огонь из бойниц этих крепостиц.
        Сапега решил снять осаду и уходить. До него дошли известия о развале в тушинском лагере. Он не хотел ставить себя в один ряд с Рожинским и решил отойти на Дмитров, подальше от «гуляй-городов» и от Скопина. В Дмитрове положил себе разобраться : присоединяться ли к королю или оставаться самостоятельной силой.

6

        В ночь на 12-ое января Егорке Шапкину выпало стоять у пушки. В монастыре знали о приближении Скопина, а потому опасались, как бы поляки с великой досады не попытались еще раз пойти на приступ.
        Не так-то много осталось в монастыре ратных. Егорке пришлось стоять у пушки третью ночь кряду. Мороз жал нещадно. Рождественский мороз. В каменном мешке еще и камни нагоняли холод. В подошвенные бои набегали из польского лагеря черные крысы. Поляки развели их видимо-невидимо. Одна из них повадилась к Егорке. Нисколько его не боялась. Научилась попрошайничать. А он ее привечал, делился коркой хлеба. По ее приходу проверял, как тянется время. Сегодня почему-то не шла.
        Из церквей доносились песнопения. За стенами монастыря — тишина. Послышался мерный шорох, будто бы кто-то полз по насту. Небо звездное. Лунный свет освещал все окрест. Егорка и его посоха приникли к бойнице, ожидая увидеть подползающих поляков. По снегу действительно  что-то двигалось сплошной серой массой. Но это были не люди, а крысы. Множество крыс.
        — Не стронулись ли поляки на приступ? — предположил Егорка.
        Подняли тревогу. Ударил набатный колокол. На стены поспешили монастырские ратники. Волнами накатывались крысы, будто кто их гнал из польского стана. Но в ров крысы не полезли, повернули вдоль стены, уходя к лесу. Кто-то их монахов радостно воскликнул:
        — Уходят! Как есть уходят!
        — Кто уходит? Крысы?
        — Поляки уходят. Крысы чуют, что жрать будут нечего, вот и разбегаются...
        Крысиный шорох утихал, уползая в лес. Рассвет долго пробирался сквозь тьму. Со стен увидели стоявшие недвижно тарусы. За польскими валами ни звука, ни шороха. На стену к воеводам вышел архимандрит. Он прибаливал, его вели под руки. Хотел увидеть свершившееся чудо.
        Мрак рассеялся. Над польским станом ни дыма, ни звука. Смельчаки вышли из ворот. Добрались до земляного вала. Поляков не увидели. Не уловка ли польских воевод: сделать вид, что ушли, а едва в монастыре откроют ворота, вернуться.
        Взошло солнце. Польский стан пуст. Не видно даже догорающих костров. И опять же не спешили открывать ворота. Все ратные и монастырские люди вышли на стены. Вдали на московской дороге появились верхоконные. Они постояли на горе и начали спускаться к монастырю. За ними показался обоз. Ближе, ближе...
        Уже видно, что на коне впереди этого шествия монах. Он и его сопровождающие подъехали к воротам. Егорка узнал в нем синеглазого монаха красавца, с которым подружился в Москве, когда выкликали на царство Бориса Годунова. Монах — Дионисий.
        Пришельцу монаху открыли ворота. Его встретили иеромонахи и повели на стену к архимандриту и воеводам. Егорка следовал за ним в толпе.
        Дионисий принес удивительные известия. Шел он в обозе рязанской дружины Прокопия Ляпунова. Ляпунов вел дружину на подмогу Скопину, если бы Сапега дал бой у стен монастыря. Рязанские дозорные еще ночью прознали, что Сапега уходит. Ударить на сапежинцев в одиночку Ляпунов не решился, невелика была у него дружина. Но вслед за сапежинцами послал он сакмагонов, шли они по пятам поляков и отстающих губили в скоротечных ночных схватках.
        Солнце, затуманенное морозом, не перевалило за полдень, как со стен увидели знамена Скопина и Делагарди. Колокольный звон не умолкал. Все обитатели монастыря вышли из ворот и хором возносили благодарственные молитвы, преклонив колени перед Скопиным.
        В двадцать два года такое поклонение кружит нескромным головы, скромных приводит в смущение. Скопин, чтобы не унизить Делагарди и показать, что не одному ему принадлежит слава, призвал своего шведского соратника встать рядом.
        — Михайло, — спросил вполголоса Делагарди, — и эту крепость не могли взять поляки?
        — Сия крепость неприступна, Яков! Полтора года она отбивалась от Сапеги и воров. Ее заступник святой Сергий не захотел отдать ее супостатам.
        — Эти стены я не могу отнести к неприступным. Я видел крепости, которые не сравнить со стенами этого монастыря. Их брали...
        — Эти стены, Яков, защищала небесная сила, обороняло их имя святого Сергия. Эта крепость могла пасть только тогда, когда бы не осталось на русской земле ни одного человека, способного держать в руках меч.
        — Святыня... Я понимаю. Но польской пехоте и польским пушкам безразличны русские святыни.
        — Польским налетам эта святыня безразлична, даже и ненавистна. Но крепость держалась не стенами, а людьми. Удержать ее было сверх ратных усилий, отдать — сверх сил духовных.
        У Плотницких ворот Скопин и Делагарди спешились. Спешились и их знаменосцы, и воеводы, и шведские ромистры. Они шли меж рядов защитников монастыря. Встречали их слезами радости. Впервые в пределы монастыря входили чужзеземцы не православной веры, но никто об этом не думал. Освободителей провели в храм Святой Троицы, где все было готово для благодарственной службы. Службу было предназначено вести отцу Дионисию, посланцу патриарха Гермогена. Архимандрит Иосиф обессилел от болезни и службу вести не мог. Его внесли в храм на носилках. Носилки держали на руках всю службу ратные люди, удостоенные сей чести. Среди ними Егорка Шапкин.
        Когда закончилась служба, и последний ратник прошел мимо раки святого Сергия, разнеслась весть, что архимандрит Иосиф тихо усоп во время службы, исполнив свой долг оборонителя монастыря. Монахи говорили:
        — Благостная кончина! Господом дарованная!
        Иеромонахи пригласили освободителей в трапезну. Подали тыквенной каши с пшеном, ржаные лепешки с лебедой. Скопин обратился к Дионисию:
        — Гости шведские удивляются, как мог устоять монастырь при осаде искусными в ратных делах поляками? Они, люди многоопытные в ратных делах спрашивают, как мог помочь святой Сергий, который жил триста лет тому назад. И  добавлю, что мой друг Яков Делагарди, предводитель шведского воинства, по своей вере в Господа лютеранин и в чудеса не верит.
        Дионисий с молодых лет был терпелив и мягок в спорах о вере, издавна убедился, что не горячностью одолевают, а спокойствием и ласковым словом. Глядя на Делагарди с мягкой улыбкой, с чуть заметным сожалением, ответил:
        — Кто хочет верить, тот верит, кто не хочет верить — тому вера не нужна. А я скажу, что здесь свершилось воистину чудо. Пушки и пушкари стояли и на стенах других крепостей, но не остановили супостатов. Здесь  святой Сергий, представитель русских людей перед Господом, не оставил защитников монастыря и своими молитвами остановил врагов. Я не был здесь во время осады, я не могу рассказать, как здесь сражались, мой долг сказать о чуде.
        Делагарди дождался, когда Скопин переведет слова Дионисия и сказал на латинском языке:
        — Я согласился бы считать это чудом, но почему оно свершилось именно здесь, а другие монастыри, города и даже крепости, более мощные, пали, а этот монастырь устоял? Воеводы мне расскажут, как стреляли монастырские пушкари, как отбивали приступающих, но не скажут же, что это сделал святой, который жил триста лет тому назад.
        Делагарди говорил на латыни, Скопин приготовился перевести, на латыни ответил Дионисий :
        — Нет, господин, я скажу, что святой Сергий защитил свою обитель, хотя и жил триста лет тому назад. Я вижу в твоих глазах недоверие, господин. Я не касаюсь твоей веры, но свою обороню. Я не говорю, что святой Сергий явился сюда разить мечом врагов. Не так свершалось это чудо. Сергий при жизни никогда не держал в руках меча, а только крест. Юношей он построил своими руками на этом месте одинокую келью, а на месте храма, где мы благодарили Бога за освобождения его обители от врага, поставил деревянную церковь. Несколько лет, где не было и тропы протоптанной, он жил один.
        — Отшельник, — уточнил Делагарди. — У нас то же бывали отшельники.
        — Сергий не от людей ушел, а ушел к общению с Богом, а люди сами потом к нему пришли, поклониться ему за святую жизнь. Он молился и жаждал одного, как бы освободить русских людей из татарского плена. Люди шли к нему за благословением. Что их влекло к отшельнику? Вокруг пожары, разорение и смерть от татар, а возле него тишина и умиротворение. Он учил русских людей любить друг-друга, а возлюбив ближних,  русские приходили к единению, забывая о розни и обидах. Не объединив русских людей в любви, можно ли было надеяться  победить врага сильнейшего, много лет томивших своей жестокой властью. Мне известно, господин, что ты изрядный воитель. Я тебе осмелюсь спросить, слышал ли ты в своих далеких странах о битве московского князя Дмитрия с татарским царем Мамаем на Куликовом поле?
        — Я не смел бы называть себя генералом, если бы не слышал об этой битве. И до нас достигли известия о ней, хотя и было это очень давно. Я думаю, что  я мало о ней знаю, но  такой жестокой битвы с таким множеством полков и с московской и с татарской стороны у нас в Европе издревле не бывало.
        — Я не буду говорить о русских воеводах, но скажу одно: на эту битву благословил московского князя святой Сергий и предсказал московскому князю победу, как оно и свершилось. Татар было десятеро на одного русского, но мало их ушло с того поля. В этой обители зародилась победа в той сече, как же могли бы русские люди отдать эту обитель на поругание врагам?
        Делагарди все же поинтересовался, как оборонялся монастырь, не очень-то веря в чудесную помощь святого. Воеводы Долгорукий и Голохвастов повели его на стены показать, как устроена оборона. Делагарди начал осмотр с подошвенных боев. Пушкари стояли у пушек, ожидая осмотра шведским полководцем. На своем месте у пушки стоял и Егорка Шапкин
        Дионисий, вглядевшись в него, узнал. Подошел и обнял его. Обернулся к Скопину, к воеводам и Делагарди и пояснил:
        — Этого пушкаря я знаю, хотя и не сидел здесь в осаде. Давненько знаю, будто бы встречался с ним совсем в другой жизни. Тогда он был не пушкарем, а торговал бобровыми шапками. Я по младости и по неразмыслию  у него шапку примерял. Да не к монашеской сутане приходилась бы бобровая шапка. Мы с ним, господа, царя Бориса избирали.
        — Отче, — поправил Егорка. — Не избирали, а только глядели, как его избирали.
        — Глядеть и не мешать — это быть в одном скопе, кто греховное дело вершит. Так, вот, Егор Шапкин, шведский воевода хочет знать с какого времени ты у пушки стоишь. И навычен ли ты к пушкарскому делу?
        — С весны, отче! Многих из нас ляхи побили, вот и поставили меня.
        Делагарди попросил Егорку показать свое умение стрелять из пушки и распорядился , чтобы поставили за стеной шест, а на шест водрузили бы шапку.
        Дионисий подзадорил Егорку:
        — Искусник ты шапки шить, а теперь посмотрим сшибешь ли ее ядром?
        — Польские шапки мы дробом сшибали, заодно с польскими головами.
        — Шведский воевода хочет, чтобы ты сшиб ядром.
        Егорка не так-то долго наводил пушку. Грянул выстрел. Ядро сшибло и разорвало шапку.
        Делагарди одарил Егорку, а Скопину сказал:
        — В чудеса я не верю, а вот те, кто ядром шапку сбивают — они и отстояли монастырь. А пушкаря попроси с тобой отпустить. У нас мало таких искусников, а они и далее понадобятся, когда от Москвы будем гнать поляков.

7

        Известие о том, что Ян Сапега снял осаду с Троицкого монастыря и ушел в Дмитров, не пожелав соединиться с гетманом Рожинским и тушинскими поляками, вызвало взрыв негодования у тушинцев и внесло смущение в их ряды. Надежда не допустить Скопина в Москву развеялась. Партия короля среди поляков-тушинцев взяла перевес над теми, кто не хотел делить свои побуды с королем. Москва, как награда за все проторы, оставалась недоступной. Самое время тушинцам взять бы свои надежды с Мариной, но в сознании польского рыцарства не укладывалось, что она из всех претендентов на престол единственно законная.
        Настал час для решительных действий всякой смуты заводчику князю Шаховскому. В своих розмыслах Шаховской не переставал заноситься. Не для того он сидел в тульской осаде и в заточении в монастырском подземелье, чтобы преклонить колени перед Шуйским. Виделось ему  значительной силой в смуте — казачество. У казачества  свой вождь Заруцкий. Шаховской  успел заметить, что казак умен и расчетлив.
        Заруцкого он нашел в казачьей избе в застолье с казацкими атаманами. Не  водочкой и брагой собрались побаловаться казаки перед распутьем, а думу думать. Как об этом не догадаться, когда в Тушине  шатание. Шаховской вошел, казаки примолкли.
        — Дело у тебя до нас, князь, или к застолью нашему поспешал? — спросил Заруцкий.
        — Застолье ныне на беду. По всему стану бражничают, на дне чары ищут куда коней повернуть.
        — А ты к нам с подсказкой? От боярина и князя добра не ждем! — оговорил Шаховского кто-то из атаманов.
        — Садись к столу князь! — пригласил Заруцкий. — Ты нам человек известный. А вот суетишься не ко времени. В сказке сказывается: « пойдешь прямо — смерть примешь, пойдешь направо — серый волк съест, пойдешь налево — леший заплутает». Прямо — это к королю. Чертей у нас на иконах пишут в островерхих литовских шапках. Власть королю добудем, а он нас заделает холопами. Досыта, а нам до смерти — паны нашей кровушкой напьются. К царю Шуйскому — так то ж убивец, несчесть сколько наших в проруби утопил. Он, как серый волк, когда травят уши прикладывает, а когда уйдут охотники — все стадо перережет. Остается нам темный лес с заманным лешим. К нему звать пришел? Мы и без провожатых знаем дорогу в лес к лешему.
        Шаховской любил иносказания. Тем же и ответил:
        — А почему бы и не к лешему в лес? Крутит он, крутит, заваживает, а ты его зааркань, да конец крепко держи. Так не он, а ты его поведешь, куда тебе надобно. Руки у тебя, атаман, сильные — удержишь и поведешь.
        Заруцкий перемигнулся с атаманами.
        — Князь заговорил нашими прибаутками. Дай отгадку: кто же леший?
        — С уха на ухо — шепну. А тебе решать — сказывать ли об том атаманам?
        — Шепни!
        — Иной шепот, громче набата.
        Вышли из избы. Мороз помягчел, наплывали снеговые тучи, грозя вьюгой.
        — Говори, князь, коли есть, что сказать!
          — Тайна сия, все равно, что мешок с золотом, который на дороге валяется, да никому в разум не входит мешок поднять и открыть. Всяк пинает его ногой. Подумать бы, что наш царик из себя являет, даже если бы его чудом на престол возвели? Леший, и тот, загогочет во все горло. Люди разглядят, что поставили вовсе не царского сына, а безродного бродягу. Король его отвергнет, а церковь проклянет. А есть у нас, атаман, царица  Марина, на царство венчаная в Успенском соборе...
          — И с тем бродягой повенчаная...
          — Тебе ли не знать, атаман, что с бродягой она не венчана и супругом к себе в постель не потащена.
          — Не великую ты мне тайну открыл. Стоило ли выходить на мороз?
          — Тебе поспешить бы, атаман, поднять тот мешок, дабы не опередил бы тебя пан Сапега. Ян Сапега уже нацеливался сей мешок поднять, да своих пока опасается. На смех поднимут, король прогневается. Почему бы тебе, атаман, вождь казацкий, не стать супругом вдовой царицы, да еще и венчаной на царство.
          — То твоя правда, что мешок валяется на дороге. Не напрасно говорят, что ты князь всякому лукавому делу заводчик. Да вот вопрос : золото ли в том мешке, а вдруг навоз?
          — И навоз сладостью покажется, если вспомнить, как ляхи казачьих атаманов в медных котлах живьем варили.
          — То было... Из той песни, слова не выбросишь.
        Шаховской приговаривал.
          — Погляди на себя, атаман! Поди, каков молодец! Статный, голубоглазый,  плечи богатырские. Не тебе ли полонить царицу Московскую?
          — Что же ты, князь, за других стараешься? Подыми сам мешок с золотом, что на дороге валяется.
          — Подобрал бы, если бы за мной стояли казацкие таборы.
          — Сватом набиваешься?
          — В хорошем деле, почему бы и сватом не быть? Не медлил бы, потому как царству наследник надобен.
          — А тебе на чужом пиру похмелье ?
          — Чай, не обнесешь чарой!
          — Не обнесу! Я не Шуйский.
         Шаховской сел на коня и ускакал «заводить дело».
        Заруцкий вернулся к атаманам, и едва переступив порог, молвил:
          — Если уж , братцы, к нам Шаховской прискакал, время нам о себе крепко подумать. С ляхами нам не по пути, для них мы навечно быдлом останемся. С цариком еще возможно поиграть, да ить и с ним далеко не уйдем, а нам думать куда прибиться.
        Казакам думу думать, то ж думу думать приспело и Марине. Жизнь в тушинском лагере научила ее вникать в настроение поляков и русских. Как бы она не очаровывалась своим саном царицы, а не могла не видеть, что она царица без царства. В смуте, что началась в тушинском лагере, она воочию увидела., что нет у нее среди поляков ни сторонников, ни защитников, а еще того меняя у русских тушинцев, они откровенно тянули более к Богданке, чем к ней. И осталась у нее одна опора, одна надежда, порезираемый ею жидовин. Ныне же и Богданка терял, что имел. Рухнула ее вера в польскую честь. Оставалось найти виновника ее бед. Мысли ее обратились к польскому королю. Не в сражении рушился на глазах тушинский лагерь. Скопин еще не дошел, раскол внесли королевские комиссары. В досаде и в обиде, Марина села писать королю письмо, полагая, что он может одуматься и защитить ее право на московский престол.
        Легко ложились строчки на бумагу: «Если кем-либо на свете играла судьба, то, конечно, мною. Из шляхетского звания она вознесла меня на высоту московского престола для того, чтобы бросить в ужасное заключение. Только лишь проглянула обманчивая свобода, как судьба ввергнула меня в неволю, повидимому, в лучшую, но  на самом деле еще более злополучнейшую, так, что я не могу жить сообразно моему сану. Все отняла у меня судьба ; осталась только справедливость и право на московский престол, обеспеченное коронацией и укрепленное двойною присягою всех сословий Московского государства. Я имею надежду, что Бог — мститель неправдам, охранитель невинности не дозволит моему врагу Шуйскому пользоваться плодами измены и злодеяний. Ваша милость должны помнить, что кого Бог раз осиял блеском царственного величия, тот не потеряет этого блеска никогда, так как солнце не потеряет своего блеска от того, что иногда закроют его скоропроходящие облака.»
        Подписала четкими, большими буквами «ЦАРИЦА МОСКОВСКАЯ».
        В глубине души сохранялась надежда, что король внемлет ее словам и признает ее права царицы Московской. Но разум  с холодной строгостью убеждал, что король, с того часа, как взял в осаду Смоленск, самый жестокий ее враг,  а с ним встанет против нее и польское рыцарство.
        Так оно и сошлось. Будто бы угадав ее мысли, к ней явился князь Шаховской. Беспрепятственно прошел сквозь охранение, сразу приступил к делу.
          — Шуйского племянник Михайло Скопин завтра будет в  Москве. Тушинский стан от одного дуновения его войска рассыпется. Не хочет же, государыня, быть плененной самозванным царем и убийцы ее супруга?
         Марина ответила, сама не веря своим словам:
          — Неужели польское рыцарство столь беспомощно, что не устоит против лапотников?
          — Не устоит! А казаки не станут оборонять поляков, им о себе подумать бы.
          — Ну и что надумали?
          — За царицу Московскую надумали постоять! Атаман Заруцкий дает тебе охранение, чтоб ты уходила бы из Тушино, хотя бы в Калугу, а там будут видно.
          — Меня стерегут.
          — То наша забота, увести тебя из под стражи. Одна просьба: переоденься в казачью одежду. Изобрази из себя казачёнка и будь готова.
          — Я готова!
        И опять в своих хлопотах Шаховской явился к Заруцкому и объявил:
          — Невеста просватана, дело за женихом. Марина согласна, чтобы казаки вывезли ее из Тушино.
          — Поворотлив ты, князь!
          — Нынче промедлим, завтра будет поздно.
          — Для скорости я сам Марину спрошу! А ты, князь, до поры отойди в сторонку.
        Марина не ожидала, что так скоро явится посланец от казаков, и уж никак не ожидала атамана. Марина вдруг увидела в полной тьме просвет. Заруцкий поклонился ей, как царице, и спросил согласна ли она встать под защиту казаков.
          — Помнишь ли атаман, — ответила она, — как на пиру с панами я подняла бокал за твое здравие?
          — Как не помнить? Паны-панами, а царствовать тебе над русскими людьми.
          — Я выбор свой сделала, а русские люди? А казаки как?
          — От Шуйского нам не ждать добра, и король нам не друг, и тебе он недруг. А супруг твой под именем Дмитрия не складен.
         Супруга моего убили, я вдова, а того, кого вы же называли Дмитрием, я вам не навязывала, вы мне навязали.
          — Не так мы об этом думали. Думали, что ты искала у него поддержки, иначе мы давно повернули бы все по другому.
          — Куда же повернули бы?
          — За царицу мы встали бы венчаную на царство, а не за жидовина, которого нам подсунули поляки. 
          — Вы не поняли меня, а я не поняла вас. Мне все в один голос говорили, что русские люди пойдут только за именем Дмитрия.
          — И другие имена были. И Петрушка, и Сидорка, и Илейка. Поляки пристали к жидовину. Что им помешало встать за твое законное право?
          — Кто? Король!
          — Королю не царствовать на Руси. Скорее царица венчаная на царство получит польскую корону к царскому венцу, чем король усядется в Москве на царство. Утонет король в русском болоте, только пузыри пойдут, но крови русской успеет напиться. Русским людям король без надобности, как и Шуйский. И царик тушинский не потребен.
          — И царица Марина не нужна...
          — К царицам на Руси непривычны. Никто из моих казаков и не вспомнил, что есть у нас царица. Сына тебе, государыня надобно иметь. При сыне и ты царица.
          — Сына? От кого? От жидовина? Такого не только царица Московская, но и польская княжна себе не позволит.
          — В мою честь ты подняла чару, как пришла в Тушино. Ныне мне пришло время ответить. Честью казачьей клянусь, что сыну твоему царство добуду.
          — Моему сыну? Договаривай, атаман. Моему сыну, стало быть, и твоему? Какая же мать откажется от такого, как ты, заступника своему сыну?
          — Вот не думал, что встречусь с такой рассудительностью. Я в согласии с твоей рассудительностью.
        Заруцкий решил с атаманами, что Марине опасно бежать в Калугу, настигнет ее погоня на Калужской дороге. На Рязань дорога перекрыта Ляпуновым и рязанцами. Безопаснее путь к Сапеге в Дмитров и там укрыться до времени. К Сапеге и Рожинский не посмеет сунуться. Время подскажет: идти ли к царику в Калугу, если к нему потянутся люди, или самим созывать сторонников царицы Марины. Опасались, не выдаст ли Сапега царицу королю? Порешили поставить под Дмитровым казачью засаду, если вздумает Сапега отправить Марину к королю под Симоленск отбить ее. Марину устроило, что до поры она становится под защиту своего рыцаря. Условились о побеге на 10-ое февраля.
         В Тушинском лагере разброд и волнение. С каждым днем падала власть гетмана Рожинского, а он еще не решался звать своих на службу королю. Марину сторожили, считая ее заложницей королевской милости. Заруцкий подослал к сторожам ловких казаков. Они напоили стражу до бесчувствия. Близко к полуночи, Марина вышла  в одежде казачка из избы, ее проводили до околицы. За околицей ждали казаки с заводными лошадями. Посадили «казачка» на коня и кавалькада выехала из Тушина  на дорогу к Дмитрову.
        Покидая царскую избу, Марина с горестью прощалась с надеждой на польское рыцарство. Она оставила письмо тушинским полякам.
        « Без кровных, без друзей и покровителей, в одиночестве с моим горем, мне остается спасать себя от последнего искушения, что готовят мне те, которые должны бы оказывать мне защиту и попечение. Горько моему сердцу!  Меня держат, как пленницу; негодные ругаются над моей честью, в своих пьяных беседах приравнивают меня к распутницам и строят против меня измены и заговоры. За меня торгуются, замышляют отдать меня в руки того, кто не имеет никакого права ни на меня, ни на мое государство. Гонимая отовсюду, я свидетельствуюсь перед Богом, что вечно буду стоять за свою честь и достоинство. Раз бывши государыней стольких народов, царицей Московскою, я не могу возвратиться в звание польской шляхтенки и никогда не захочу. Поручаю честь свою и охранение храброму рыцарству польскому; надеюсь, что это благородное рыцарство будет помнить свою присягу и те дары, которых от меня ожидает».
        Мстила она по женски, с хитрецой гетману Рожинскому. Письмо оставила на столе в своей избе, а в дороге, в ночной тьме, старалась представить, что начнется в тушинском лагере, когда прочтет письмо рыцарство.

8

        От Тушина до Дмитрова пятьдесят верст. Днем, да по наезженной дороге, два-три часа скачки. Ночью по снежным заметам добрались  к Дмитровву на рассвете.
        Неподалеку от гоорода встретились с разъездами Сапеги. Оповестили Сапегу. Сапега встретил Марину с царскими почестями.
        Его воинство выстроилось у входа в крепость с развернутыми знаменами. Сапега спешился, Пеши подошел к Марине. Подал ей руку. Она спустилась с седла. Воинство кричало «виват!».
         Марина держалась с Сапегой дружелюбно и даже ласково. Он продолжал игру в рыцаря  «прекрасной дамы», желая укрепить доверие Марины к себе, не очень-то еще зная на что это доверие употребить. Ждал он, когда она сама объяснит свой приезд. Пришлось ему, как при каждой с ней встрече, подивиться, как изменяется польская княжна. Когда закончилось пиршество по случаю ее приезда, и он предложил ей отдохнуть после трудной дорогит, Марина ответила:
          — Отдохнула от тушинского сидения в дороге, а здесь  опять мои заботы. Польские вожди, не ведете ли вы польское рыцарство к гибели? Рожинский ждет милостей от короля, а уже затягивается у него на шее петля. Пан Лисовский бродит, как голодный волк. Ян Сапега забежал в Дмитров и ждет своей гибели.
          — Ты не упомянула, государыня, что царик убежал в Калугу.
          — Не упомянула о нем, ибо он один  знает, что он хочет и что делать.
          — Что же он хочет ?
          — Он не хочет отдавать Московию королю. Хочет собрать всех, кто положил труды для того, чтобы согнать Шуйского с престола, а короля  проводить обратно в Польшу.
          — И опять водрузить себе на шею Рожинского...
          — Рожинского он за измену приговорил к смерти!
          — Королю нечем платить жалование войску, а у него откуда деньги?
          — Московия великое царство, жизнь его продлится в веках. Король отнял ваши труды, а вы разбежались от одного имени русского воеводы. Где же теперь вам искать награды, как не у меня, царицы Московской. Король добьется только одного — вся русская земля поднимется на него.
          — Если ты, государыня, завела сей мужской разговор для того, чтобы узнать идти ли тебе в Калугу или не идти, то отвечу сразу — в Калугу не идти.
          — Не в Калугу, так куда же?
          — К королю, государыня, отдаться на его милость. Он выделит тебе вдовью долю.
          — На это я тебе отвечу: в моей Московии найдется вдовья доля для короля. Супругом царицы Московской ты не пожелал стать, чего ты хочешь, что ты ищешь здесь, Ян Сапега?
          — Мы все в дороге, государыня, мы все чего-то ищем, что еще не очень — то различимо, как в тумане. Когда развиднеется, тогда можно что -то захотеть.
          — А когда развиднеется, то ты готов дать согласие сделаться супругом царицы Московской? Поздно, милоститвец! Никто не нужен царице Московской. Ни царик, ни Ян Сапега, ни Рожинский, а царица Московская тому нужна, кто умеет рассвет провидеть. А кто не умеет — тому слепота пожизненно!
         Марина встала, давая знать, что разговор окончен. Сапега проводил ее в отведенные ей покои и вернулся к опустевшему пиршественному столу. Мысли его бежали в разброд. Резвее и резвее после каждой бутылки венгерского. Не произнес бы он вслух, что ему думалось, не признался в них самым ближним. В смуте, которая охватила Богом наказуемую страну, почему бы ему не вынырнуть из ее пучины царем? Не потому ли он не спешил с поклоном к королю, не торопился в Калугу, не пошел на соединение с Рожинским, а положил себе выждать пока Скопин и Рожинский не ослабеют в своей схватке, и его воинство станет решающей силой?
         Мысли забегали далеко вперед, а расчет держал его на распутье. То ли идти к королю, то ли поиграть с цариком, а тут, как дар небесный, появление Марины. Не с ней ли идти на московский престол? Поэтому он задержал ее в Дмитрове, уговаривая остерегаться царика. Но все розмыслы делались без хозяина.
         На третий день по приезду Марины в Дмитров, грянуло известие, что к городу подходят полки Скопина, а ведет их князь Куракин. Дозорные сведали, что войско Куракино невелико, и Сапега решил дать ему бой на подступах к городу, рассчитывая, что польские рубаки  одолеют русских лапотников. Надо было бы ему вспомнить, как эти лапотники развеяли польское рыцарство под Калязиным.
        Битва была недолгой. Сапежинцы не узнавали русских. И хотя русские не имели численного превосходства, они легко попятили улан, а в это время русские пешцы зашли на лыжах с фланга, и поляки во всю прыть умчались в крепость. Русские подкатили на лыжах к крепостным воротам пушки и начали обстрел.
        Поражение в поле сломило дух сапежинцев. За время осады Троицкого монастыря они привыкли быть осаждающими. Настал час расплаты. В мыслях иного не оставалось, как уйти. Страх превращал полки Куракина в огромное войско. Раздались голоса, что на них пришел со всей своей силой Скопин и шведы. Сапегу уже никто не слушал. Требовали, чтобы он вел переговоры о сдаче города. И тут на стене появилась Марина.
        Осаждавшие  уже подступали к стенам, прикрываясь широкими щитами. Рухнули ворота под ударами пушечных ядер.
          — О польские рыцари! — кричала со стены Марина. — Что с вами? Опомнитесь!
        Марина стояла на стене в польском мужском одеянии, в правой руке держала шпагу, в левой пистоль.
          — Польские рыцари! — взвыла она. — Я слабая женщина не теряю мужества! Где же ваше прославленное мужество? Вы хотите бежать? Куда? Вас перебьют за воротами. Польша вас проклянет! Царица, слабая женщина вышла на стены оборонять город, на стенах погибнет, а вы ?.. Бежали, как трусливые холопы?
        Со шпагой в руке, с распущенными волосам, Марина произвела отрезвляющее впечатление на сапежинцев. Опомнились. В жестокой сече отбили первый приступ. Марина появлялась в тех местах, где русским удавалось подняться на стену. Сапежинцы, быть может, впервые после осады Троицы, сражались всерьез, ибо на милость победителей нечего было расчитывать. Куракин остановил  приступ. Осаждать город со своими малыми силами он не собирался.
        Сапега привел Марину в отведенную ей избу. Припадая к ее рукам говорил:
          — У меня нет слов, государыня. Перед моими глазами разыгралось действие, которое порождает легенды. Воистину тебе предназначено великое царствование
          — Я это давно знаю, а моему рыцарю это только что пришло в догад. Я еще раз зову тебя в Калугу. Ныне я буду собирать силы против Шуйского и против короля!
          — Не спешила бы ты идти в Калугу. Король оценит твое мужество...
          — Я уже оценила его коварство и неблагодарность. Я ухожу в Калугу. Не вздумай меня задержать, я обращусь к твоему воинству.
        Сапега понимал, что после того, как Марина вдохновила его «рыцарей» на сопротивление, ее обращение к ним могло возыметь неблагоприятное  для него воздействие. Он ответил:
          — Иди, а я, как Пилат, умываю руки.
          — Попомни Ян-Петр Сапега, звала я тебя к великим свершениям, а у тебя не хватило воли.
         Марина в сопровождении конвоя драгун, вышла к казакам, что послушно ожидали ее в засаде и распрощалась с сапежинцами.
         Сапега наутро вышел из Дмитрова и отошел в Волок Ламский, все еще выжидая, когда сцепятся Скопин и Рожинский.

9

        Напрасные ожидания.
         Рожинский, если бы и захотел, не мог противостоять Скопину. Он едва удерживал свое воинство, чтобы оно не разбежалось. Многие все же сумели бежать. Дожидался посланцев короля. Не дождался. 15-го марта он приказал поджечь тушинский лагерь и повел свое поредевшее воинство к Волоку Ламскому, надеясь соединиться с Сапегой. Прихватил он с собой русских тушинцев, а с ними и тушинского патриарха Филарета, надеясь этими пленными оправдаться перед королем.
        Гетман стал похож на опустошенный из-под вина мех. Потеря субсидий, которыми оделяли его воинство скрытые покровители, сказывалось во всем. Торговцы разбежались, опасаясь грабежа. Негде купить пороха, нечем кормить лошадей. Близ Тушино все деревни ограблены, а в далекие рейды отправляться — это идти на верную погибель. Все дороги были перехвачены дозорными Скопина.
         Делу Рожинского  подходил конец. Пришел конец и ему самому. У стен Иосифо-Волокламского монастыря его воинство взбунтовалось. Подняли руку на гетмана. Кто-то толкнул его со ступеней храма. Упал он на камень. Открылась старая рана. К утро его не стало.
        Пан Хруслинский собрал несколько хоругвей и увел их в Калугу. Не шли, а бежали. Подгоняло их известие, что Скопин со своим войском вошел в Москву.

        Книга  третья
        Поляки  в  Москве

        Глава первая

1

        Когда в Сергиеву обитель пришло известие о разгроме по Дмитровом Сапеги и его отходе к Волоку Ламскому, Скопин и Делагарди рассудили, что угроза флангового удара отпала и пришло время идти в Москву. Не сторожась, не выдвигая вперед «гуляй-города». С распущенными знаменами русские и шведские полки вышли на Троицкую дорогу. До Москвы шестьдесят верст. Шли не поспешая. К вечеру 11-го марта остановились в селе Тайнинское. Отслужили молебен. Скопин и Делагарди разместились в избе священника.
        — Будь моя воля, — сказал Делагарди, — я не заходил на твоем месте в Москву, а разместил бы войско поблизости от города. А мы с тобой ограничились бы встречей с царем и ушли бы к войску.
        — Что тебя беспокоит? — спросил Скопин.
        — Михайло, ты очень добрый человек и молодой к тому же. И я не старик, а тебя получаю: Слава полководцев вызывает ревность у государей. Меня беспокоит, что мы не нашли в печке даже золы от обрывков письма к тебе из Рязани. Если даже оно сгорело, нельзя быть уверенным, что его содержание осталось тайной для царя. Пока не завершено изгнание поляков тебе надобно остерегаться царского двора.
        — У меня нет опасений, Царь, мой дядя, знает, что я не претендую на царство.
        — Что значит в интригах у трона племянник ? И сыновья иной раз становятся жертвой царственных отцов. Мне горько тебе говорить, но у меня нет уважения к царю, хотя бы он твой дядя. Я боюсь за тебя, Михайло, ты становишься опасным для царя. Твое место до изгнания поляков среди войска. В древности в Риме полководцы спасались от императоров среди войск.
        Скопин не верил, что царь Василий взревнует к его славе.
        Утром 12-го марта, Скопин со своим воеводами и Делагарди со своими генералами, Передовой полк и шведские полки вышли из Тайнинского в Москву.
        Скопину предоставилась возможность сравнить шествие из Тайнинского царя Дмитрия при его встрече с царицей Марфой. То было в жаркий летний день. Ничто не мешало московскому люду выйти навстречу царю Дмитрию и его матери. Ныне морозный день, мартовский день. Вдоль дороги намело сугробы. Иные дома завалило снегом под застрехи. Москва только что избавилась от голода. Московский люд от мала и до велика, вышел навстречу своему освободителю несметными толпами. Войска шли стесненные живыми стенами. Люди, прорываясь сквозь ряды ратников, целовали полу шубы у Скопина. Рыдали от восторга и умиления. Называли Скопина «отцом Отечества». Чем более возрастало ликование, тем более мрачнел Делагарди. И неспроста.
        У Сретенских ворот войско встречали бояре, думные чины, духовенство и знатные люди. Здесь уже не было слез радости, не падали на колени. В высшем  синклите уже начали разрушительную работу разрушительную работу ревность и зависть. Шептали между собой :
        — Так и царя не встречали, когда избавил нас от Болотникова.
        — Ныне у нас царь не Василий Шуйский, а Михаил Шуйский...
        У Фроловских ворот Кремля, Скопина встретил патриарх Гермоген и, воздев перед собой крест, повел шествие в Успенский Собор. На паперти Скопина и Делагарди встретил царь.
        Тысячи глаз ревностно следили за тем, как встретит царь освободителя, уже нареченного вслух «отцом Отечества». В Кремль еще с ночи, когда шли туда московские люди, чтобы видеть встречу царя и героя, пробился Захар Ляпунов с рязанцами. Прокопий наказал брату, чтоб глядел в оба, как царь обойдется со Скопиным, как Скопин подойдет к царю. Прокопию хотелось знать, вошло ли молодому воеводе в разум, что ныне он уже царь, хотя и не венчан на царство?
        Да разве угадаешь, от души обнимал Василий Шуйский своего спасителя, не замышлял ли он уже против него, страшась его славы.
        Скопин подошел к царю, низко поклонился. Царь обнял его и на глазах собравшихся троекратно поцеловал. Но царские поцелци могли быть иудиными поцелуями. Шуйский и Скопин вошли в собор, Захару и рязанцам туда невступно.
        После молебна у царя пир в честь героя и шведских союзников. Сидеть за царским столом почтены Скопин и Делагарди. Даже своих братьев Дмитрия и Ивана на этот раз не посадил за свой стол.
        Люди в городе не расходились по домам до поздней вечери. Многие зазывали и русских и шведских ратников к себе на постой. Дымились печи, московские люди из последних запасов пекли пироги для дорогих сердцу постояльцев.
        И пошли день за днем пиры в боярских домах. Делагарди, явно обеспокоенный пришел к Скопину.
        — Не о жаловании говорить я к тебе пришел, Михайло. Ныне царь рядом, о жаловании с ним разговор. Генералы мои и офицеры думают не столь уж хитрую думу. Мы, говорят они, зашли в глубину чужой и незнаемой земли. Мы прошли по многим королевствам, но таких непроходимых дорог и болот никогда не видывали. Михайло, пока снег не потек, надо  идти на Смоленск и гнать оттуда короля. Прогоним короля, жалование нам поляки оплатят. Откупом возьмем. Не могу я поверить, Михайло, что тебя утешает поклонение московских людей. Нет для тебя ничего опаснее такого поклонения. Можно забыть о письме рязанцев, но и московские люди во всеуслышание между собой говорят, вот он наш царья явленный Богом по нашим молитвам за наши страдания.
        — Что же, по твоему разумению, я должен сделать? Не я себя объявляю явленным Богом царем, о царстве не думал и не думаю, а хочу тишины на русской земле.
        — Михайло, в который раз говорю тебе, что ты не искушен в дворцовых интригах. Царь тебя разлучил с войском, а полководец разлученный с войском становится добычей придворных интриг. Иди к царю и уговори его, что время выступать против короля. Царь беспрестанно задерживает жалование моим воинам. Мои воины возлюбили тебя. Они пойдут ныне за тобой, не требуя жалования. Их приз под Смоленском. Остались до разлива рек считанные дни. Не медли!
        Скопин последовал совету Делагарди. Но не юному полководцу разгадать лукавство Василия Шуйского, сумевшего выжить при царе Иване Васильевиче, устоявшего при Борисе Годунове, вырвавшего царство у царя Дмитрия. Помаргивая красными веками, глядя на племянника слезящимися глазами, он озабоченно и будто бы доброжелательно ответил:
        — Не спеши, Михайло! В опаске я, как бы ты, вознесенный славой, не потерял бы ее в битве с королем. Король и его гетманы — это не Рожинский и не Ян Сапега. За королем королевство и римский престол. Наше войско с каждым днем возрастает, а на шведов малая надежда. По суху, по суху пойдешь и покроешь себя неувядаемой славой! А мне старику уходить на покой, отдав тебе царский венец.
        — Государь, и в мыслях не держу садиться на царство. Прямо и честно служу тебе, и мысли мои только о ратных делах.
        — Отказываешься? По совести или душой кривишь? Я тебе предлагаю прямой путь, пойдешь окольным, не попади волкам на зубы. От волков еще можно отбиться, а от укуса ядовитой змеи и Вещий Олег не уклонился.
        — Крест целую, Государь, в мыслях того не держу, чтобы сесть на престол.
        — А я держу! Не одарил меня Господь сыном. Кто же наследует? Только тебя вижу своим наследником!
        — Государь, в царстве волен только Бог, а я молю Бога, чтобы сия чаша меня минула.
        Скопин вернулся от царя просветленным. Делагарди ожидал его. Скопин говорил, не скрывая радости:
        — Напрасны твои тревоги, Яков! Царь ждет, когда просохнут дороги, да когда соберется побольше войска. Царь уговаривал меня принять в наследство царство...
        — И ты?..
        — Отказался! Крест целовал, что на царство не претендую.
        — Странные ты известия принес, Михайло! Не сухих дорог ждет царь и не людей необученных ратному делу. Не думаешь ли ты, что царь поверил твоему крестоцелованию, сам не единожды его порушив? Сжигали  не мы письмо рязанцев, не соженным ты отдал его чужим людям в руки, его и порванное могли склеить. Мой совет: если не можешь уйти из Москвы к войску, так скажись больным и не выходи из дома до того часа, как объявят поход.
        Больным Скопин не сказался, а тут его, вдруг, призвали в Думу.
        В думе Дмитрий Шуйский должен был говорить о Кореле, отданной по договору шведам за их помощь. Дмитрий вышел обличать Михаила Скопина за самоуправство в раздаче русских земель шведам. Царь не дал закончить  эти обличения.
        — Цыц, оглашенный!
        Редко видывали в таком гневе Василия Шуйского. Даже на казнь посылал с улыбочкой. Здесь же вскочил со своего царского места, трусцой подбежал к брату, вскинул посох и принялся охаживать  им почём попадя.
        — Вон! Вон оглашенный!
        Дмитрий выбежал из думной палаты, царь вернулся на свое место, усмехнулся и молвил:
        — Вот, как старшему приходиться учить младшего. Затянули мы дело с передачей Корелы шведам. Вы приговорите, бояре, а я укажу! Надо платить королю Карлусу, без шведов нам никак не одолеть Сигизмунда.
        Скопин рассказал Делагарди об извете Дмитрия Шуйского и, как царь его защитил. Делагарди еще более обеспокоился.
        — Не брата царь бил, а тебе, Михайла, палку показывал. Не хочет он тебя к войску отпустить, а как не пустить не знает. Ищет...

2

        Екатерина встретила супруга удивленным восклицанием:
        — Откуда ты, царев брат? Из какого явился кружала? Где это тебя так украсили? На лбу синяк, шея — красная, будто по ней молотили палкой?
        — А еще и руки отбиты... — пожаловался Дмитрий.
        — Схватили тех, кто осмелился бить царева брата?
        — Бил меня саморучно Василий при все думцах. Осрамил!
        — Невелик срам получить от царя дубиной, то не топор царя Ивана Васиьевича! Пошто бил-то?
        — За извет на Михайлу Скопина, что Корелу шведам без нужды отдал. Аки пес цепной с цепи сорвался...
        — За извет? Так я тебя убила бы! Московские люди следы Михайлы Скопина на снегу целуют, а ты... извет!
        — Василий сам на извет научал.
        — Вот оно как! Хитер твой брат, но и я хитра. Прямо не говорит, а иносказанием. Сам угадывай! Умывает руки, как Пилат, когда отдавал Христа на распятие.
        Екатерина задумалась, а затем молвила:
        — Князь Воротынский не крестил еще сына. Напроси меня на крещение кумой, а кумом пусть назовет Михайлу Скопина. Михайла не откажет князю Воротынскому.
        23-го апреля у князя Воротынского Ивана Михайловича крестины сына княжича Алексея. Соблаговолил придти на крестины и царь Василий. Екатерину объявили кумой, кумом — Михаила Скопина. Провожая боевого друга на крестины, Делагарди уговаривал:
        — Отказаться, то обида князю Воротынскому, а на пиру прими мой тебе  наказ и не пей ни хмельного, не иного питья, а чтоб не было никому в обиду, скажись больным.
        Окрестили княжича в домашней церкви, пошло пирование. Наибольший воевода Михаил Скопин, а по европейским понятиям маршал, по родовитости  — принц крови, не пил ни вина, ни медов, что разносили слуги. Царь Васлий обратился к куме.
        — Еще князь Владимир киевский Ясное Солнышко сказывал, что в питие есть веселие, а кто весел, у того и душа весела. Ах, кума, что же ты не почтишь своего кума чарой вина, а еще краше было бы, чтобы почтила ты его медом. Да взойдет в его душу веселие! От одного  его имени, Вор сбежал из Тушина, а пан Рожинский, что грозил нам, издох от страха, как затравленный заяц. Нарекли московские люди нашего Михайлу, скопу из орлиной семьи — «Отцом Отечества». Как же не почтить, тебе кума такого славного кума?
        Екатерина поднялась из-за стола, взяла в руки серебряный кубок, сама нацедила в него хмельного меда, и подошла с поклоном  к Скопину. Скопин встал ей навстречу.
        — Ты, кума, — продолжал царь, — отведай прежде сама из кубка, потому как наш Михайло не пил ни вина, ни меда, опасаясь отравы.
        Екатерина поклонилась царю и отпила несколько глотков из кубка. Гости глаз с нее не сводили, да где углядеть, как упало малое зернышко из-под ее ногтя в кубок и утонуло в непрозрачном меде. Кубок в одно дыхание не осушить. Выпил  Скопин его до дна в несколько глотков. Екатерина поклонилась, поцеловала кума, приняла из его рук кубок. Шуйский одобрительно молвил:
        — И тебе повеселело, Михайло, и нам посветлело, видим, что ты не мыслишь на нас!
        Скопин сел на место. Воротынский поднял за его здравие чашу. Уж коли царь возвестил его «Отцом Отечества», так же почтил его и Воротынский.
        — Никого уже нас на свете не будет, а княжич Алексей, мой сын, будет вспоминать, что в лихолетье был он крещен Михаилом Скопиным — «Отцом Отечества».
        Скопин поднялся для ответного тоста, да не услышали его голоса. Рот открыл, хватал ртом воздух, как выброшенная из воды рыба. Прикрыл рот рукавом и бегом кинулся из трапезной. Князь Воротынский одичало взглянул на царя и устремился за Скопиным. Царь проводил их насмешливым взглядом.
        — Не обвык наш племянник меды пить. Застеснялся, что назвал его князь «Отцом Отечества»...
        Повелел Дмитрию Шуйскому:
        — Поглядел бы ты, братец, что там у них приключилось?
        В переходе княжеских хором стоял Скопин, прислонясь к расписным птицам на бревнах. Изо рта у него хлестала кровь. Воротынский оглянулся на Дмитрия Шуйского. Страшен был его взгляд. Дмитрий попятился, а Воротынский в гневе, не думая на кого он поднимается, крикнул:
        — Осквернила  твоя супруга, мой дом и крестины опоганила! Отравительница!
        — Тю, князь! Охолонись, коли жизнь тебе не опостылела! Ради сына ныне крещеного!
        Гости у Воротынского люди одного круга, все те, кто поспособствовал Василию Шуйскому в убийстве царя Дмитрия. Одним миром помазаны, одной жаждой томимы: властвовать, а других в свой круг не допускать. Никто из них не радовался славе Скопина, всяк завидовал. Не по себе было только Воротынскому, ибо беда случилась в его доме. Разбирались бы меж собой Шуйские у себя в палатах, в чужие с такими делами не лезли бы. Пир продолжался. Царь не терял благодушия.
        Скопина привезли домой. Ноги его не держали. Матери сказали что у ее сына идет кровь горлом, супруга Михайлы пояснила, что поднесла ему чашу с отравой Екатерина, дочь Малюты Скуратова.
        — Господи! — взмолилась мать. — Спаси и помилуй! Лютовна так же вот сгубила царя Бориса!
        А уже гнал коня по кривым московским улочкам шведский офицер, что был приставлен Делагарди к дому Скопина, якобы для пересылок, а на самом деле, имел он наказ оберегать воеводу. Делагарди выслушал офицера о том, в каком виде привезли Скопина с пира у князя Воротынского и в ярости воскликнул:
        — Свершилось! Бог задумает наказать — разум отнимет! Не Михайлу безгрешного наказывал, а проклятого московского царя!
        Распорядился, чтобы везли к Скопину шведского лекаря, сам вскочил на коня, не ожидая когда его оседлают, и с конвоем поспешил к Скопину. Конвойным наказал никого в дом к князю не впускать, прошел в дом и встал у изголовья своего друга.
        Возле Скопина суетился священник со святыми дарами, готовясь его соборовать, мать рыдала, супруга впала в беспамятство. Никто не мог рассказать, что случилось. Мать догадалась показать чашу и изобразила, как ее поднесли Скопину на пиру у князя Воротынского. Имена Дмитрия Шуйского и Екатерины, Делагарди уловил по слуху.
        Явился лекарь. Омочил платок в крови, что шла изо — рта Скопина и на вопрошающий взгляд Делагарди ответил:
        — Отравлен!
        — Спасти можно?
        Лекарь опустил голову и едва слышно выговорил:
        — От такой дозы яда нет спасения.
        К царю Василию Делагарди испытывал брезгливость. Ныне поднялась к нему обжигающая ненависть. Провожая Делагарди в Московию, король Карл наставлял: «Когда увидишь, что царь не хочет расплачиваться за помощь, бери Новгород и Псков». При жизни Скопина об этом наказе короля не вспоминалось...
        До рассвета Скопин боролся со смертью, до рассвета Делагарди стоял у его изголовья, надеясь, хотя лекарь надежды не подавал. Утром вошел шведский офицер и доложил с порога:
        — К больному прибыл государь!
        Делагарди резко ответил:
        — Я приказал никого не впускать!
        — И царя? — удивился офицер.
        — И царя не пускать! А если пойдет, стреляй в царя! Приказываю тебе именем короля!
        Стрелять не пришлось. Царь Василий узнал все, что хотел узнать.

3

        Москва пробуждалась, начинала новое утро, не зная, что герой ее освобождения умер в агонии от отравы. Мало кто обратил внимание на то, что к хоромам Дмитрия Шуйского проследовали стрелецкие полки и взяли их в охранение.
        В час обедни похоронным звоном заголосили колокола. Их голоса печально разбрелись по городу. Потекла по Москве, вызывающая оторопь весть, что скончался Михаил Скопин. Умер внезапно в молодых летах при полном здравии. Не в битве сражен стрелой или пулей, не вражеским мечом, а на царском пиру, у царского свояка на крестинах. Обгоняя колокольный звон растекалась по Москве весть, что на том пиру поднесла «Отцу Отечества» отраву супруга князя Дмитрия Шуйского, проклятая Богом и людьми Екатерина, Малюты Скуратова дочь.
        Толпа потекла ко двору Дмитрия Шуйского. И первым же, кто добрался до его двора, пришлось убедиться, что стрельцов поставили для обережения царского брата.
        Неслась стоустная молва о том, как на пиру у князя Воротынского Екатерина Отравительница поднесла Скопину чашу с отравой, как тут же хлынула у него кровь из горла и не стало «Отца Отечества».
        Толпа у хором Дмитрия Шуйского накапливалась. На стрельцов угрожающе напирали, в руках у московских людей появилось оружие. Стрельцы отступили во двор. Из Стрелецкой слободы подтягивались новые стрелецкие полки. Толпа рассеялась, но гнев на царя убийцу не погас. Придет время ему выплеснуться.
        Царь своим притворством изумлял даже Екатерину. Рыдал, присутулился. Распорядился похоронить героя в усыпальнице русских царей, в Архангельском соборе. Хоронили «Отца Отечества» все московские люди несметным числом. К собору пришел Делагарди с генералами и полковниками. Московское священство не знало впустить ли иноверцев в православный собор.
        Делагарди сказал:
        — Я пришел проститься с другом, а веруем мы все в единого Бога. Мы вместе освобождали Москву, как же вы ныне хотите нас разлучить?
        Пошли спросить царя, царь разрешил шведам войти в храм. Делагарди подошел к гробу, поцеловал друга и произнес:
        — Московские люди! Не только на вашей Руси, но и в королевских землях не видывал и не видеть мне такого человека!
        Делагарди плакал. Лил слезы и царь Василий.
        Король Сигизмунд, имея известия, что царь удерживает Скопина в Москве, что интригует против своего освободителя от польской осады, спешил воспользоваться передышкой, что даровала ему смута в Москве. Не удавалось овладеть Смоленском, король разослал отряды пустошить малые города и села.
        Шведский генерал Горн вел новое подкрепление в Москву. Не заходя в Тайнинское, где располагались русские войска, предпринял несколько демаршей против поляков. С хода занял Зубцов, выбив оттуда польский гарнизон. Французский генерал Пьер де Лавиль, командующий французскими наемниками, выгнал поляков из Погорелого Городища и двинулся на помощь московским войскам, осадившим поляков в Иосифо-Волоколамском монастыре. В монастыре, после смерти Рожинского, засели две тысячи его «рыцарей». Сидели в монастыре силой уведенные из Тушино патриарх Филарет и некоторые из московских бояр, перебежавших к тушинскому Дмитрию.
        Поляков выбили из монастыря. От двух тысяч едва осталось триста ратников. Филарета и других русских отпустили. На волю вышел еще один опасный человек для Шуйского.
        Не прошло и недели после смерти Скопина, царь Василий поставил над войском наибольшим воеводой своего брата Дмитрия.
        С требованием жалования Делагарди не давил на Скопина, ныне не стеснялся. Дмитрию Шуйскому объявил, что покуда не будут уплачены царские долги шведскому войску и всем иным наемникам, они не двинутся с места.
        Успехи генерала Горна под Зубцовым и Погорелым Городищем обеспокоили Сигизмунда, но вскоре пришло удивительное известие, что царь Василий Шуйский отравил на пиру своего грозного воеводу Михаила Скопина.
        — Бесспорно, они созрели, чтобы Господь вручил судьбу московских людей новому пастырю! — сказал король, полагая пастырем самого себя.
        Гибель Скопина и смута у московского престола звали к действиям. Король объявил своим ближним, что настал час, не оставляя осады Смоленска, двинуться на Москву. Возглавить поход он возложил на своего любимца Яна Потоцкого. Ян Потоцкий ужаснулся. С малым войском идти на Москву, когда Шуйский имел сорокатысячное войско? Отказаться Ян Потоцкий  стыдился, но в поход не поспешал. Когда передовые русские полки появились под Царевом-Займищем, тянуть  более было нельзя. Имея за спиной Смоленск, как наковальню, молотом сорокатысячного войска русские могли вдребезги размозжить всю польскую армию. Король, видя, что без гетмана Жолкевского не обойтись, призвал его, скрепя сердце,  и объявил:
        — Ян Потоцкий требует у меня чуть ли не все войско, что стоит под Смоленском. Снять осаду и идти навстречу московитам? Невозможно оставлять за спиной столь могучую крепость.
        Жолкевский, спасая короля от изречения  очередной  глупости, поспешил с ответом:
        — Ваше величество! Я все сделал  для того, чтобы отговорить вас от вторжения в Московию. Вы остались глухи! Мы стояли на краю гибели, лишь ныне обнаружилась надежда на спасение после убийства царем Шуйским  в Москве Скопина. Устранен воевода, который сплотил силы московитов, а ныне в московском войске раздор.Еще и со шведами и иными для Шуйского  забота.
        — Я не могу дать много войска!
        — Ваше величество, всего нашего войска не хватило бы, чтобы остановить сорок тысяч московитов и десять тысяч наемников, если бы Скопин не был отравлен царем Шуйским. Если слух верен и он действительно отравлен.
        Король ответил с усмешкой:
        — То уже не слух! Верные нам московиты поспешили об этом донести. Но я не думал, что смерть воеводы, пусть и искусного, может снять огромное превосходство протитвника.
        — Не забывайте, ваше величество, что князь Рожинский не только дошел до Москвы, но более года держал ее в осаде.
        — С ним шли во имя царя Дмитрия.
        — Не столько во имя ложного Дмитрия, сколько из ненависти к Шуйскому. Ненависть народа к государю чревата неожиданными последствиями. Нас никто не захотел бы видеть в Московии, но, ненавидя Шуйского, не будут против нас.
        — Меня давно московские бояре звали на царство.
        — Ваше величество, такова моя горькая участь, говорить правду своему государю. Русская церковь не агрессивна, но упорна в неприятии римской церкви. Церковь общается со всеми людьми, а бояре, которые вас призывают, кого они представляют? Только надеясь на смуту у московитов, я пойду настречу московскому войску.
        Король отдал Жолкевскому гусарские хоругви, ибо они не нужны были при осаде, отдал  несколько пехотных рот. Войска под Смоленском, по польским обычаям, делились на королевские и  отряды волонтеров, собранных польскими вельможами на свои средства. Как только стало известно, что Жолкевский собирает войско для похода на Москву, к нему стали переходить отряды волонтеров. Встал под начало Жолкевского полковник Николай Струсь со своими известными на всю Польшу рубаками. За Струсем потянулись и другие удальцы, и, конечно же, те, кто успел придти к королю из воинства Рожинского. Набралось под рукой гетмана до десяти тысяч ратных. Невелика сила против сорокатысячного московского войска.
        Между тем, московское войско медленно приближалось к Можайску. Жолкевский шел быстрыми переходами, чтобы успеть до того, как царь Шуйский уплатит жалование наемникам. Он рассчитывал, что выведет наемников из битвы. Впереди воинства Жолкевского шли лазутчики из русских изменников и польские подстрекали развала московского войска. И уже налаживалась связь с католиком Пьером Делавилем, а через него и с теми, кто не видел смысла слагать голову за коварного убийцу Скопина.
        Делагарди сделал последнюю попытку пробудить у Василия Шуйского хотя бы чувство самосохранения. Он обратился к нему с посланием: «Государь! Если будет прислано жалование, которое могло бы удовлетворить солдат моих, то я надеюсь еще раз повести храброе войско под неприятельские мечи и с Божьей помощью победить. Если — нет, пусть тогда царь самому себе припишет несчастный исход войны, и на меня, да не падет конечная гибель и разрушение Московского государства.»
        Шуйский усмехнулся над угрозой в письме. Ратных людей под началом его брата Дмитрия — сорок тысяч. Что значила  при таком войске горстка наемников? А жалование платить, ох, как не хотелось!
        Шуйскому доносили, что король не стронул из-под Смоленска всего войска. Да и все его войско не достигало числа ратных у московских воевод.
        В Цареве-Займище укрепился Сторожевой полк под началом Валуева, человека верного, а еще и повязанного убийством царя Дмитрия. Брату повелел до сражения придержать жалование шведам и иным наемникам, а самому идти на Царево-Займище и встретить в поле тех, кого пошлет король. В поле против сорокатысячного войска выставить некого. Проиграют поле — побегут из-под Смоленска.
        Дмитрий Шуйский, получив от брата наставления, собрал воевод: Андрея Голицына, Якова Барятинского, Даниила Мезенского, Василия Бутурлина и Делагарди. С важностью достойной великому полководцу древности, Дмитрий Шуйский поучал:
        — Король не пошел на нас всеми силами, послал малую горстку с гетманом Жолкевским. Не похотел король быть разбитым нами, а подставил под разгром нелюбого им гетмана. В Цареве-Займище в нашем Сторожевом полку ратных не меньше, чем у Жолкевского. Завяжутся они меж собой, тут мы и явимся во всей силе. Ляжет для короля путь чист в его королевство прочь с нашей земли.
        Делагарди не стал оспаривать глупца, для него дело царя Василия Шуйского стало чужим. Опасался он за свое воинство, не желая подставлять его под польские сабли. Не о Дмитрии Шуйском он заботился, оспаривая его заключение:
        — Есть ли у князя Дмитрия уверенность, что гетман Жолкевский ввяжется в сражение под Царевым-Займищем? А если пройдет мимо и ударит на на нас?
        — Дай то Бог! — воскликнул Дмитрий Шуйский. — Валуев ударит ему в спину из Царева-Займища, а мы в лицо!
        Делагарди все же попытался подсказать, как избежать разгрома:
        — Не надо ловить удачу в облаках, надо окопать лагерь, поставить рогатки и выставить «гуляй-города». Жолкевский умный воин, он повернет назад. А нам идти бы, не поспешая, давить его «гуляй городами», как давил польские войска Михаил Скопин.
        Упоминание имени Скопина взъярило Дмитрия Шуйского.
        — Скопину спешить было некуда, а нам надобно скорее гнать короля с нашей земли!

4

        Жолкевский разослал письма к французам и шотландцам, оставляя в стороне шведов. Он писал: « Между нашими народами не было вражды. Короли наши жили и до сих пор живут в дружбе. Хорошо ли это, что вы, не будучи от нас ни-чем оскорблены, помогаете прирожденным нашим врагам московитам? Хотите быть нашими друзьями или врагами? Выбирайте! Мы же и на то и другое готовы. Прщайте!»
        — А и правда, — говорили французы, — ради чего мы здесь должны пропадать под польскими саблями? Жалование не платят, а хотят, чтобы мы сражались за чуждых нам московитов!
        Роптали и шведы:
        — Мы в московские дела не мешались. А выходит, что защищаем отравителя и обманщика. Платить должен золотом, а платит мехами. Как нам эти меха возить за собой и ждать, когда их черви источат?
        Шотландцы не получая жалования, не могли понять зачем они пришли в суровые края и начальствует над ними негодный к делу воевода.
        Между наемниками и Жолкевским шла пересылка об условиях перехода на его сторону.
        Дмитрий Шуйский продвигался к Клушину, Жолкевский подошле к Цареву-Займищу.
        Валуев его ждал. Подход к городу преграждала речка, дорога пролегала через плотину. Валуев поставил оборону возле плотины, дабы не дать полякам пере-правиться. Устроил засаду. Но не с Жолкевским играть в наивные военные игры.
        В предмостье перед плотиной Жолкевский расположил пехотинцев и приказал возводить укрепления, будто бы собирался расположиться здесь лагерем. Валуев решил, что гетман готовится к длительной осаде и предвкушал, как поляков разгромит московское войско, подойдя из Клушино. Между тем, Жолкевский отправил в далекий обход конные хоругви нанести удар по Сторожевому полку с тыла.
        Польская пехота окапывалась, а конные хоругви, обойдя дальним путем плотину, переправились через речку. Когда они внезапно атаковали Сторожевой полк, его ратники разбежались, немногие успели уйти за городские валы. Жолкевский не собирался брать приступом Царево-Займище. Его цель — создать видимость осады, чтобы придержать Сторожевой полк на месте, а в это время, казалось бы, рассудку вопреки, атаковать все московское войско, сосредоточившееся под Клушино и с пятитысячным войском нанести поражение сорокатысячному московскому войску. Из донесений лазутчиков ему стало известно, что московское войско готовилось выступить утром из своего лагеря.
        Жолкевский приказал своим полковникам быть готовыми к выступлению, а куда не объявил, опасаясь переметчиков. Коней не расседлывали, подкрепились в сухомятку. Разожгли костры, чтобы в Цареве-Займище полагали, что поляки не собираются трогаться с места.

        Дмитрий Шуйский и его воеводы пребывали в восторженном настроении. Лазутчики донесли, что поляки взяли в осаду Царево-Займище, стало быть, остается их прижать к городским земляным валам и раздавить. По такому случаю, в шатре Дмитрия Шуйского собрали пирование, дабы отпраздновать скорую и верную победу. Пригласили и Делагарди, чтобы обласкать его перед битвой и еще раз пообещать скорую выплату жалования шведам. Делагарди запаздывал, пирование  начали без него, досадуя на его неуважительность.
        Делагарди уже имел случай оценить военное искусство Жолкевского во время  войны с Польшей, был им пленен, потому и опасался не приберег ли старый лис какой-либо хитрости. Имел он к тому же известия, что французы и шотландцы пересылаются с поляками и готовят измену. Не о них забота, а о своих, о шведах. Шведам пощады от полякам не ждать. Потому на пирование к Дмитрию Шуйскому не спешил, предупредил ротмистров, чтобы стереглись от внезапного нападения и пошел посмотреть, что делается в московских полках.
        Место расположение войска — поле на краю леса. Валами  окопать лагерь по-ленились,обнесли редким частоколом и хворстом. Не защита, а всего лишь обо-значение границ лагеря. Русские полки перемешались. Полная неподготовленность к внезапному нападению. Кто пьянствовал, кто играл в зернь, вспыхивали пьяные ссоры.
        Делагарди подошел к костру русских ратников.Сидел в кругу ратников старик с седой бородой до пояса и что-то напевал речитативом. Мелькнуло и знакомое лицо пушкаря из Троицы, которого выпросил у архимандрита Дионисия.
        В свете костра узнали шведского генерала. Делгарди поманил к себе Егорку и, положив ему на плечо руку, повелел идти с ним. Присел у костра и попросил толмача переводить сказ старика. Присели у костра и сопровождавшие его офицеры. Старик сказывал, толмач переводил:
        У того ли было князя Воротынского,
        Крестили молодого княжевича,
        А Скопин князь Михайло кумом был,
        А кума была дочь Малюты Скуратова.
        А и не пил он зелена вина,
        Только одно пиво пил и сладкий мед.
        Как теперь-то на честном пиру
        До — сыта все наедалися,
        До — пьяна все напивалися,
        Похвальбами похвалялися.
        Иной хвастает добрым конем,
        Иной силою — удачей великою,
        Иной славным отечеством,
        А иной — удалым молодечеством.
        Умный хвастает отцом да матушкой,
        А безумный — молодой женой.
        А Михайла Скопин,
        С небольшого хмелю похвастается:
        «А и гой еси вы, князья и бояре!
        Иной хвастает у вас былицею,
        А иной и небылицею.
        Чем-то будет, мне похвастати?
        Все вы похваляетесь безделицей!
        Я Скопин Михайло Васильевич,
        Могу ныне похвалитися,
        Что очистил царство Московское
        От вора злого заморского,
        Еще мне славу поют до веку
        От старого до малого!»
        А и тут куме его крестовой,
        Малютиной дочери Скуратовой
        Слова Михайлы не показалися,
        Высоко, дескать, сокол поднялся
        И о сыру — матеру землю ушибся.
        В та — поры она дело сделала,
        Наливала чару зелена — вина,
        Подсыпала в чару зелья лютого,
        Подносила чару куму крестовому.
        А князь от вина отказывался,
        Он сам не пил, а куму почтил.
        Думал князь — она выпила,
        А она в рукав вылила,
        Брала же она чару меда сладкого,
        Подсыпала в чару зелья лютого,
        Подносила куму крестовому.
        От меду кум не отказывается,
        Выпивает чару меду сладкого.
        Как его резвы ноженьки подоломилися,
        Его белы рученьки опустилися.
        Уж как брали его тут слуги верные,
        Подхватили под белы руки,
        Увозили князя к себе домой.
        Мать встречет его в удивлении.
        — Дитя ты мое, чадо милое!
        Сколько по пирам не езживал,
        А таков пьян не бывал.
        Сын ей на то отвечает:
        — Ой, ты, гой еси, матушка моя родимая!
        Сколько по пирам я не езживал,
        А таков пьян еще не бывал;
        Съела меня кума крестовая,
        Дочь Малюты Скуратова!»
        К вечеру Скопин и преставился.
        А расплачутся свейские немцы,
        Что не стало у нас воеводы
        Васильевича князя Михаила!

        Сказитель замолк. Толмач досказывал сказ для Делагарди и шведских офицеров. Ратники сидели у костра, не молвя слова.
        Вечер стоял теплый, от костров тянуло жаром, а Делагарди похолодел, будто изморозь простегнула спину. Дворцовая тайна  не осталась тайной. И малым числом противника может быть повергнута войсковая армада, если солдаты окажутся как бы без рук. Московское войско изначально мертво в  душе и движется на поляков лишь по инерции, ненавидя и презирая своих воевод. Старика поблагодарил за сказ, пошел от костра в окружении столь же встревоженных сказом офицеров. Шел к шатру Дмитрия Шуйского и остановился. Подозвал к себе Егорку и наказал ему взять коня  и второго заводным и о двуконь гнать в Троицкий монастырь.
        — Тебе, пушкарь, ныне там место. Наказываю тебе повестить архимандрита Дионисия, чтоб готовил монастырь к новой обороне!
        В шатре у Дмитрия Шуйского шумное пирование. Увидев Делагарди, Дмитрий Шуйский сказал:
        — Пренебрег нами свейский генерал, а мы за его здоровье давайте поднимем чашу! Нальем и ему до краев...
        Делгарди жестко ответил:
        — Перед битвой не пью ни вина, ни пива!
        — И нас остужаешь?
        — Опоздал я на ваше пирование, а ходил по войскам. И вам надобно поглядеть, как бы не подобрались к нам поляки, а пировать бы после победы, а не на бой идучи!
        — Оговорил! Со страха сей голос! Поляки? Откуда бы им взяться? Такого не бывает, чтобы мышь на кота бросилась. Одолевает тебя шведский воевода робость. Теперь мне понятно, почему Михайло Скопин медленно шел к Москве. Если каждого шага опасаться, лучше дома на печи сидеть!
        — Из опасения и я, пожалуй, вас оставлю, пойду к своим ратникам поближе...
        Делагарди вышел. Дмитрий Шуйский молвил, провожая его недобрым взглядом:
        — Каков шведский гусь! Придет время и его ощиплем!

5

        Едва начало смеркаться, Жолкевский послал к полковникам гонцов с приказанием, обмотав копыта лошадей травой, быстрым шагом идти в Клушино. Под Царевым-Займищем оставил пехоту и запорожких казаков, наказал разжечь множество костров.
        До Клушино два часа хода. До наступления рассвета польское войско остановилось в лесу поблизости от русского лагеря. На перепутьи ночи и рассвета,  с 23-го  на 24-ое июня,  Жолкевский с полковниками, крадучись выехали к опушке леса. Их взгляду открылся лагерь московского войска.
        В пути ночными дорогами Жолкевский торопил свое войско, опасаясь не успеть к подъему московского войска. Занимался уже рассвет, а в московском стане царил дремучий сон. Видно было какое-то движение у шведов и французов. Ни звука не долетало до лесной опушки. Не видно было и не слышно какой-либо сторожи.
        Жолкевский сказал:
        — Настал час, панове, как ножом разрезать этот слоеный пирог. Глупость московских воевод дарит нам победу, которой и гордиться будет стыдно. Во имя блага Речи Посполитой, нам проститься, что избивали мы московкое войско, преданное его воеводами. Я был против похода в  Московию, видит Бог, мог ли я предугадать, что наш извечный противник подставит себя под наши мечи! Панове вводите бой улан, гусар побережем, если придется ломать сопротивление московитов. Шведов, если сами в бой не пойдут — не трогать. С нами Бог и Пресвятая Дева!
        Гетман поднял булаву, и из леса в предрассветной дымке, на спящий московский стан устремились польские конники. Изгороди из прутьев повалились под копыта лошадей, польские сабли обрушились на спящих и полусонных русских ратников.
        Как только началась сеча, взревели польские трубы, ударили литавры, устрашая и без того метавшихся в панике русских воинов, не успевающих взять в руки оружие. Конные рубили пеших. Кони московского войска еще паслись в ночном за Клушиным.
        На шведских бивуаках были готовы ко всему: и к походу и к нападению врага. Конные спали с уздечками в руках. Каждый десятый не спал. Пушки стояли в упряжках. Предчувствие не обмануло Делагарди. Не напрасно он настораживал своих солдат. Будто подземный толчок подбросил их на ноги. И вот они уже на конях, пушкари у пушек, а пешцы построились в каре.
        У частокола схватились польские уланы и шведские конники. Делагарди заметил, что уланы уходили из схватки, как бы открывая путь шведам из лагеря. Безмолвное приглашение выйти из боя.
        Делагарди навел зрительную трубку на шатер Дмитрия Шуйского. У шатра толчея. Воеводы садились на коней и гнали их из лагеря. Бегство!
        Делагарди повел свое воинство вдоль леса мимо поляков. Ему никто не помешал уйти.

        В шатре Дмитрия Шуйского и после того, как вышел из него Делагарди, продолжалось пирование. Позвали маркитанок. Пустились в пляс под игру дудочников. Опомнились, когда уже польские драгуны рубили беззащитных русских ратников, и грянули польские трубы. Неслись вополи:
        — Ляхи! Ляхи!
        Над лагерем крики отчаяния. Кто-то в шатре крикнул:
        — На коней!
        Кони воевод паслись возле шатра. Некогда их оседлать. Дмитрий Шуйский пустил коня к заболоченному лесу, что начинался за околицей села Клушино. Другие воеводы помчались, кто куда мог.
        Жолкевский опустил зрительную трубку, снял шлем и, воздев глаза к небу, молвил:
        — Слава Господу и Пресвятой Деве Марии! Дорога на Москву открыта!
        Дмитрий Шуйский петлял по болоту. Конь увяз в трясине, остались в трясине сапоги и оружие. Мокрый, оборванный, как бродяга, он едва выбрался на сухое и набрел на починок. Купил лошадку и выбрался на дорогу к Можайску.
        Дорога забита бегущими. Князь молил Бога, чтобы никто из ратников не узнал его. Да и как узнать в оборванце царева брата? К ночи добрался до монастыря Николы Можайского. Монахи и Андрей Голицын, прибежавший ранее, ужаснулись его виду. Не ожидая расспросов, Дмитрий Шуйский объявил:
        — Просите милосердия у поляков! Войско разгромлено и бежит в Москву!

6

        Клушинское поражение московского войска круто изменило ход событий.
        Раньше всех засуетились под Смоленском поляки. Все те, кто не надеялся на победу Жолкевского, а иные, как Ян Потоцкий, втайне желавшие ему поражения, оживились и стали теребить короля, чтобы он повелел гетману немедленно двинуться на захват Москвы.
        А вот Ян Сапега совершил странный зигзаг. Весной из Дмитрова он прибежал под Смоленск к королю. Когда же пришло известие, что из Москвы движется сорокатысячное войско, Сапеге стало неуютно под Смоленском и он вернулся к мысли о Марине, царицы Московской. Он не верил, что отвержен ею и пошел из под Смоленска в Калугу.
        Ян Сапега ушел в Калугу, а Иван Заруцкий в это время под началом Жолкевского принял участие в Клушинском походе.
        Ян Сапега приглядывался к возможности Марины сесть на царство, Заруцкий добывал это царство, сокрушая Василия Шуйского.
        Ко времени битвы под Клушино в Калуге собрались немалые силы. Как Богданка не жаждал избавиться от поляков, многие прибились к нему из воинства Рожинского, а теперь вот и Сапега. Марина уверяла своего мнимого супруга, что явится к нему и Заруцкий.
        24-го июня, к концу дня, все московское войско под Клушино рассеялось по лесам и дорогам, оставив на поле битвы немало своих ратников, что проделали страдный путь со Скопиным от Новгорода до Москвы. Поляки захватили весь обоз, табуны коней и пушки.
        25-го июня Жолкевский двинулся на Можайск. Город сдался без сопротивления, открыв дороги полякам к Волоку-Ламскому, к Ржеву и Погорелому-городищу. И эти города сдались на милость гетмана без сопротивления. Путь на Москву — чист!
        Польские воеводы уговаривали Жолкевского спешно идти на Москву. Но гетман не спешил встать под Москвой и стоять, как простоял более года Рожинский, или повернуть вспять, как это пришлось сделать Ивану Болотникову. У Москвы еще имелись силы сопротивляться, а приступом брать столь обширный город, он и, вовсе, не собирался. Он понимал, что необходим сложный маневр, чтобы расколоть московский люд, а попытка силой овладеть Москвой только сплотит русских. Жолкевский послал в Москву тех русских, что уже передались на службу королю, сговорить московских людей присягнуть не королю, которого не любили на Руси, а его сыну Владиславу.
        В Москве после клушинского поражения с царем Василием уже никто не считался. Письма Жолкевского к московским людям с предложением избрать на царство Владислава, ходили по рукам. Их читали на торжищах, нисколько не опасаясь царского гнева. Особенно бушевали смоленские дворяне и служилые, надеясь, что соглашение с Жолкевским избавит Смоленск от погибели.
        Жолкевский стоял в Можайске, из Калуги на Серпухов двинулось войско тушинского Дмитрия. С ним Заруцкий и Ян Сапега.
        Прокопий Ляпунов собрал знатных и ратных людей рязанской земли и, поведав о клушинском поражении, говорил:
        — Надежду нашу, воеводу Михайлу Скопина извел ядом Василий Шуйский, а брат его, ожиревский вор, растерял войско. Не довольно  ли над нами поцарствовал клятвопреступник и убийца? За его тяжкие грехи нас карает Господь и ждет, когда мы прозреем. Василию Шуйскому очень хочется быть царем, да не рожден он царствовать! Он не хочет слышать и не хочет видеть, что грядет погибель русским людям. Если ныне не сведем его с престола, пропадать всему русскому корню. На московских бояр надежды нет! Заворовались и грызутся меж собой. Надобно взяться утишить Русскую землю нам, рязанцам!
        Ляпунова спросили:
        — Кого царем будем ставить?
        — Царя ставить, то дело всей земли. Прежде надобно прогнать ляхов и изничтожить Вора!
        — А кто же это сделает?
        — Мы не сделаем , за нас никто этого не сделает!
        Послали в Москву дворянина Алексея Пашкова к Захару Ляпунову, чтобы собирали они людей и с теми людьми свели с престола Василия Шуйского.
        У Шуйского забота, от кого прежде обороняться: от гетмана Жолкевского, что стоит в трех пеших переходах от Москвы, или от Вора, что пришел в Серпухов и наметился идти на Москву? И придумал сговориться с королем, отдав ему Смоленск, тогда и Вору — конец. На Вора собрал войско из тех служилых, что прибежали в Москву из под Клушино.
        Дмитрия Шуйского поопасался ставить во главе войска, чтобы войско от него не разбежалось. Поставил наибольшим воеводой Ивана Михайловича Воротынского.
        Воротынский вышел встречать Вора под Серпухов. Но столкнувшись с разъездами Яна Сапеги, он счел за благо вернуться в Москву. Богданка со своими гультящими и поляками вошел в Серпухов. Тут же передалась ему и Коломна. Богданка двинул свои силы на Рязанскую землю, чтобы отсечь житницу Москвы и перетянуть к себе Прокопия Ляпунова.
        Польские находники и казаки Заруцкого пошли к Зарайску, чтобы, овладев  крепостью, грозить Ляпунову, имея надежду, что под угрозой рязанский воевода станет уступчивее.
        Уже и Кашира целовала крест Вору, в Зарайске против Заруцкого и поляков встал князь Дмитрий Михайлович Пожарский, зарайский воевода. Заперся в зарайском кремле и отбил приступы сапеженцев и казаков.
        Ян Сапега воспротивлся дальнейшим поискам по городам. Сказал Богданке:
        — Москва в росторопи, от кого ей отбиваться? Или от гетмана или от нас? Самое время налетом взять город, тогда и гетман и король тебя признают царем.
        11-го июля войско Богданки и воинство Яна Сапеги вошли в село Коломенское, где когда-то Иван Болотников раздумывал брать ли Москву приступом.
        17-го июля Захар Ляпунов по напущению старшего брата собрал известных ему противников Шуйского из дворян и детей боярских и говорил им:
        — Московское государство доходит до конечного разорения. Пришли на него поляки и литва, а с другой стороны Вор и Ян Сапега. С обоих сторон стало тесно. Льется христианская кровь. Василий Шуйский не по правде сел на царство. От него и вся беда. Будем бить ему челом, чтобы сошел с престола, а к калужским людям пошлем сказать, пусть они своего Вора оставят и мы сообща выберем нового царя и станем тогда единомысленно на всякого врага.
        Порешили прежде отправить посланцев в Коломенское подговорить русских людей оставить Вора, чтобы тот не ворвался бы в Москву.
        Посланцы получили ободряющий ответ:
        — Сведите с престола Шуйского, а мы в тот же час свяжем и приведем на веревке своего Дмитрия. Веревку возьмем прочную, чтобы на ней его и повесить.
        Дворяне, дети боярские, служилые во главе с Захаром Ляпуновым пришли в Кремль и потребовали, чтобы их допустили до царя. Шуйский, не ведая с чем они пришли, вышел к ним на крыльцо в полном царском облачении, с посохом в руке.
        Захар вышел вперед. Шуйский воззрился на его богатырскую фигуру. Захар напомнил о себе словами:
        — Когда Ирину Годунову на царство просили, я тебя государь боднул в живот, у тебя от того бодания шапка с головы свалилась, а ныне я пришел по твою голову. Упреждал же тогда, чтобы ты не полз змеем на царство! Не послушал, вот и пришла расплата.
        — Рязанский крамольник! Зачем ты здесь?
        — Тебя с царства свести! Пора настала не за спиной твоей шептаться, а в глаза сказать: долго ли за тебя еще литься христианской крови? Земля наша русская через тебя вконец разорена. Ты  захватил престол не по выбору всей земли, го-сударя нашего и оборонителя Михайлу Скопина отравил отравою. Сойди добром с царства!
        Когда Захар начал говорить, Шуйский, по привычке, помаргивал глазами. Нестерпимой оказалась речь рязанца. Глаза у царя налились кровью от гнева, а при упоминании о Скопине  выхватил из ножен боевой нож и замахнулся на Захара.
        — Ты! Бляжий сын! Смеешь мне говорить, когда и бояре мне говорить не смеют!
        Не богатыря-полевика было устрашить ножом. Захар отбросил руку Шуйского и рассмеялся.
        — Бояре нам ныне не указ, а ты нам более не государь! Не бросайся на меня, а не то возьму тебя в руки, тут же изотру до костей.
        Шуйский крикнул стрельцов, да не поспешили они к царю. Из-за Кремлевской стены с Пожара, от Фроловских ворот доносился гомон людской громады. Люди Захара Ляпунова успели поднять московский люд.
        Захар, услышав народный гул, отступя от царя, молвил:
        — Не сойдешь с царства по доброму, сведем по худому.
        Оставив Шуйского в онемении, Захар и его люди пошли на Пожар.
        Пожар, от собора Василия Блаженного и до Казанского собора уже не мог вместить московского люда. Общим согласием порешили выйти за Серпуховские ворота на луга.
        При всем народе дворяне, дети боярские и церковные люди читали  свою крестоцеловальную запись:
        «Били мы челом боярам, князю Федору Ивановичу Мстиславскому сотоварищи, чтоб пожаловали прямили Московское государство, докуды нам даст Бог Государя и крест на том целовати, что нам во всем их слушати и суд всякой любити, что они кому за службу и за вину приговорят, и за Московское Государство и за них стояти, и с изменники битись до смерти; а вора, кто называется Царевичем Дмитрием, на Московское Государство не хотети, и межь себя друг над другом и над недругом никакого дурна не хотети, и не дружбы своей никому не мстити, и не убивати и не грабити, и зла никому ни над кем не мыслити, и в измену во всякую никому не хотети. А выбрать Государя на Московское государство им Боярам Федору Ивановичу Мстиславскому со товарищи пожаловати, чтоб им за Московское государство стояти и Государя выбрати с нами со всякими людьми всею землею и сослався с городы, ково даст Бог на Московское государство».
        Те, кто помнил избрание на царство Годунова, дивились. Тогда людская громада не захотела боярского синклита вместо царя, ныне насытившись царями, жаждала передать власть боярам.
        Тотчас после сборища за Серпуховскими воротами, думные бояре и думные дворяне во главе с Мстиславским двинулись в Думу. На Думе приговорили просить Шуйского оставить престол. Назвали идти к Шуйскому князя Воротынского, но Захар Ляпунов не захотел доверить дело свояку царя. Пошел с ним.
        Василий Шуйский метался в царских палатах, чувствуя, как уходит от него  власть. Засылал к стрельцам с посулами, но стрелецкие головы прятались от посыльных. Братья Дмитрий и Иван заперлись в своих подворьях, не чаяли остаться живу.
        Воротынский и посланные с ним вошли к царю без спроса. С ними и Захар Ляпунов. Голос Воротынского дрожал и пресекался, когда он начал говорить:
        — Вся земля бьет тебе челом, царь Василий Иванович, чтобы оставил ты свое государство ради междуусобной брани, чтобы те, которые тебя, государь, не любят и служить тебе не хотят и боятся твоей опалы, не отстали от Московского Государства, а были бы с нами в соединении и стояли бы за православную веру все за одно.
        Воротынский замолк. Наступила тишина. Шуйский стоял перед боярами, опираясь на царский посох. Пот струился по его лицу. Не от жары, а от волнения. Он еще не верил, что его сведут с престола. Ответил:
        — От тебя ли мне это слышать, Иван? Зачем ты, а не кто-то другой? На посмех тебя послали Иван!
        Захар выступил вперед и вырвал из рук Шуйского посох.
        — Посмех для всего людства сидеть тебе, шубник, на царстве! Собирайся! Подводы для тебя стоят у крыльца. Съезжай из царских палат на свое подворье!
        Шуйский отступил , взглянул на Воротынского и, укоризненно покачав головой, упрекнул:
        — Тебе ли князь Иван, слушать речи изменника и вора? Что с тобой, князь Иван Воротынский?
        — Помолчи, шубник! Помолчи, как молчал, когда твоя невестка поднесла отраву Михайле Скопину! Спасет тебя только покорность! Иди за царицей и прочь с царского места!
        Шуйский снял с себя знаки царского достоинства и послал за царицей. Вышли они вместе из дворца, их посадили на телегу. Захар с сотоварищи проводили их до подворья.
        Утром 18-го июля Захар Ляпунов с сотоварищи поехали к Данилову монастырю и вызвали переговорщиков из стана Вора, с коими сговаривались, что и они прогонят своего царика. Переговорщики приехали. Выслушали рассказ Захара, как сводили с престола Василия Шуйского, посмеиваясь ответили:
        — Хвалим ваше дело! Важно свергли вы царя беззаконного. Служите же теперь истинному царю Дмитрию Ивановичу! Ныне и вам он царь, а другого нет!
        Захара не так-то легко смутить.
        — Вы думаете, что меня обманули? Себя вы обманули! Если бы вы и вправду обманывались, что служите царю Дмитрию, вас еще можно было бы спасти! Вы же знаете, что служите Вору, а еще и нехристю, вы предались обману, потому ждите себе погибели!
        Бояре, когда Захар привез ответ воровских людей, разохались, будто бы такой ответ для них явился неожиданностью. Захар удивлялся, с чего бы у боярского синклита страх перед Вором? Захар был полевым богатырем, не в боярских хитростях ему разбираться. Боярам в челе с Мстиславским, разыгранный ими страх перед Вором, всего лишь предлог повернуть дело к приглашению на царство польского королевича.
        Отказ воровских людей исполнить свое обещание выдать Вора всколыхнул стрельцов. Они не хотели впускать в Москву ни поляков, ни воровских людей. Пошел между ними подговор вернуть Василия Шуйского на царство. Захар узнал о подговоре и не стал медлить. Он собрал своих сотоварищей, призвал на подмогу князей Засекиных и Турениных, что были у Шуйского в опале, прихватил с собой ненавистника Шуйских Ивана Никитича Салтыкова, монахов Чудова монастря и повел их на подворье Василия Шуйского.
        Шуйский встретил их в той же горнице, в которой четыре года тому назад собирал заговорщиков, чтобы убить царя Дмитрия. Возмездие ждало своего часа четыре года.
        Молодая супруга Шуйского стояла с ним рядом.
        Захар Ляпунов сказал:
        — Князь Василий, сведано, что ты подбиваешь стрельцов, чтоб они вернули тебя на царство. Дабы кончить с твоей жадностью к царствованию на погибель русским людям, пришли мы совершать твой постриг в монахи. Монахи — царями не бывают!
        Супруга Шуйского, Мария Петровна заголосила:
        — О, свете мой супруг прекрасный, самодержец всея Руси, како ты терпишь посрамление от своих рабов? О, милый мой государь и великий княже, останови безумных московских людей!
        — Останови ты свои причитания, княгиня, а вовсе уже не царица! — прикрикнул на нее Захар. — Мы открываем твоему супругу путь к спасению! Ему до смертного часа всех своих грехов не замолить. И ты молись!
        Царицу подхватили под руки и вывели из горницы.
        Шуйский обрел дар речи.
        — Люди московские, что худого я вам сделал? Какую учинил обиду? Я оставил царство, как вы того хотели. За что на меня гонения?
        — Судить тебя, князь Василий,  ныне нам не досуг! — ответил Захар. — Ты судил неправедно, судить тебя будут праведно. Гоним мы тебя за то, что сел царем не рожденным царствовать. Гоним мы тебя за то, что с твоего волеизъявления твоя невестка Екатерина, Малюты Скуратова дочь, отравила нашу надёжу Михайлу Скопина. Не поднесла бы она ему отравы, не стоял бы ныне Вор под Москвой, и король утекал бы в свое государство, поджав облезлый хвост. Мы тебя гоним, чтоб не погубил до корня русских людей, а, чтоб и в мыслях не держал вернуться на царство, прими постриг!
        — Этому не быть! Нет на то моего согласия!
        — Видим, что нет! Твоей воли нет, а есть наша воля!
        Захар схватил Шуйского за руки, сжал их так, что слезы брызнули из глаз вчерашнего царя. Приблизились иеромонахи свершить постриг. Шуйский отплевывался, рот ему завязали платком.
        Постригаемый должен был произнести слова обещания при пострижении в монашеский чин. Произнес за него все нужные слова князь Туренин. Совершили обряд. Содрали с бывшего царя его царские одежды, облачили в иноческое платье, выволокли на крыльцо, усадили в крытый каптаун и отвезли в Чудов монастырь в келью под крепкими засовами.

7

        В города разослали грамоты с повещением, что царь Василий Иванович Шуйский сведен с царства, а власть до избрания нового царя вручена общим народным мнением семи боярам: Федору Ивановичу Мстиславскому, Ивану Михайловичу  Воротынскому, Андрею Васильевичу Голицыну, Ивану Никитичу Романову, Федору Ивановичу Шереметеву и Борису Михайловичу Лыкову.
        Филарет, потеряв сан тушинского патриарха, остался митрополитом. В числе семи бояр, в «седьмиборящине», у него двое своих: брат Иван Никитич и Федор Иванович Шереметев. Митрополит получил голос в обустройстве царства.
        Василий Голицын претендовал на престол. Дабы не связывать себя, в «седьмочисленные» бояре провел своего брата Андрея.
        Федор Иванович Мстиславский ни сам не искал царского венца, но и другим такого права дать не хотел. По происхождению Гедеминович, литовского королевского дома, он тянул к полякам и выдвигал претендентом на московский престол Владислава, сына Сигизмунда, но про себя, в тайне держал намерение отдать трон Сигизмунду.
        А тут вдруг объявился еще один неожиданный претендент на царский престол. Из Коломенского пришло удивительное известие. Ян-Петр Сапега, переиначив свое имя, назвался царем Иваном Павловичем. Приняли бы это известие за дурную шутку, да подоспело разъяснение, что Сапега высватывает царицу Московскую Марину, чтобы, став ее супругом, сесть на московский трон.
        Мстиславский, хотя и был тих, и не честолюбив, но и хитер. Он сразу увидел возможность столкнуть короля с Яном Сапегой и тем обезопасить Москву от Вора.
        Жолкевский , получив известие, что царь Василий Шуйский сведен с престола, не медля двинулся к Москве и 23-го июля раскинул лагерь под Москвой на речке Сетунь. До Москвы — рукой подать.
        Москва в кольце. С одной стороны Ян Сапега и воровские люди, с другой — королевское войско.
        Из двух зол выбирают меньшее. Призвать короля для Мстиславского вовсе не зло, пришлось и его сотоварищам по «седьмибоярщине» склониться к приглашению на царство короля, а не королевича Владислава.
        В стане Вора свой разлад. Заруцкий, зная о домогательствах Сапеги сесть на Московское царство, делал вид, что сему не препятствует. Об их отношениях с Мариной пока никто не знал и не брал в догад. Заруцкий считал, что без помощи воинства Яна Сапеги в Москву не войти, но и, очертя голову, не спешил, ибо знал, что нрав польского находника переменчив. От имени казаков выставил условие, что пойдет на приступ вслед за воинством Яна Сапеги.
        Москва звала, Москва завораживала, но и внушала польскому находнику необъяснимый страх. Он колебался. Пока пребывал в колебаниях, время ворожило не на него, не на Богданку, не на Марину, ворожило оно гетману Жолкевскому.
        5-го августа на Девичьем поле под Девичьем монастырем, последним прибежище Ирины Годуновой, где московский люд в недалеком прошлом умолял Бориса Годунова принять царство, стеклось множество народа и выстроились польские конные хоругви.
        В шатре Жолкевского встретились гетман и московские бояре во главе с Мстиславским. Дьяк Василий Телепнев читал подготовленный «седьмибоярщиной» договор о приглашении на царство королевича Владислава.
        Жолкевский, вступая в переговоры с московскими боярами о призвании на царство королевича Владислава, превысил свои полномочия. Он все подчинил одной цели: любой ценой войти без боя в Москву. Договор, представленный боярским синклитом требовал уточнений, многое следовало бы оспорить, но на споры и уточнения времени не было.
        Московская сторона, при вступлении Владислава на царский престол, требовала его перехода из католической в православную веру. Даже, если бы Сигизмунд согласилися бы передать московский престол сыну, польская сторона и католическая церковь не дали бы согласия на переход королевича в православие. Жолкевский строил свою миссию по законам войны, идти на обман противника, как на поле боя.
        На 18-ое августа была назначена присяга московских людей королевичу Владиславу. Мстиславский с сотоварищи торжествовали, как им казалось в по-беде на переговорах. Жолкевский спешил опередить какие-либо действия Вора и Яна Сапеги против Москвы.
        И вот накануне хитро придуманной им диверсии, к нему в стан явились два королевских посланника, каждый особе, но с одним и тем же предписанием: немедленно занять Москву, избрать на царство короля и не давать согласия на избрание царем Владислава.
        Первым явился Федька Андронов, один из тех русских , что перебежали на службу к королю. Темная личность. У гетмана он вызывал отвращение еще под Смоленском. Оставалось дивиться, чем он заслужил доверие короля? В прошлом кожевник, оказался в приближенных к царю Дмитрию, и вот уполномочен королем настаивать на вторжении в Москву без каких-либо оправдательных предлогов. Но темного человечишко заставить помалкивать не хитра задача. Вслед за ним прибыл велижский староста Александр Гонсевский. Не впервой ему разбираться в московских делах. Являлся послом к царю Дмитрию, пережил пленение Шуйским,  один из тех, кто побудил короля к походу на Московию.
        Федьке Андронову гетман приказал молчать и отправил в обоз. С Гонсевским так не обойтись. Жолкевский спросил:
        — Неужели, пану старосте, непонятно, что боярское войско в пятнадцать тысяч ратников, да с ним и люд московский встанет на оборону города, если мы попытаемся войти силой?
        Гонсевский лукавил.
        — От моего понимания мало что зависит. Я привез вам ясно выраженную волю короля — занять Москву.
        — Мы не в Вавельском замке. Я не привык лукавить на поле боя. Это не дворец, чтобы плести и расплетать интриги. Или мы, пойдя на приступ Москвы, погубим войско, или лавируя между Сциллой и Харибдой, войдем в город без единого выстрела, а уже оттуда нас никто не выгонит. Имя Владислава откроет нам ворота в город, а далее все в воле короля. Я не хотел бы, чтобы боярам стала известна цель вашей миссии!
        Гонсевский вздохнув, сделав вид, что оказывает Жолкевскому любезность, ответил:
        — До прибытия короля в Москву, с объявлением его воли можно подождать...
        Утром 18-го августа, посреди Девичьего поля, на виду монастыря, московские бояре поставили два просторных шатра. В шатрах установили алтари. Привели насильно патриарха Гермогена. Без насилия пришли высшие церковные иерархи.
        Мстиславский уверял патриарха, что договор обязывает Владислава принять православие. Гермоген остерегся довериться Мстиславскому и перед присягой спросил Жолкевского, состоится ли переход королевича в православие. От од-ной лжи к другой дорожка проторенная. Жолкевский подтвердил российскому святителю, что Владислав при венчании на царство примет православную веру. Не очень-то угнетался ложью, ибо знал, что московский трон предназначается  не Владиславу.
        В шатры потянулась бесконечная вереница присягающих. Московские люди любили зрелища. Принарядились. В руках луговые цветы. Приходские священники несли образа. У иных слезы умиления.
        — Они и королю присягали бы со слезами на глазах! — заметил Гонсевский.
        — Но то были бы  горючие слезы, и вызвали бы они не умиление, а гнев! — ответил Жолкевский.
        Два дня длилась присяга московских людей на Девичьем поле и в московских храмах и церквях. А в это время гнали коней по дорогам в другие города посланцы «седьмибоярщины» с повелением присягать Владиславу.
        Сапега объявил, что вступает в Москву, дабы опередить Жолкевского. Он вышел из Коломенского и встал на виду Донского монастыря. Выдвинул своих казаков и Заруцкий. Опоздал Сапега. Договор с боярским синклитом был под-писан и Жолкевский получил право действовать.
        25-го августа войско Жолкевского обошло Москву и встало на пути Сапеги и Заруцкого. Вывел из Москвы московское войско Мстиславский. Жолкевский пригласил Сапегу встретиться с глаза на глаз.
        26-го августа гетман и Сапега съехались неподалеку от Донского монастыря.
        Жолкевский сожалеюще сказал:
        — Вот и встретились на посмешище московитов враждующие меж собой поляки. Ян-Петр Сапега должен признать, что я ничего такого не совершил, что послужило бы во вред приобретенным кровью твоим правам и правам твоего рыцарства.
        Конь под Сапегой беспокойно переступал. Сапега натянул поводья и приблизился к гетману.
        — Ваша милость, пан гетман, я склоняю голову перед славой вашей милости! Но разве слава полководца потуснеет, если, ваша милость, признает, что у ворот Москвы королевское войско оказалось только благодаря нашим ратным трудам? Не за нами ли право владеть Москвой?
        — Сие спор неразрешимый. Никто вам ранее не мешал овладеть Москвой и всем московским царством. Вы не смогли овладеть каким-то монастырем. И царь Шуйский сведен с престола не твоими усилиями и усилиями твоего воинства. Вы рветесь в Москву, так почему бы твоему воинству не встать под знамя короля?
        Сапега оглянулся и ответил:
        — Я не могу вступать в спор, когда ваше войско сближается с моим. Уже начинаются между ними герцы.
        — Это решаемо! — заверил гетман.
        Жолкевский поднял булаву и погрозил своим. Его поняли. Королевской войско стало медленно отходить. Сапега подал знак своим, попятились и его люди.
        Гетман и Сапега опять съехались стремя к стремени. Жолкевский спросил:
        — Неужели мы встретились для того, чтобы на глазах москалей затеять братоубийственную сечу? Оба войска будут обескровлены. Кому же тогда достанется Москва?
        — А я спрошу, за какие заслуги Москва должны достаться королю, а не Марине Мнишек — царице Московской?
        — Я не знаю царицы Московской, я знаю о претензиях Марины Мнишек, вдовы самозавнного царя, а стало быть, и не царицы!
        — Независимо от того, кем был тот человек, которого называли царем Дмитрием, Марина Мнишек венчана на царство, у нее свое право на царство.
        — Венчана самозванцем...
        — Самозванец не иерарх церкви. Марина венчана иерархами русской церкви в Успенском соборе и право развенчать ее принадлежит не королю, и не вам, ваша милость, а вселенским патриархам. Если ваша милость, отвергает ее право, остается нам только разъехаться, а там, как Бог укажет!
        Сапега пришпорил коня и поскакал прочь. Жолкевский остался на месте. Сдержанность во всяких делах он ставил превыше всего. Он полагал, что на оборванной фразе Сапега не уйдет. С чем он вернется к своим людям? Так и вышло. Сапега остановил коня. Вернулся. Хмуро спросил:
        — Я вернулся, ваша милость, говорить не о Марине. Что, ваша милость, мо-жет сказать польскому войску?
        — Именем короля, прошу передать рыцарству: все прошлые преступления, кого это касается, амнистированы королем. Королевская казна пуста, но когда Москва будет нашей, рыцарство получит свою долю в вознаграждение за верность королю!
        — Рыцарство не захочет запятнать себя изменой тому, кому оно присягало.
        — Именем короля предложите названному Дмитрию Самбор или Гродно. Самбор — с его супругой, если они не пожелают разлучиться. Гродно предложите, если он разлучается с Мариной. Я все сказал!
        Жолкевский повернул коня и неспешной рысью направил его к своему войску. Сапега пустил коня шагом. Он знал, что рыцарство его готово было попытаться войти в Москву, но с королевским войском сражаться не собиралось.
        Богданка и Заруцкий ждали его. К своему удивлению, Сапега увидел рядом с ними Марину.
        — Безрадостен мой вид, — сказал он. — Рушатся наши надежды. Приступ будет безумством. Мы утонем в нашей крови. Москва присягнула королевичу Владиславу, на ее защиту встанет королевской войско.
        — До встречи с гетманом, ты не знал об этом?
        — Я не верил, что гетман решится выступить против нашего рыцарства и готов пролить польскую кровь. Вам, государыня, невступно вмешиваться в ратные дела. Казачий атаман согласится, что Москву нам взять не дадут.
        Заруцкий усмехнулся.
        — Теперь не взять, а не промедлили бы, Москва была бы нашей.
        — Не будем говорить о том, чего не произошло. Мне удалось уговорить гетмана не оставить в обиде тебя, государыня. Тебе король отдает Самбор, нашему Дмитрию-Гродно.
        Марина воскликнула:
        — Пусть король отдаст нашему Дмитрию Краков, а ему  я жалую Варшаву!
        Богданка добавил:
        — Я лучше буду служить пахарем у любого мужика, чем  смотреть из рук его величества короля Сигизмунда!
        Взоры обратились на Заруцкого. Заруцкий давно разгадал переменчивый характер польского вельможи. Сапега, сам того не предполагая, развязывал руки казачьему атаману и всему казачеству. Спокойно, с иронической усмешкой поглядывая на Сапегу, сказал:
        — Я всегда говорил, что дело царицы Московской, то русское дело, а не польское.
        — Вот каковы союзники польского рыцарства! — воскликнул Сапега, обращаясь к Марине.
        Довелось ему еще  и еще раз удивиться Марине.
        — Сожалею, — сказала она, — что надеялась на польское рыцарство. Забыла я, что я не польская королева, а царица Московская, того и вам не забывать бы, польские рыцари.
        Сапега вздыбил коня и пустил его вскачь к своим.
        — Мы, — решил Заруцкий, — отойдем в Угрешский монастырь и поглядим оттуда, как у поляков уладится. Ежели они войдут в Москву, то поднимут на себя русских людей, тогда и качнется дело в нашу пользу!

8

        Ушли от Богданки поляки, побежали от него князья и бояре. В Москве они каялись перед «седьмичисленными» боярами в своих изменах и пугали, что Вор готовится поджечь со всех сторон Москву, дабы спалить город, чтобы не достался полякам.
        Пугали, чтобы выслужиться перед новой властью, а Федору Мстиславскому то и надобно. Страх перед Вором оправдывал его измену русскому делу. Он обратился за помощью к Жолкевскому. Гетман давно ожидал этого обращения. На этот раз он не собирался гоняться за Вором, покинутого Сапегой, на собирался идти в обход Москвы, ему надобно было войти в Москву, дабы приучить московский люд к пребыванию поляков в Москве.
        На его условие Мстиславский ответил с полной откровенностью:
        — Рад  был бы оставить польское войско в Москве, да опасаюсь московских людей. Могут поджечь город и сгореть вместе с польским рыцарством.
        Этого опасался и Жолкевский, поэтому свое вторжение в Москву в своем замысле разделили на два этапа. Первый раз войти в город, пройти городом к Серпуховской заставе, пригорозить оттуда Вору, чтобы бежал из под Москвы, но не губить его, ибо в затеянной игре отводил ему место, как угрожающей силе. На втором этапе замысла войти в Москву, опять же, якобы для защиты от Вора, и посадить в столице польский гарнизон.
        Ночью, обернув копыта коней пучками сена, свернув хоругви и знамена, польская конница безмолвно, раздавалось только ржание лошадей, прошла сквозь город и вышла на дорогу к Николо-Угрешскому монастырю.
        Казаки Заруцкого тут же прознали, что польское войско вступает в Москву , чтобы пройти через город и ударить на казацкий стан. Заруцкий разбудил Богданку и Марину.
        — Государыня! Возблагодарим Бога! Поляки вошли в Москву. Ныне все московские люди и иных городов поднимутся на короля, узурпатора твоей власти!
        — Вы не смогли овладеть Москвой, теперь ищите утешение! — упрекнула Марина.
        — Я не принимаю упрека, государыня! Казаки готовы были приступить к Москве вслед за польским воинством Яна Сапеги. Он изменил вам, а не казаки. Я не ушел бы из монастыря, но с королевским войском мы не в силах сражаться.  Мы уйдем, чтобы вернуться с поддержкой всей русской земли.
        К рассвету, стараясь не шуметь, казачье войско вышло из монастрыя и двинулось к Серпухову. Когда войско Жолкевского, пройдя через Москву, подступило к Николо-Угрешскому монастырю, дозорные донесли, что в монастыре кроме монахов никого нет. Казаки и Вор ушли. Не составило труда догадаться, что они ушли к Серпухову. Жолкевский преследования не приказал.
        Бояре ожидали, что Жолкевский, вернувшись на Девичье поле, тут же двинется в Калугу, куда Вор перебежал из Серпухова, но у Жолкевского иные были намерения. Он поставил задачей войти в Москву, тем ее поставив под королевскую власть. Он сведал, что не все бояре разделяют желание Мстиславского впустить в город поляков. Особенно опасными ему виделись те из бояр и князей, кто мог бы претендовать на русский престол, и допреж других Василий Голицын. Жолкевский придумал, как убрать из Москвы противников вступления поляков в Москву.  Москва присягнула Владиславу, отсюда вытекала необходимость посылки депутации под Смоленск с просьбой к королю отпустить на царствование в Московии королевича Владислава.
        Жолкевский высказал боярам пожелание, чтобы депутация была особо представительной и имела бы в челе знатнейших русских людей. Во главе депутации он уговорил поставить Василия Голицына, от духовенства — митрополита Филарета, ибо было известно, что он противился призванию поляков в Москву. Бояре  без подсказки Жолкевского назвали князя Даниила Мезецкого, думного дворянина Василия Сукина, дьяков Томилу Луговского и Василия Сыдавнего. А всего вошло в состав посольства людей всяких чинов девяносто три человека.
        Попали в сие представительное собрание Захар Ляпунов и Авраамий Палицын. Все те, кто стоял супротив призвания на престол короля удалялись из Москвы.
        Мстиславский с сотоварищи дали наказ посольству, чтобы королевич Владислав крестился в греческую веру, а крещение произвел бы митрополит Филарет, прежде чем королевич  отправится в Москву.
        Жолкевский проводил посольство и вздохнул с облегчением. Оставалось позаботиться о предлоге ввода польских войск в Москву. Ему было известно, что даже не все «седьмичисленные» бояре желают ввести в Москву польские войска. В этой обстановке, Жолкевский без единого выстрела выиграл баталию,   куда более значительную, чем под Клушино. Он объявил боярам, что собирается увести войско под Смоленск на подмогу королю. «Седьмичисленные» взволновались. Вор в Калуге. Калуга вдвое ближе, чем Смоленск. К Жолкевскому явился Мстиславский. Сразу же спросил:
        — Верно ли, ваша милость, что вы уводите свое войско под Смоленск?
        — Как же тому не быть? Надвигается зима, зимовать под Смоленском нам привычно, а зимовать нашему войску в палатках у ворот Москвы — унизительно!
        — В Москве волнение! Опять тянут к Вору, а в иных городах ему вновь присягают.
        — Вор, то ваша забота. Ваши люди пришли к нему на службу. Вы его породили, самим вам от него и избавляться!
        — Разве мы его породили? Его привели польские люди...
        — Люди, хотя и польские, но не королевские. У нас вольности. Каждый пан сам себе пан. Наши люди были в гневе за убийства их ближних.
        — Мы целовали крест королевичу Владиславу. Не в его ли интересах схватить Вора? Едва, ваша милость, вы отведете войска под Смоленск, Вор тут же явится под Москвой.
        — Москва имеет свое войско. Идите под Калугу, поймайте Вора!
        — Ловили, да не дается в руки.
        Жолкевский посуровел и встал, давая знать, что разговор окончен.
        Мстиславский то же встал и произнес:
        — Бояре московские и всей русской земли люди бьют челом королю, оставить польское войско, с вашей милостью, для защиты Москвы. Мы готовы его разместить в городе.
        Того Жолкевский и ждал, но вида не подал, поспешил показать, что о такой возможности и не думал.
        — С таким челобитьем, — ответил он, — московским людям надобно обратиться к королю. Я извещу его величество!
        Александр Гонсевский, узнав о боряской челобитной, восторженно поздравил Жолкевского, заявив, что он свершил то, чего не смог свершить Стефан Баторий и объявил:
        — Я готов ехать в Москву готовить размещение войска!
        — Тебе Москва не внове! — согласился Жолкевский.
        16-го сентября Гонсевский с квартирьерами въехал в Москву. Начали расписывать дома для постоя. Над Москвой загудел набат. На Пожар сбегались люди. Над площадью многоголосые крики:
        — Ляхи берут Москву!
        — Бояре — изменники!
        — На плаху изменников!
        Купцы торговых сотен всегда прямили Шуйскому. Они подбили людей идти к патриарху, чтобы звать Шуйского обратно на престол. Патриарх ответил:
        — Пострижение царя Василия свершено не по уставу. Зовите его на царство, иначе погибель православной вере!
        Гонсевский пристуал к Мстиславскому с упреками, что русские люди не блюдут договор. Мстиславский повернул дело против Шуйского.
        — Это Василий Шуйский и его братья мутят народ.
        Гонсевский знал о намерении короля пленить Шуйского и привезти его под Смоленск. Такого еще не бывало, чтобы полякам удалось бы пленить московского государя. Пришел и этому позору час!
        Гонсевский сговорил Мстиславского перевезти Шуйского из Чудова монастыря в Иосифо-Волоколамский монастырь, а его братьев с их супругами отправить в город Белый, ближе к королевскому лагерю. Екатерине, супруге Дмитрия Шуйского, дочери Малюты Скуратова, пришлось испытать наказуемость злодеяний.
        Гонсевский явился с польским конвоем к Дмитрию Шуйскому. Не мог себе отказать отыграться за свое унижение, когда был пленен царем Василием. Он велел поставить перед собой супругов. Дмитрий еще надеялся , что Москва поднимется против поляков в его защиту. Екатерина была во всем умнее своего супруга. Она приказала прислуге накрыть стол с угощением для гостей, прихватил с собой щепотку яда на погибель и гостям и себе. Не дав Гонсевскому слово сказать, поклонилась ему в пояс и молвила:
        — Ясновельможный господин! Знаю, что не с добром ты пожаловал, а по нашему обычаю ты гость. Зла тебе на нас иметь не за что, удостой принять хлеб-соль, а потом уже исполнишь то, ради чего чего пришел.
        Не с Гонсевским играть Екатерине в замысловатые игры. Еще в те годы, когда он правил посольство при царе Дмитрии, сказывали ему московские люди, умер Борис Годунов, посидев за трапезой со своячницей, во всем польском стане было известно, что Скопин отправлен на тот свет этой же отравительницей. Гонсевский усмехнулся и ответил:
        — Не гостем званым я пришел в твой дом, а карающей десницей его величества, короля нашего. Званым пришел бы, остерегся бы принять из твоих рук чашу вина, царева невестка. Не довольно ли тебе Бориса Годунова и Михаила Скопина? А, чтобы над собой не учинила от расстройства, то обыщут тебя до нитки.
        Жолнеры подхватили Екатерину под руки. Гонсевский предлжил:
        — Сама отдашь отраву, или дозволишь поглядеть на твои престарелые прелести? Не всегда наказание за грехи откладывается, является наказание и неотложно.
        Отдала Екатерина крупинки яда. Супругов повязали и повезли под конвоем на Смоленскую землю в город Белый.

9

        Патриарх Гермоген, прознав о том, что Мстиславский и бояре призывают поляков войти в Москву, позвал к себе Мстиславского. Мстиславский на зов не откликнулся. От патриарха явился посланец и объявил боярам, что если Мстиславский к нему не придет, то патриарх придет в Думу во главе духовенства. Мстиславский понял, что выход патриарха с духовенством превратится в крестный ход и поднимет московский люд на «седьмибоярщину».
        Мстиславский с боярами пришел к патриарху. Начал с увещевания:
        — Гетман объявил, о том у нас и договор, что пришел оборонить Москву от Вора. Не ночевать же нашим защитникам в поле, когда Вор собирает новое войско.
        Кто-то из московских людей сказал:
        — Мы пойдем на Вора, а на произвол поляков оставим жен и детей?
        Подступали к Мстиславскому:
        — Постыдился бы, боярин! Вышел гетман на Вора, с Сапегой помирился, а Вора упустил. Догонял бы Вора в Калуге, а ему Москву захватить желательно!
        Мстиславский не привык говорить на равных с горожанами, разгневался.
        — Кто вы такие, что собрались, где вам быть нельзя? Я с патриархом пришел говорить! Нам нельзя нарушать крестное целование Владиславу! Его мы  общим согласием избрали царем.
        — С условием, что королевич Владислав примет православную веру! — поправил боярина патриарх.
        — Об этом не здесь говорить! Мы отправили к королю послов.
        — Вот и подождать бы пересылки от послов, что Владислав принял причастие!
        — Дело твое, святой отец, блюсти церковные дела, а в мирские дела тебе не след мешаться! Исстари ведется, что не попы правят государством.
        — Исстари ведется, что священнослужители обороняют веру, а верой и царство стоит крепко. Не следует вам, боярам, веру нашу отдавать на поругание латинянам!
        Александр Гонсевский, зная, что Мстиславский с боярами пошел уговаривать патриарха, пришел к нему на подмогу, не очень-то надеясь, что боярам удастся сломить упрямство патриарха. Войдя в патриаршую палату, Гонсевский с порога спросил:
        — О чем спор, святейший? Не собираешься же ты отдать Москву Вору? Вижу и знаю, что ты против Вора, так о чем же спорить?
        Гермоген встал, оперся на посох и сказал, не повышая голоса:
        — Ложью и обманом вы надумали войти в город, а вот изыдите из него гневом Господнем! 
        В ночь с 20-го на 21-ое сентября 1610 года польские войска тихо, почти крадучись вошли в город. «Седьмичисленные» бояре ездили по улицам успокаивать московских людей. На строем идущую конницу бросится только безумец. Московский люд затаился. Вековечная мечта враждебного соседа свершилась. Стольный град Москва — пленена. Кремлевские святыни и сокровища, царская казна в руках поляков. Польские разъезды отсекали московский люд от кремлевских ворот.

        Глава вторая

1

        Польское войско без боя вошло в Москву, заняло стольный город Российско-го государства, а король все еще топтался под Смоленском.
        7-го октября прибыло из Москвы посольство во главе с князем Василием Голицыным и митрополитом Филеретом. Послов ждали. С их прибытием связывали надежды занять Смоленск без боя. О Владиславе с послами спорить не собирались, а уйти в сторону разными увертками, лишь бы последовал от послов наказ воеводе Шеину открыть ворота Смоленска. Ради Смоленска, король дал послам аудиенцию в королевском шатре.
        Король терпеливо, что  должно было быть расценено послами, как милость, выслушал пространную речь Василия Голицына, который просил от имени всех русских людей на царский престол королевича Владислава, не приминув указать на необходимость принятия королевичем православной веры.
        Ответил за короля канцлер Лев Сапега. Ходил он не раз послом в Москву, знал московские обычаи. Упрекал он русских людей за то, что посягнули на Бо-гом данных царей, впали в разбой и смуту, утверждая, что король принес на русскую землю не меч, а мир, что он полон желания утихомирить  Московское государство. О Владиславе не было сказано ни слова.
        После приема у короля, послов вывели из польского стана и разместили в шатрах на берегу Десны.
        — Давить нас будут холодом, — заметил Василий Голицын.
        — И голодом, — добавил Филарет.
        Филарет взял Василия Голицына под руку и провел в свой шатер, давая знать остальным, что хочет остаться с главой посольства один на один.
        — Князь Василий, — начал Филарет, — в чем ты видишь успех нашего посольства?
        Про себя Василий Голицын видел успех посольства в том, чтобы оно не име-ло успеха. Бояре, согласившись на избрание царем Владислава, никогда не согласятся признать царем Сигизмунда. Как только Сигизмунд откажет в призвании на царство Владислава, Голицын полагал, что начнется в стране антипольское движение. Придется избирать царя из своих, а кто же обладал большим правом наследовать престол, как не Голицыны? Филарету ответил:
        — Стоять нам надобно за Владислава и не отступать от условия, чтобы он перешел в православную веру.
        Филарет, опасаясь, что Василий Голицын не устоит перед домогательствами панов, решил его укрепить.
        — Владислава на царство король не даст, иначе сегодня поспешил бы объявить о своем согласии. На московский престол король метит себя. Если мы под-дадимся будем прокляты навеки. А будем стоять до смерти, русские люди придут к согласию избирать своего царя. Не на тебе ли, князь сойдется надежда русских людей? На тебе, князь!
        — Не заносился я столь высоко! — ответил Голицын.
        — Мимо тебя, князь, некому русскую землю оберечь и православную веру защитить. И ты это знаешь!
        На 15-ое октября был назначен первый съезд послов и королевских комиссаров. Лев Сапега сразу же дал понять, что имеет дело не с равноправными представителями равноправного государства, а с челобитчиками, которые пришли испрашивать королевские милости. Не упомянув о Владиславе, сразу же спросил:
        — Когда Смоленск откроет ворота и впустит королевское войско?
        Голицын, поглаживая бороду, оглядел с удивлением своих сотоварищей, и ответил:
        — Что за спрос  о Смоленске? То не к нам спрос, а к нашему государю, коего мы избрали всенародно, к Владиславу царю всея Руси. Мы же просим, чтобы наш великий государь пожаловал нас и шел бы, не мешкая, в Москву, чтобы его великие государства будучи безгосударны, не пустели бы и не разорялись. Митрополит Филарет с нами, чтобы привести королевича Владислава в православную веру, а Москва встретит царя Владислава вселюдно при звоне всех колоколов.
        Ян Потоцкий вскипел от возмущения.
        — Как это не говорить о Смоленске? О чем же тогда говорить? — Обращаясь к Льву Сапеге, добавил: — Неужели гетман дал обещание отправить в Москву  с этой депутацией королевича Владислава?
        — Гетмана здесь нет и у него не спросишь, а я вижу, что послы лгут. С нами здесь король, а с ним власть королевская, а не гетмана!
        Поднялся Филарет и твердо сказал:
        — Послы не лгут, а лгут, ваши милости! Гетман привел к присяге королевичу Владиславу московских людей прилюдно и открыто!
        — Отче! — остановил его Лев Сапега. — Когда духовные лица вмешиваются в светские дела — выходит несуразица. Гетман не мог  приводить к присяге королевичу Владиславу московских людей, это московские люди от своих беспорядков захотели присягать королевичу, то дело московских людей. А вы, не имея согласия короля и согласия королевича, требуете, чтобы Владислав был отправлен с вами в Москву. Помилуйте! Такое дело не может свершиться без сейма!
        — Гетман... — начал было Голицын, но его оборвал Лев Сапега.
        — Оставим гетмана! Гетман в Москве, а вы здесь у короля. Здесь — власть короля. Король спрашивает, как же так, московские послы просят отпустить в Москву королевича, а его отцу не хотят открыть ворота Смоленска?
        Долго еще изощрялись королевские комиссары в поисках доводов, что надо прежде всего открыть ворота Смоленска. Послы стояли на своем. Пришли они, дескать, не ворота Смоленска открывать, а за королевичем, который избран царем. Лев Сапега прервал переговоры, сославшись, что должен известить короля об упрямстве московитов. Послов отвезли в их стан.
        Кропил землю мелкий и холодный дождичек. Темень. Вдалеке, там, где рас-полагалось польское войско, обложившее городские стены, перемигивались огоньки костров.
        И послам, чтобы согреться пришлось развести костры. Голицыну отсыскали походную жаровню и поставили в его шатер. Голицын пригласил к себе Филарета.
        — Будем стоять на смерть! — сказал Голицын.
        Филарет перекрестился.
        — На мне крест, и я готов к любым  гонениям иноверной латыни.
        23-го октября вновь состоялся съезд послов с королевскими комиссарами. И опять все сошлось к требованиям польской стороны, чтобы московское посольство повелело смольнянам своей властью открыть ворота.
        Закончилось все резкими словами Льва Сапеги:
        — Довольно! Поговорили! Конец препирательствам, конец и Смоленску. Падет его пепел на ваши головы!

2

        Жолкевский спешил обустроить пребывание польского войска в Москве, чтобы отбыть под Смоленск, пока не пришло известий от посольства, которые встревожат московских бояр.
        Захар Ляпунов опередил его. Он успел дать знать брату Прокопию о чем послы спелись с поляками, а от себя добавил, что король вовсе не собирается присылать сына в Москву, а сам вознамерился сесть на московский престол и заграбастать под себя всю русскую землю. Прокопий не замедлил повестить о том московский люд.
        То, чего опасался Жолкевский, вступая в Москву, исподволь накапливалось, предвещая взрыв. Потому и спешил он в Смоленск, надеясь уговорить короля дать на царство в Московии Владислава. Король, зная, что Жолкевский собирается покинуть Москву, назначил своим наместником в Москве Гонсевского и возвел его в боярство, не имея на то никакого права. И король и Гонсевский не хотели видеть того, что видел Жолкевский, не хотели слышать нарастающей подземным гулом опасности.
        Мстиславский, узнав, что Жолкевский собирается в отъезд, примчался к нему в страхе и чуть ли не возопил:
        — Ваша милость, пан гетман, пощади наше сиротство! До сих пор мы не знаем, когда прибудет наш Богом избранный государь Владислав, а ты собрался уходить! Только ты, гетман, можешь успокаивать народ, только при тебе не дойдет до ссоры между польским войском и московскими людьми. Поляки задорны. Некому будет держать их в узде.
        Жолкевский невысок ростом, жилист, поворотлив и в свои шестьдесят лет. Мстиславский высок, тучен, розовощек, борода по пояс. Жолкевскому смешно было глядеть на плаксивое лицо первейшего московского боярина и слушать его жалкие причитания. Вообразила эта туша, что поляки пришли в Москву защищать бояр от народного гнева. Ответил, однако, сдержанно. Еще не настал час полного польского владычества.
        — У пана Гонсевского рука твердая. О московских людях, то твоя забота, боярин! Боятся своевольства польских воинов нечего, над ними остается пан Гонсевский. Бойся своих людей!
        У воина сборы не долги. В сборах Жолкевский обрел спокойствие. Свой долг перед Речью Посполитой он исполнил. Разгромлено под Клушиным царское войско, захвачена Москва. Остальное дело короля, если королевская спесь не затмит ему разум.
        На Пожаре у Покровского собора, у Фроловских ворот до храма Казанской Божьей матери, на Варварке и на Никольской улицах собралось польское войско проститься с гетманом. Московским людям предстала для обозрения вся польская сила, что изменой вошла в город.
        Жолкевский объехал хоругви своего воинства и говорил с Лобного места:
        — Мужеством и доблестями вашими мы овладели Московским государством. Мы свершили то, что никогда еще не свершалось Речью Посполитой. Мы довели до того, что Московское государство приговором всей земли просило, как милости, государем королевича Владислава, отдав себя на волю нашего короля.
        Верьте мне, что теперь наше дело сохранит уже не храбрость ваша, не оружие, а повиновение вашему вождю Гонсевскому и безобидное обхождение с московскими людьми. Смотрите, чтоб не пропали даром ваши труды, и, по причине чьего-либо своевольства, Речь Посполитая не упустила бы того, что приобрела ей доблесть ее подданных. Я еду к королю, чтобы представить ему о вашей верной службе, трудах, кровавых страданиях и просить щедрого и милостивого вам награждения.
        Проводили гетмана криками «виват»!
        Поезд Жолкевского тронулся в путь. Впереди пара лошадей тянула телегу с Шуйским.
        Незримыми, трудно уловимыми путями рождаются в народе предчувствия грядущих перемен. С отъездом Жолкевского кончался медовый месяц польско-русского брака поневоле. Жолкевскому предоставился случай и самому впасть в обман. Его вышли провожать толпы московских людей. Из-за тесноты на улицах взбирались на крыши домов. Ему думалось, что московские люди сожалеют об его отъезде. Нет, не сожалели, а радовались, что близится час расплаты за унижения перед ляхами. Московские люди уже давно исподволь собирали оружие и прятали его по своим захоронкам.
        И никто не уронил ни слезинки по бывшему царю Шуйскому. Получил свое!
        Со стен Смоленска осажденные увидели, что в польском стане поднялась необычная суета. От лазутчиков было известно, что поляки не готовят приступа. Происходило что-то иное.
        Король выслал за версту от лагеря почетный гусарский экскорт. Строились войска, как бы для парада. В Смоленске догадались, что кого-то готовятся встретить с необычным почетом.
        Король готовил встречу победителю под Клушиным и овладетелю Москвой. У королевского шатра собрался весь королевский синклит, а так же и сенаторы, что прибыли из Варшавы. Перед шатром расстелили ковер, на котором король должен был встретить Жолкевского и коленопреклоненного Василия Шуйского.
        Московское посольство разместили неподалеку от королевского шатра. Василия Голицына, Филарета и князя Мезецкого поставили у самого шатра, чтоб не только видели, а и слышали бывшего царя.
        Паны — любители поговорить. Соскучились под Смоленском, а тут случай блеснуть красноречием. Победу под Клушиным сравнивали с победами великого полководца древности Юлия Цезаря, а свое рыцарство возводили в звание героев древности.
        Настала драматическая минута. Жолкевский, выслушав приветствия и восхваления польского рыцарства, дал знак своим, чтобы положили к ногам короля московские знамена, а король вывел к королю Василия Шуйского и его братьев.
        Роль церемономейстера была возложена на Яна Потоцкого. Он подошел к Василию Шуйскому и зычным голосом произнес:
        — На колени, гнусный убийца польских граждан! На колени пленник! Проси милости у короля!
        Жолкевский предусмотрел эту минуту. В пути у Василия Шуйского забрали монашеское одеяние и облачили в царские одежды.
        Филарет, глядя на это представление, крестился. Василий Голицын замер в онемении. Добра Шуйскому он не желал, но его пронзило унижение царского достоинства.
        Из возка, в котором привезли Дмитрия Шуйского смотрела Екатерина, задыхаясь от бессильной злобы, кляня себя, что связала свою судьбу с Шуйскими. Короток оказался век их торжества.
        Василий Шуйский поднял глаза на короля. Последний раз он нашел  силы показать себя русским князем. Голосом твердым, стараясь говорить громко, чтобы быть услышанным окружающими, произнес:
        — Не довлеет московскому царю кляняться королю. Волею Всевышнего я — пленник, а взят не вашими руками, выдан я моими подданными и изменниками! Судьбы королей и царей предначертаны Господом, а не нами. Рано Польше торжествовать над Россией, спор еще не окончен!
        Ян Потоцкий рванулся к Шуйскому, намериваясь силой поставить его на ко-лени. Король остановил его жестом, понимая, что насилие над плененным царем, обратит сожаление к поверженному. Он велел увести пленных.
        Аудиенция Жолкевскому была назначена на утро. До приглашения к королю Жолкевкий успел ознакомиться с обстановкой под Смоленском. Мало что изменилось в его отсутствие. Войска роптали на задержку жалования. Субсидии папского престола оставались лишь предметом мечтаний. Стены города возвышались все так же непреодолимым препятствием. Лев Сапега с усмешкой рассказал об упорстве послов, ожидающих на царство Владислава и предупредил гетмана, что король об этом и слышать не хочет.
        Жолкевский давно видел, что избрание королем шведского принца Сигизмунда свершилось на беду Речи Посполитой. Бессмысленная и неудачная его попытка объединить под одной короной Польшу и Швецию, а теперь вот и Московию. Он оценил ограниченные возможности Сигизмунда принимать трезвые решения, продиктованные необходимостью, а не амбициями, и все же не отказался от попытки внушить ему, что война с Московией еще только началась, что она безнадежна, что выход из тупика это избрание Владислава царем.
        Утром Сигизмунд встретил Жолкевского не столь любезно, как накануне.
        — Мы почтили ваш подвиг под Клушиным, — сказал король. — А вот присягой Владиславу, которую вы устроили без моего на то согласия, мы крайне огорчены. Мы сообщали вам о нашем нежелании отдавать королевича на Московское государство, в страну дикарей и цареубийц. Избрание Владислава — это уловка хитрых бояр. Мы победили Московию. Избрать Владислава царем — это отдать нашу победу. Московии нужна твердая рука умудренного государя!
        — И этот государь — ваше величество!
        — Не будем лукавить, гетман! Мы завоевали Московию, и Московия должна быть присоединена к Речи Посполитой. Мы не ищем союза с Московией, она становится нашей провинцией.
        — Ваше величество, у нас имеются силы и средства завоевать Россию? Россия не исчерпывается Москвой.
        — Москва — всему голова!
        — Ваше величество, я огорчил вас подписанием договора о воцарении Владислава. Но это огорчение — еще не огорчение. Боюсь огорчить вас, но я не был бы верным слугой республики, если бы промолчал в решающий час ее судьбы. Моя первейшая забота, моя сердечная боль о войске, которое я ввел в Москву. Сейм вотировал московский поход, но денег не дал. Нам нечем подкрепить наши силы. Не взят Смоленск. В Москве около шести тысяч наших воинов. Если разразится бунт, он сметет их с лица земли вместе с Москвой. Ваше величенство, отдайте царство Владиславу. Завоевать Московию у нас не достанет сил, удержать царство за Владиславом сил достанет. Вы не скрываете, ваше величество, что вы решили возложить на себя царский венец. Я не уверен, что это удастся, но и возложив сей венец не значит, что вы его удержите. Едва в Москве узнают об этом вашем решении, поднимутся все замосковные города, последует новая вспышка ненависти к полякам, и русские люди, ныне разъединенные — объединятся и начнется настоящая война. Чем оно кончится, одному Богу известно?
        Король посуровел. Сжал губы и процедил:
        — У гетмана есть еще что-либо сказать более разумное?
        Жолкевский понял, что аудиенция окончена, что короля не сломить, что его уши не слышат увещеваний. Он вышел от короля с одной мыслью, как уйти от ответственности перед Речью Посполитой за свершенное с его участием.

3

        21-го ноября, едва занялся рассвет, ударили осадные орудия, им откликнулись со стен города пушки, польский стан заволокло дымом. Занялся багровый рассвет, предвещая на содрогавшейся от грома земле пролитие крови.
        Солнце еще не поднялось над мутовками елового леса, когда над Грановитой башней Смоленска вспыхнуло маленькое солнце и пробило своим ослепительным светом пороховой дым. Раскатился подземный гул, тряхнуло землю.
        В посольском стане пробудились. Труда не составило догадаться, что поляки взорвали подкоп. Василий Голицын подошел к палатке Филарета. Филарет был уже на ногах и истово крестился.
        — Взорвали подкоп! Поляки пошли на приступ! — оповестил их Захар Ляпунов.
        На всхолмье, откуда открывался вид на Грановитую башню, рухнувшую от взрыва — король, гетман Жолкевский, сенаторы и воеводы. Здесь же ксендзы возносили молитвы о даровании победы.
        Пролом заволокло дымом и пылью. Мрак прорезали огненные вспышки пушечного боя. В дымовую завесу входили пешие польские роты.
        Смольняне, что прибыли с посольством под Смоленск, проклинали ляхов и уже кричали против Владислава.
        Захар Ляпунов припал ухом к земле и повестил:
        — Наши бьются с поляками, в город их не допускают.
        Василий Голицын с тревогой произнес:
        — Как бы они ныне не овладели городом!
        Захар Ляпунов уверенно ответил:
        — Уже не овладеют! Смоленские пушки не умолкают.
        В проломе стены битвой руководили гетман литовский Ходкевич и Стефан Потоцкий.
        Взрывом обрушило башню и повалило стену на десять сажень в ширину. В эту воронку устремились запорожские казаки, но были отбиты. За ними пошла польская пехота. Но смоленские пушкари выставили пушки за проломом и били  по наступавшим каменным дробом.
        Стефан Потоцкий послал вестовщиков к королю, требуя подкреплений. Король в ответ послал Жолкевского узнать, чем подкрепить наступающих. Жолкевский вблизи увидел, что происходит и оценил, что пролом слишком узок. Даже по трупам своих не ворваться в город. Он спросил Потоцкого, зачем нужны здесь подкрепления? Потоцкий ответил:
        — Не огорчать же короля, что мы не можем ворваться в пролом!
        — Я не постесняюсь огорчить короля! — пообещал Жолкевский.
        Слово свое он сдержал и объявил королю, вернувшись на взгорок, что приступ отбит и дальнейшие попытки прорваться в город приведут только к напрасным жертвам. Король, молча, повернул коня и поскакал к своему шатру.
        Ночью Захар Ляпунов послал своих вестовщиков к Прокопию с известием, что еще один приступ к Смоленску отбит. А уже дело Прокопия, как повестить об этом московский люд.
        Тяжко давалась смольнянам оборона города, но уже многие на Руси ставили в пример противостояние Смоленска ляхам.
        Король, чтобы смягчить впечатление от еще одного поражения под Смоленском послал Мстиславскому королевскую грамоту: « И о прежнем твоем к нам раденье и приязни бояре и думные люди сказывали. Это у нас и у сына нашего в доброй памяти, дружбу твою и раденье мы и сын наш сделаем памятными перед всеми людьми, в государской милости и чести учинит тебя сын наш, по твоему отечеству и достоинству, выше всех братьи бояр».
        Слова о королевиче Мстиславский истолковал, как согласие короля на воцарение Владислава. Тут же пришел и королевский указ о возведении Мстиславского в чин конюшенного боярина. Королевская ласка затмила разум Мстиславскому, не замечал он, какой петлей завязывается его предательство. Минута казалась ему вечностью, а уже стучалось в московские ворота народное негодование в ожидании своего вождя.
        Вождь еще не явился, и замосковные города вновь потянулись к имени Дмитрия, хотя уже ни для кого не было тайной, что тушинский Дмитрий вовсе не тот, что царствовал в Москве. Даже далекая Казань вдруг присягнула Дмитрию.
        Казанский воевода Богдан Бельский видел, что рождаются в городах те силы, что изгонят поляков и без самозванца и попытался уговорить казанцев переждать с присягой Вору, пока вся земля не всколыбнется под ляхами. Но казанский люд еще не осознал, что время бесцарствия проходит, что разгулам и изменам близок конец. Они схватили бывшего оружничьего царя Ивана Васильевича и сбросили его с крепостной башни на землю. Много он трудов положил, чтобы сохранить царского сына, роковое имя Дмитрия его и сгубило.
        Потянул первейший боярин и князь Федор Иванович Мстиславский к королевской службе, а вслед за ним бояре и дворяне кинулись наперегонки за королевскими подачками, забыв кто они и от какого русского корня произросли. Ко-роль, государь чужого государства, начал щедро жаловать изменников землями и городами, распоряжался русской землей, как своей вотчиной, не стесняясь писать в своих грамотах « Мы пожаловали...»
        Король распоряжался русской землей, а его присяженники звали его с войском в Москву, поучая, что не Вор опасен, а опасны московские люди, кои не хотят ни короля, ни поляков.
        Король, не доверяя московским боярам, послал для догляда за ними Федьку Андронова и Михаила Глебовича Салтыкова. Без них Мстиславский не мог ступить шага.
        Из-под Смоленска пришел спрос посольства, как быть с требованием короля, чтобы Смоленск открыл ворота полякам и смольняне целовали бы крест королю. А еще послы сообщали, король не дает Владислава на царство.
        Михаил Салтыков и Федька Андронов составили грамоту от имени московских бояр и патриарха, чтобы послы во всем приняли бы королевскую волю. Мстиславский грамоту подписал, а к патриарху уговорил с ним идти Федьку Андронова и Михаила Салтыкова.
        Федька Андронов в своем старании королю готов был на все. Шли к патриарху, говорил Михаилу Салтыкову:
        — И откуда явился такой сыч в патриархах? Шуйского это присяженник. Его надо было с Шуйским под Смоленск отправить. Таков он мне в досаду, зарезал бы, как борова.
        Гермоген встретил их сурово. Потребовал, чтобы Федька Андронов вышел вон. Федька не постеснялся ответить:
        — Довольно мы ходим вокруг одного столба. Ваши послы наводят на нас гнев короля. Как это — звать на царство королевского сына и не открывать ворота Смоленска?
        Патриарх  погрозил посохом и крикнул:
        — Изыди чернокнижник! Мне и говорить с тобой неспособно.
        — Мне то же говорить с тобой, святой отец, нет сладости во рту! Подписывай грамоту послам, чтобы велели открыть ворота Смоленска и отдались на королевскую волю!
        — Чтобы послам отдаться на королевскую волю никогда не скажу и другим повелеваю того не делать. Если меня не послушают, то прокляну. Буду писать по городам и провозглашу анафему изменникам. Если королевич примет нашу православную веру,  я дам ему благословение, а если воцарится, но веры единой с нами не примет и людей королевских не выведут из города, то я с тех, кто ему уже крест целовал, снимаю крестоцелование и благословляю идти на Москву, страдать до смерти и изгнать иноверную латину.
        Михаил Салтыков, получивший от короля имения, каких и родовитые бояре не имели, возопил:
        — Не патриарх ты, а всему заноза!
        Выхватил нож и замахнулся на патриарха. Мстиславскому схватить бы за руку дерзновенного, а он попятился. Патриарх пошел на нож.
        — Не боюсь я твоего ножа! Вооружусь против ножа крестом! Силою святого креста, будь ты проклят от нашего смирения в сем веке и в будущем!
        Выхватывая  нож, Салтыков не знал пустит ли его в ход. Он подчинился досаде, а когда увидел над собой вознесенный крест, страх перед проклятием осушил ему руку. Он оглянулся на Федьку Андронова. У того на лице вожделенное ожидание. Салтыкова озарило, что он первый же от него открестится. Салтыков попятился от патриарха, и патриарх оказался лицом к лицу с Мстиславским.
        — Это твое начало, господин! — обратился к нему патриарх. — Ты больше всех честью, тебе следовало бы подвизаться за православную веру, а если ты прельстишься, как и другие, то Бог скоро прекратит жизнь твою, и род твой возьмет от земли, живых твоего рода никого не останется!
        Немного пройдет времени и сие проклятие исполнится...
        Мстиславский зажмурился и прикрыл глаза рукой. Ослепило его сияние креста. Повернулся и молча пошел прочь. За ним и сопровождавшие его.
        Федька Андронов спросил у Салтыкова:
        — Что же не ударил?
        — Пошел вон, смерд! — огрызнулся Салтыков.
        На «смерда» Федька Андронов ответил доносом королю на Салтыкова, обвиняя его, что властью короля творит беззаконие и грабит королевскую казну. И Салтыков не положил охулки на руку. Сам поспешил с доносом на Мстиславского и Федьку, что прямят они патриарху, а не королю.
        Король и его ближние, получив доносы, радовались, что их русские присяженники грызутся меж собой, не сознавая, чему этот грозный признак.
        Среди «седьмичисленных» начался ропот. Гонсевский взял под стражу Андрея Голицына и Ивана Воротынского, а в Кремль ввел немецкую пехоту.
        Гермоген разослал письма по городам, в которых раскрывал замысел польских находников.
        Узнав о нападении на патриарха, Прокопий Ляпунов понял, что игра в польско-русскую дружбу закончилась, что настала пора браться за меч. Допреж всего он прекратил поставку продовольствия с Рязанской земли. Гонсевский послал на Ляпунова запорожских казаков. Ляпунов разбил их под Пронском. Гонсевский послал на Ляпунова драгун.  Ляпунов заперся в Пронске. На свою беду поляки двинулись к Зарайску, прослышав о хлебных запасах в городе.
        Воеводой в Зарайске сидел князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Он не рвался к чинам. Дворцовые интриги были ему не любы с молоду. Он старался стоять в стороне от смуты. Поляки и запорожцы в его глазах были бесстыдными грабителями. Он разгромил поляков и запорожцев и снял осаду с Пронска. Рязанская земля вышла из под власти «седьмибоярщины» и королевского наместника Гонсевского.

4

        Едва до Калуги дошли известия о том, что на рязанской земле побили поля-ков, Богданка спросил Заруцкого:
        — Не пора ли и нам объявиться? Не дать ли знать русским людям, что у них есть сила, что поможет против поляков?
        — Пора!. — согласился Заруцкий. — Да вот было бы с чем объявиться. Всякому овощу свое время. Когда поляки тебя объявили царем Дмитрием, в памяти людства еще жил тот, кто царствовал под именем Дмитрия. Иные верили, что он не был убит, а иные шли за именем, чтоб было с чем идти против Шуйского. Узнав об обмане, от тебя не отставали, опять же из-за нелюбви и ненависти к Шуйскому. Ныне нет тебе веры. Больше года стоял под Москвой и убежал. А еще и то, что назывался ты царем, а царствовали поляки, их царствие было лихо и вере противно. Ныне близится час объявить, что стоим мы за венчаную на царство царицу Марину, и нет людского права оспорить ее право, данное Богом.
        Богданку встревожили рассуждения Заруцкого. Сдержанно ответил:
        — Государыня Марина свидетельствовать может, что я ее прав никогда не оспаривал.
        — Не оспаривал, а в сторону не отходил.
        — Отошел бы, так все рухнуло бы.
        — Ныне  рухнуло! Ныне имя Дмитрия не нужно, рядом с царицей нужно другое имя и оно грядет!
        Богданка усмехнулся.
        — Имен множество, да не всякое сгодно.
        Заруцкий ответил то же с усмешкой.
        — Не твое имя, Богданка, не имя Дмитрия, не Петрушки и всяких других. Все это отошло. Ныне нужен русский царевич!
        — Согласился бы я с тобой, атаман, да где же искать русского царевича? Да, чтоб доподлинным был!
        — Или и вправду, ты, Богдан ничего не приметил или притворился незрячим?
        — Что я должен был приметить?
        — Государыня наша Марина — на сносях! У царицы родится царевич, и нет ни у кого иного права на престол превыше, чем у ее сына!
        Богданку озарило. Вот почему польская модница носит последнее время широкие платья. Но не потерялся и здесь нашел возражение:
        — Всякая женщина, то ж и царица, может стать матерью. Тут надвое: или сын или дочь?
        — О дочери другой разговор. Для нее подрос королевич Владислав. А вот сын венчаной на царство царицы и перед Богом и перед людьми имеет право на престол. Ты был надобен, ибо непривычно русским людям иметь царицу, а вот царевича, кто ж оспорит?
        — К царю Дмитрию не отнесешь...
        — В сроках кто ж не запутается. Да уж и не столь важно, кто отец. Важно, кто мать. А мать царица Московская! За тобой шли, зная, что ты вовсе не тот, за кого себя выдавал, а за царевича, как не пойти? На нем согласить людей куда надежнее, чем на тень Дмитрия.
        — Не сожалеешь, атаман, что мне голову не срубили?
        — Не сожалею, ибо ты еще надобен. Побудь еще некое время Дмитрием...
        — А далее?
        — Далее? — раздумчиво спросил Заруцкий. — В прорицатели не напрашиваюсь. Ты, Богдан, за себя не опасайся. Из ниоткуда явился, туда же и уйдешь. Своей милостью государыня тебя не оставит.
        — Мудрен ты, атаман, только Господнюю волю ни мне, ни тебе не предугадать и не оспорить. Кланяюсь за то, что мысли свои не утаивал. И я не утаю: все полагаю на волю Господа!
        Богданка вернулся в свои калужские палаты и задумался. Водку, как в былые времена, на стол не поставил. Налил яблочного взвара, оперся локтями о стол и охватил голову руками.
        За окном волчьим многоголосьем выла метель, опоясывая город сугробами.Натоплено, печь пышет жаром. Впереди долгая ночь. Думай вволю.
        Подумать, так Заруцкий говорил правду. С русскими людьми игра на имени царевича Дмитрия приходит к концу. За время тушинского стояния Богданка научился трезво оценивать  отношение к нему русских людей и поляков. С поляками покончено, а те немногие, что после гибели Рожинского перешли к нему какой-либо силы собой не являли. Не обманывался он и засылами из городов, будто бы готовых ему присягнуть. Как скоро присягнут, так же скоро и нарушат присягу. Казаки идут за Заруцким. Кто же ему, Богданке, подмога? Татары? Явилась о них мысль и на них задержалась. Почему бы и не татары? Поляки стремились в Москву грабить, казаки прозакладывали свои головы под Москвой, чтобы своим господам отомстить и ограбить. А у татар меньше желания грабить? А еще и за Казань отомстить. За татарами крымский хан, а за ханом турецкий султан. И хан и султан не откажутся наложить длань на Московию. Переманить к себе татар, а те переманят крымского хана и султана. Сам себе удивлялся, что ранее ему такой расклад не приходил в голову. Татарам вовсе не  к чему копаться истинный он Дмитрий или нет. Не казакам Заруцкого по плечу
изгнать поляков из Москвы, а вот крымскому хану — Москва давно желанная добыча.
        Первый шаг к татарам — сын касимовского хана Ураз-Магомета, татарский царевич Уразлы. Ураз-Магомет верно служил, придя в Тушино. Вот кто никогда и ничем не дал знать Богданке, что он не Дмитрий и не царь. После тушинского погрома бежал к королю Сигизмунду и ему подслужился. Царевич Уразлы прижился в Калуге, надеясь получить ханство вместо отца. Тут и завязать бы узел, чтобы татар к себе привязать. Не знал Богданка, что узел уже завязан, в далеком Константинополе. Государем назвался, да государевых дел не знал. Некогда было к ним причаститься.
        Богданке и невдомек, что о нем уже позаботился султан в Константинополе по просьбе своего давнего присяженника Арсения Елассонского, митрополита Архангельского собора в Москве. Царь Василий Шуйский, озабоченный тушинским Вором просил Арсения Елассонского, чтобы тот походатайствовал перед султаном об избавлении Москвы от нового самозванца. На просьбу не сразу откликнулись. В Константинополе ревниво следили за противостоянием Польши и Московии. Когда одолевала Москва, помогали Польше, посылая в набег крымского хана, когда одолевала Польша крымский хан устремлял свой набег на Польшу. Когда пришло известие о захвате Москвы поляками, в Константинополе вспомнили о ходатайстве Арсения Елассонского, и тем правоверным, что были близки к тушинскому Дмитрию, пришло повеление уничтожить дерзновенного. Это повеление нашло Ураз-Магомета под Смоленском.
        Уразлы, сын хана, прознал, что отец пришел убить Богданку по повелению свыше. Он выдал отца, ибо видел в нем помеху самому стать ханом. Богданка приказал схватить Ураз-Магомета и бросить его в подвал. Он не замедлил бы с ним расправиться, да взроптали татары,  и татарский князь Петр Урусов. В своих ночных размышлениях Богданка решил, по своему, развязать татарский узел: царевича Уразлы поставить ханом, а его отца убить. Будет Петр Урусов роптать, таки его засадить в подвал.
        Во исполнение своего замысла, Богданка вывел Ураз-Магомета из подвала и в знак полного примирения устроил в честь хана царскую охоту. Выехали за Оку травить красного зверя. Загонщики с собаками ушли в лес, а Богданка с ханом Ураз-Магометом встали на гону. С ними царевы загонщики, дворяне Михаил Бутурлин и Игнатий Михнев.
        Стояли на берегу Оки. Едва начался гон, и собаки и доежачие удалились, Богданка дал знак своим пособникам. Втроем они накинулись на Ураз-Магомета, и Богданка зарубил его. Хана и его лошадь утопили в полынье. Богданка прервал охоту и объявил, что хан бежал то ли в Москву, то ли к королю. Послали погоню, вернулись ни с чем. Касимовским ханом Богданка объявил Уразлы.
        Татары спокойно приняли перемену хана, но Петр Урусов бросил Богданке в лицо обвинение:
        — Лжешь ты, собачий сын! Ты убил хана!
        Не горячность подвигла Петра Урусова, а был он одним из тех, кого достало повеление из Константинополя уничтожить самозванного Дмитрия.
        Петра Урусова Богданка посадил в тот же подвал, где сидел Ураз-Магомет.
        Свое возведение в ханы Уразлы отметил победой над польским отрядом подошедшим к Калуге. На радостях, Богданка по просьбе татар выпустил из темницы Петра Урусова, чтобы учинить над ним, как было учинено над Ураз-Магометом. 12-го декабря выехали на охоту. Богданка ехал в санях, Петр Урусов  верхом. Поднялись на Ромодановскую горку. У Богданки в санях скатерть-самобранка. Водка и польские вина. Сам пил и другим подносил. Впереди ловчие, сзади гости, с ними и Петр Урусов. Богданка велел его позвать к саням, чтобы угостить из царских рук. Петр Урусов догнал верхом царские сани, осадил коня, взвизгнула сабля, выхваченная из ножен и опустилась на шею Богданки. Голова скатилась с плеч, кровеня снег. Петр Урусов зычно крикнул:
        — Не топить тебе ханов, не сажать в темницу мурз!
        Повернул коня и поскакал к своим татарам. Цариковы дворяне схватились за сабли, да где им рубиться с татарами, да и не догнать их в поле. Повеление мусульманского владыки из Константинополя было исполнено.

5

        Марина донашивала последние дни. Около нее сидели повивальные бабки, утешая польскую княжну и московскую царицу, что на Руси дети и в избах рождаются, и в поле под телегой, а вырастают богатырями. Сказывали ей сказки, как мужичок с ноготок, а с бородой в версту побил  Змея-горыныча, а Буря-богатырь, коровий сын, отрубил головы трехглавому змею. Марина привыкла к речитативам сказительниц, под их голоса ее клонило ко сну.
        На спуске к Оке ударил церковный колокол на звоннице церкви Ильи Пророка, отозвались ему колокола в прибрежном монастыре, заголосили во весь голос все колокола в городе.
        — Никак опять ляхи пришли! — всполошились бабки повитухи.
        В городе поднялся сполох. Выстрелы, конский топот. Марина полулежала. Резко, как того ей было не положено, вскочила и подбежала к окну. За окном темень. Скачут с зажженными факелами конные. Накинула на плечи шубейку и простоволосая выбежала на крыльцо. Казак узнав ее, остановил коня и крикнул страшным голосом:
        — Татары царя зарубили!
        И ускакал в темень.
        Не мало выпало испытаний на долю польской княжны, а заготовлено и того больше. Уже давно царик был ей в тягость, а тут вдруг охватил ее ужас, будто рушились все надежды. Она побежала по улице с криком:
        — Хватайте убийц!
        Не ко времени было ей бегать. Начались схватки. Она припала спиной к забору. Мимо бежали калужане кто с дрекольем, кто с оружием.Над толпой кри-ки:
        — Бей татар, кто в Бога верует!
        У забора ее нашел Заруцкий. Схватил на руки и отнес в хоромы. Укладывая  на постель, спросил с усмешкой:
        — Жалеешь своего царика?
        — Войско не разбежалось бы... — ответила Марина.
        За то и полюбилась польская шляхтенка казацкому атаману, что все ее чувства были подчинены неуемной жажде власти.
        Калужане и войско тушинского Дмитрия хоронили своего царика, а у Марины в тот час начались роды. Явился на свет мальчик,сын Марины и атамана Заруцкого. Марина, увидев, что родился мальчик, едва слышно выговорила:
        — Иван Пятый...
        Князья Дмитрий Трубецкой и Дмитрий Черкасский, да тушинские бояре Бутурлин и Микулин, и все другие «цариковы» придворные явились к хоромам царицы, не зная, что Марина родила претендента на престол, схватить ее и отвезти в Москву к боярскому синклиту и тем выпросить себе прощенние за службу самозванцу.
        Во главе шел князь Дмитрий Трубецкой. У крыльца  — казачья стража.
        — Что за стража? — строго спросил Трубекой.
        Казачий сотник ответил с насмешкой в голосе:
        — Оберегаем царевича и царя всея Руси Ивана Дмитриевича!
        Трубецкой восклинул:
        — Что ты несешь несуразицу? Откуда еще такой царь?
        — Из тех самых ворот, откель весь народ.
        — Я тебя дело спрашиваю!
        — А по делу шел бы ты боярин, откуда вышел!
        — Хватит ерничать мы пришли взять самозванку!
        —  Кабы тебя и твоих сотоварищей, боярин, вас здесь не взяли бы мы на разделку!
        Казаки, между тем, окружили пришельцев, хищно поглядывая на них, поговаривали:
        — Шуба, глянь какая! И нам такие зипуны сгодились бы!
        — А я шапкой бы завладел! Вот продуванили бы!
        На крыльцо вышел Заруцкий.
        — Уймись князь Дмитрий! — молвил он. — А то и вправду бы, как бы тебя не уняли мои казаки. Порадуйся вместе с нами, что у государыни Марины сын родился, царевич Иван, коему быть отныне царем всея Руси. Все вы иные прочие шли бы по домам, а тебя князь Дмитрий приглашаю. Взойди поглядеть на царевича!
        Трубецкой оглянулся на спутников. Они пятились от крыльца.
        — Взойду! — с вызовом ответил Трубецкой. — Забота не терпит!
        Заруцкий провел князя в трапезную. Приказал стольникам нести хмельное и закуску гостю. Усадил князя за стол. Начал дружелюбно:
        — Князь Дмитрий, в любви и дружбе клясться не станем. Боярин не любит казака за его вольность, казак не любит боярина сызначала своего казачества. На том, покудова, и сойдемся.
        — Ну а сынок новорожденный у царицы Московской. Чей же сын?
        — Царем на Московских государствах был Дмитрий Иванович, сын царя Ивана Васильевича, а Марина Мнишкова его венчаной на царство супругой. Сын царицы наречен Иваном, а по отечеству он Дмитрий. А ежели кто по месяцам начнет высчитывать, того достанет казачья сабля. Ты, князь, в Москву собрался. Ждут ли тебя там? Быть может, московские бояре простят тебе службу Вору, да ныне не они хозяинуют в Москве. Ныне в Москве хозяинуют Федька Андронов — кожемяка,  Михайло Молчанов — колдун и Михайло Салтыков — присяженники польского короля. Нашел король себе цепных псов, как бы они тебя не покусали до смерти. Не с повинной идти тебе, князь, в Москву, а господином над ними!
        — Хожено на Москву, а где оказались?
        — Ныне, князь, иное! В наше московское дело полезли король и ляхи. Себе на беду. Ныне поднимаются города на них. Искра упадет и вспыхнет земля под ляхами. А нам в том огне быть бы первыми. Слыхивал ли о воеводе рязанском Прокопии Ляпунове?
        — В лицо его знаю!
        — Собирает он со всех городов людей идти на Москву, чтоб от ляхов ее очистить и всей землей царя поставить. Не последним будет голос казаков!
        Трубецкой прищурился и с хитрецой спросил:
        — А царем кого?
        — Царь у нас один! Иван Дмитриевич, а ты да я правители при малолетке.
        Трубецкой потянулся через стол к Заруцкому и спросил, глядя ему в глаза:
        — Не обманешь?
        — Обманул бы, как не обмануть, кабы не требовался бы князь из Рюриков колена...

6

        Народное движение, когда оно находит свою цель, находит и вождя. Потеряли Скопина, взоры всех, кто не хотел погибели российского государства, обратились на Прокопия Ляпунова, рязанского воеводу. После гибели Вора у Ляпунова развязались руки. Не стало нужды держать оборону от его посягательств.
        Отпор, который дал Ляпунов полякам под Пронском, поддержка Пожарского под Зарайском, привлекли к нему внимание замосковных городов. К нему слали гонцов с письмами в его поддержку. Ляпунов, зная, что Сигизмунд не только рвется овладеть Смоленском, но и претендует на московский престол, объявил о созыве всенародного ополчения на ляхов.
        Заруций и Трубецкой откликнулись на его призыв. Заруцкий вышел с казаками из Калуги в Тулу, оставив ее оборонять Дмитрия Трубецкого с его гультящими и казаками, которые захотели быть под его рукой.
        Гроза собирается медленно. Ветер сдвигает облака, спресовывая их в плотные тучи, опускает к земле, накапливает силы, чтобы разразиться молниями и громом.
        Король под Смоленском и поляки в Москве в своем упоении от успехов в покорении Московии, ослепли и омертвели, не видя и не предчувствуя, какая на них надвигается народная гроза.
        Из Москвы под Смоленск к королю и к московским послам пришла грамота «седьмичисленных» бояр без подписи патриарха.
        27-го декабря Лев Сапега призвал Василия Голицына, помахал перед ним списком боярской грамоты.
        — Что вы теперь скажите, послы боярские, получивши из Москвы наказ открыть ворота Смоленска?
        Василий Голицын взял в руки грамоту. Прочитал ее и, разведя руками, ответил:
        — На грамоте нет подписи патриарха, а без подписи патриарха митрополит Филарет не даст благословения  исполнить сей боярский наказ.
        — У нас один спрос: будут ли смольняне целовать крест королю? Не послушают московских бояр, прольется кровь!
        — В том волен Бог! — ответил Голицын.
        — Не полагай на Бога ваше глупое упрямство! — оборвал  спор Лев Сапега.
        28-го декабря Василия Голицына и Филарета призвали на встречу с комиссарами. Пришел на встречу и гетман Жолкевский.
        Филарет, войдя в шатер комиссаров, не садясь, объявил:
        — Вчерашние речи Льва Сапеги, мне князь Василий пересказал. И я говорю: грамота не подписана патриархом. Нет на ее исполнение благословения русской церкви. А бояре мне не указ!
        Жолкевский попытался найти смягчение.
        — К чему такое упрямство? Оно не ведет к хорошему, а только к кровопролитию.
        — Кровопролитие, от поляков, господин, а не от нас! Мы пришли звать королевича Владислава на царство, а вы требуете открыть ворота Смоленска. Из это-го выходит, что вы не хотите дать нам на царство королевича Владислава, а королю московский престол мы не предлагали.
        — Это не послы, воры! — воскрикнул Ян Потоцкий.
        Жолкевский прервал переговоры.
        Король топтался под Смоленском. Комиссары требовали от послов сдачи Смоленска, а в это время под руку Прокопия Ляпунова, не глядя на январскую стужу, сходились из городов ратные люди.
        Заруцкий раскинул казачьи таборы в Туле, рассылал гонцов в донские станицы, приглашая в поход на Москву «запольных» казаков, что сидели на Дону, не принимая участия в смуте.
        Прокопий Ляпунов и Заруцкий объявили «волю» всем беглым, свободу от крепости и прощение всем прежде виноватым.
        Особе стояло в Калуге ополчение Дмитрия Трубецкого. В его рядах все те, кто служил Богданке с его появления на Московской земле, кто пришел к нему в Тушино, оставался с ним в Калуге. Немало было среди них , называвших себя казаками, не повидав никогда ни Дона, ни Днепра.
        Вышел Заруцкому звездный час. Не пропустил бы, в своем зазнайстве, заносясь превыше предназначенного ему судьбой. Казацкий атаман, вовсе и не казак, а по польским порядкам тарнопольский шляхтич, боярин по сказу тушинского Вора, не названный супруг Марины и отец ее сына, искал себе места у Болотникова, и в Тушино, и у короля под Смоленском, пришел к Марине в Калугу, чтобы уже не искать иной судьбы. Накрепко уверовал в свою затею поставить на царство их сына с Мариной, сесть при нем регентом.
        Прокопий Ляпунов был прям и резок, хитрить не любил, но и не прост, как могло показаться. Знал цену Заруцкому, но ради избавления Русской земли от ляхов, готов был на союз с казацким атаманом.
        Заруцкий на встречу с Ляпуновым прибыл в Рязань.
        — Вот и встретились два самых могучих человека на Руси! — объявил Заруцкий Ляпунову. — Двое нас, а где двое — там делят поровну.
        Иного и не ждал Прокопий, но не рвать же с казацкой силой, играя словесами. Однако твердо ответил:
        — Русская земля не делима.
        — Я не о земле, Прокопий! Земля не делима, а власть делима теми , кто государя на государстве держит. И коренник не со всякими пристяжными пойдет в одной упряжке. Приучать надобно. Вот и скажи мне, с какого лиха избирать царя всей землей, когда вся земля в одном мнении никогда не сойдется? У нас есть венчаная на царство царица Марина. Венчана она в Успенском соборе и никто, кроме Господа Бога, не может ее развенчать.
        — Тяжело согласить всю землю на царя, а на царицу разве легче, еще к тому же и на полячку?
        — Не смущайся, воевода! Согласились на Владислава, на сына польского короля. Так за королевским сыном — король отец, лихо для всего московского люда. За Мариной русские люди пойдут, ибо она от поляков натерпелась унижений.
        У Ляпунова одна мысль: не оттолкнуть атамана. Не столько он сам по себе хорош, даже и неудобен, да за ним казаки. Свычны они с оружием, а ополченцы — это еще не ратники. Ответил осторожно:
        — Не привыкли русские люди к царице. Царским вдовам у нас одна дорога — в монастырь. Была у нас одна правительница Елена Глинская, так и ту со света сжили.
        — Не о царице речь, а о царе Иване, о сыне царицы Марины!
        Этакого захода Ляпунов не ожидал. До него не дошло известие, что у Марины родился сын.
        — Сын? — переспросил он. — Чей?
        — Царицы Московской?
        — Так не царя Дмитрия! Бастард не может претендовать на царство.
        — А кто знает, что он бастард? По срокам — это еще не всякий счесть сумеет! А кто захочет считать, тому поможет казацкая сабля. Ты скажи мне, Прокопий, как ты о казаках мыслишь? С доверенностью или, как московские бояре и дворяне?
        — Я не московский боярин. С казаками сызмальства в дружбе. С казачьими станицами заодно в поле сторожу держал от татар.
        — О том мне казаки говорили. За своего они тебя считают. Стало быть, казаками не брезгуешь, а без казаков не прогнать ни поляков, ни литву.
        — То правда! — подтвердил Ляпунов.
        — И казакам без земских людей не управиться. Стоим мы равно за православную веру против латинской ереси и польского разорения, а ить каждый должен и себе выгоду иметь!
        — Всем выгода Русскую землю очистить от разорителей.
        — Очистить землю от ляхов — это одно, а, очистив землю люди меж собой передерутся, всяк будет хотеть своего царя поставить. Бояре друг другу глотку перервут, а казаки то ж будут стоять за своего царя. А царь сей и есть царевич Иван, сын царицы Московской.
        Едва Заруцкий упомянул о сыне Марины Мнишек, Ляпунов догадался кого он прочит на царство. Отказом, как бы не испортить все дело. Пустился в рассуждения, чтобы побольше узнать о замыслах Заруцкого.
        — Марина Мнишек рода княжеского. Не из простеньких шляхтенок. Венчана царицей, от этого не уйдешь Отец? Кто отец ее сына?
        Замолк, выжидательно взглянув на Заруцкого.
        Безулыбчив взгляд атамана. Глядят его голубые глаза в упор.
        — Спрашиваешь?
        — Как же не спросить? Мне ли не спросить, если мы на одно дело идем?
        — Иоанн Дмитриевич пятый. Так для всех, а для тебя...
        Заруцкий придвинулся к Ляпунову, продолжал вполголоса:
        — Ни мне без тебя, ни тебе без меня — не быть! Скажу! До поры, чтоб никто не знал!
        — Соблюду! — согласился Ляпунов.
        — Я — отец! Это как тебе?
        — Слава Богу, что не жидовин!
        — Я и ты регенты, а Марина правительница при царевиче. Ну а князь Трубецкой с нами, это обглоданная кость для бояр.
        Ляпунов горько про себя усмехнулся. И атаман помешался на царской власти. Кого только не охватило помешательство властью. Этим помешательством смута и держится.
        — Право стать регентами, атаман, завоевать надобно. Не изгоним поляков, царевичу Ивану царства не видать, а нас с тобой на кол посадят!
        Ляпунов поманил атамана Иваном-царевичем, как в сказке. Сказать об этом земским людям, разбегутся. А по совести, чем сын венчаной царицы Московской хуже Владислава. А подумать, так и куда лучше. Владислав, как волк, вечно в лес глядеть будет.

7

        Январь морозный уступил дорогу февралю — вьюжному со снежными наметами под застрехи. Ветры гнали на землю весну, а по занесенным и перепоясанным сугробами дорогам, люди верхом, на розвальнях и пешком стекались в го-рода, из городов выходили уже ополченцами.
        8-го февраля собралось ополчение во Владимире. Пришли из Нижнего, из Мурома, из приокских городов и городков. Отозвались на призыв города Суздальского Ополья, шли из Вологды, с Кубенского озера, из Белозерья, из волжских городов.
        Это движение не могло быть не замеченным поляками из Москвы. Гонсевскому с трудом удавалось подавить чувство злорадства, когда он увидел , что московских бояр охватил страх. Мстиславский и московские бояре  пришли к Гонсевскому просить разогнать мятежников. Изменники бояре не вызывали у него ни уважения, ни сочувствия. Он презирал их, но пока вынужден был с ни-ми общаться. Пока... Пока король не вошел в Москву.
        В силу мятежников Гонсевский не верил, потому посоветовал Мстиславскому послать на мятежников боярские войска, и пояснил, что поляков выводить из Москвы опасно, поднимется московский люд. Послали воеводу князя Ивана Семеновича Куракина во главе стрелецких полков.
        11-го февраля под Владимиром встретились боярские войска с ополчением Ляпунова. Московские полки оказались «как без рук». Едва сойдясь с ополченцами, побежали. Побежал в Москву и князь Куракин. Стрельцы поспешили в Москву к женам, а служилые люди и дворяне, сдались ополченцам  и поклялись, что пойдут на ляхов.
        17-го февраля ополчение замосковных городов двинулось из Владимира к Москве.
        24-го февраля вышло на Москву ополчение из Ярославля и Костромы.
        В первых числах марта рязанское ополчение во главе с Прокопием Ляпуновым и казаки во главе с Заруцким соединились в Коломне.
        Тронулся из Калуги с гультящими и казаками Дмитрий Трубецкой.
        Поляки в Москве и московские люди ждали прихода ополчения одни со страхом, другие с надеждой. Поляки отбирали у московских людей оружие, да-же ножи и топоры. Но разве не сумеет русский человек схоронить оружие, что-бы лях его не нашел.
        Лазутчики Гонсевского, набранные из изменников, доносили ему о чем толкуют между собой московские люди. Говорили: «пора гнать ляхов, пока не пришел к ним на подмогу король», «король старый кобель, не пустит к нам своего щенка», «не хотим королевича, своего царя крикнем», «ежели ляхи добром не выйдут из города — перебьем ляхов».
        Шептались по углам, а когда пришло известие, что ополчение Ляпунова и казаков уже катят из Коломны «гуляй-города», в открытую дерзили полякам:
        — Глядите, гости незванные, кабы вам не подавиться русской костью!
        Гонсевский «глядел», только видел он то, что ему желалось видеть. Утешал себя тем, что польское рыцарство легко разгонит «толпу».
        Доходило уже до кольев. Задрались на торгу московские люди с поляками. Гонсевский  остудил дерущихся. Вслед ему кричали:
        — Эй, вы, ляшские хари! Недолго вам здесь сидеть!
        Гонсевский послал гонцов к королю, чтобы уговорили его оставить Смоленск и идти в Москву. Король не отвечал. Гонсевский собрал полковников и ромистров и спросил их оставаться ли в Москве или уходить под Смоленск? Ему ответили:
        — На то мы и рыцарство, чтобы холопов не бояться. Напрашиваются, чтобы мы их порубили — так порубим. Из Москвы уйти, то честь потерять и все ратные труды.
        Переметчики Федька Андронов и Михаил Салтыков говорили Гонсевскому, что всему заноза патриарх, что пока его не урезонить, так поднимет весь город на мятеж. Унять патриарха послали Михаила Салтыкова. Пустословил Салтыков, грозил, требовал, чтобы патриарх своим словом распустил ополчение. В ответ услышал:
        — Зачем ты пришел, Михайло? Нет у поляков силы, чтобы удержать за собой Москву. Коли не хотите погибели, надо королевским людям и вам, изменникам, выйти из Москвы вон. Когда уйдете с королем в Польшу, тогда отпишу во все города, чтобы прислали бы выборщиков и изберем царя, коего Бог пошлет. Ны-не же я, смиреный благословляю тех, кто идет освободить Москву от находников, чтобы непременно свершили бы начатое и не уставали бы, пока не увидят свершения желаемого. Истинная вера ныне попирается от еретиков и от вас, изменников, и приходит Москве конечное разорение и запустение святых Божиих церквей.
        Салтыков вскричал:
        — Жалею, что тогда ножом тебя не зарезал! Ты не пастырь, а потаковшик! Наживешь ты себе беды! Одежды твои святительские сорвем и в подземелье спустим, тогда по иному заговоришь.
        — Того и жду, к тому и приуготовляюсь!
        Салтыков вышел, хлопнув дверью. Имел он наставление от Гонсевского с насилием над патриархом обождать, дабы московский люд не понялся бы на мятеж. К патриарху приставили крепкую стражу.
        Ополчение приближалось к Москве. Подступало и Вербное Воскресение. Гонсевского предупредили, что в этот день в Москву приходят люди из других городов и окрестных сел для участия в крестном ходе в память Сретенья Христова в Иерусалиме, когда он въехал в город на ослике.
        В праздновании Вербного Воскресения обычно принимали участие царь и патриарх. Перед обедней в Кремле собирался московский люд. Из Успенского собора выносили вербное дерево, обвешанное яблоками, изюмом, смоквами и финиками. Дерево устанавливалось на сани, под ним становились пятеро отроков в белой одежде и пели молитвы. За санями шли юные послушники с заженными свечами и огромным фонарем, несли две высокие хоругви, шесть кадильниц и шесть икон. За иконами шли иереи в золотых ризах, блистающих серебром и жемчугом. Патриарх ехал на ослике, окинутом белой тканью. Левой рукой он придерживал на коленях Евангелие, правая отставалась сободной для благословений. Осла вел за узду первейший боярин, государь шел пешком. Одной рукой он придерживал уздечку, в другой руке нес ветку вербы.
        Шествие начиналось от Успенского собора, обходило все кремлевские храмы и церкви, выходило через Фроловские ворота на Пожар, обходило собор Василия Блаженного, Казанский собор и возвращалось в Кремль через Троицкие ворота к Успенскому собору.
        Гонсевскому — раздумье. Или воспретить шествие, затворив ворота Кремля, на заставах не пропускать тех, кто идет в город и тем вызвать восстание, или разрешить праздник и на празднике устроить погром? Высунувшуюся из-за плетня голову легче рубить...
        Имел он известия, что ополчения уже вышли из Калуги, из Владимира, а рязанское ополчение в двух переходах от Москвы. За кремлевскими стенами и за стенами Белого-города, как не отсидеться шеститысячному польскому войску. Угроза в самом городе. Можно ли садиться в осаду в окружении враждебного населения города? Когда Гонсевский думал о московских людях, сердце у него сжималось от ненависти. Вновь гудел в ушах набат той ночи, когда убили царя Дмитрия. Не наступил ли час расплаты за ту ночь и для тех, кто избивал поляков, и для тех, кто шел с Шуйским убивать царя Дмитрия?
        Настал час возмездия. Пусть соберутся на шествие с патриархом во главе. Тогда и пустить на них немецких мушкетеров и польскую конницу. С ночи польские войска заняли площади и улицы, где предполагалось скопление народа. У ворот Земляного города поставили стражу. На рассвете Гонсевский поднялся на башню над Фроловскими воротами. Ожидал он увидеть на площади несметную толпу, а улицы запруженные народом. На улицах пусто, безлюдна и площадь. Узнали, что уготована резня.
        Духовенство встретило патриарха у его подворья. Прошли в Успенский собор. Утреню патриарх отслужил почти в пустом храме. Подвели к входу в собор осла. Вынесли из собора освященную вербу. И хотя уже стаял снег с мостовых в Кремле, вербу водрузили на сани. Из собора вышли отроки в белой одежде.
        Вербное Воскресение явило себя ярым весенним днем. Ничто не мешало веселой игре солнца. В затайках снег таял на глазах, колотились по спускам ручейки и ручьи. Метались воробьиные стаи, разносился грачиный грай. На солнце блистали серебряным шитьем хоругви и ризы иереев.
        Гонсевский обернулся к полковником, что стояли с ним на башне, и заметил:
        — Скорбят, что их ограбили! Разве это ограбленные?
        Патриарх спустился по ступеням собора, его подсадили на осла. Началось шествие. Обошли кремлевские храмы и церкви, вышли через Фроловские ворота к храму Василия Блаженного. Совершили молебен. Прошли к Казанскому собору и вернулись через Троицкие ворота в Кремль.
        Пока свершалось шествие, на башню к Гонсевскому поднялся Михаил Салтыков.
        — Вот, Михайла, — встретил его Гонсевский с издевкой в голосе, — куда же подевались московские люди? Испугались? А ты нас пугал мятежом!
        — Ваша милость, — ответил Салтыков, — то дурной знак, что московские люди попрятались. Их тому попы и патриарх научили, чтобы берегли силы для мятежа, когда подойдут ополчения. Надобно было бы попов всех сразу накрыть.
        — Попов рубить? Вот когда визг поднимется.
        — Визг поднимется, люди из домов выбегут, тут и их рубить!
        — А если не выбегут, а в домах запрутся? Каждый дом, то малая крепость. Не смыслишь ты, Михайла, в ратных делах. Так молчал бы!
        — Не побили московскую чернь сегодня, завтра московские люди будут бить поляков.

8

        Ополчение Ляпунова и казацкие таборы Заруцкого сошлись в Коломне. Трубецкой со своими гультящими и казаками пришел в Серпухов. Ополчение из Владимира стало под стенами Сергиевой обители.
        В коломенском кремле Заруцкий занял терем воеводы и поместил в нем Марину с сыном и сказал Ляпунову:
        — Коли всерьез наш уговор, не пора ли тебя представить государыне — царице?
        — Как же, атаман, не всерьез? Гляди, какая собирается сила! Дробить ее — грех перед всей Русской землей.
        Ляпунов не очень-то верил, что всей землей изберут на царство сына Марины Мнишек. Поглядят ли на то, что она венчана на царство? Воля народная, однако, капризна. По заслугам казаков могут и Ивана признать царевичем. Спросил бы кто-либо Ляпунова под крестное целование или на последней исповеди, кем он считает царя Дмитрия, царским ли сыном, спасенного в Угличе от убийц Бориса Годунова, или Гришкой Отрепьевым, подумав ответил бы, что о том не ведает. Когда его убили закручинился. Был ли он царским сыном или сыном стрелецкого сотника, когда сидел на престоле, то было равно. Шапка Мономаха все прикрывала.
        Какой же должна была быть московскому царю невеста из Польши, чем она его прельстила, чтобы он поперек народному мнению и всей церковной иерархии, предпочел ее русским боярышням, раскрасавицам, среди которых искали невест московские государи?
        Войдя в светлицу, где его ждала Марина, Ляпунов взглянул на нее и дрогнул душой. Если бы кто его спросил бы «какова?» — ответил бы: «никудышная». Атамана прельстило приспособиться к ее царскому титулу, а царь Дмитрий, такой молодец, он-то, что в ней нашел? Юрий Мнишек в Польше вельможа не из важных, не пара царю его дочь. Росточком невелика, высокий лоб скрадывал женственность ее лица. Острое оно, что-то в нем лисье. Холодные серые глаза. Взяла бы, хотя бы дородностью и того в ней нет. Оса, а не баба.
        Ляпунову не в догад, что серые глаза, холодные, как сталь, в которых ничего не просматривалось, увидели то, что редко кому было дано видеть. Марина увидела, как Ляпунов воспринял с ней встречу, что он еще вовсе не ее союзник, как то полагал Заруцкий, что надобно переломить его настроение, каких бы усилий это не стоило. В этом человеке — решение ее судьбы и судьба ее сына.
        Заруцкий объявил:
        — Государыня, я привел к тебе воеводу всего земского воинства. Мы с ним поклялись добыть тебе престол.
        Марина сурово ответила:
        — Я слышала много клятв. Оказалось, что они ничего не стоили. В чем причина? Я имела много времени подумать о том. Я винила русских людей, а оказалось, что мои соотечественники поляки, столь же неустойчивы и неверны в своих клятвах. И князь Рожинский и Ян Сапега хватали, что близко лежит, не думая о том, что их ждет завтра. Пришли взять Москву и не взяли. Отдали все свои труды королю. Почему?
        Марина глядела в глаза Ляпунову. 
        — Не имели на то силы! — ответил Ляпунов.
        — Неправда! Сила у них была. У них не было желания брать Москву. Зачем? Чтобы посадить царем человека, коего и за человека не считали? Меня они называли государыней, а царства отдавать мне не собирались, хотя иные и хотели бы посадить меня царицей, чтобы при мне сесть царем. Вошли бы в Москву и что же? Они и часа не держали бы Богданку царем, у них в мыслях был один грабеж. Называли они Богданку «цариком», а этот жидовин, этот безродный сирота, воспитанный бернардинцами, был уменее польских вельмож.
        Ляпунов усомнился:
        — Не от великого ума назвался он чужим именем.
        Марина, даже обрадовалась замечанию Ляпунова.
        — Никто не знал его луше меня. Для вас он — кто? Обманщик? По вашему — вор? Не по своей воле взял он на себя имя Дмитрия. Его заставили это сделать батогами. Особенно усердствовал князь Рожинский. В Польше этого князя приговорили к виселице за его разбои и убийства. Князь Рожинский, Ян Сапега, князь Адам Вишневецкий и другие паны, знали кто и откуда этот Дмитрий. А русские люди не знали? И что же? Раскаялись, что служили обманщику? Нет! Продолжали служить. Ему присягали целые города. Меня держали, не как царицу, а для того, чтобы убеждать кого-то, что из Польши привели настоящего Дмитрия, да никого в том не убедили. Поляки не собирались защищать мое право на престол. Говорили, что нельзя полячку объявить в Москве царицей, забывая, что сами венчали меня на царство. А почему же объявили без всяких на то прав царем королевича Владислава? Полу-поляк, полу-швед. Король, его отец, ненавидит русских людей, а его сын Владислав разве возлюбил бы своих подданных? Да король и не собирался отдавать московский престол сыну, для себя его предназначил. Король обещал сохранить в Московии православную веру, а в
Рим к папе писал, что поднял меч, чтобы обратить московитов в католическую веру и сделать их покорными овечками римской церкви.
        — Откуда, государыне, это известно? — спросил Ляпунов.
        — Богданке это было известно, а он ничего не скрывал от меня. Ему многое было известно. У вас одно ему прозвание — Вор! Не он своровал, а те польские паны, что не ужились у себя в Польше. Они в насмешку называли его цариком, а смеяться бы ему над польскими панами. Служили безродному жидовину князь Рожинский из рода гедеминовичей, да стрыйный брат канцлера Речи Посполитой Ян Сапега, а не он им служил. А когда засомневались тому ли они служат, из Рима достиг тушинского лагеря окрик римского престола. Римский престол повелел считать жидовина истинным Дмитрием.
        Ляпунова захватила горячечная речь Марины.
        — Дюже интересно ты разговариваешь, государыня! Мы ничтожеством считали этого самозванца, а тут оказывается действовали иезуиты, как и с твоим предбывшим супругом.
        — Не поняли вы моего предбывшего супруга. И я его не сразу поняла, а ныне каюсь. Ехала я в Москву с благословения римского престола и клялась положить все силы, чтобы привести русских людей к свету апостольской церкви. Закружилась в свадебных пирах, а все же увидела, что царь Дмитрий, хотя и не был он царским сыном, о царстве болеет душой и никогда не введет ни римскую веру, ни полякам не подслужит. Тебе ли не знать, воевода, что собирал он полки не для того, чтобы идти на турок, а вести их в Польшу свергнуть короля и объединить Речь Посполитую с Московией и быть царем и королем. Иезуиты у него в ногах ползали бы, а папа римский стал бы у него, как патриарх при русском царе...
        — Полки он собирал... Сказывали, чтоб идти на турок, но в указах писал, что собирает их для похода в Польшу.
        — И еще скажу. Когда сидели в Тушино, говаривал он мне, что не надеется сидеть царем в Москве, а не отказывается от царского звания до той поры, пока в Москву не вошли, а в Москве отдаст мне трон. Думалось ему, что я полажу с поляками, а когда увидел, что и у меня с польскими людьми разладилось, убежал в Калугу. Разуверился, что я могу получить трон, в Калуге надумал взять трон с помощью татар. От них и смерть принял. Не хуже он был бы на московском троне, чем Владислав. Думал бы, как Московию обустроить, а у Владислава была бы одна мысль, как бы всех русских людей произвести в холопы.
        Марина поднялась и пригласила Ляпунова последовать за ней в горницу. В лукошке, сплетенном из лыка и обтянутым парчей, спеленутый младенец.
        — Вот он наш государь! Не говори за других, воевода, скажи за себя, что тебе мешает признать его государем?
        Ляпунов осторожно подошел к лукошку. Маленький Иван крепко спал. Подрагивали у него губы, вспоминал вкус материнского молока. Ляпунов перекрестил его и, отступя, так же беззвучно, спросил:
        — Крещен?
        — Крещен Иваном в Никольской церкви в Калуге! — ответил Заруцкий.
        Сели за стол. Ляпунов поднял глаза на Марину. Оказывается и серые глаза могли блестеть, как блестит клинок в сумеречный день. Что-то болезненное и жесткое улавливалось в их блеске.
        Ляпунов, глядя в глаза Марине, сказал:
        — Ты, государыня, просила меня говорить о себе, а не о других. Называю я тебя «государыня» ибо и вдовая царица почитается у нас за царицу. За себя скажу: вдовы у нас не царствовали со времен далекой древности, со времен княгини Ольги киевской. С избранием твоего сына у меня нет причин не согласиться. Опять же говорю за себя. Найдутся люди, что будут супротив такого выбора. Людей не обманешь, что твой сын и есть сын царя Дмитрия. Обман не нужен. Ты венчана на царство и твой сын по праву — царь. Право, однако, тогда право, когда за ним сила. Приданое у твоего сына богатое: пятнадцать тысяч казацких сабель. Не предадут казаки земского дела, и земству станет по душе твой сын.
        Заруцкий подошел к Ляпунову, протянул ему руку.
        — В том тебе, воевода, рука казацкого атамана!
        Ради пятнадцати тысяч казацких сабель, почему бы и не согласиться на царя Ивана? Ляпунов пожал руку Заруцкого.

        Глава третья

1

        То, чего ждали и опасались поляки, то чего ждали с надеждой московские люди, свершилось. Русские ополчения приблизились к Москве. Польские разъезды ушли с дорог в город.
        Гонсевский приказал всем войскам сосредоточиться в Кремле, в Китай-городе и в Белом городе за каменными стенами, не надеясь на земляные валы. На второй день после Вербного Воскресения, во вторник, Гонсевский приказал поднять все московские пушки на стены. С понедельника на вторник на землю пал мороз. Солнце взошло на чистом, безоблачном небе. В городе было, на первый взгляд, спокойно. Удивило поляков множество извозчиков. Они разъезжали  по улицам, стояли на стоянках. Догадаться не трудно, что в городе что-то готовится. Надумали заставить извозчиков поднимать на стены пушки. Извозчики отказывались. Тогда их погнали с улиц. Они кричали в ответ:
        — Мы в своем городе!
        — Убирайтесь, чужееды!
        Вспыхивали ссоры. Не столько по злости, сколь из страха перед надвигающимися на город ополчениями, поляки применили  оружие. Пролилась кровь. Против сабель пошли в ход оглобли, шкворни, топоры. По всем улицам Китай-города завязывались драки. Московские люди полезли на стены и начали сбрасывать пушки со стен.
        Гонсевский приказал очистить Китай-город от русских. Началась битва вооруженных с безоружными. Не битва, а избиение. По всему городу на звонницах ударили в набат.
        Из Кремля в Китай-город вышли немецкие мушкетеры. Залпами валили московских людей. Польские рыцари изощрялись друг перед другом, хвастая одним ударом отсечь голову и перерубить пополам безоружного. Рубили торговцев, торговок, продавцов сбитня и пирогов. Врывались в избы. Не оставляли в живых ни стариков, ни детей. Кто мог побежали из Китай-города в Белый город. Не многие спаслись.
        Михаил Салтыков навел поляков на двор Андрея Голицина, где его держали под арестом за приставами. Андрея Голицына изрубили в куски.
        Гремели над городом колокола, молчали только в Кремле и в Китай-городе.
        Московские люди в Белом городе вышли из домов. Извозчики загородили улицы возами. Городили бревна, дрова, всякий домашний скарб. Уже и у московских людей появилось оружие, достали из захоронок. Безнаказанной бойни здесь у поляков не получилось. С крыш их забрасывали поленьями, камнями, резали косами, пыряли вилами, из окон стреляли. Конным полякам доставалось больше, чем пешим. Голова всадника — вровень с окнами, а то и с крышей. Улочки узкие. По головам всадников били дубинами, обдавали кипятком.
        Поляки схлынули из Белого города. В Китай-городе, те, кто уцелел, жизни не щадя бросались на поляков. Вгрызались в горло.
        Гремел набат.
        Рязанское ополчение приближалось к Симонову монастырю. У Коломенской башни Земляного города появились казачьи разъезды. Трубецкой подошел со своим воинством к Воронцову полю.
        Еще накануне Ляпунов послал Дмитрия Пожарского с зарайским ополчением в село Тайнинское, куда сходились ополченцы из замосковных городов, из Ярославля, из Владимира, из Ростова, из Углича, из Вологды, с Кубенского озера и Белоозера.
        В Тайнинском с утра услыхали московский набат. Пожарский собрал дружину из ополченцев, что оказались под рукой, и повел их скорым ходом в Москву.
        Вышли к Земляному валу, прорвались к Сретенским воротам. Ворота выбили пушечным дробом. Зарайская дружина ворвалась на Сретенский проезд Белого города и погнала поляков на Лубянское поле. Никольскими воротами из Китай-города навстречу вышли поляки. Зарайская дружина втоптала польские хоругви обратно в Никольские ворота.
        На Лубянском поле было в обычае торговать срубами. Срубов лежало завозно. Пожарский приказал соорудить из бревен острожек и собирать «гуляй-города».
        Битва за Москву разворачивалась повсюду, куда врывались ополченцы. На Никитскую улицу пробились владимирцы и ярославцы. Шел бой у Тверских ворот. Через Серпуховской вал перешли казаки и калужские ополченцы Трубецкого. На Яузе  укреплялись полки рязанского ополчения.
        В Белом городе поляки теряли улицу за улицей. Оставалось одно: сесть в осаду в Кремле и в Китай-городе. Но уже доставалось им и на стенах Китай-города. Пожарский беспрестанно приступал к Никольским воротам.
        Ни Иван Болотников, ни князь Рожинский не дерзнули превратить город в погорелье. Гонсевский, не задумываясь о последствиях, в слепой ярости, а еще более со страху, приказал поджечь Белый город. Сотни польских рыцарей кинулись поджигать факелами дома, заборы, сараи, бани, все, что могло гореть. Поджигали и грабили. Растаскивали запасы московских людей, сгоняли со дворов скот. В стойлах горели кони, в коровниках горели коровы, по улицам разлетались куры. Тащили съестное, роняли, топтали ногами. Ох, как пришлось позже об этом вспомнить!
        Набат не умолкал.
        Пушечным огнем Пожарский выбил Никольские ворота. Сеча завязалась в Китай-городе. Отбили Пожарского немецкие мушкетеры кинжальным огнем из мушкетов. Загорелся Белый город.
        Истекал день, заступила ночь. Поляки уходили из Белого города при свете разгорающегося пожара. Небо над Москвой застлало огромное зарево.

2

        Занялся рассвет огнепальной среды. Затемно немецкая пехота, несколько спешенных польских хоругвей вышли на лед Мосвы-реки и двинулись жечь Замоскворечье. Оброняться от немцев и польских зажигальщиков пришлось ополченцам князя Дмитрия Трубецкого, московским людям и стрельцам. Полякам и немцам удалось зажечь Зачатьевский монастырь, а за рекой их встретили боем.
        Гонсевский и пан Зборовский поднялись на колокольню Ивана Великого. Гонсевский разглядывал в зрительную трубу, начавшийся бой в Замоскворечье. Сердце его замерло. Глазам не веря, передал зрительную трубу пану Зборовскому. Зборовский поглядел и воскликнул:
        — Наши идут! Король пришел! Нам надо ударить встречь всеми силами!
        Гонсевский взял зрительную трубу и пристально всмотрелся.
        — Неужели король? Неужели Господь и Пресвятая Дева Мария услышали наши молитвы?
        Коннице в Замоскворечье делать нечего. Пришлось обратиться к немцам, чтобы немецкие пехотинцы проложили путь подступающим польским войскам. Немецкими наемниками командовал французский капитан Яков Маржерет. Ни Москва для него не внове, и московский люд знаком не по наслышке. Служил он Годунову, служил царю Дмитрию, после его гибели ушел во Францию. Во Франции издал книгу с описанием Московского государства и смуты в нем воцарившейся. Посвятил книгу французскому королю Генриху IV Наваррскому.
        Опять пришел на русскую землю, отнюдь не по своему желанию, а по нужде Французского короля, которому служил соглядатаем, дабы прознать чем окончатся мятежи в Московии.
        Когда пришли известия, что ополчаются на поляков русские города и идут освободить от них Москву, Маржерет, как опытный воин, полагал, что Гонсевский покинет город. Садясь в осаду, Гонсевский объявил Маржерету, что ждет прихода короля. Жалование наемникам было уплачено, Маржерету пришлось подчиниться приказу Гонсевского остаться в Москве.
        Когда Гонсевский приказал проджечь Москву, Мапржерет ему заметил:
        — Вы отсекаете всякую возможность замирения. А если король не придет, и мы не пробьемся из осады? Ваша милость, я знаю московских людей. Они могут быть любезны, но могут быть и очень жестоки...
        Гонсевский ответил:
        — Мы пришли сюда не пробиваться из осады, а утвердить власть  его величества короля Сигизмунда.
        Случилось то, чего опасался Маржерет. Московский Кремль оказался в осаде.
        Немецкие полки стояли на льду Москвы-реки, когда к Маржерету примчался пан Зборовский. Он объявил, что в Замоскворечье входят королевские войска. Просил Маржерета идти встречь и расчистит путь для королевских войск в Кремль. Маржерету не нужно было объяснять, что явилась последняя возможность разорвать кольцо осады. Он собрал своих офицеров и сказал:
        — Не поляков спасать, нам себя спасать! Или мы пробьем дорогу королевскому войску или сгорим в этом проклятом городе!
        Немецкие наемники опытные воины. Они поняли, что пришел час биться не за жалование, а за свои жизни. Драться они умели. Каждый знал свое место в строю, в битве за свою жизнь не сыскать было им равных во всей Европе. Они с боем прошли сквозь стрелецкую слободу, раскидывая ополченцев и стрельцов, прокосили смертной косой дорогу для подошедшего польского войска.
        Оказалось, что это вовсе не королевское войско, а всего лишь отряд находников, что собрал под своим началом удачливый польский воевода пан Струсь. Не пришла бы подмога немцев, не пробиться бы знаменитому польскому налету к Кремлю.
        Приход пана Струся приободрил поляков. Завязалась жестокая сеча у Лубянки. Зарайская дружина крепко держала оборону, но на несчастье, был тяжело ранен Дмитрий Пожарский. Зарайская дружина, спасая князя, отошла от Кремля и пробилась сквозь пожар к Сретенским воротам. У Сретенских ворот давка. Московские люди, спасаясь от огня и от польских сабель, бежали из города. Уходили на Ярославскую дорогу под защиту обители Святого Сергия.
        В ночь со среды на Великий четверг пожар окружил плотной стеной огня Кремль и Китай-город. Москву заволокло дымом и смрадом. В Светлое Воскресение над Москвой клубились черные дымы. Они прихмурили игру весеннего солнца. Снег на льду Москвы-реки сделался черным от пепла. Огонь утихал, дожирая последние дома и избы. Белый город выглядел черным скелетом.
        В понедельник Гонсевский приказал жолнерам очистить Китай-город и Белый город от трупов. В Белый город  невозможно было вступить из-за смрада.
        Во вторник утром трубачи протрубили со стен тревогу. Гонсевский с полковниками поспешили на колокольню Ивана Великого. С колокольни было видно, как подходили новые полки с Рязанской дороги.
        В зрительную трубу различимы доспехи и одеяния воевод. Кто-то в паволоке,  отороченной мехом распоряжался полками. Гонсевский передал зрительную трубу Салтыкову и спросил кто сей воевода.
        Салтыков взглянул и вскипел он злости.
        — Он! Он — проклятый изменник, Прокопий Ляпунов!
        Гонсевский оборвал его:
        — Тебе, боярин он не изменял! Враг опасный и руганью его не одолеть!
        Мстиславского подташнивало от страха и злобы. Отца удушил дымом Борис Годунов, его же душат дымом в горящей Москве. В ярости пробормотал:
        — Жечь! Жечь город до последнего бревна, чтобы и на пепле негде было бы им встать!
        Гонсевский ответил:
        — Не ярись, боярин, как бы самому не сгореть!
        Со вторника Святой недели и до воскресного дня поляки наблюдали за развертывающимися под Кремлем и Китай-городом русскими войсками. Лазутчики насчитали ополченцев до тридцати тысяч.
        — На одного нашего  — пятеро! — подытожил Гонсевский на военном совете. — Под Клушиным на одного нашего приходилось до тридцати москалей...
        Никто не осмелился сказать Гонсевскому, что под Клушиным  возглавлял польское войско гетман Жолкевский.
        6-го апреля, на рассвете, все польские хоругви и немецкая пехота двинулись из Китай-города в Белый город и вышли к Яузе и Покровским воротам.
        Рязанское ополчение попятилось за Яузу. Но как только польская конница переправилась через Яузу, Заруцкий и Трубецкой двинули на нее с флангов казаков. Польская конница попятилась, не приняв боя. Тут же на них пошла рязанская пехота. Навстречу рязанцам выступила немецкая пехота. Ляпунов вновь попятил свои полки, открывая дорогу немецкой пехоте под фланговый удар казачьих полков.
        Маржерет не новичок в битвах. Он остановил немецкую пехоту и дал знак к отступлению. Рязанцы вновь двинулись на немцев. Немецкая пехота приготовилась встретить рязанцев залповым огнем, но остановились и рязанцы. Постояли и разошлись.
        Гонсевский, наблюдая искусное маневрирование русских, понял что легкой победы над ополчениями не быть. Польское войско рассредоточилось для бережения стен Кремля и Китай-города.
        Как стемнело, рязанцы выбили польскую сторожу из Яузских и Покровских ворот. Ополченцы замосковных городов захватили Сретенские, Петровские и Тверские ворота. Проход в Белый город был открыт, но входить на пепелище не было смысла.

3

        Ляпунов, Заруцкий и Трубецкой собрались на совет в шатре Трубецкого. У каждого свое на уме.
        Князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой озабочен, как бы не ушло из его рук первенство в ополчении к безродному казачьему атаману или к воеводе из дворян. Рюрикович из захудалых, а все же его роду судьбой и Богом было предопределено царствовать на Руси. Боярство ему сказано тушинским «цариком», и Заруцкому тож. От тушинского боярства ни тот, ни другой не отказались.Ляпунов и здесь — ниже. Трубецкой глубоко запрятал помысел поставить себя царем. Помалкивал, чтобы не отпугнуть ни атамана, ни рязанского воеводу. О правах Маринкиного сына не спорил, считая его право недостаточным.
        У Заруцкого — одна мысль: поставить Ивана-царевича на царство. Себя при том видел регентом при малолетке царе. Ради этого удерживал казаков в общем земском деле и даже унимал у них жажду грабить.
        У Ляпунова, после того, как он увидел московское разорение, свершился переворот в сознании, Готов был согласиться ставить на царство Маринкиного сына, лишь бы скорее изгнать ляхов с русской земли.
        Трубецкой настоял, чтобы собрались на совет в его шатре. Хозяину и первое слово. Начал вальяжно, разыгрывая из себя владетельного князя.
        — Благословением Господа нашего, Иисуса Христа, и всех святых православной церкви, мы вчера оказали супостатам нашу силу. С победами польского воинства на Руси покончено!
        Ляпунов не дал Трубецкому продолжить его возвышенную речь, догадываясь, что князь спешит утвердить за собой первенство.
        — Сказать бы, князь Дмитрий, попроще! Соединили мы наши полки, дружно вдавили ляхов в каменный мешок, где им и погибнуть, ежели и далее нам стоять заодин. Заодин нам стоять по согласию, как того ждет от нас вся земля. Раздор промеж нас лишит нас Господнего благословения и даст над нами перевес ляхам. А прежде согласиться бы промеж нас ничего не хотеть для себя. Ни мне, ни тебе, князь, ни атаману, а хотеть нам прогнать ляхов, а там, что Бог пошлет за службу православной вере и Русской земле. На то глас народный и глас Божий. Всей землей избрать бы нам царя, а никому из нас для себя в голове на царство сесть не держать, чтобы не прогневить Господа!
        Трубецкой не сдержал своей досады:
        — Доизбирались! Ляхи в Москве, а под Смоленском король!
        — О том я и говорю, — ответил Ляпунов. — Не вся с нами земля, но наш голос что-то значит. Рассудив, говорю вам: не искать нам царя среди боярских и княжеских родов, то породит раздор и новое разорение. Называю я царевича Ивана, сына венчаной на царство Марины Мнишковой, а регентами быть нам по избранию всем ополчением.
        Трубецкой сказал, не скрывая иронии:
        — Царица венчана на царство! То правда, да знать бы чей у нее сын, от какого отца?
        Ляпунов посмеивался над потугами Рюриковича.
        — Полет орла не оставляет следа в небе, так и лоно женщины не обскажет, кто в нем побывал. Нам землю успокоить бы согласием.
        Трубецкой опустил глаза. Поперек слов Ляпунова не скажешь, рядом сидит Заруцкий и усмехается, вышло по его казацкой задумке.
        Ляпунов продолжал:
        — Ныне люди всей Русской земли смотрят на нас с надеждой. На тебя, князь, на тебя атаман, на меня раба Божия. Ныне у нас ни государя, ни государевой думы, мы и государь в трех лицах, мы и государева дума.
        Ляпунов говорил, поглядывая из-под бровей. Достал! И князь и казак, слов-но дети, все тут же отражалось на их лицах. У Трубецкого явилось вельможное величие, Заруцкий скрывал свое удовлетворение за ухмылкой.
        — Дело наше не скорое. Кремль криком не возьмешь. Рушить его храмы и стены не повадно. Придется выдавливать поляков, чтобы сами ушли. Стоять нам здесь не один день, а государству без наряда нельзя. Как кормить войско? Как утишить разбои? Как на ратное дело с городов собирать средства, как в городах держать наряд? Нужен наряд, а мимо нас на государстве его ставить некому.
        Про себя Прокопий молился, чтобы Господь даровал ему терпение и сдержанность, дабы улестить строптивого князя и воровского атамана, собрать всех русских людей на ляхов, на изменников и воров. Еще в Переяславле Рязанском места себе не находил от дум. Всех? Это и тех, кто служил тушинскому Вору, это и тех, кто служил по своей душевной слабости ляхам, это и тех, кто ходил с разбоем по дорогам. Собрать это еще только половина дела. А вот как их меж собой примирить, как наградить достойных по справедливости, когда отвыкли от этого понятия. Соединить надобно несоединимое: и бояр, и дворян, и крестьян, и посадских, и казаков.
        Поглядывая то на Трубецкого, то на Заруцкого, Ляпунов продолжал их сговаривать:
        — Допреж всего, чтобы нам не быть битыми ляхами, будем мы за один и стоять на равных у государева дела и земским людям и казакам не поминать прежние вины, а всем быть в ответе за Русскую землю.
        Трубецкой и Заруцкий до этих слов сидели молча. Тут Заруцкий оживился.
        — Спрашивают меня казаки, что им пожалуют за службу? Повсюду была боярская татьба. Хотя и волочил царь Дмитрий бояр за бороды, а землей казаков не поверстал, а ить казаки его на царство поставили.
        Прокопий ответил:
        — Ведома мне, атаман, казацкая жизнь. Рядом с казаками с младости. Не верстали их землей, хотя вся земля по Дону казачья и другим невступна. То в наших руках. Кто  стал с нами под Москвой и будет стоять, а за службу захочет сесть на землю, верстать тех, как служилых, чтоб ни в чем им не быть меньше земских людей.
        — Земские люди есть всякие, — заметил Заруцкий. — Есть господин, а у господина холоп.
        — Но и мы не всякому, кто с нами будет стоять под Москвой, скажем дворянство, а тем, кто послужит честью, живота не жалеючи не поскупимся сказать и боярство!
        — Так тому и быть! — приговорил Заруцкий.
        Ляпунов вернулся к войску, выиграв первый совет, но не обрел спокойствия, ибо знал, что смирить казачий разбой дело не легкое.
        Трубецкой остался в своем шатре метаться в гневе и досаде.
        Заруцкий поспешил в Коломну к Марине, объявить, что быть ее сыну царем на Руси.

4

        И Филарет, и князь Василий Голицын и другие посольские люди под Смоленском проведали через Захара Ляпунова и его лазутчиков, что к Москве сходится ополчение со всех городов. Приободрило это известие для противостояния домогательствам поляков. Требования королевских комиссаров оставались прежними, чтобы послы повелели открыть ворота Смоленска. Комиссары грозили послам отправить их в Вильно, как пленных. Послы стояли на своем.
        Угрозы не помогали, от Гонсевского прибывали гонцы с воплями о помощи. Король не внимал этим воплям и заявил, что, не овладев Смоленском, не тронется с места.
        26-го марта послов призвали к Льву Сапеге. Он объявил:
        — Мы знаем ваши коварства и хитрости. Вы преступили границы ваших полномочий, пренебрегли указами московских бояр. Вы тайно поджигали народ к неповиновению и возбуждали ненависть к королю. Или тотчас указываете Шеину открыть ворота Смоленска, или мы вас отправляем в Польшу.
        Филарет ответил:
        — Вы уже грозили Польшей. Мы готовы даже к смерти ради нашей православной веры!
        — И до смерти вам не далеко. Король милостив, он ограничился отсылкой вас в Польшу. Вы это сейчас увидите!
        По знаку Льва Сапеги в переговорный шатер вошли жолнеры. Они взяли послов под стражу и развезли по их шатрам. Время шло, на переговоры не звали и в Польшу не везли.
        Дождались половодья. Размокли зимние дороги. На Днепре ломало лед. Послов привезли к Льву Сапеге. Канцлер, гетман Ходкевич, Потоцкие встретили послов хмуро. Послы расселись. Голицын развернул свиток договора о приглашении на царство королевича Владислава.
        — Убери! — грубо сказал Лев Сапега. — Ныне речь не об этом! Хочу спросить послов, известно ли им, что произошло в Москве?
        Голицын ответил:
        — Откуда нам может быть известно, что происходит в Москве? К нам и птица не пролетит. Держите нас, как пленников.
        — Вас в темнице впору держать! — раздраженно молвил Ян Потоцкий.
        Лев Сапега продолжал:
        — Темница не минет их за измену! В Москве московские люди подняли мятеж. Сожгли город. Людская кровь и пожар на вас послы!
        Послы онемели. Филарет крестился.
        — Всему причина ваше, послы, упрямство.Вам и патриарху Гермогену отвечать перед Богом и нашим королем!
        Голицын воскрикнул:
        — Побойтесь Бога! О чем вы говорите? Ваше войско сожгло Москву. Со времен набега диких татар такого не случалось.
        — Город сожгли московские люди. Что сталось, так тому и быть. Король хочет знать, как унять кровопролитие и остановить мятежников?
        Ответил Филарет:
        — А как нам знать? Нас отправила вся земля, а ныне она восстала. Как нам говорить от имени восставших, мы их не знаем. Нас послали московские люди и бояре по воле патриарха.
        — Патриарх взят под стражу, как подстрекатель мятежа. Он ни нам, ни вам не указ!
        — Если патриарх взят под стражу, то и мы никому не указ.
        Сапега наступал.
        — Вы пришли от московских бояр, от князя Мстиславского...
        — Оставьте его себе! — раздраженно воскликнул Василий Голицын. — Мстиславский уже никто и ничто. И мы не знаем за кого себя признавать. О Смоленске мы уже говорить не можем. Нам остается отъехать в Москву.
        — В Москву? — прорычал Лев Сапега. — В Москве и без вас хватает крамольников. Последний раз спрашиваю: хотите впустить в Смоленск королевских людей?
        — Нет! — твердо ответил Филарет
        — Нет! — подтвердил Василий Голицын.
        — Смеху подобно! С чего начали к тому и пришли! Воры вы, а не послы!
        Послов отвели в их шатры. Слуг митрополита, князя Голицына, князя Мезецкого и дьяка Луговского вывели к берегу Днепра и порубили саблями.
        Под крутым берегом весельный струг с прямым парусом. Послов погнали с глинистого обрыва к стругу. Глина разъезжалась под ногами. Они падали, жолнеры, похохатывая, поднимали их тычками копий.
        По Днепру сплывали вниз льдины. Вода стояла высоко. Затопила прибрежный кустарник. Над бескрайней водой тянулись с юга журавлиные треугольники, стаи гусей и уток. С неба падал разноситый переклик лебедей — «клинг-кланг-клинг-кланг». Голицын говорил сотоварищам:
        — Волком пришел король на нашу землю. Оказался сатанинским оборотнем и хотел своим прельщением открыть ворота Смоленска и захватить русскую землю. И с королевичем — обман. Везде обман и прельщение. Василия Шуйского пленником привели. Не король его пленил, мы его с царства свели.
        — За Михаила Скопина ему воздано Господом!
        Василий Голицын продолжал сокрушаться.
        — Сами себя обманули. Негоже за свою глупость на Сигизмунда пенять. Приемлю без ропота на себя, что уверовал гетману Жолкевскому. Дьякону Расстриге быть бы ныне королем польским. Сами себе беду соорудили...
        Послы сетовали на себя, в не малой досаде на себя пребывал и король Сигизмунд. Войско требовало жалования, а папский престол не расщедрился на субсидии. Королю уже не до амбиций. Обратился он с предложением к гетману Жолкевскому возглавить войско, подавляя в душе на него ярость за сбывавшееся пророчество неудачи похода на Московию. Послал за ним гонцов, те вернулись с отказом гетмана. Осталась последняя надежда взять Смоленск приступом, чего бы это не стоило.

5

        Отчаяние вело короля и его войско на приступ. Отчаяние поднимало на стены и защитников Смоленска. И приступы, и вылазки, и ядра, залетавшие в го-род, а еще более болезни, проредили ряды осажденных. Уже не хватало ратных людей, чтобы прикрыть стены на всем их протяжении.
        Польские воеводы решили на этот раз приступать к городу со всех сторон. Распыляя свои силы, они растаскивали и силы защитников города.
        Подкопов не делали, полгая, что смоленские слухачи их обнаружат. Надеялись, взобравшись на стены, в рукопашном бою сбить со стен смольнян. Расчитывая на удачу, решили сточную канаву, что шла из-под стены, забросать порохом и поджечь его. Хотя бы этим устрашить смольнян.
        В ночь со 2-го на З-е июня, едва забрезжил рассвет, поляки со всех сторон двинулись на приступ. В городе загремел набат.
        На западную стену по приставным лестницам поднялись польские пехотинцы. Вел их Стефан Потоцкий. Ранее ни при одном приступе подняться на стены не удавалось. Стены широкие, было где развернуться польским рубакам. И все же исход этого прорыва оставался неясным.
        В это время поляки, накатив бочки с порохом в сточную канаву, подожгли порох. Вырвало кусок стены. И опять же не пролом решил дело. От взрыва загорелись Княжеские ворота и вспыхнули перекрытия в башне. В башне хранился порох. Пламя достало его. Город сотряс мощный взрыв. Огонь перекинулся в город. Ветер понес огонь по городским улицам. Стефан Потоцкий со своими ратниками стеснил со стены смольнян и ворвался в город. В городе полыхал пожар. В нем сгорали и его защитники и  его жители. Люди бежали в соборную церковь и в Архирейские палаты. В подвалах Архирейских палат хранились ценности жителей и запасы пороха. От жара и искр порох вспыхнул. Архирейские палаты подняло на воздух и обрушило на собор. От сотрясения рухнула стена собора. Камни придавили множество людей. Поляки вломились в собор. Смольняне лежали ничком на каменном полу. В царских вратах стоял в белых одеждах, воздев крест, архиеписком Сергий. Но и воздетый крест не остановил избиения.
        Город не был взят. Город сгорел и превратился в пепелище. В огне во славу королю погибли почти все защитники Смоленска.
        Воевода Шеин сдался. Не ради себя, а ради своих детей.
        В королевском стане разгорелись споры: возвращаться ли победителями в Польшу или идти на помощь Гонсевскому и его воинству, осажденному в Московском Кремле.
        Королю очень хотелось вернуться в Вильно триумфатором. Москва это испытание судьбы. Король повелел идти в Польшу, уверовав, что Гонсевский удержит Москву, пока в Польше соберется войско для окончательного покорения Московии.

6

        Туго сдавливала удавка русских людей.
        Король овладел Смоленском. На севере шведы из союзников превратились во врагов.
        Шведский король Карл IХ, отправляя Делагарди в Московии ставил перед ним двоякую цель. Прежде всего не дать усилиться своему врагу Сигизмунду, ради этого помочь Василию Шуйскому изгнать поляков и получить в его лице союзника против Сигизмунда. Имелось при этом виду в случае поражения Шуйского, захватить Новгород и всю новгородскую землю. Не из расположения к Шуйскому, а исключительно ради дружбы со Скопиным, Делагарди по ходу дела отставил в сторону притязания своего короля на Новгород. Шуйский превратил Делагарди в своего личного врага, а разгром под Клушино и захват поляками Москвы подвиг Делагарди на захват Новгорода.
        2-го июня 1611 года Делагарди, пройдя новгородской землей, остановился в Хутыни под Новгородом.
        4-го июня к Делагарди явились на переговоры новгородские «лучшие люди» во главе с новгородским воеводой Матвеем Бутурлиным. Матвей Бутурлин, претерпев от поляков, люто их ненавидел и был готов на союз против них, хотя бы с самим чертом. Из ненависти к полякам у него родилась гибельная мысль искать подмоги у шведов любой ценой.
        На посольском съезде со шведами он был осторожен, позже, с глазу на глаз, предложил Делагарди избрать на московский трон одного из сыновей Карля IХ, а прежде избрать шведского принца государем Великого Новгорода. Предложение столь же неожиданное, как и прельстительное. К тому же давало возможность потянуть время, чтобы прояснилась обстановка под Москвой и Смоленском. Бутурлин послал послов под Москву к Ляпунову, Делагарди отправил вестовщиков к королю Карлу.
        Однако, новгородская Господа раскололась надвое. Вторым воеводой в Новгороде  сидел князь Одоевский. Между воеводами не было согласия. Князь Одоевский не собирался отдавать Новгород шведам и не хотел шведского принца в государи ни Новгорода, ни, тем более, Московии. В Москву к Ляпунову пошли посланцы и от Одоевского.
        Одни посланцы везли предложение поддаться шведам, другие  шли с наказом стоять против шведов. И те и другие вышли из Новгорода до того, как туда пришло известие о падении Смоленска.
        И Бутурлин и князь Одоевский в равной степени, сами того не желая, своим действиями привели московское ополчение к катастрофе, ничего не выиграв для Новгорода.
        Бутурлин наказал соим посланцам говоорить о шведском королевиче с Ляпуновым, посланцев Одоевского в расчет не принял.
        Трубецкой, прослышав о предложении Бутурлина и Одоевского, тотчас сообразил, как отделаться от Ляпунова, поддержавшего Заруцкого с Маринкиным сыном. Без поддержки Ляпунова избрание на царство Маринкиного сына не прошло бы. Земство без Ляпунова искало бы царя из рюриковичей.
        События развивались быстрее, чем их могли оценить стороны, участвовавшие в них.
        Под Москву и в Новгород известия о взятии королем Смоленска пришло почти одновременно.
        У Ляпунова раздумье. Российское государство, не изгнав из Москвы поляков, потеряло Смоленск и теряло Новгород. Королевское войско, захватив Смоленск, не двинется ли на Москву? Для короля это было бы самым разумным решением. В сражении с регулярным королевским войском на стойкость ополчения Трубецкого надежды мало, да и земское ополчение не готово к такому сражению. Без Трубецкого и казаки Заруцкого  не составили бы нужной подмоги. Ляпунов созвал ближних и доверенных ополченских воевод, не позвав ни Трубецкого, ни Заруцкого. Сообща решили дать согласие посланцам Бутурлина пригласить на царство в Москве шведского принца, а Делагарди просить идти без промедления к Москве, дабы отбить общего врага — короля Сигизмунда.
        Не сохранима тайна, когда в нее многие посвящены. Заруцкий узнал о переговорах с посланцами Бутурлина, и о намерении Ляпунова призвать на царство шведского принца. На том и обрел себе Ляпунов смертную участь.
        У Ляпунова забота о всей Русской земле, у Заруцкого — посадить на царство Маринкиного сына, хотя бы Русская земля и дошла бы до полного разорения.
        Еще не вернулись посланцы Бутурлина и Одоевского в Новгород и не при-шло ответное посольство от Ляпунова, как Делагарди осадил Новгород. 8-го июля он начал обкладывать Новгород, а  уже 17-го июля он вынудил новгородцев подписать с ним договор о признании сына шведского короля Великим князем Владимирским и Московским.

7

        Казалось, что уже не было бедствий, которых не испытала бы Русская земля, но чаша испытаний еще не была исчерпана.
        Прокопию Ляпунову, рязанскому дворянину, не боярину и не князю, удалось
        объединить ранее необъединимое. По началу никто не угадал из тех, кто готовился натянуть на себя Русь, как натягивают одеяло, что Ляпунов приобретет славу объединителя русских людей, а когда сие свершилось, стал он как бы неприкасаемым.
        Заруцкий имел надежду привлечь Ляпунова на сторону Марины, не очень-то надеясь, что тот пойдет до конца, а еще более опасаясь, что земство, набрав силу, откажется от Марины. А тут — вот оно: переговоры со шведами о призвании на царство шведского королевича.
        С казаками, что ни день, неприятности и раздоры. Ляпунов строго наказал казакам из лагеря не выходить, по городам и деревням не разъезжать, поборов с жителей не брать. Будто бы такой наказ был исполним! Заруцкий с усмешкой встретил сей наказ. Употреби он против казачьего разбоя власть, вскорости по-терял бы свое атаманство. Казаки, не добыв «зипуны», заскучали бы и разбежались.
        В станах Заруцкого, Трубецкого и Ляпунова имелись соглядатаи Гонсевского, что готовы были служить хотя бы и чёрту, лишь бы иметь сиюминутную выгоду.
        У Гонсевского надежда на избавление — приход под Москву короля. Но его уже известили, что король возвращается в Польшу. Оставалась надежда поссорить ополченцев Ляпунова с казаками Заруцкого и гультящими людьми Трубецкого. В этом темном деле — советчики у Гонсевского Федька Андронов и Михаил Салтыков.
        Федька Андронов и Михаил Салтыков через своих людей подбросили Заруцкому мыслишку. Король ушел по своей королевской нужде в Польшу, Владислава на царство дать отказался, приберегает московский престол для себя, да тому никак не сбыться. А к чему бы искать, то, что без трудов в руки идет? Есть венчаная на царство царица Марина Мнишек, она же и польская княгиня. Нику-да она из королевской воли не уйдет. Марине слудует взять взять царский венец не из рук ополчения, а из рук короля. При ней тогда благоволение и поддержка всей Речи Посполитой, а там, как Бог даст...
        Заруцкий внимал соблазнительным речам, не очень-то соблазняясь. Отыскивал в них свое. А свое — лишь бы состоялось возведение Марины на престол, а там и вправду — «как Бог даст»! А Бог на Руси всегда давал ляхам путь чист обратно в Польшу.
        Заруцкий ответил подосланным доброхотам, что пока Ляпунов стоит во главе земского ополчения, сговор с поляками невозможен. Федька Андронов и Михаил Салтыков тут же присоветовали Гонсевскому убрать Ляпунова руками казаков. Они и дьяк Грамотин указали и способ. Польские разъезды не раз перехватывали грамоты Ляпунова в города. Дьяк подделал руку Ляпунова. Оставалось сочинить за него ему во вред. А тут вот она и подсказка. Будто дьявол подстерегал свой час.
        Строгости Ляпунова к казачьему разбою вызывали среди казаков ропот. Казаки упрекали Заруцкого, что поддался он Ляпунову и нет казакам житья от земских.
        По указу Ляпунова, когда казака ловили на разбое, тут же его ставили на расправу. По суровости времени — казнили. Уже не однажды схватывались земцы с казаками, застигнутыми на разбое.
        И вот оно — вылезло. Казаки наехали на Николо-Угрешкий монастырь. Взяли монастырскую казну, ободрали с икон серебро, уволокли утварь и погнали со скотного двора коров. Ватага в двадцать восемь человек. Не успели выйти за монастырскую ограду, прихватила их земская сторожа. Вел ее человек суровый и скорый на расправу с разбоем — Матвей Плещеев. Схатились было казаки со сторожей, да Плещеев водил с собой не менее сотни умелых ратников. Казаков перевязали, награбленное вернули в монастырь. Судили грабителей на месте. В Москву не повели. Оттащили к Москве-реке и утопили. Такую казнь называли «посадить в воду».
        В казачьих таборах раздались вопли. Казаки прибежали к Заруцкому и требовали, чтобы он выдал Ляпунова на суд казачьего круга. Грозились убить Ляпунова без суда.
        Гонсевский тут же узнал от лазутчиков о раздоре между земцами и казаками.Федька Андронов и Михаил Салтыков получили от него указание действовать. Грамотин сочинил от имени Ляпунова грамоту к земским людям, в которой казаки назывались лютыми врагами земства и предписывалось их «сажать в воду». Заканчивалась грамота словами: «когда Бог даст, Московское государство успокоится, тогда мы истребим этих злых людей».
        В плену у Гонсевского находился казак из табора атамана Заварзина. Заварзин уже не раз просил отпустить этого казака в обмен на пленных поляков. Казака доставили к Гонсевскому.
        — Иди к своему атаману, — сказал Гонсевский. — Скажи всем казакам, что мы казакам друзья. А враг у нас один — московские дворяне и земские воеводы. Передашь атаману грамоту в которой Ляпунов сказывает, как он собирается обойтись с казаками.
        Заварзин, получив из рук своего казака грамоту, пересланную Гонсевским,  призвал попа расстригу. Поп читал вслух при казаках. Заварзин потирал руки, хватался за саблю.
        — Теперь мы его, бляжьего сына достанем! Ныне Ляпунов не отвертится. Будет ему ведомо, как казаков в воду сажать! Мартыныч, наш атаман, из-за Маринки ему спускает, а нам, что Маринка, что ее сын без нужды! Мы и без них с Москвой управимся!
        Понесли письмо к Заруцкому.
        — Узнать бы, — сказал он, — чьей рукой писано?
        Сличили грамотку с грамотами, которые писал своей рукой Ляпунов. Сходилось. Порешили созвать казачий круг и пригласить на круг Ляпунова держать ответ.
        25-го июля собрался казачий круг. Заруцкий уехал с Трубецким будто бы по ратной нужде. Верховодили атаманы Заварзин и Карамышев. Зачитали письмо. Разнесся тысячеголосый крик: 
        — Призвать Ляпунова!
        — Смерть изменнику!
        Гремели выстрелы, сверкали сабли.
        Послали за Ляпуновым. Ляпунов идти в круг отказался. Земские воеводы скликали к шатру Ляпунова ратников.
        Из Кремля, с колокольни Ивана Великого, Гонсевский наблюдал за казаками в зрительную трубу. У Яузских ворот нарастало столкновение земцев с казаками. Давно накапливалась взаимная вражда, настал час ей выплеснуться. На радость полякам вот-вот между казаками и ополчением могло развернуться сражение.
        Ляпунов увидел, что предотвратить кровопролитие и спасти ополчение можно только явившись в казачий круг. От казаков пришли новые посланцы во главе с дворянином Сильвестром Толстым. Он поклялся, что соблюдет Ляпунова. Ляпунов пошел успокоить казаков.
        Завидев Ляпунова круг взревел. Карамышев вскочил на телегу и кричал:
        — Мы собрались узнать правду и судить! Убить то, вовсе, полдела!
        Выхватил из-за пазухи грамоту и  сделал знак рукой, чтобы Ляпунов поднялся на телегу.
        — Вот, твоя грамота по городам. А сказано в ней, чтобы по твоему повелению избивали везде казаков!
        Ляпунов протянул руку за грамотой. Карамышев отвел его руку. Грамоту поднес к глазам Ляпунова.
        — Твоя рука?
        Ляпунов поглядел и ответил:
        — И грамота не моя и подпись не моя. Это наши враги сотворили!
        — А казаков под Николой Угрешским, кто в воду сажал?
        Казаки взревели. Столкнули Ляпунова с телеги. Атаман Ржевский попытался его заслонить, его отпихнули. На Ляпунова обрушились сабельные удары. Рубили с плеча, а рубить умели. Иван Ржевский крикнул:
        — Остановитесь!
        Зарубили и Ржевского.
        Пролилась кровь, схлынула ярость. Суровые и жестокие люди, привыкшие к разбою, далеко не все ожидали такого исхода нисколько не похожего на суд.
        Сильверст Толстой вышел из круга, вскочил на коня и помчался к стану Ляпунова. За ним погнались, но уже вышли к нему навстречу рязанцы. Толстой успел крикнуть:
        — Прокопия зарубили!
        Выстрел свалил его коня. Рязанцы схватились с казаками. Рязанцев было больше, они опрокинули казаков, но не погнались за ними.
        В рязанском стане трубили тревогу, в казачьем кругу были барабаны.
        Гонсевский опустил зрительную трубу и сказал:
        — Московитам надо дать бить друг друга, они до этого большие охотники.
        Но рубки между земцами и казаками в тот час не состоялось. Развязать ее не оказалось вождей ни у тех, ни у других.

8

        Отпевали Прокопия Ляпунова в церкви Благовещения на Воронцовом поле.
        Останки рязанского воеводы уложены в дубовый гроб. Гроб закрыт и забит костылями, чтобы не видели, как изрублен преславный русский витязь, чтобы не дала нового всплеска ненависть земских на казаков.
        У изголовья гроба князь Трубецкой и атаман Заруцкий. На их лицах скорбь, в душах того и другого ликование. Знать бы им, что в могилу с телом Ляпунова уходит и их звездный час. Они же видели, лишь избавление от соперника их вожделениям.
        Закончилась панихида. Гроб опустили в могилу у церковной стены. Положили тяжелые каменные плиты. Ополченцы и казаки разошлись по своим станам и таборам.
        Опустилась ночь, прикрыв звездным пологом свершившуюся еще одну беду на Русской земле. Даст ли Бог, что источатся беды и эта беда будет последним наказанием за грех нелюбви и раздора между русскими людьми, что предались дьявольскому искушению ненависти к ближнему.
        Тихо потекла ночь над землей, как текут по земле воды. Последняя ночь согласия между русскими людьми, установленного сильной рукой рязанского воеводы. Нарушившие Христову заповедь «не убий», уже никогда не обретут спокойствия, ожидая возмездия за свершенное. Казакам отныне бояться мести земцев, земские люди утратили доверие к казакам. Разрасталось взаимное отторжение. Чья же рука остановит эту разрастающуюся вражду?
        Земские полки таяли на глазах. Земские люди разбегались. То не с руки и Заруцкому и Трубецкому, да не им остановить этот разбег.
        В Александровской слободе под Переяславлем разбойничал Ян Сапега. Отбивал обозы, что шли из замосковных городов в ополчение, грабил тех, кто еще не был до нитки ограблен. Его конница топтала последние посевы.
        — Вот, сказывали, что Речи Посполитой не одолеть Московии, — говорил Гонсевский своим сотоварищам. — Не одолеть бы, если бы московиты сами себя не одолели!

9

        У русских людей под Москвой раздоры, а в Польше и в далеком Риме — празднества, торжество в честь победы Речи Посполитой над издавна ненавистной Московией. Почему бы эту победу не считать окончательной, если очень хотелось именно такой победы?
        Взят Смоленск, захвачена и сожжена Москва, польские отряды рыщут по русской земле. К торжествам в Варшаве, приуроченным к открытию Сейма, пришло известие, что у осаждавших польский гарнизон в Москве возникла смута, вождя народного ополчения убили, и его войско рассеялось. Московия становилась польской провинцией.
        Папский престол торжественно отметил покорение Московии. 7-го августа папа Павел V провозгласил праздником  покорения Московии. Всем, кто придет вознести молитвы в Кампадолио в костеле Святого Станислава, покровителя польского королевства, расположенного поблизости от орденского дома иезуитов, давалось отпущение грехов.
        На торжественное богослужение пришли кардиналы и генерал ордена иезуитов Клавдио Аквавива. Он возблагодарил Бога, что предприятие, начатое в придорожной корчме неподалеку от Самбора сговором с московским монахом расстригой, наконец-то, через шесть лет завершилось покорением Московии. Извилист был это путь, иногда казалось, что и не видно ему конца, что опять же  воссоединение церквей  растянется на столетия. Ныне Аквавива считал, что все препятствия устранены и воссоединение цервей недалеко. Орден расчистил путь  королю Сигизмунду на царствование в Московии.
        Польские посланники в Риме возносили хвалу папскому престолу  за низвержение Московии и схизматиков. Толпу забавляли фейверками и необычным представлением придуманном хитродельцами. Над каскадами фейверочных огней, на прозрачных полотнищах возникли изображения белого и черного орлов. Белый орел — польский, черный — московский. Полотнища, колеблемые взрывами, сталкивались и создавалось впечатление, что орлы схватились в смертельной схватке. После одной из схваток, белый орел сжег черного.
        Зрители ревели от восторга.
        В Варшаве состоялось триумфальное шествие. Даже гетман Жолкевский принял в нем участие. Да и не ему ли принадлежал триумф? Не годовую же осаду Смоленска считать триумфальной победой? Участь царя Василия Шуйского решила победа под Клушино.
        Жолкевскому выпала честь ввезти в Варшаву пленником московского царя, хотя он и не был пленен, а свергнут своими подданными.
        Но кому в Польше хотело бы этого уточнения?
        Толпа жаждала зрелищ.
        Жолкевский въехал в Варшаву в открытой карете, запряженной шестью белыми конями. Его панцырь сиял серебряными насечками, сверкал позолотой.
        Карету сопровождали гусары с белоснежными крыльями за плечами, драгуны в парадных доспехах.
        Конвой из драгун окружал открытый возок, в возке — Василий Шуйский и его братья Дмитрий и Иван. Василия Шуйского обрядили в царскую одежду. За  возком с Шуйскими плененные смольняне с воеводой Шеиным, позади повозка с Филаретом и Василием Голицыным.
        Пленных провезли по городу к зданию сената. Их ожидали король и королева, королевич Владислав, сенаторы и знатнейшие вельможи Речи Посполитой.
        Василия Шуйского подвели к трону. Никто не вспомнил, что в плен он взят будучи уже не царем, а монахом.
        Жолкевский произнес речь:
        — Вот он перед вами, царь всея Руси и Великий князь Московский, наследник московских царей, которые столько времени своим могуществом были опасны Короне польской, ее королям, турецкому императору и всем соседним государствам. Вот его брат Дмитрий, воевода шестидесятитысячного войска, что было двинуто против Речи Посполитой. Недавно еще они повелевали царствами, княжествами, городами, замками, множеством подданных, неисчислимыми сокровищами и доходами, и по воле и благословению Господа Бога, дарованному вашему величеству, мужеством и доблестью нашего войска, ныне они стоят здесь жалкими пленниками, всего лишенные, обнищалые, поверженные к стопам вашего величества, и, падая на землю, молят пощады и милосердия.
        Жолкевский обернулся к Василию Шуйскому и указал ему рукой на пол. Во время царствования Василия Шуйского польские послы не удостаивали его царского титула, называя князем, что не раз заводили в тупик переговоры. И вот он поименован царем.
        Шуйский мог бы оспорить высокопарную речь гетмана, но ночной убийца царя Дмитрия и отравитель Михаила Скопина никогда не отличался мужеством, разве только в тот час, когда вывели его на Лобное место и положили голову на плаху за оскорбление царя Дмитрия. Неистовая ненависть к Расстриге, им же самим пригретым, подвигла его, не дрогнув, положить голову на плаху. Не лучше было для него, чтобы состоялась та казнь и возвела бы его в великомученники, избежал бы он людской ненависти и нынешнего позора? Сломлена воля, потеряна честь. Недавний царь всея Руси, князь Рюрикова рода, не помышляя, как отзовется в веках его унижение, низко поклонился королю, коснувшись пальцами пола, на глазах ликующего панства, поднес их губам и поцеловал. Поцеловал след короля. Дохнуло языческими временами.
        Но еще не до конца выпита чаша унижения. Вышел из из толпы придворных Юрий Мнишек и встал перед Шуйским. Он заранее приготовил обвинительную речь и произнес ее громким голосом.
        — Ваше величество, ваши милости сенаторы. Пред вашим лицом я требую правосудия над убийцей и клятвопреступником! Я требую суда над цареубийцей. Я требую суда над ним за убийства ваших подданных, ваше величество, за оскорбления и унижения моей дочери царицы Московской! Перед, вами ваше величество, и ваши милости сенаторы, убийца и клятвопреступник!
        У Василия Шуйского появилась на лице презрительная улыбка. Сенаторы, посмеивались. Король объявил:
        — Суда не будет! Суд уже совершен волей Господа!
        В Варшаве праздновали победу. В Москве Гонсевский, получив от Яна Сапеги обоз с продовольствием, который не сумели отбить казаки, приободрился, приободрилось его воинство и ждало подмоги от короля, чтобы рассеять, осаждавших Москву казаков.
        На Русской земле продолжалось лихолетье, казалось, что уже нет силы у русских людей отвести ее конечную погибель.

        Книга  четвертая
        «Молись! Твой  час  настал!»

        Глава первая

1

        Король Сигизмунд наслаждался славой триумфатора. Рад был бы и далее купаться в лучах славы, отгоняя от себя мысли о своих подданных, которые сидели в осаде в Кремле.
        Гонсевский оценивал события не столь восторженно, как король, но убийство Прокопия Ляпунова и, начавшийся развал московского ополчения, ободрили и его.
        Между тем, медленно и неуклонно свершался нравственный перелом в сознании русских людей. Сбор ополчения и его движение к Москве вселило надежды. Когда же оно рухнуло, дивились его рушению и обратили взоры в прошлое. В самую лихую пору, когда все города подпали под власть Вора и поля-ков, единственным светочем воссиявшей надежды стояла в обороне — обитель святого Сергия. Выстояла. Подняла на подвиг Михаила Скопина и его ратных. Ныне опять потянулись со своими чаяниями к святому Сергию, молили его о спасении русской земли, его земли, его народа.
        От города к городу шли пересылки. В один голос возглашалось: «не пропадать же русскому кореню!» Голубоглазый монах, что поддался когда-то сооблазну на московском торгу примерить бобровую шапку, а ныне архимандрит Троицкого монастыря Дионисий, провидел в чем предназначение обители святого Сергия.
        Он дрогнул душой, когда узнал о гибели Прокопия Ляпунова. Стало быть, не настал еще час искупления, людьми владеет искушение взаимной ненависти, в сем искушении и все беды. Мог ли он, как человек, не осудить казаков за убийство Ляпунова и за распад ополчения, но как пастырь, он замкнул уста, чтобы не вырвалось осуждающее слово. Его со всех сторон наталкивали осудить казаков. Голос архимандрита Сергиевой обители прозвучал бы на всю русскую землю и отторг бы казаков, тех же русских людей, посеяв  новый раздор. Душа у него разрывалась от гнева, он гасил гнев, памятую заповедь Христа, что и последний грешник может уповать на милосердие Господа.
        Келарь монастрыря святого Сергия, Авраамий Палицын взял на себя труд летописца лихолетья на русской земле и осуждал в своих писаниях казаков и Дионисия, за то, что он не прервал сношений ни с Заруцким, ни с Трубецким. Дионисий отвечал Авраамию:
        — Заруцкий, Трубецкой, Марина и ее сынок, то пустоцветы, сорняки в огороде. Не станешь же из-за сорняков выжигать посев. А посев — это и казаки, все те же русские люди. Разве дозволено нам Господом покидать заблудшие души? Казак это вчерашний пахарь и сеятель, коего от земли оторвали злой волей и соблазнами. Погнало его по городам и весям, как гонит ветер перекати-поле. Многие из них служат ляхам по своему неразумению, так нам вразумить бы не-разумеющих. Не все заблудились. Многие и многие ищут не вспыхнет ли огонек в беспросветной ночи. Сегодня они держат в осаде наших лютых врагов, а нам время поднять всю землю за этим щитом!
        Между городами шла переписка. Люди искали и ждали чуда. И чудо явилось.
        Из одной грамоты в другую, переходил сказ о чуде явленном некоему Григорию из Нижнего-Новгорода. Будто бы ночью посетило его видение. Грянул гром и неведомая сила сняла верх избы. В избу пролился голубой свет,  явились два мужа и склонились над ним. Один из явившихся сел у изголовья, тот, что оставался стоять, спросил:
        — Господи, что же поведаешь ему?
        — Смотрю, достоин ли он слышать мой голос?
        — Сам же ты, Господь, говорил, что нет человеков без греха.
        — Грех каждого должен быть взвешен на весах справедливости. Пусть спящий, отмеченный нашим вниманием, знает и другим возвестит, что если люди по всей Русской земле покаются и станут поститься три дня и три ночи, не только старые и молодые, но младенцы, тогда Русская земля очистится.
        Стоящий спросил:
        — Господь, если очистится Русская земля, как же им дать царя?
        — Пусть поставят новый храм Троицы на Рву и положат хартию на престоле, в той хартии явится имя кому быть у них царем.
        — Какое же там будет имя?
        — Имя охранителя Русской земли — Михаила Архангела.
        — Господи, а если не покаются, что над ними будет?
        — Если не покаются и не станут поститься, то все погибнут и царство разорится.
        Едва тот, кого его спутник называл Господом, встал, чудесный свет погас, верх избы лег на место, и Григорий проснулся.
        Авраамий Палицын ревновал к писаниям Дионисия, которые тот рассылал по городам и обителям. Он прочитал сказ о Григории и сказал Дионисию:
        — Придуманным выглядит сон этого Григория. Будто бы вернулись библейские времена, когда Господь общался со смертными и являлся  в куще, охваченной огнем.
        — То являлся в огненной куще Бог Моисея. Наш Бог, Иисус Христос являлся всегда человечно.
        — Да, кто же даст этому Григорию веру?
        — В пору бедствий и горя люди ищут чуда, раз ищут, то и находят по своей вере. Я делаю чудо Григория достоянием всего людства, ибо в нем указаны испытания доступные каждому. Испытания доступные каждому объединят людей и покажут, готовы ли русские люди в единении послужить Русской земле.
        — А имя царя в хартии?
        — То имя не польского короля, не королевича Владислава и не Воренка, Ма-ринкиного сына. А там, как Бог укажет!
        Единой волей всей земли был объявлен трехдневный пост. Условлено было пересылками между городами поститься понедельник, вторник и среду. В эти дни не есть, не пить. В четверг и пятницу сухо есть. По городам и селам ходили выборные удостовериться, как исполняется обет. Со всех концов в Сергиеву обитель стекались известия, что обет исполнен, что все русские люди готовы искупить свой грех раздора.
        Дионисий собрал монастырскую братию и говорил:
        — Нет у нас не только царя, нет и патриарха. Патриарх Гермоген заточен ляхами и ныне неведомо жив он или уже принял мученический венец и молится за нас у престола Всевышнего? Нам, братия, святой Сергий заповедал стоять за Русь. Обратимся ко всем городам. Там, где явится отклик, возгорится перед образом Господнем лампада и укажет своим светом путь во мраке.

2

        В Нижнем  усердно разыскивали Григория, которому явилось Господнее указание о посте. Не могли сыскать и пребывали в волнении.
        На воеводин двор доставили грамоту из Сергиевой обители. Воеводы Алябьев и Репнин собрали городских наибольших людей. Пришли Печерский архимандрит Феодосий, дьяк Семейка с приказными людьми, протопоп Спасского собора Савва с клиром, стряпчие Биркин и Юдин, дворяне, дети боярские, торговые старосты. Среди старост и торговых людей Кузьма Захарыч Минин-Сухорук, который держал торговлю в мясном ряду и мельницу.
        Воеводы объявили, что пришла грамота из обители святого Сергия, что ее надобно всем послушать. Пока дьяк готовился ее читать, у воевод стали спрашивать о Григории. Им отвечали:
        — До се ищем нашего Григория, да найти не умеем.
        — И не найдем! — подал голос Кузьма Минин. — Скрыт он от нас Господней волей. И мне в эту ночь явилось видение.
        А ну скажи! — пригласили его во много голосов.
        — Спал я на лавке, потому как на печи душно. Лежу на спине, а передо мной вдруг воссиял обоюдоострый меч, а рукоять на нем крестом. Мне такой невподым. Меч сверкает, я жмурюсь, слышу голос негромкий и строгий. «Не жмурься, человече! Это мое тебе благословение. Смело бери меч в руку!» Взял я меч, рука дрожит. Стоит передо мной святой Сергий  и говорит: «Сей меч я вручаю тебе, и хотя другим он не зрим, но в твоих руках поразит он супостатов, как поразил этим мечом князь Дмитрий на Куликовом поле татар. Иди к людям, разбуди спящих, твой час настал!»
        — Чей час настал? — спросил с усмешкой стряпчий Биркин. — Не было тебе никакого видения! Сейчас придумал!
        Кузьма укоризненно покачал головой.
        — Тебе, Биркин, очень хотелось бы, чтобы не было мне видения, чтобы не пришлось мне выявить тебя, перед православными, как ты прислуживал Вору и полякам.
        Биркин стушевался и пробормотал:
        — Я нешто супротив святого Сергия? Вот только удивительные видения почему-то грешникам являются.
        Протопоп Савва примирительно сказал:
        — Где же среди нас обрести безгрешных? Христос говорил, что среди человеков таких не сыщется. Верую, что настал час святому Сергию указать нам путь избавления от наших бедствий. Надобно нам собрать весь городской люд, из сел и деревнь позвать и читать им послание из обители святого Сергия.
        С утра ударил набатно большой колокол со звонницы храма Святого Спаса.
        Храм не вместил всех собравшихся. Заполонили площадь.
        Савва читал послание Дионисия.
        — Православные христиане! Господа братия! Горе нам! Пришли дни конечной гибели нашей. Погибает наше Московское государство, гибнет и православная вера. Горе нам, горе великое, лютое обстояние! Польские и литовские люди в нечестивом своем совете умыслили Московское Государство разорить и обратить истинную веру Христову в латинскую многопрелестную ересь. Кто не восплачется, кто не испустит источника слез! Ради грехов наших, Господь по-пустил врагам нашим возноситься! Горе нашим женам и детям! Еретики разорили до основания богохранимый град Москву и предали всеядному мечу детей ее. Что нам творить? Не утвердиться ли нам на единение и не постоять ли за чистую и непорочную Христову веру и за святую соборную церковь Богородицы и ее честного Успения и за многоцелебные мощи московских чудотворцев?»
        Казалось бы ничего нового для нижегородских граждан не сказано. Но трехдневный пост, благословленный общим согласием, набат, ожидание чуда возбудили толпу. Из уст в уста повторяли слова Кульзмы Минина сказанные им в воеводской избе: настал час, настал час!
        Протопоп читал:
        — Вы сами видите близкую конечную гибель всех христиан, где литовские люди завладели русской землей, какое там разорение Московскому Государству. Где святые церкви? Где Божие образа? Где иноки, цветущие многолетними сединами, и инокини, украшенные добродетелями? Не все ли до конца разорено и обругано злым поруганием? Где бесчисленное множество христианских чад в городах и селах? Не все ли лютыми и горькими смертьми скончались, без милости пострадали и в плен разведены? Не пощадили престарелых возрастом, не сжалились над незлобивыми сосущими млеко младенцами. Не все ли испили чашу ярости и гнева Божия? Помяните и смилуйтесь над общею нашей погибелью, чтоб и вас самих не постигла та же лютая смерть. Бога ради, положите подвиг своего страдания, чтоб вам, всему общему народу, молить служилых людей, чтоб всем православным христианам быть в соединении, и служилые люди однолично, без всякого мешканья, поспешили бы к Москве на сход ко всем боярам и воеводам и ко множеству народа всего православного христианства. Сами знаете, что ко всякому делу едино время надлежит; безвременное же начинание всякому делу
суетно и бездельно бывает. Хоть и будут и есть близко в ваших пределах какие недоволы, Бога ради отложите то на время, чтобы вам всем с нами о едином положити подвиг свой и страдать для избавления православной христианской веры».
        Слова послания доходили до сознания исстрадавшихся. Жили в надежде на чудо. Кому-то было предназначено взорвать  затаившийся народный гнев во всенародную ярость.
        Составляя послание, Дионисий ждал этого взрыва, надеясь, что чаша терпения долготерпеливого народа переполнилась.
        Час взрыва народного гнева настал, и Кузьма Минин, с непокрытой головой, открыв свои седины, вышел из окружения Савватия, поклонился на все четыре стороны и произнес:
        — Православные! Не похотеть ли нам помочь Московскому государству? Не пожалеем, братие, животов наших, да не токмо животов! Дворы свои продадим, жен и детей заложим, и будем бить челом, чтобы кто-нибудь вступился за истинную православную веру и был бы у нас начальником. Если не мы, то кто  за нас о нас поразмыслит, кто мимо нас из беды нас вызволит? Дело великое! Мы совершим его, если Бог поможет! И какая хвала будет нам от всей земли, что от нашего малого города произойдет столь великое дело. Я знаю: только мы поднимемся, многие города к нам  пристанут, и мы избавимся от чужеземцев.
        Минин еще раз поклонился на все четыре стороны, поднял полу зипуна и ударил по ней ладонью.
        — Все, что имею, кладу на сие великое дело!
        Жалостливых слов, душевных призывов люди наслушались вдосталь за годы лихолетья, но чтобы человек, да к тому же и состоятельный, отдал бы все свое достояние — такого еще не видывали. Многим и многим слезы застлали глаза, дошло до сердца, что и правда настал последний час.
        Взволновался Нижний-Новгород. Не прошло и дня, как опять собрались на площади. Опять звонил набатный колокол. На Соборной площади и на улицах, что к ней сходились, стало тесно от людства. Выборные от горожан взошли на паперть и возгласили, что хотят видеть  на паперти Кузьму Минина. Взошел на паперть Кузьма Минин. Выборные произнесли слова, которые совершили переворот в лихолетье.
        — Будь ты Кузьма Захарыч Минин-Сухорук, нам старший человек! Отдаем себя во всем в твою волю!
        По обычаю, при выборах, принято было  отказываться до трех раз. Кузьма Минин презрел этот обычай. Не отказывался. Он верил, что Сергий Радонежский, святой заступник Русской земли, передал ему спасительный меч. Времени не теряя, он тут же собрал в воеводиной избе вышеначальных людей города и сказал:
        — Я положу и живот свой и достояние, чтобы собрать всех, кто способен дать отпор ляхам, нашим лютым врагам. Надобен нам ратный вождь, чтобы обустроил наше войско, ведал бы как водить полки и был бы славен своим мужеством. Всем нам думать кого призвать, а призвать того, кто не посрамил себя изменой, кто не подслуживался ни Вору, ни ляхам.
        Как того и следовало ожидать стали перебирать по именам московское родовитое боярство и князей из рюрикова рода. Ни на одном имени не могли остановиться. От стыда глаза друг от друга прятали.
        Погоревали о Ляпунове, вспомнили, как шли с ним освобождать Москву, и то, как пролил свою кровь в жестокой сече воевода, князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Вспомнили, что и Зарайск не отдал ляхам, и воров отогнал от города, вспомнили, что при царе Дмитрии чинов не искал, тушинскому Вору не кланялся, а ныне пребывает в своей родовой вотчине Линдехе в ста верстах от Нижнего.
        Послали к князю печерского архимандрита Феодосия, дворянина Ждана Болтина и выборных посадских людей. Феодосий приступил с первых слов к исполнению посольского наказа. Для начала поинтересовался у князя, как заживают его раны. Князь ответил:
        — Когда вся Русская земля живая рана и кровоточит, как мне говорить о своих ранах? С чем пришли?
        Нижегородские посланцы рассказали о решении нижегородцев встать на защиту Русской земли, о том, что собираются поднять все города и окончили просьбой к князю возглавить ополчение. Князь, не колеблясь, ответил:
        — Скажите, пославшим вас, что я за православную веру рад страдать до смерти, а вам надобно избрать из посадских людей такого человека, чтобы мог быть со мной у великого дела, ведал бы казну на жалование ратным людям.
        Посланцы задумались, но князь не дал им долго блуждать в сомнениях. Спросил:
        — Кто поднял город на столь великое дело?
        Ему назвали старосту торговой сотни Кузьму Минина.
        — Кого же нам мимо него искать? — молвил князь. — Староста торговой сотни человек бывалый. Обращение с казной для него дело привычное. Ему и быть от посадских и торговых людей об руку со мной.
        Посланцы вернулись. Нижегородцы составили общенародный приговор, что-бы князя Дмитрия Пожарского во всем слушать, а Кузьме Минину собирать со всех людей деньги, а ежели не станут давать по доброй воле, брать у тех всенародным повелением. С приговора сделали списки и разослали по всем городам. Нарочного послали в обитель святого Сергия, потому, как оттуда пошло всему делу начало. Дионисий, прочитав приговор, перекрестился и сказал, обращаясь к монастырской братии:
        — Посев дал всходы! Молиться бы нам, чтобы Преподобный Сергий дал бы взрасти всходам и принесли бы они плоды.
        В Нижнем, Кузьма Минин, стоя на коленях перед образами, молил преподобного Сергия, чтобы не оставил без своей помощи...

3

        Трудно начиналось дело освобождения Русской земли от супостатов и воров. Не с битвы с врагами в открытом поле, а в борении с людской рознью, с людским несогласием, со скаредностью и нуждой. Началось в Нижнем-Новгороде, растекалось по другим городам, где являлось согласие постоять за православную веру, за освобождение Русской земли от ляхов и иных находников.
        Кузьма Минин умел считать деньги, умел оценить достояние каждого. Он учинил совет для оценки имущества граждан и назначил брать пятую часть с цены имущества на земское дело, не допуская при этом ни льгот, ни снисхождений. Остужался порыв нижегородцев, но приговор исполнялся неумолимо. Являлись и подвиги самопожертвования. В сборную избу пришла вдова и объявила:
        — Я осталась после супруга моего бесчадна. Осталось у меня после него двенадцать  тысяч рублей. Возьмите десять тысяч, а две я оставляю себе на пропитание.
        Деньги взяли и пожелали узнать ее имя. Вдова ответила:
        — Супруга моего знали в торговых рядах, а мое имя ничего не значит. Оставьте меня безимянной.
        Однако многим пришлось ощутить тяжелую руку Кузьмы Минина. Отдав все свое имущество, а отнюдь не пятую часть, как то требовалось от других, обрел он право строго спрашивать с других. Не стеснялся применить и силу. Все доходы с судных пошлин, с кабаков, с продаж обратил на жалование ратным.
        В Нижний стекались доброхоты из городов. Пришли служилые изгнанные из Смоленска, пришли дворяне и дети боярские из Арзамаса. Брали в полки и людей ненавычных ратному делу, благо имелись люди, что могли их обучить.
        Нижегородцы рассылали по городам грамоты, сыскивали в тех грамотах общее согласие. Писали:
        «Как мы будем с вами в сходе, то учнем над польскими людьми промышлять вместе за один, сколько милосердный Бог помощи подаст. О всяком земском деле учиним крепкий совет, не дадим учинить никакого дурна тем людям, которые под Москвою  или в иных городах похотят с Маринкою и ее сыном новую кровь вчинять. Мы, всякие люди Нижнего-Новгорода, утвердились на том, и к Москве и к боярам и ко всей земле писали, чтобы Маринку с сыном до смерти своей в государи на Московское государство не хотеть, а так же и литовского короля.»
        Ян-Петр Сапега не дожил до столь откровенного отвержения  польских находников. Возвращаясь в Москву после очередного грабительского набега на Замосковные города, он забежал в Борисоглебский монастырь и встретился там со старцем Иринархом. Проведал, что сей старец когда-то высказывал сочувствие Марине. Давно то было. На этот раз, на вопрос Сапеги, примут ли московские люди Марину на троне, ответил:
        — Приняли бы, когда бы она не повязалась с тушинским Вором, а ныне ей искать на Руси нечего. И тебе, господин, надо бы уйти к себе в Литву. Не ищи здесь себе смертного конца.
        Не отвратило Сапегу предупреждение старца от налетов и тайного намерения овладеть царским престолом. Подойдя к Москве, он еще раз попытался по-торговаться с Мариной, но запрос его остался без ответа. От ревнивых дум, как бы вернуть то славное время, когда он стоял у порога царской власти, расхворался. С трудом пробился сквозь казачий заслон в Кремль, и, вскорости умер, как и предостерегал его монастырский старец. Во главе сапежинцев встал пан Будзило. Не желая сидеть взаперти в Кремле, пробился  на Суздальскую землю и занялся разбоем.
        В Нижнем-Новгороде еще только собиралось ополчение, а уже во всех городах и на дорогах действовали русские ратные люди, а с ними и те, кто допреж оружия в руках не держал.
        Пан Будзило двигался со своим воинством к Суздали, до города не дошел. Встретили его на лесной дороге русские ратники. Прозывали их в то время «шишами», за то, что ходили тихо и нападали бесшумно. Будто бы предупреждали друг друга  звуком «ш-ш-ши-ши».
        Белым днем на лесной дороге, посыпались они с деревьев на сапежинцев. Падали на всадников сверху. Валили лошадей арканами. Обрушивали заранее подпиленные сосны. В открытом поле сапежинцы сумели бы противостоять на-падающим, в лесу каждый куст ощетинивался косами и пиками. Мало кто ушел из сапежинцев. «Шиши» схватили и пана Будзило.
        Сапежинец полковник Каминский собрал отряд в пятьсот сабель. С такой силой дерзнул идти на Суздаль, чтобы отомстить за побитых  товарищей. Дорога накатана санями, утоптана копытами. Лицом к лицу «шиши» будто бы и не страшны. Впереди шли дозорные, оглядывая макушки деревьев. Вот-вот кончиться лесной дороге. В бору звуки разносисты. Еще и морозец. Огласился лес трехпалым свистом. От свиста приседали кони. Поляки увидели несущиеся на них с пригорка сани без лошадей с пылающими на них кострами. Горящие сани разметали поляков по лесу. Накатили на лыжах «шиши». Польские кони, обезумев от огня и дыма, вваливались в сугробы, беспомощно брахтались в глубоком снегу.
        Мало кто спасся. Полковник Каминский бродил по лесу двое суток и вернулся в Москву с отмороженным лицом. И то сочли за чудо. Между тем надвигался голод. Продовольствие, что собрал Сапега, кончалось. Дороги  перекрыли «шиши».
        Получил должное от «шишей» и гетман Ходкевич. Он рассылал отряды за продовольствием под Ржев и Погорелое Городище. Мало  удавалось собрать в разоренном краю. Набрели случайно на село, вдалеке от прямоезжих дорог. И о чудо! Наткнулись на селян, что занимались квашением капусты. Квасили ее с анисом, хранили в бочках. Пока грузили бочки на возы, доставая их из-подо льда в пруду, голодные жолнеры набросились на неожиданное угощение. И здесь накатили «шиши» на лыжах. Без коня, пеши в сугробах, поляк не воин. Мало кто спасся из тех, кто отведал капусты. По стану гетмана разнесся слух, что московиты нарочно устраивают приманки с продовольствием.
        Но еще не настал час поворота в сознании польских находников, что московская земля распахнула свои просторы для их могил.
        Из Смоленска Ходкевич вывел обоз с продовольствием для кремлевских затворников. Сопровождали обоз пятьсот другун и триста пеших жолнеров. «Шиши» и на них накатили на лыжах. Поднялись из затаек в снегу и разорвали польскую колонну. Отсекли от конвоя обоз. А когда накатили сани с огнем, конвою пришел конец. Сам Ходкевич едва спасся.
        Между тем в Нижний стекались из городов люди послужить спасению Московского государства.
        Польские вожди были заняты спором с королем о жаловании, выясняли меж собой кому держать московский Кремль, досадовали на «шишей», обвиняя друг друга в лености и трусости. Известия об ополчении в Нижнем их мало беспокоили. Они полагали , что и это ополчение, как и ополчение Ляпунова само рассеется.
        Опять приступили к заточенному в подземелье патриарху Гермогену, чтобы он своим голосом запретил бы сбор ополчения. Никто из бояр, даже Федька Андронов, идти к патриарху не решились. Пошел со своими офицерами Гонсевский. Спустились в подземелье. Подстава под свечей стояла на плоском камне. На каменном полу две доски, лежак для патриарха. В келье не каждому стать в рост. Гермоген стоял на коленях перед камнем со свечей и молился. Лишили его и образов и священных книг.
        — В чем заимели нужду? — спросил Гермоген, не оборачиваясь к вошедшим.
        Гонсевский строго произнес:
        — С панами говорить надобно встать и в лицо глядеть!
        — Перед Господом я стою на коленях, перед панами мне не стоять, а панам надобно  преклонить бы колени.
        — Не мы к тебе нужду имеем! — объявил Гонсевский. — У тебя нужда до нас. Первейшая забота священнослужителя избавить свою паству от напрасного кровопролития. Ныне поднялись мужики против королевской власти даровонной ему Господом Богом. Своей пастырской властью повелел бы ты тем мужикам разойтись, чтобы в крови мы их не потопили.
        Гермоген поднял взгляд и перекрестился.
        — Благодарю Господа, что вдохновил малых сих на спасение православной веры!
        Оборотился к Гонсевскому.
        — А тебе, господин, скажу! Да будет надо всеми русскими людьми благословение Господне, и  от нашего смирения тож благословение, а на изменников и польских чужеедов да изольется гнев Божий, а от нашего смирения — проклятие на них в сем веке и в веке будущем!
        Гонсенвский воскликнул в досаде и в гневе:
        — Не пастырь ты, а волк для своей паствы! С волком, как обойтись?
        — Ведомо и мне и тебе, господин, как с волками обойтись, когда они влезают в овчарню. Так и с вами на русской земле обойдутся!
        Гонсевский дал знак сопровождающим выходить. Страже повелел:
        — Ни воды, ни хлеба не давать, свечу не менять, затворов на открывать!

4

        Иван Заруцкий перехватил послание нижегородцев к городам. Дрогнул он душой, когда прочитал, что люди нижегородские утвердились Маринку с ее сыном «до смерти своей в государи на Московское государство не хотеть». Настал час пожалеть, что извел он Ляпунова. Быть может, Ляпунов не очень-то хотел видеть на престоле Марину и ее сына, а все же полагал это отнести на решение всей земли. Здесь же с первого шага накрепко отвергают Марину и ее сына. Заруцкий понимал, что поднимается огромная сила на поляков, она же  поднимается на Марину и ее сына.
        Перехваченная грамота оказалась не единственной. Заруцкому доносили, что с нее ходят списки меж казаков, что казаки поговаривают не перекинуться ли в нижегородское ополчение, дабы не сложить понапрасно головы за сына полячки.
        Заруцкий видел один исход. Пока не разбежались казачьи таборы остановить нижегородское ополчение и уничтожить его вождей. Самому идти? Ныне удалиться от Москвы, так все потерять. Призвал к себе атамана Андрея Просовецкого. Искусен он был в скорых походах. Слава его состязалась со славой лихого налета пана Лисовского.
        — Ты, Андрей знаешь меня? — спросил его Заруцкий.
        Просовецкий удивился спросу.
        — Как не знать? Стоишь передо мной, чай не оборотень!
        — Я не оборотень, а тебе надобно сделаться оборотнем. Потому и спрашиваю знаешь ли меня. Понапрасну я тебя не позвал бы, а ныне все казачье дело отдаю в твои руки!
        — А свои руки куда подевал?
        — Мои руки здесь надобны. О нижегородском ополчении слыхал?
        — Кто о нем ныне не слыхивал? Собрали там последних людишек...
        — То верно! Людишки не ратные, да множество их, как муравьев. А чтоб голым задом не сесть на муравейник надобно их не допустить в Ярославль и в верхние волжские города. То по казачью голову земцы топор несут. Надобно тебе наперед их стаи забежать и сесть в Ярославле. А двинутся на тебя, так подавить муравьев.
        — Надобно! — согласился Просовецкий. — На скорях пойду.
        Но князь Пожарский предусмотрел сколь опасны казаки. Кузьма Минин загодя заслал в стан Заруцкого своих послухов. Просовецкий еще собирал охотников в скорый поход на Ярославль, а послухи уже дали знать о том Минину.
        Пожарский, не спеша, уряжал полки, готовил их к бою. Не спешил и Минин до того, пока не узнал, что Просовецкий собрался идти в Ярославль. Пришлось поспешить. Пожарский отрядил в Ярославль нижегородский полк под началом своего родича Дмитрия Пожарского-Лопаты. Быстрыми переходами нижегородцы опередили Просовецкого.
        В другое время Просовецкий не опасался бы схватиться с мужичьем, да казаки разговорились между собой: «с какого лиха своя своих побиваша, когда ляхи еще в Москве сидят». Не с таким мнением идти в бой. Просовецкий повернул назад.
        Вылазка Просовецкого сдвинула нижегородское ополчение. Оно выступило из Нижнего в Ярославль. Шли медленно, чтобы не было отставших. По пути ополчение ежедневно пополнялось людьми, спасавшихся от разбоя в лесах, вливались в него отрядами «шиши». В Балахне присоединился к ополчению полк под началом Матвея Плещеева. В его полку  настоящие ратные, из тех, что собрал еще Ляпунов. В Решме нижегородцев дожидались владимирцы.
        Ополчение неуклонно приближалось к Ярославлю. На пути Кострома. В Костроме неспокойно. Сидел в городе воеводой  Иван Шереметев. Еще один из знатных родов показал, что его чувствами владеет не любовь к Отчине, а родовая спесь. Ему стало в обиду, что первым ополчением верховодил Ляпунов, а еще обиднее оказалось, что  нижегородцы, не вспомнив о нем, призвали Пожарского и мясника Минина. Ссылаясь на то, что воеводой в Костроме он поставлен московскими боярами, что костромичи присягали королевичу Владиславу, он приказал закрыть город. Но время предательств  подходило к концу. Из города выбежали к Пожарскому служилые и сказали, что за  Ивана Шереметева стоять не будут.
        Пожарский придвинул полки к городу. Посадские и торговые люди присоеденились к служилым и схватили воеводу, отдав его на волю Пожарскому.
        На суздальской земле пытался собирать продовольстве Просовецкий. Отрядили на Суздальскую землю нижегородцев. Шайка Просовецкого рассеялась.
        Дорога на Ярославль открыта.
        Ярославцы встретили ополчение колокольным звоном. Горожане во главе с духовенством вышли из города. Выборные от горожан и посадских объявили Минину и Пожарскому, что ярославцы жертвуют на ополчение все свое имущество, что каждый готов отдать все, что у него есть на изгнание ляхов.
        Многие торопили Пожарского с походом на Москву. Торопил своим грамотами и архимандрит Дионисий. Даже Кузьма Минин приступал с тем же к князю.
        Пожарский разяснил Минину:
        — У Русской земли нет больше заступников, кроме тех, что собрались по твоему зову. Собрались последние люди Русской земли. Для них война была всегда в досаду. Если ляхи рассеют наше ополчение, а казаки нас предадут, настанет конец православной вере и русскому корню. Каждый день промедление приводит к нам новых ратников, а их надо устроить и обучить воинским навыкам.
        — Не дождемся ли мы короля с войском?
        — О том и мое беспокойство. Поспешим ли мы или не поспешим, король может успеть и в том и другом случае подойти к Москве в полной своей силе, а мы явимся к встрече с ним неподготовленными. А еще я хочу спросит тебя, кто мы такие? Нас призвали нижегородцы. А другие города? Не Ярославлем  Русь  ограничивается. Кострому чуть ли не с боя брали. Подумать бы нам, как бы к Москве придти имея согласие всех городов.
        Кузьма Минин принял доводы Пожарского. Гонцы повезли во все города грамоты. В тех грамотах Минин и Пожарский писали:
        «Вам бы, господа, пожаловать, помня Бога и православную веру, советовать со всякими людьми общим советом, как бы нам в нынешнее  конечное разорение быть не безгосударным, чтоб нам, по совету всего государства, выбрать общим советом государя, кого нам милосердный Бог, по праведному своему человеколюбию, даст, чтобы во многое время от таких бед Московское Государство вконец не разорилося. Сами, господа, ведаете, как нам стоять без государя против общих врагов и польских, и литовских, и немецких людей, и русских воров, которые новую кровь вчиняют. Как нам без государства о великих государственных и земских делах с окрестными государствами ссылаться? И по всемирному совету пожаловать бы вам — прислать к нам в Ярославль из всяких чинов людей человека по два и с ними совет свой отписать за своими руками».
        Отклики на это послание пришли без промедления. Не минуло недели, как из  ближних городов начали прибывать выборные. Кузьма Минин пришел к По-жарскому порадовать столь скорыми откликами, но и с неожиданным беспокойством.
        — Надо бы нам говорить о Земском соборе. Смущаются многие, как без Земского собора избирать государя.
        — А как же иначе то собрание людей назвать? Не нам с тобой Земский собор собирать, а всем кто явится на наш зов.
        — Сомневаются некоторые. Говорят, не себя ли князь Дмитрий Пожарский в государи метит?
        Пожарский горько усмехнулся.
        — Медведь в берлоге лапу сосет, а уже делят его шкуру. Ни ты, ни я не ведаем сколь  долго еще нам изгонять врагов с Русской земли. А без государя, как быть, если начнется большая война с королем и свейскими немцами? О себе скажу, и о тебе то ж! Поставлены мы с тобой людской волей на великое дело  и нет у нас с тобой иного предназначения, как очистить Русскую землю от иноземной нечисти и своих воров. Исполним, так будем увенчаны венцом вечным в народной памяти, а сей венец, куда выше царского венца. Я и в мыслях не держу быть избранным царем. Путь мой чист и руки пусть будут чистыми. Ни сам не назовусь царем и другим наказываю, чтобы этого не только не говорили, но и в мыслях не держали. Повести о том сомневающимся. В царе волен только Бог, а волю свою укажет через согласие всего людства!
        — Крестную ношу мы возложили на тебя, князь. Спешат, торопят. А как не торопить? Исстрадались русские люди. Под корень их взялись извести.
        — Под корень. Ветви живонесущие, плоды и ствол русского древа сгубили. Остались корни. Изведут корни, тогда рухнет русское древо. Не в том у нас с тобой Кузьма, крестная ноша, что нас попрекают неторопливостью, а в том она, что мы должны сохранить корни, не дать им погибнуть. Рано пойдем на врага, наше неустройство подсобит ему извести корни. Скопин год шел к Москве, чтобы навыкли в боях его люди. А наши? Навычны ли? Душой горят, да сабля холодна, о горячие души любит греть хладную сталь. Не в боях нам одолеть польское воинство, мы его выдавим с нашей земли, как выдавливают гнойник.
        Пожарский медлил, король не отзывался на вополи польского рыцарства, засевшего в Кремле. Ходкевич добывал грабежами продовольствие. В этом смутном бездействии Заруцкий еще раз попытался остановить ополчение, накапливавшее силы в Ярославле.
        Имел он на примете гультяев, у коих не было ничего святого за душой. Стеньку да Обрезку. Вовсе и не казаки, а в разбое нашедшие себе судьбу. У Стеньки рот зубастый, а на голове рыжая шапка волос. Обрезка из беглых боярских слуг. Рожа красная, налитая, неумытая, прозвище у него Черная морда. Ни от чарки, ни от двух не охмелеет. С хитрецой. Сермяга на нем драная. Награбленное хоронил в затайке на будущие времена. Оружие у Стеньки кистень на железной цепке, у Обрезки за кушаком широкий медвежий нож. Хвастал, что на медведей хаживал.
        Заруцкий оглядел их вооружение и строго молвил:
        — Ты, Стенька, кистень в угол брось, а ты Обрезка свой нож туда же. Скидавайте рванье. Приготовлена вам одежонка.
        Казаки не поспешали с переодеванием. Заруцкий прикрикнул:
        — Что рты раззявили? Сказано!
        — Мы по нуждишке...
        — В нужде тот пребывает, кто ленив и глуп. А мне сказывали, что вы люди вовсе не глупые.
        Заруцкий указал в угол, где была сложена казачья одежда.
        — Обряжайтесь!
        Обрядились. Заруцкий ударил в ладоши. Вошли пахолоки, принесли оружие. Стенька и Обрезка получили по сабле, по пистолю за кушак, а еще и по седлу.
        — Вам и коней подведут. А теперь слухайте!
        Пахолоки вышли, остались новоявленные казаки с атаманом.
        — Я вас знаю и вы меня знаете, — сказал атаман. — Скажи, Обрезка, Черная морда, каковы у меня руки?
        — Знамо, атаман, что руки у тебя длинные, до всякого достанут.
        — Угадал ты, Черная морда. Хочу я вас Стенька и Обрезка почтить казачьим делом, чтобы вы всему казачеству послужили, а еще царице и царю Ивану Дмитриевичу! Не забудут ни казаки, ни наша государыня с государем вашей службы. От меня вам по кошелю с злотыми. Одну половину сразу вам даю, другая вас ждать будет. А идти вам в Ярославль до князя Пожарского. Поискать бы в его ополчении, кто на князя в обиде.
        Обрезка опередил в догадливости Стеньку.
        — Атаман, не петляй по заячьи, волк прямиком ходит, след в след. Не кланяться ты посылаешь нас князю Пожарскому, нож в таком деле нужнее сабли.
        — Люблю за догадливость. Не столько на нож надеюсь, сколь на твою догадливость.
        — Надейся, атаман, но и сам не плошай. Дело ты нам заказываешь великое, нам после такого свершения уходить в укрывище, а не соваться, где людно. Коли веришь нам, то верь до конца. Потому и отдай нам и то, что приберегать хотел. Не уйдем мы от дела с половиной, не уйдем и с целым, что нам за такое дело положил. А коли не веришь, так и звать бы нас было без надобности.
        — Слово и дело! — согласился Заруцкий. — Верю, а потому вручаю и то, что приберечь хотел. Обмана не стерегусь,  я завсегда найду вас и в затае! То вам известно...
        Заруцкий не ошибся в выборе. Казачью одежду Стенька и Обрезка, не выходя из табора, продуванили. Обрядились в свои лохмотья и ушли в Ярославль.
        В городе завозно. Шли со всех концов люди в ополчение Минина и Пожарского. Замешались в этом людстве и Стенька с Обрезкой. Кинули меж собой жребий кому идти с ножом на князя Пожарского. Жребий выпал Стеньке.
        В тот день и час назначен был осмотр пушек, которые сгодились бы под Москвой. Пушки собирали по многим городам.
        Князь шел по площади, осматривая пушки. Его сопровождали воеводы. Приходилось раздвигать толпу любопытных. В толпе завихрилось. Пронырнув скволь толпу, из-за спины Обрезки выскочил Стенька и кинулся на князя  нацеля  нож ему в грудь. Не всегда осуществляются заговоры и подговорные убийства. В тесноте кто-то ненароком толкнул Сеньку в бок, и нож задел кого-то рядом с князем. Тут же воеводы заслонили Пожарского. Кузьма Минин крикнул:
        — Вяжите убивца!
        Тем и спас Стеньку от растезания на месте, его крепко схватили и повалили. Обрезка попытался скрыться в толпе, но его поспешность была замечена. Его схватили. Кузьма Минин выведал у них на допросе кем они засланы. Пожарский распорядился оставить их в цепях для изобличения Заруцкого.
        Ополчение двинулось из Ярославля на Ростов.
        В казачьих таборах под Москвой заволновались. Из Ярославля  дошло до казаков известие о неудачном покушении на Пожарского Стеньки и Обрезки. Казаки кричали, что атаман поссорит их с земством. И тут Заруцкому изменила осторожность. Затеялся он переговариваться с поляками. Польских переговорщиков перехватили. Поставили на расспрос. Под пытками они показали, что Заруцкий готовил сговор с ляхами. Заруцкий не стал ждать созыва казачьего круга.
        17-го июля он ушел с верными ему атаманами и казаками из-под Москвы. Опередив атаманов и казаков, меняя заводных коней, к вечеру прискакал в Коломну. Появление Заруцкого для Марины неожиданность. Заруцкий вошел, не стряхнув пыли с одежды, не смыв ее с лица.
        — Что с тобой, боярин и воевода? — спросила с упреком в голосе Марина. — В каком ты виде являешься к царице?
        — Мог и не явится! Под Москвой бунт. Коломну ставим в осаду, а тебе, царица надобно переселяться в угольную башню, в крепость. У земских, а ныне и у моих казаков мнение — тебя царицей не ставить.
        — Мнения меняются, а я царица венчаная на царство. Своими руками ты наше царство потерял, как Ляпунова убил...

5

        Ополчение медленно, но и неуклонно продвигалось к Москве. Его полки вступили в Ростов. Князь Пожарский отбыл в Суздаль, в монастырь, где покоился прах его предков, поклониться им и испросить Господнего благословения на великое дело освобождения Русской земли, что возложила на него судьба.
        Суровое, унизительное время. Осквернено, опоганено кладбище. Паписты, враждующие с православной верой, сломали кресты, вытоптали конскими копытами могилы. Иного от них и ожидать было нечего. А русские их прихвостни ради чего изуверствовали, ради чего, забыв Бога, веру, Отечество отдали все на поругание? Всего лишь  из желания подслужиться иноземцам. Родовой склеп князей Пожарских разорен. Разбиты каменные гробы. Прах предков разбросан.
        Князь заказал заупокойную службу в монастырской церкви. От церкви остались одни стены. Священник в монашеском платье, иного у него не нашлось,  проводил князя к склепу. Князь опустился на колени. Священник приободрил князя:
        — Молись! Твой час настал!
        Князь заученно с детских лет произнес:
        — Отче наш, Сущий на небесах! Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя на земле, как и на небе. Хлеб наш насущный, дай нам днесь, и прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим. Не введи нас в искушение, избавь от лукавого. Имя Твое есть царство и сила, и слава во веки! Аминь!
        Как и в далекие детские годы полегчало на душе после произнесения молитвы, но смутился дух. Где обрести силы, чтобы простить губительство людей, поругание и оскорбление веры, сожжение городов и сел, избиние невинных, осквернение могил?
        Христос учил: если вы будете прощать людям их согрешения, то простит Вам Отец ваш небесный; а если не будете прощать людям их согрешений, то и Отец ваш небесный не простит вам согрешений ваших.
        Тяжело клонилась долу голова князя, сомнения терзали его душу. Благословен ли его поход в отмщение супостатам, не идет ли он против заветов Господа?
        Знать бы князю, что с того часа, как Христос произнес это поучение, во все времена оно разрывало сомнениями людей, искавших справедливости в ураганах зла и ненависти.
        И вновь раздался голос утешителя, священника в монашеской рясе:
        — Молись! Твой час настал!
        Князь медленно побрел с кладбища. Светило солнце. По небу стремили свой бег белоснежные облака. Едва слышно доносился благовест, уцелевшего на весь город единственного колокола...
        Из Ростова князь поехал в Борисоглебский монастырь получить благословение у провидца Иринарха и сложить перед ним свои сомнения. Иринарх, выслушав князя, ответил:
        — Княже, не столь велика сила моего благословения. Ты благословлен русскими людьми. Они отдали свою судьбу в твои руки. На тебе благословение обители святого Сергия. Не многое значит мое слово, но и мое благословение с тобой. Молись! Твой час настал!
        Князь вздрогнул. В одном слове сошлись священник разоренной церкви и провидец, святой своей жизнью удостоенный мудрости.
        Душевное смятение улеглось у Пожарского. Но в нем прочно жила осторожность воеводы. И сколь  не становились многочисленнее его полки, он прежде других видел их ратную неумелость. От Иринарха он вернулся в Ростов. Его ждало известие, что Заруцкий, рассорившись с казаками, бежал из-под Москвы.
       &nb